# Банкет для нищих

Йен Рэнкин

Оглавление

Банкет нищих Иэна Ранкина

Введение

Trip Trap – РЕБУСНАЯ ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА

Кто-то добрался до Эдди

Глубокая Яма

Естественный отбор

Лицом к лицу с музыкой – ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА РЕБУСА

Принципы счетов

Единственный настоящий комик

Герберт в движении

Мерцание

Не везет в любви, не везет в картах

Видео, Гадость

Ток-шоу – РЕБУСНАЯ ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА

Castle Dangerous – ИСТОРИЯ РЕБУСА ИНСПЕКТОРА

Более широкая схема

Неизвестные удовольствия

В кадре – РЕБУСНАЯ ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА

Признание

Повешенный

Окно возможностей – РЕБУС-ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА

Спина Змеи

Никакого здравомыслия – РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ИСТОРИЯ-РЕБУС ОБ ИНСПЕКТОРЕ

Смерть — это не конец — РЕБУС-ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Ян Рэнкин

Банкет для нищих


Ян Рэнкин

За эти годы Ян Ранкин накопил невероятное портфолио рассказов. Опубликованные в криминальных журналах, написанные для мероприятий, транслируемые по радио, все они разделяют лучшие качества его феноменально популярных романов Ребуса. 10 лет назад, A GOOD HANGING первый сборник рассказов Яна продемонстрировал этот талант, и теперь, после почти десятилетия на вершине популярной художественной литературы, Ян выпускает продолжение. Начиная от жуткого («Повешенный») и заканчивая несчастным («Единственный настоящий комик») и вплоть до зловещего («Кто-то добрался до Эдди»), все они несут на себе печать великой криминальной литературы. Еще больший интерес для его многочисленных поклонников представляет то, что Ян включает в этот новый сборник семь историй об инспекторе Ребусе…


Ян Рэнкин


Банкет для нищих


Введение

Я начал свою жизнь как автор рассказов. На самом деле, это не совсем так. Я начал как писатель комиксов, рисуя человечков-палочек с речевыми пузырями. Мне было около семи или восьми лет, и я складывал листы обычной бумаги, пока у меня не получалась небольшая брошюра. Затем я рисовал своих человечков-палочек. Они появлялись в полосках о футболе, войне и космосе... пока мне не указали, что я не умею рисовать. Потенциально славная карьера была пресечена в зародыше. Это меня не особо беспокоило. К тому времени мне было десять или одиннадцать, и я начал слушать музыку. Но, будучи одержимым ребенком, мне было недостаточно просто слушать — так же, как я никогда не был счастлив просто читать комиксы. Я сделал то, что сделал бы любой разумный человек — создал группу. Проблема была в том, что никто из моих друзей не разделял моих интересов. Не помогало и то, что я не умел читать ноты или играть на музыкальном инструменте. Мне это было и не нужно: музыка могла храниться в моей голове, а тексты — записываться. Поэтому я придумал «бубльгам»-поп-группу под названием The Amoebas, в состав которой входили Ян Капут (вокал), Зед «Киллер» Макинтош (бас) и Блю Лайтнинг (гитара). Я помню, что у барабанщика было двойное имя, но забыл, какое именно. Сочиняя тексты для этой группы, я обнаружил, что пишу стихи — собачьи стишки, конечно, но все равно поэзию, в том смысле, что тексты скандировали и имели схему рифмовки. Поэтому написать свое первое «настоящее» стихотворение в возрасте около шестнадцати лет было не таким уж большим скачком. Кстати, The Amoebas тогда еще существовали, но перешли от поп-музыки к прогрессивному року.

Дело в том, что мои стихи рассказывали истории. Они были о людях, которые отправлялись в места, и о последствиях их действий. Думаю, именно поэтому я начал писать короткие рассказы. Я написал несколько еще в школе, мне помогал учитель английского языка по имени мистер Гиллеспи, который, казалось, думал, что во мне есть «что-то». В то время на нашем уроке английского языка нам давали темы и нужно было придумать еженедельный короткий рассказ. В одном случае мистер Гиллеспи дал нам фразу «Они были смуглыми и с золотыми глазами». Остальное зависело от нас. Мой вклад касался обеспокоенных родителей, которые искали своего сына-наркомана в оживленном сквоте. Многие мои рассказы были в этом — кхм — ключе. Дома я писал о детях, сбежавших из своего маленького городка, только чтобы в конечном итоге совершить самоубийство в Лондоне. Одна более длинная история произошла в моей собственной школе, где плакат с Миком Джаггером приобрел дьявольские силы и убедил детей устроить буйство. (Под влиянием «Повелителя мух»? Может быть, даже больше…)

В университете я писал и стихи, и рассказы. Мой первый «настоящий» рассказ о закрытии верфи занял второе место на национальном конкурсе. Мой следующий рассказ, основанный на реальном семейном событии, выиграл еще один приз. Первым моим рассказом, появившимся в сборнике, был «Полдень». Он был о бывалом полицейском, патрулирующем футбольный матч «Хибс». (Он был недостаточно хорош для сборника, который вы собираетесь прочитать, так что не беспокойтесь.)

Истории, собранные здесь, охватывают десятилетие или больше. Некоторые впервые появились на радио, другие в американских журналах. Они составляют мой первый сборник рассказов с 1992 года A Good Hanging. Не все из них являются историями-ребусами. На это есть веская причина: я обычно пишу короткие рассказы между книгами, чтобы на некоторое время выкинуть доброго инспектора из своей системы. Это, безусловно, относится к «Глубокой дыре», представленной здесь, и одной из самых успешных историй сборника, поскольку она выиграла премию Dagger за лучшую историю года, а также вошла в шорт-лист престижной премии Anthony Award. Самое любопытное в «Глубокой дыре» то, что она началась полностью в Эдинбурге. Затем редактор позвонил и спросил, есть ли у меня что-нибудь, установленное в Лондоне для книги, которую он собирал. Я подправил «Глубокую дыру» и отправил ее. Неплохой ход, как оказалось. Другой рассказ здесь, «Герберт в движении», также выиграл премию Dagger за лучший короткий рассказ. Его истоки были в небрежном замечании моего партнера о том, как министры правительства в Уайтхолле могли заимствовать произведения искусства из разных галерей и музеев. В этом и заключается прелесть короткого рассказа: все, что вам нужно, это одна хорошая идея. Никаких извилин или второстепенных сюжетов. Ну, не так много. Не так много, как в романе, конечно. Рассказы также являются хорошим способом экспериментировать с повествовательным голосом, структурой и методами экономии. Мне удалось сократить рассказы с 800 слов до 200 — борьба, но полезная в том смысле, что я узнал, сколько можно опустить. В рассказе нет места жиру: он должен быть тощим и подтянутым. «Проблеск» начинался как повесть, пока я не понял, что балую себя. Убавляя, я обнаружил, что настоящая история смотрит на меня. Это все еще баловство, дающее мне шанс создать мифологию вокруг одной из моих любимых песен Rolling Stones, но теперь она такая же тощая, как и подлая.

Пара рассказов здесь – «Исповедь» и «Повешенный» – начинались как пьесы для радио. Другая, «Принципы счетов», начиналась как обработка для телевизионной драмы, которая так и не состоялась. Самым странным из всех, пожалуй, является «Единственный настоящий комик», который начинался как монолог для радио. В конце концов, измененный до неузнаваемости и переименованный в «Короли дикой границы», он появился как короткая телевизионная драма в рамках сериала «Ньюфаундленд» на шотландском телевидении. Думаю, меня указали как соавтора, но когда я сел смотреть готовый продукт, не думаю, что я услышал больше двух строк, которые я написал. Остальное было изменено в соответствии с носителем. Казалось, это сработало: актер получил награду за свою игру. Но в целом я был гораздо более доволен своим коротким рассказом.

Мне нравятся короткие рассказы. Мне нравится читать чужие рассказы, а также писать их самому. Какое-то время я ошибочно думал, что, возможно, даже можно зарабатывать на жизнь, будучи писателем коротких рассказов. В конце концов, в этом стремительном, хаотичном, урбанистическом мире короткие рассказы удобны — вы можете начать и закончить один за короткую поездку на автобусе или поезде. Вы можете прочитать один в обеденный перерыв. Возможно, даже возможно написать один в обеденный перерыв. Оглянитесь вокруг. Идеи где-то там. Иногда они настолько близки, что их можно потрогать.

В заключение, и прежде чем вы начнете, я должен поблагодарить моего редактора за эту коллекцию, Джона Вуда. Название Beggars Banquet было его идеей. Отличный альбом Stones. Надеюсь, вам понравится поглощать эти кусочки.


Ян Рэнкин

Эдинбург

Trip Trap – РЕБУСНАЯ ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА

Во всем виновато терпение.

Терпение, совпадение или судьба. Как бы то ни было, Грейс Галлахер спустилась вниз тем утром и обнаружила себя сидящей за обеденным столом с чашкой крепкого коричневого чая (в холодильнике было как раз достаточно молока для еще одной чашки), уставившись на колоду карт. Она втянула сигаретный дым в легкие, чувствуя, как ее сердце бьется быстрее. Эта сигарета ей нравилась. Джордж не позволял ей курить в его присутствии, а в его присутствии она курила большую часть каждого дня. Дым его расстраивал, сказал он. Он придавал ему привкус во рту, так что еда приобретала странный привкус. Он раздражал его ноздри, заставлял его чихать и кашлять. Вызывал у него головокружение. Джордж написал книгу об ипохондрии.

Поэтому дом становился зоной, где курить было запрещено, когда Джордж уже не спал. Именно поэтому Грейс наслаждалась этим коротким моментом, проведенным в одиночестве, моментом, длившимся с семи пятнадцати до семи сорока пяти. За сорок лет их супружеской жизни Грейс всегда умудрялась просыпаться на тридцать минут раньше мужа. Она сидела за столом с сигаретой и чаем, пока его ноги не заставляли скрипеть половицы в спальне с его стороны кровати. Эта половица скрипела с того дня, как они переехали в дом 26 по Гиллан Драйв, тридцать с лишним лет назад. Джордж обещал починить ее; теперь он был даже не в состоянии приготовить себе чай и тост.

Грейс докурила и уставилась на колоду карт. Накануне вечером они играли в вист и рамми, ставки составляли один пенни за игру. И она, как обычно, проиграла. Джордж ненавидел проигрывать, поражение вызывало уныние, которое могло длиться весь следующий день, поэтому, чтобы немного облегчить себе жизнь, Грейс теперь позволяла ему выигрывать, намеренно выбрасывая полезные карты, растрачивая свои козыри. Джордж иногда замечал ее и насмехался над ее глупостью. Но чаще он просто хлопал в ладоши после очередного выигрыша, поглаживая пухлыми пальцами выигрыши со стола.

Грейс обнаружила, что открывает колоду, тасует и раскладывает карты для игры в терпение, в которой она выиграла без усилий. Она снова тасует, снова играет, снова выигрывает. Казалось, это было ее утро. Она попробовала третью игру, и снова карты легли правильно, пока четыре аккуратные стопки не уставились на нее, черное на красном, черное на красном, от короля до туза. Она была на полпути к четвертой игре и была уверена в успехе, когда скрипнула половица, ее имя было названо, и день — ее настоящий день — начался. Она заварила чай (это был конец молока) и тост, и отнесла его Джорджу в постель. Он был в ванной и медленно скользнул обратно под простыни.

«Нога сегодня меня трясет», — сказал он. Грейс молчала, не имея возможности что-либо добавить к этому заявлению. Она поставила его поднос на кровать и раздвинула шторы. В комнате было душно, но даже летом ему не нравилось открывать окна. Он винил во всем загрязнение, кислотные дожди, выхлопные газы. Они играли с его легкими в ад, заставляя его хрипеть, задыхаться. Грейс выглянула на улицу. На другой стороне дороги дома, такие же, как у нее, казалось, уже увядали от обыденности дня. Но внутри себя, несмотря ни на что, несмотря на кислый запах комнаты, тяжелое дыхание небритого мужа, прихлебывание чая, серую жару утра, Грейс чувствовала что-то необычное. Разве она не победила в терпении? Победила снова и снова? Казалось, перед ней открывались пути.

«Я принесу вам вашу газету», — сказала она.


Джордж Галлахер любил изучать форму скачек. Он корпел над газетой, насмехаясь над выбором информаторов, и придумывал «супер-янки» — пять лошадей, которые, если все они приедут домой победителями, принесут им состояние. Грейс относила свой купон на ставку в букмекерскую контору на Хай-стрит, передавала ему деньги на ставку — менее 1,50 фунта стерлингов в день — и шла домой, чтобы послушать по радио, как лошадь за лошадью терпят неудачу в своей миссии, а выбор информаторов тем временем приносил справедливую прибыль. Но у Джорджа было то, что он называл «внутренней информацией», и, кроме того, все информаторы были мошенниками, не так ли? Им нельзя было доверять. Грейс была чертовой дурой, если думала, что может. Часто выбор Джорджа приходил вторым или третьим, но, несмотря на ее усилия, он отказывался ставить на любую лошадь в обоих направлениях. Все или ничего, вот чего он хотел.

«Делая такие ставки, вы никогда не выиграете по-крупному».

Улыбка Грейс была как пилочка для ногтей: мы вообще никогда не побеждаем.

Джордж иногда задавался вопросом, почему его жена так долго ходила за газетой. В конце концов, магазин был в десяти минутах ходьбы, а Грейс обычно отсутствовала дома большую часть часа. Но всегда была история о встрече с соседом, обмене сплетнями, очереди в магазине или о том, что газета не пришла, что влекло за собой более длительную прогулку до газетного киоска дальше по дороге…

На самом деле Грейс отнесла газету в Лосси-парк, где, если позволяла погода, она села на одну из скамеек и, взяв из сумочки шариковую ручку (бесплатно с женским журналом, которую с тех пор дважды заправляли), принялась разгадывать кроссворд в газете. Сначала она заполняла «быстрые» подсказки, но с годами становилась все увереннее, так что теперь она решала «загадочные», часто заканчивая их, иногда терпя неудачу из-за отсутствия одного или двух ответов, над которыми она размышляла весь оставшийся день. Джордж, устремив взгляд на спортивные страницы, так и не заметил, что она была занята кроссвордом. Он узнавал новости, как он говорил, из телевизора и радио, хотя на самом деле Грейс заметила, что он обычно спал во время телевизионных новостей и редко слушал радио.

Если погода была сухой, Грейс сидела на скамейке под навесом, где однажды, примерно год назад, к ней присоединился джентльмен примерно того же возраста (то есть на восемь или девять лет моложе Джорджа). Он был местным жителем, вдовцом, и его звали Джим Малкольм. Они разговаривали, но большую часть времени просто наблюдали за самим парком, изучая матерей с колясками, мальчиков с собаками, игры в футбол, любовные ссоры и, даже в этот ранний час, случайную пьянку. Каждый день они встречались на одной или другой скамейке, казалось, случайно натыкаясь друг на друга, никогда не видя друг друга в другое время дня или в другом месте, кроме тех действительно случайных встреч в магазине или на тротуаре.

А потом, несколько недель назад, весной, стоя в мясной лавке, Грейс услышала новость о смерти Джима Малкольма. Когда подошла ее очередь, Грейс попросила полфунта фарша для стейка вместо обычного «экономного» фарша. Мясник поднял бровь.

«Что-то празднуете, миссис Галлахер?»

«Не совсем», — тихо сказала Грейс. В тот вечер Джордж съел дорогой фарш без комментариев.


Сегодня она разгадала кроссворд в рекордное время. Не то чтобы подсказки казались легче обычного; скорее ее мозг, казалось, работал быстрее, чем когда-либо прежде, улавливая этот вывод или эту анаграмму. Все, решила она, возможно в такой день. Просто все. Солнце появлялось из-за гряды облаков. Она закрыла газету, сложила ее в сумку рядом с ручкой и встала. Она была в парке всего десять минут. Если она вернется домой так быстро, Джордж может задавать вопросы. Поэтому вместо этого она медленно обошла игровые площадки, размышляя о терпении, кроссвордах, скрипящих половицах и многом другом.


Во всем виновата Пейшенс.

Детектив-инспектор Джон Ребус знал доктора Пейшенс Эйткен несколько лет, и ни разу за время их рабочих отношений он не смог отказать ей в услуге. Пейшенс показалась Ребусу той женщиной, на которой его родители, если бы они были живы, пытались бы женить его, если бы он был еще холост. Кем он, в некотором смысле, и был, будучи разведенным. Узнав, что он разведен, Пейшенс пригласила Ребуса в свой удивительно большой дом на то, что она назвала «ужином». На полпути к домашнему фруктовому пирогу Пейшенс призналась Ребусу, что на ней нет нижнего белья. Невзрачная, но тлеющая: вот что такое Пейшенс. Кто мог отказать такой женщине в услуге? Не Джон Ребус. И вот сегодня вечером он оказался стоящим на пороге дома 26 по Гиллан Драйв и собирающимся вторгнуться в частную скорбь.

Не то чтобы в смерти было что-то очень личное, не в этой части Шотландии, или в любой части Шотландии, если уж на то пошло. Занавески на соседних окнах дергались, люди говорили тихими голосами через разделительную ограду сада, и меньше телевизоров, чем обычно, выдавали вездесущие рекламные джинглы и еще более вездесущие аплодисменты игрового шоу.

Gillan Drive был частью безымянного рабочего района на юго-восточной окраине Эдинбурга. Район переживал трудные времена, но в воздухе все еще витал запах гордости. Сады содержались в порядке, крошечные газоны подстригались, как армейские стрижки, а машины, припаркованные вплотную к бордюрам, были старыми — преобладали номера W и X — но отполированными, без признаков ржавчины. Ребус все это понял в один миг. В таком районе горе было принято делить. Каждый хотел свою долю. Но что-то все же останавливало его поднять дверной молоток и опустить его. Пейшенс Эйткен была неопределенной, настороженной, двойственной: вот почему она просила его об одолжении, а не о профессиональной помощи.

«Я имею в виду, — сказала она по телефону, — я лечила Джорджа Галлахера время от времени — чаще время от времени, чем время от времени — в течение многих лет. Я думаю, единственные жалобы, о которых я никогда не слышала, — это бери-бери и слоновая болезнь, и то только потому, что вы никогда не прочтете о них на «Странице доктора» в Sunday Post».

Ребус улыбнулся. Врачи общей практики по всей Шотландии боялись своих утренних операций в понедельник, когда люди внезапно появлялись толпами, страдая от жалоб, о которых они прочитали в Post вчера утром. Неудивительно, что люди называли газету «институтом»…

«И все это время», — говорила Пейшенс Эйткен, — «Грейс была у его постели. Всегда была с ним терпелива, всегда заботилась о нем. Эта женщина была ангелом».

«Так в чем проблема?» Ребус нянчил не только телефон, но и головную боль, и кружку черного кофе. (Черный кофе, потому что он сидел на диете; головная боль по связанным с этим причинам.)

«Проблема в том, что Джордж сегодня утром упал с лестницы. Он мертв».

«Мне жаль это слышать».

На другом конце провода повисла тишина.

«Я полагаю», — сказал Ребус, — «что ты не разделяешь моих чувств».

«Джордж Галлахер был сварливым стариком, выросшим из озлобленного молодого человека и, скорее всего, довольно необщительного подростка. Не думаю, что я когда-либо слышал от него хоть одно вежливое слово, не говоря уже о «пожалуйста» или «спасибо».

«Ладно», — сказал Ребус, — «давайте отпразднуем его кончину».

Снова тишина.

Ребус вздохнул и потер виски. «Выкладывай», — приказал он.

«Он, как предполагается, упал с лестницы», — объяснила Пейшенс Эйткен. «Он действительно спускался вниз днем, иногда чтобы посмотреть гонки по телевизору, иногда просто чтобы поглазеть на другие стены из спальни. Но он упал около одиннадцати часов, что для него немного рановато…»

«И ты думаешь, его подтолкнули?» Ребус постарался не показаться циничным.

Ее ответ был резким: «Да, я знаю».

«Этот ангел, который умудрялся терпеть его все эти годы?»

'Это верно.'

«Хорошо, док, тогда покажите мне медицинские доказательства».

«Ну, это узкая лестница, довольно крутая, скажем, одиннадцать или двенадцать ступенек. Если бы вы весили около тринадцати стоунов и случайно поскользнулись наверху, вы бы как бы отскочили от стенок, когда бы падали, не так ли?»

'Возможно.'

«И вы пытаетесь ухватиться за что-нибудь, чтобы не упасть. На одной стене есть перила. Они ждали, когда придет совет и установит дополнительные перила на другой стене».

«Значит, ты бы потянулся, чтобы что-то схватить, это вполне справедливо». Ребус допил кислый черный кофе и принялся изучать стопку документов в своем лотке.

«Ну, у тебя были бы синяки, не так ли?» — сказала Пейшенс Эйткен. «Ссадины на локтях или коленях, были бы следы от того, что ты царапал стены».

Ребус знал, что она предполагает, но не мог не согласиться. «Продолжай», — сказал он.

«У Джорджа Галлахера есть только существенные следы на голове, где он ударился об пол внизу лестницы, сломав себе шею. Никаких серьезных синяков или ссадин на теле, никаких следов на стене, насколько я могу судить».

«То есть вы хотите сказать, что он вылетел с верхней площадки с большой скоростью, и первое, чего он коснулся, была земля?»

«Вот как это выглядит. Если только мне не кажется».

«То есть он либо сам прыгнул, либо его толкнули?»

«Да». Она снова замолчала. «Я знаю, это звучит неубедительно, Джон. И, видит Бог, я не хочу обвинять Грейс в чем-либо…»

Ребус взял шариковую ручку, лежавшую рядом с телефоном, и принялся царапать ею поверхность стола, пока не нашел обратную сторону конверта, на которой можно было что-то написать.

«Ты просто выполняешь свою работу, Пейшенс», — сказал он. «Дай мне адрес, и я пойду отдам дань уважения».


Дверь дома 26 по Гиллан Драйв медленно открылась, и на Ребуса выглянул мужчина, затем быстро провел его внутрь, мягко положив руку ему на плечо.

«Входи, сынок. Входи. Женщины в гостиной. Кухня здесь». Он кивнул головой, затем повел Ребуса по узкому коридору мимо закрытой двери, из-за которой доносились слезливые звуки, к полуоткрытой двери в задней части дома. Ребус даже не взглянул на лестницу, когда они проходили мимо, на лестницу, которая была обращена к нему у открытой входной двери дома. Дверь кухни теперь была открыта изнутри, и Ребус увидел, что семь или восемь человек протиснулись в крошечную заднюю комнату. Там стояли застоявшиеся запахи кулинарного жира и супа, рагу и фруктового пирога, но над ними витал более свежий запах: виски.

«Вот ты где, сынок». Кто-то протягивал ему стакан с добрым дюймом янтарной жидкости. У всех остальных в руках был точно такой же стакан. Все переминались с ноги на ногу, неловко, едва смея заговорить. Они кивнули, когда вошел Ребус, но теперь не обратили на него внимания. Стаканы были наполнены. Ребус заметил на бутылке ценник CoOp.

«Вы ведь только что переехали на Кэшман-стрит, не так ли?» — спрашивал кто-то другого.

«Да, верно. Пару месяцев назад. Жена встречалась с миссис Галлахер в магазинах, поэтому мы решили заглянуть».

«Посмотри на это поместье, сынок, когда-то это были шахтерские ряды. Раньше ты жил здесь и умирал здесь. Но в наши дни так много приходящих и уходящих...»

Разговор продолжался на уровне шепота. Ребус стоял спиной к сливу раковины, рядом с задней дверью. Перед ним появилась фигура.

«Выпей еще, сынок». И дюйм в его стакане поднялся до полутора дюймов. Ребус тщетно оглядывался вокруг, выискивая родственника покойного. Но эти мужчины выглядели как соседи, как сыновья соседей, мужская половина сердца общины. Их жены, сестры, матери будут в гостиной с Грейс Галлахер. Задернутые шторы не пропускают никакого света от того, что осталось от дня: носовые платки и сладкий херес. Скорбящий в кресле, с кем-то еще, сидящим на подлокотнике кресла, похлопывающим по руке и говорящим добрые слова. Ребус видел все это, видел это ребенком с собственной матерью, и молодым человеком с отцом, видел это с тетями и дядями, с родителями друзей и, в последнее время, с самими друзьями. Теперь он был не так молод. Странный современник уже становился жертвой большой буквы «С» или неожиданного сердечного приступа. Сегодня был последний день апреля. Два дня назад он отправился в Файф и возложил цветы на могилу отца. Было ли это актом памяти или простого раскаяния, он не мог сказать...

Его проводник вернул его в настоящее. «Ее невестка уже здесь. Приехала из Фолкерка сегодня днем».

Ребус кивнул, пытаясь выглядеть мудрым. «А сын?»

Глаза посмотрели на него. «Умер уже десять лет назад. Разве ты этого не знаешь?»

Теперь возникло подозрение, и Ребус знал, что ему придется либо раскрыть себя как полицейского, либо стать еще более неискренним. Эти люди, искренне оплакивающие потерю кого-то, кого они знали, приняли его как скорбящего, привели его сюда, чтобы он разделил с ними, чтобы он стал частью группы воспоминаний.

«Я просто друг моего друга, — объяснил он. — Они попросили меня заглянуть».

Однако по лицу его проводника было видно, что вот-вот начнется допрос. Но тут заговорил кто-то другой.

«Это была ужасная катастрофа. Как назывался город?»

«Метил. Он работал там над строительством буровой установки».

«Верно», — со знанием дела сказал гид. «Это был вечер расплаты. Они вышли выпить, типа. По пути на танцы. Следующее, что…»

«Да, это был ужасный удар. Парню на заднем сиденье пришлось оторвать обе ноги».

Ну, подумал Ребус, я уверен, что он больше не ходил на хмель. Затем он поморщился, пытаясь простить себя за то, что подумал такое. Его проводник заметил его поморщивание и положил руку обратно на его руку.

«Ладно, сынок, ладно». И все снова посмотрели на него, возможно, ожидая слез. Ребус покраснел.

«Я просто…» — сказал он, указывая головой на потолок.

«Знаешь, где это?»

Ребус кивнул. Он увидел все, что можно было увидеть внизу, и поэтому знал, что ванная комната должна быть наверху, и наверх он направлялся. Он закрыл за собой дверь кухни и глубоко вздохнул. Под рубашкой у него выступил пот, и головная боль снова заявила о себе. Это научит тебя, Ребус, говорило оно. Это научит тебя, как пить виски. Это научит тебя, как шутить над собой по-дешевому. Принимай столько аспирина, сколько захочешь. Они растворят слизистую оболочку твоего желудка, прежде чем растворят меня.

Ребус назвал свою головную боль двумя семибуквенными словами, прежде чем начать подниматься по лестнице.

Он внимательно осмотрел каждую ступеньку, пока поднимался, и стены по обе стороны от каждой ступеньки. Сам ковер был довольно новым, с толстым ворсом. Обои были старыми, и на них была изображена сцена охоты, всадники и собаки, а вдалеке лисица тяжело дышала и беспокоилась. Как и сказала Пейшенс Эйткен, на самой бумаге не было никаких царапин или следов когтей. Более того, не было никаких свободных краев ковра. Все это было прикреплено с профессиональным мастерством. Джорджу Галлахеру не обо что было споткнуться, никаких ниток или неоткрепленных участков; и никаких гладких потертых участков, на которых он мог бы поскользнуться.

Он уделил особое внимание тому, где верхняя площадка встречалась с лестницей. Джордж Галлахер, вероятно, упал отсюда, с этой высоты. Дальше по лестнице его шансы выжить были бы гораздо выше. Да, это была крутая и узкая лестница, все верно. Споткнувшись и упав, он, несомненно, получил бы синяки. Немедленная смерть у подножия лестницы, несомненно, остановила бы большую часть синяков, кровь остановилась бы в венах и артериях, но синяки были бы. Вскрытие будет конкретным; до сих пор Ребус торговал на догадках, и он хорошо это знал.

Четыре двери вели с лестничной площадки: большой шкаф (который Ребус в детстве назвал бы «шкафом»), заполненный простынями, одеялами, два старых чемодана, черно-белый телевизор, лежащий на боку; затхлая гостевая спальня с односпальной кроватью, застеленной для гостя, который так и не пришел; ванная комната с бритвой на батарейках, лежащей на сливном бачке, которой владелец больше никогда не воспользуется; и спальня. Ничто не интересовало Ребуса ни в гостевой спальне, ни в ванной, поэтому он проскользнул в главную спальню, закрыл за собой дверь, а затем снова ее открыл, поскольку оказаться обнаруженным за закрытой дверью было бы гораздо более подозрительно, чем оказаться внутри открытой.

Простыни, одеяло и стеганое покрывало были стянуты с кровати, а три подушки были положены на их концах у изголовья, так что один человек мог сидеть в постели. Он видел поднос с завтраком на кухне, все еще хвастающийся остатками утренней трапезы: чашки, крошки тостов на жирной тарелке, старая кофейная банка, в которой теперь были остатки домашнего джема. Рядом с кроватью стояли ходунки. Пейшенс Эйткен сказала, что Джордж Галлахер обычно не делал и полудюжины шагов без своих ходунков (она называла их Циммером, но для Ребуса Циммер был немецким словом «комната»…). Конечно, если бы Грейс помогала ему, он мог бы ходить и без них, опираясь на нее так же, как он опирался бы своим весом на палку. Ребус представил, как Грейс Галлахер уговаривает мужа встать с кровати, говоря ему, что ему не понадобится ходунок, она поможет ему спуститься по лестнице. Он мог бы опереться на нее…

На кровати лежала газета, усеянная липкими пятнами джема. Это была сегодняшняя газета, и она была открыта на страницах скачек. Синяя ручка использовалась для того, чтобы обозначить некоторых бегунов — Gypsy Pearl, Gazumpin, Lot's Wife, Castle Mallet, Blondie — всего пятерых, достаточно для суперянки. Синяя ручка лежала на тумбочке рядом со стаканом, наполовину наполненным водой, несколькими таблетками (на этикетке было написано имя мистера Г. Галлахера), парой очков для чтения в футляре и ковбойским романом в мягкой обложке — крупным шрифтом — взятым в местной библиотеке. Ребус сел на край кровати и пролистал газету. Его взгляд остановился на определенной странице, странице с письмами и карикатурами. Внизу справа был кроссворд, причем завершенный кроссворд. Ручка, которой заполняли квадраты, казалась иной, чем та, что использовалась для формы скачек далее в газете, и рука тоже казалась иной: более изящной, более женственной. Тонкие слабые отметки, а не четкие линии, используемые для обводки любимых лошадей дня. Ребусу нравилось время от времени разгадывать кроссворды, и, впечатленный тем, что этот был решен, он был еще больше впечатлен, обнаружив, что ответы были на зашифрованные подсказки, а не на быстрые подсказки, которые предпочитало большинство людей. Он начал читать, пока в какой-то момент чтения его лоб не нахмурился, и он моргнул пару раз, прежде чем закрыть газету, сложить ее вдвое и закатать в карман пиджака. Спустя секунду или две размышления он встал с кровати и медленно пошел к двери спальни, на площадку, где, осторожно держась за перила, начал спускаться по лестнице.


Он стоял на кухне со своим виски, размышляя над ситуацией. Лица приходили и уходили. Мужчина заканчивал свой напиток со вздохом или прочищением горла.

«Ну что ж», — говорил он, — «думаю, мне лучше…» И с этими словами, кивнув головой, он выходил из кухни, робко открывая дверь гостиной, чтобы сказать несколько слов вдове перед уходом. Ребус слышал голос Грейс Галлахер, высокий, дрожащий вой: «Спасибо, что пришли. Это было мило с вашей стороны. Cheerio».

Женщины тоже приходили и уходили. Откуда-то появились сэндвичи и были поданы на кухне. Язык, солонина, лососевая паста. Белый «полупан» хлеба, разрезанный пополам. Несмотря на свою диету, Ребус ел досыта, ничего не говоря. Хотя он только наполовину это понимал, он выжидал, не желая создавать беспорядок. Он ждал, пока кухня опустеет. Один или два раза кто-то пытался завязать с ним разговор, думая, что знает его по соседней улице или из общественного бара в местном заведении. Ребус просто покачал головой, друг друга, и на этом расспросы обычно заканчивались.

Даже его проводник ушел, снова похлопав Ребуса по руке и кивнув ему и подмигнув. Это был день универсальных жестов, поэтому Ребус подмигнул в ответ. Затем, когда кухня теперь была пуста, пропитана запахом дешевых сигарет, виски и запахом тела, Ребус ополоснул свой стакан и поставил его на сушилку. Он прошел в коридор, остановился, затем постучал и толкнул дверь гостиной.

Как он и подозревал, Грейс Галлахер, такая же хрупкая на вид, как он и думал, протирая за очками в стиле пятидесятых, сидела в кресле. На подлокотнике кресла сидела женщина лет сорока, грузная, но не лишенная представительности. Остальные стулья были пусты. Чашки стояли на обеденном столе рядом с недоеденной тарелкой сэндвичей, пустыми бокалами из-под хереса, самой бутылкой и, что любопытно, колодой игральных карт, разложенных так, словно кто-то прервал игру в пасьянс.

Напротив телевизора стояло еще одно вдавленное кресло, выглядящее так, будто в нем не сидели весь день. Ребус мог догадаться почему: кресло покойного, трон его крошечного королевства. Он улыбнулся двум женщинам. Грейс Галлахер только наполовину посмотрела в его сторону.

«Спасибо, что зашли», — сказала она, и ее голос немного ожил. «Это было мило с твоей стороны. Cheerio».

«На самом деле, миссис Галлахер», — сказал Ребус, входя в комнату, — «я офицер полиции, детектив-инспектор Ребус. Доктор Эйткен попросил меня заглянуть».

«О». Грейс Галлахер посмотрела на него. Красивые глаза тонули в морщинистой белой коже. Капелька естественного цвета на каждой щеке. Ее серебристые волосы давно не видели завивки, но кто-то расчесал их, возможно, чтобы она могла выдержать тяготы дня. Невестка — или так, по мнению Ребуса, была женщина на подлокотнике кресла — вставала.

«Хотите, чтобы я…?»

Ребус кивнул ей. «Я не думаю, что это займет много времени. На самом деле, это обычная рутина, когда происходит несчастный случай». Он посмотрел на Грейс, затем на невестку. «Может быть, ты сможешь зайти на кухню минут на пять?»

Она кивнула с энтузиазмом, возможно, даже слишком с энтузиазмом. Ребус не видел ее весь вечер, и поэтому предположил, что она чувствовала себя обязанной остаться здесь взаперти со своей свекровью. Казалось, она наслаждалась перспективой движения.

«Я поставлю чайник», — сказала она, протискиваясь мимо Ребуса. Он смотрел, как закрывается дверь, ждал, пока она шла по короткому коридору, слушал, пока не услышал шум воды, звуки убираемой посуды. Затем он повернулся к Грейс Галлахер, сделал глубокий вдох и подошел к ней, волоча за собой обеденный стул с жесткой спинкой. На него он сел, всего в футе или двух от нее. Он чувствовал, как ей становится не по себе. Она немного поерзала в кресле, затем попыталась скрыть реакцию, потянувшись за еще одним бумажным носовым платком из коробки на полу рядом с ней.

«Это, должно быть, очень трудное время для вас, миссис Галлахер», — начал Ребус. Он хотел, чтобы все было кратко и ясно. У него не было доказательств, не с чем было играть, кроме немного психологии и собственного состояния ума женщины. Этого могло быть недостаточно; он не был уверен, хотел ли он, чтобы этого было достаточно. Он обнаружил, что ерзает на стуле. Его рука коснулась газеты в кармане. Она ощущалась как талисман.

«Доктор Эйткен сказал мне, — продолжил он, — что вы ухаживали за своим мужем в течение многих лет. Это не могло быть легко».

«Я бы солгал, если бы сказал, что это так».

Ребус пытался найти необходимое количество железа в ее словах. Пытался, но не смог.

«Да», — сказал он. «Я думаю, что ваш муж был временами немного сложным».

«Я тоже не буду отрицать этого. Он мог быть настоящим мерзавцем, когда хотел». Она улыбнулась, словно вспоминая этот факт. «Но я буду скучать по нему. Да, я буду скучать по нему».

«Я уверен, что вы так и сделаете, миссис Галлахер».

Он посмотрел на нее, и ее глаза уставились на его, бросая ему вызов. Он снова прочистил горло. «Есть кое-что, в чем я не совсем уверен, касательно аварии. Может быть, вы сможете мне помочь?»

«Я могу попробовать».

Ребус улыбнулся в знак признательности. «Просто вот в чем дело», — сказал он. «Вашему мужу было рановато спускаться в одиннадцать часов. Более того, он, похоже, пытался спуститься без ходунков, которые все еще лежат рядом с кроватью». Голос Ребуса становился тверже, его убежденность росла. «Более того, похоже, он упал с изрядной силой».

Она резко перебила его. «Что ты имеешь в виду?»

«Я имею в виду, что он упал прямо с лестницы. Он не просто поскользнулся и упал, или споткнулся и покатился по ней. Он слетел с верхней ступеньки и ни на что не ударился, пока не ударился о землю». Ее глаза снова наполнились слезами. Ненавидя себя, Ребус продолжал: «Он не упал, миссис Галлахер. Ему помогли подняться наверх по лестнице, а затем помогли спуститься, подтолкнув в спину, причем довольно энергично». Его голос стал менее суровым, менее осуждающим. «Я не говорю, что вы хотели убить его. Может, вы просто хотели, чтобы он был в больнице, чтобы вы могли отдохнуть от ухода за ним. Так и было?»

Она сморкалась, ее маленькие плечи втянулись внутрь к хрупкой шее. Плечи дергались от рыданий. «Я не знаю, о чем ты говоришь. Ты думаешь, я... Как ты могла? Зачем ты сказала что-то подобное? Нет, я тебе не верю. Убирайся из моего дома». Но ни в одном из ее слов не было силы, никакого настоящего энтузиазма к борьбе. Ребус полез в карман и достал газету.

«Я заметил, что вы разгадываете кроссворды, миссис Галлахер».

Она взглянула на него, пораженная таким поворотом разговора. «Что?»

Он махнул бумагой. «Мне самому нравятся кроссворды. Вот почему я заинтересовался, когда увидел, что ты решил сегодняшнюю головоломку. Очень впечатляет. Когда ты это сделал?»

«Сегодня утром», — сказала она через другой носовой платок. «В парке. Я всегда разгадываю кроссворд после того, как покупаю газету. Потом приношу ее домой, чтобы Джордж мог посмотреть на своих лошадей».

Ребус кивнул и снова принялся изучать кроссворд. «Тогда ты, должно быть, был чем-то занят сегодня утром», — сказал он.

'Что ты имеешь в виду?'

«Это довольно просто, на самом деле. Я имею в виду, просто для того, кто разгадывает кроссворды вроде этого и решает их. Где это сейчас?» Ребус, казалось, искал в сетке. «Да», — сказал он. «Девятнадцать по горизонтали. У вас есть решения по вертикали, так что ответ на девятнадцать по горизонтали должен быть чем-то R чем-то P. Итак, в чем подсказка?» Он поискал ее и нашел. «Вот она, миссис Галлахер. «Возможно, отчасти смертельная». Четыре буквы. Что-то R чем-то P. Что-то смертельное. Или отчасти смертельная. И вы написали TRIP. «О чем вы думали, интересно? Я имею в виду, когда вы это писали? Интересно, о чем вы думали?»

«Но это правильный ответ», — сказала Грейс Галлахер, ее лицо сморщилось от недоумения. Ребус покачал головой.

«Нет», — сказал он. «Я так не думаю. Я думаю, что «in part» означает, что буквы слова «part» составляют нужное вам слово. Ответ — ЛОВУШКА, миссис Галлахер. «Возможно, смертельная часть»: ЛОВУШКА. Видите? Но вы думали о чем-то другом, когда заполняли ответ. Вы думали о том, что если ваш муж споткнется с лестницы, вы сможете от него избавиться. Не так ли, Грейс?»

Она замолчала на мгновение, тишину нарушало только тиканье каминных часов и звон посуды, которую мыли на кухне. Затем она заговорила, совершенно спокойно.

«Майра — хорошая девушка. Это было ужасно, когда умер Билли. С тех пор она стала мне как дочь». Еще одна пауза, затем ее глаза снова встретились с глазами Ребуса. Он думал о своей матери, о том, сколько ей было бы сейчас, если бы она была жива. Примерно столько же, сколько и этой женщине перед ним. Он сделал еще один глубокий вдох, но молчал, ожидая.

«Знаешь, сынок», — сказала она, — «если ты ухаживаешь за инвалидом, люди думают, что ты мученик. Я была мученицей, конечно, но только потому, что терпела его сорок лет». Ее взгляд метнулся к пустому креслу и сосредоточился на нем, как будто ее муж сидел там и впервые услышал правду. «Он был сладкоречивым тогда, и у него были все правильные движения. Ничего подобного, когда появился Билли. Ничего подобного больше никогда». Ее голос, который становился мягче, теперь снова начал твердеть. «Они закрыли яму, поэтому он получил работу на бутылочном заводе. Потом они закрыли и это, и все, что он мог получить, — это подрабатывать подсчетом победителей в букмекерской конторе. Мужчина становится очень озлобленным, инспектор. Но он не должен был вымещать это на мне, не так ли?» Она перевела взгляд с кресла на Ребуса. «Они меня запрут?» Казалось, ее не особенно интересовал его ответ.

«Это не мне решать, Грейс. Такие вещи решают присяжные».

Она улыбнулась. «Я думала, что разгадала кроссворд за рекордное время. Поверьте, я могу ошибиться хотя бы раз». И она медленно покачала головой, улыбка сползла с ее лица, слезы снова потекли, а рот открылся в почти беззвучном рыдании.

Дверь распахнулась, и вошла невестка с подносом, полным посуды.

«Вот так», — крикнула она. «Мы все можем выпить по чашечке...» Она увидела выражение лица Грейс Галлахер и замерла.

«Что ты наделал?» — крикнула она обвиняюще. Ребус встал.

«Миссис Галлахер, — сказал он ей, — боюсь, у меня плохие новости...»


Она, конечно, знала. Невестка знала. Не то чтобы Грейс что-то говорила, но между ними была особая связь. Прощальные слова Майры удаляющейся спине Ребуса были злобными: «Этот ублюдок заслужил все, что получил!» Сетчатые занавески дернулись; лица появились в темных окнах. Ее слова эхом разнеслись по улице и поднялись в дымный ночной воздух.

Может быть, она была права. Ребус не мог судить. Все, что он мог сделать, это быть справедливым. Так почему же он чувствовал себя таким виноватым? Таким стыдным? Он мог бы пожать плечами, мог бы доложить Пейшенс, что ее страхи беспочвенны. Грейс Галлахер страдала; будет продолжать страдать. Разве этого недостаточно? Хорошо, закон требует большего, но без Ребуса не было бы дела, не так ли?

Он чувствовал себя правым, чувствовал себя оправданным, и в то же время чувствовал себя полным и абсолютным ублюдком. Более того, он чувствовал себя так, будто только что вынес приговор собственной матери. Он остановился у ночного магазина и запасся пивом и сигаретами. В качестве дополнения он купил шесть разных упаковок чипсов и пару плиток шоколада. Сейчас было не время для диеты. Дома он мог провести собственное вскрытие, мог провести собственные поминки. Выходя из магазина, он купил последний выпуск вечерней газеты и вспомнил, что сегодня 30 апреля. Завтра утром, перед рассветом, толпы людей поднимутся на Артурс-Сит и на вершине холма будут праздновать восход солнца и наступление мая. Некоторые будут опрыскивать лица росой, старая легенда гласит, что это сделает их красивее, еще привлекательнее. Что именно они праздновали, все эти похмельные студенты, друиды и любопытные? Ребус больше не был уверен. Возможно, он никогда не знал этого изначально.

Позже, тем же вечером, гораздо позже, когда он лежал на своем диване, а hi-fi ревел джазовую музыку шестидесятых, его взгляд упал на результаты скачек дня на последней странице газеты. Gypsy Pearl пришла домой первой со счетом три к одному. В следующем заезде Gazumpin выиграла со счетом семь к двум. Двумя заездами позже Lot's Wife одержала победу со стартовым коэффициентом восемь к одному. На другой встрече Castle Mallet выиграла двести тридцать. Два к одному, общий фаворит. Остался только Blondie. Ребус попытался сфокусировать взгляд и, наконец, нашел лошадь, ее имя было неправильно напечатано как «Bloodie». Хотя она была фаворитом три к одному, она пришла домой третьей из тринадцати.

Ребус уставился на опечатку, гадая, о чем думала машинистка, когда допустила эту маленькую, но, без сомнения, значимую оплошность...

Кто-то добрался до Эдди

Они платили мне за то, чтобы я не делал ошибок. Не то чтобы я когда-либо делал ошибки, вот почему я был человеком для этой работы, и они это знали. Я был осторожен и скрупулезен, сдержан и немногословен. Кроме того, у меня были другие качества, которые они считали совершенно необходимыми.

Он лежал на полу в гостиной. Он упал на спину, голова опиралась на переднюю часть кожаного кресла. Похоже, это было одно из тех откидывающихся кресел, знаете, с подставкой для ног и всем остальным, дорогая вещь. Телевизор тоже был дорогим, но я не думаю, что он когда-либо выходил. Они не выходят часто, такие люди, как он. Они остаются дома, где безопасно. Ирония в том, что они, конечно, становятся узниками в своих собственных домах, узниками на всю жизнь.

Он был еще жив, тяжело дышал через мокрый нос, его рука как бы гладила перед футболки. Там было большое влажное пятно, и оно было его. Его волосы поседели за последний год или около того, и он сильно поправился. Его глаза были темными от слишком поздних ночей.

«Пожалуйста», — прошептал он. «Пожалуйста».

Но я был занят. Мне не нравилось, когда меня прерывали. Поэтому я снова ударил его ножом, всего два раза, вероятно, в живот. Неглубокие раны, просто достаточные, чтобы дать ему понять. Его голова свесилась к полу, тихие стоны срывались с его губ. Они не хотели быстрой безболезненной смерти. Это было в контракте. Они хотели чего-то, что было бы и местью ему, и посланием другим. О да, я был человеком для этой работы, все в порядке.

На мне был комбинезон, садовые перчатки и пара старых кроссовок, у одной из которых отвалилась пятка. Одноразовые, в основном, годные разве что для костра. Так что я не возражал против того, чтобы наступить на маленькие лужицы крови. На самом деле, это было частью плана. Я надел комбинезон, перчатки и кроссовки в его ванной. Это было как раз перед тем, как ударить его ножом, конечно. Он был удивлен, увидев, что я выхожу из ванной в таком виде. Но, конечно, он не осознавал этого, пока не стало слишком поздно. Всегда смотри за спиной, говорят они. Но я бы дал совет: всегда смотри за фронтом. Это парень, которому ты пожимаешь руку, парень, с которым ты разговариваешь, окажется твоим врагом. В кустах не прячутся монстры. Все, что они прячут, — это улыбки.

(Не беспокойтесь обо мне, я всегда начинаю болтать, когда нервничаю.)

Я принялся за работу. Сначала я бросил нож в пластиковый пакет и положил сверток в свою сумку. Он мог мне снова понадобиться, но на этом этапе я в этом сомневался. Он больше не говорил. Вместо этого его рот открывался и закрывался беззвучно, как у рыбы в непроветриваемом аквариуме. Вы едва ли знали, что ему больно. Боль и шок. Его тело скоро вымахнет белым флагом, но мозгу потребовалось немного времени, чтобы понять. Он думал, что все еще находится в окопе, головой вниз и в безопасности.

Аквариумы и окопы. Забавно, что приходит в голову в такое время. Полагаю, это делается для того, чтобы отгородиться от реальности ситуации. Не говоря уже о виртуальной реальности, это была реальность интуиции.

Я пока не снимал перчатки. Я прошелся по гостиной, решая, как должно выглядеть место. В углу стоял стол с бутылками и стаканами. Они могли бы пойти для начала. Но погодите, сначала немного музыки. Не было никаких признаков того, что кто-то из соседей был дома — я наблюдал снаружи в течение часа, и с тех пор, как вошел, прислушивался к звукам — но все равно. Кроме того, музыка успокаивает душу, не так ли?

«Что тебе нравится?» — спросил я его. У него была дешевая маленькая миди-система и пара десятков компакт-дисков и кассет. Я включил систему, открыл ящик проигрывателя компакт-дисков, вставил диск, закрыл ящик и нажал «воспроизведение». «Немного Мантовани», — сказал я напрасно, когда струны заиграли из маленьких динамиков. Это была версия «Yesterday» Битлз. Хорошая песня. Я немного увеличил громкость, поиграл с верхними и нижними частотами, затем вернулся к угловому столику и смахнул все это на пол. Не размашистым движением или чем-то еще, просто небрежным касанием предплечья. Разбилась пара винных бокалов, ничего больше. И шума особого не было. Хотя выглядело неплохо.

Следующим был диван. Я подумал немного, затем сдернул пару подушек, бросив их на пол. Это было не так уж много, не так ли? Но теперь комната выглядела загроможденной, с бутылками, подушками и телом.

Он ничего этого не видел, хотя, вероятно, мог слышать. Его глаза были устремлены на ковер под ним. Он был светло-голубого цвета, но теперь выглядел так, будто кто-то уронил на него кружку чая (без молока). Интересный эффект. В фильмах кровь всегда выглядит как краска. Да, но это зависит от того, с чем ее смешивать, не так ли? Красный и синий, кажется, дают чай (без молока). Внезапно я почувствовал жажду. И мне тоже нужно было в туалет. В холодильнике было молоко. Я вылил полпакета себе в глотку и ставил его обратно в холодильник, когда подумал: «Какого черта». Я бросил его в раковину. Молоко забрызгало рабочие поверхности и вылилось на линолеумный пол. Я оставил дверцу холодильника открытой.

После посещения туалета я вернулся в гостиную, взял лом из сумки и вышел из дома, закрыв за собой дверь. Убедившись, что вокруг никого нет, я атаковал дверной косяк, раскалывая дерево и силой пробираясь обратно внутрь. Он не издавал никакого шума и выглядел довольно хорошо. Я закрыл дверь, насколько мог, опрокинул телефонный столик в холле на бок и вернулся в гостиную. Его лицо теперь лежало на полу, смертельно бледное, как вы можете себе представить. На самом деле, он выглядел хуже, чем несколько трупов, которых я видел.

«Уже недолго», — сказал я ему. Я почти закончил, но решил, что, возможно, мне стоит подняться наверх и разведать обстановку. Я открыл его тумбочку у кровати. Внутри деревянной коробки лежала пачка сложенных банкнот, десяток и двадцаток. Я снял с них резинку, бросил ее вместе с коробкой на кровать и сунул деньги в карман. Назовем это чаевыми. Не то чтобы мне мало платили, но я прекрасно знал, что если я их не прикарманю, какой-нибудь сонный молодой коп, первым оказавшийся на месте, сделает то же самое.

Это была довольно грустная маленькая комната, эта спальня. На полу лежали порножурналы, в шкафу было очень мало приличной одежды, под кроватью стояла пара пустых бутылок из-под виски и неиспользованная пачка презервативов из торгового автомата. Транзисторный радиоприемник лежал на стуле с грязным бельем. Никаких семейных фотографий в рамках, никаких праздничных сувениров, никаких картин на стенах.

Он принимал лекарства. На тумбочке у кровати стояли четыре маленьких пузырька с таблетками. Нервы, наверное. Информаторы часто страдают от нервов. Это происходит из-за ожидания, когда из кустов на них выпрыгнет этот монстр. Хорошо, после того, как они дали показания и «Мистер Биг» (или чаще «Мистер Средний») был заперт, им дали «защиту». Они получили новые личности, немного денег вперед, крышу над головой, даже работу. Все это происходит. Но им придется оставить единственную жизнь, которую они знали. Никаких контактов с друзьями или семьей. Этот парень внизу, которого звали Эдди, кстати, его жена бросила. Многие жены так делают. Грустно, да? А эти информаторы, они делают все это только для того, чтобы спасти себя от нескольких лет в тюрьме.

Полиция хорошо умеет вычислять слабых, тех, кто может просто сдаться. Они работают над ними, преувеличивая приговоры, которые им собираются вынести, преувеличивая призы, ожидающие по схеме защиты свидетелей. (Я слышал, что ее называют «Схемой защиты безмозглых».) Это все психология и чушь, но иногда это работает. Хотя часто присяжные все равно отбрасывают доказательства. Линия защиты всегда одна и та же: можно ли полагаться на показания человека, который сам так сильно замешан в этих серьезных преступлениях и который дает показания исключительно для того, чтобы спасти свою шкуру?

Как я уже сказал, иногда это срабатывает, а иногда нет. Я спустился вниз и присел над телом. Теперь это было тело, в этом нет никаких сомнений. Ну, я бы дал ему немного остыть. Десять или пятнадцать минут. Теперь, когда я об этом подумал, я слишком рано выломал дверь. Кто-нибудь мог прийти и заметить. Небольшая ошибка, но все равно ошибка. Но слишком поздно для сожалений. Теперь курс был задан, поэтому я вернулся к холодильнику и вытащил то, что осталось от жареной курицы. Там была нога с мясом, поэтому я жевал ее некоторое время, стоя в гостиной и наблюдая через сетчатые занавески, как солнце выглядывает из-за облака. Хотите узнать, как пахнет кровь? Она пахнет холодным куриным жиром. Я засунул кости в кухонное ведро. Я их начисто очистил. Я не хотел оставлять никаких следов зубов, ничего, с чем могли бы начать работать эксперты-криминалисты. Не то чтобы кто-то слишком усердно работал над этим делом. Такие, как я, нас редко ловят. После убийства мы просто растворяемся на заднем плане. Мы такие же обычные, как и вы. Я не имею в виду, что мы кажемся обычными, что мы делаем вид, что выглядим обычными, я имею в виду, что мы обычные. Эти киллеры и убийцы, о которых вы читаете в романах, они ходят вокруг день и ночь, как Арнольд Шварценеггер. Но в реальной жизни это заставило бы их заметить. Последнее, чего вы хотите, если вы похожи на меня, — это быть замеченными. Вы хотите слиться с пейзажем.

Я снова бегаю, не так ли? Как раз пора было. Последний медленный осмотр. Еще один визит в туалет. Я посмотрел на себя в зеркало в ванной. Я выглядел отлично. Я вытащил свою одежду из сумки и снял комбинезон, перчатки, кроссовки. Мои туфли были черными броги с новыми подошвами и каблуками. Я снова посмотрел на себя в зеркало, пока завязывал галстук и надевал пиджак. Никаких предательских пятен крови на щеках или лбу. Я вымыл руки без мыла (запах мог быть опознаваем) и вытер их туалетной бумагой, которую смыл. Я застегнул молнию на сумке, поднял ее и прошел обратно через гостиную («Чао, Эдди»), в маленький коридор и вышел из дома.

Потенциально, это была самая опасная часть всей работы. Когда я шел по тропинке, я был довольно хорошо скрыт от глаз изгородью, которую Эдди, должно быть, считал комфортом, барьером между ним и любопытными глазами. На тротуаре я не остановился. Во всяком случае, вокруг никого не было, вообще никого, когда я быстро прошел за угол к месту, где я припарковал свою машину, запер дорожную сумку в багажнике и завел двигатель.


Позже тем же днем я вернулся в дом. На этот раз я не парковался на боковой улице. Я подъехал прямо к обочине перед изгородью. Ну, насколько мог, во всяком случае. Ни в одном из других домов по-прежнему не было никаких признаков активности. Либо соседи держались особняком, либо у всех были свои дела. Я дал двигателю последний громкий оборот, прежде чем заглушить его, и громко захлопнул за собой дверь. На мне была черная кожаная куртка и кремовые брюки-чинос, а не костюм, и другие туфли, простые коричневые, а не черные броги. На всякий случай, если кто-то меня видел. Часто свидетели видели одежду, а не лицо. Настоящие профессионалы не заморачивались с краской для волос, накладными усами и тому подобным. Они просто носили одежду, которую обычно не носят.

Я медленно пошел по тропинке, изучая местность по обе стороны, затем остановился у двери, осматривая расколотый косяк. Дверь была закрыта, но внезапно распахнулась изнутри. Двое мужчин посмотрели на меня. Я отступил в сторону, чтобы пропустить их, и вошел в дом. Телефонный столик в холле все еще лежал на боку, телефон рядом с ним (хотя кто-то положил трубку на место).

Тело было там, где я его оставила. Он был так удивлен, увидев меня у своей двери. Не настороженно, просто удивлен. Я объяснила, что, посещая этот район, я подумала, что загляну. Он провел меня в гостиную, и я попросила воспользоваться его туалетом. Может, он удивился, почему я взяла с собой сумку. Может, и нет. В конце концов, там могло быть что угодно. Все, что угодно.

Теперь над телом склонились двое мужчин, и еще больше мужчин было в ванной, на кухне, ходили по этажу. Никто ничего особенно не говорил. Вы можете понять, почему. Один из мужчин встал и уставился на меня. Я осматривал место происшествия. Бутылки и стаканы повсюду, подушки там, где я их уронил, ковер, испачканный кровью.

«Что здесь произошло?» — спросил я без всякой необходимости.

«Ну, сэр». Детектив-констебль грустно улыбнулся. «Похоже, кто-то добрался до Эдди».

Глубокая Яма

Раньше я был дорожным копателем, то есть я копал дороги, чтобы зарабатывать на жизнь. Сейчас я ремонтник в Департаменте автомагистралей совета. Я все еще копаю дороги — извините, автомагистрали — только теперь это звучит лучше, не так ли? Мне говорят, что где-то в офисе есть какой-то парень, чья работа — придумывать шикарные названия для таких людей, как я, для мусорщиков, дворников и туалетных работников. (Обычно они умудряются где-то вставить слово «экологический».) Таким образом, мы чувствуем себя важными. Должно быть, это какая-то работа, придумывать шикарные названия. Интересно, какую должность он себе придумал. Экологический координатор, а?

Меня называют Сэмом Лопатой. В этом должна быть шутка, но я ее не понимаю. Я получил это прозвище, потому что после того, как Робби берется за работу с пневматической дрелью, я беру лопату и убираю все, что он разбил. Робби называют «Убийцей бурильщиков». Так назывался старый фильм ужасов. Я сам его никогда не видел. Я пробовал работать с пневматической дрелью несколько раз. За работу с дрелью платят больше. Ты становишься квалифицированным, а не неквалифицированным рабочим. Но через пятнадцать секунд я почувствовал, как пломбы выскакивают из моих зубов. Даже сейчас у меня болит позвоночник ночью в постели. Слишком много секса, говорят парни. Ха-ха.

Теперь Дэйнтри, его должность будет что-то вроде «Последняя надежда, руководитель отдела выдачи наличных». Или, на старом языке, просто ростовщик. Никто не помнит имени Дэйнтри. Он пожал плечами некоторое время назад, когда был подростком, и он не был подростком уже несколько лет с небольшим. Он тот парень, к которому вы идете в пятницу или субботу за несколькими фунтами, чтобы провести выходные. А когда на следующей неделе придет чек на пособие по безработице (или, если вы один из немногих счастливчиков, зарплатный пакет), Дэйнтри будет ждать, пока вы его обналичите, его рука за деньги, которые он дал взаймы, плюс щедрые проценты.

Хотя вы только рады видеть Дэйнтри перед выходными, вы не так уж рады, что он все еще рядом после выходных. Вы не хотите платить ему, уж точно не проценты. Но вы делаете это, неизбежно. Вы платите ему. Потому что он настойчивый парень с хорошей линией красочных угроз и готовым изобилием физических приемов убеждения.

Я думаю, что главная причина, по которой люди не любили Дейнтри, заключалась в том, что он никогда ничего из себя не представлял. Я имею в виду, он все еще жил в том же поместье, что и его клиенты, хотя и в одном из двухэтажных домов, а не в многоквартирных домах. Его палисадник был джунглями, его оконные стекла были грязными, а внутренняя часть его дома была ужасной. Он носил дешевую одежду, которая висела на нем. Он не брился по несколько дней, его волосы постоянно нужно было мыть... Вы понимаете, да? Я, когда я не работаю, я аккуратный и опрятный парень. Друзья моей мамы, женщины, с которыми она сплетничает, они всегда качают головами и спрашивают, как так получилось, что я так и не нашел себе девушку. Они говорят обо мне в прошедшем времени, как будто я уже не найду ее. Наоборот. Мне тридцать восемь, и все мои друзья к настоящему времени расстались со своими женами. Так что в поместье появляется все больше и больше одиноких женщин моего возраста. Это всего лишь вопрос времени. Скоро очередь Бренды. Она уйдет от Гарри, или он выгонит ее. Детей нет, так что это не проблема. Я слышу сплетни, что их ссоры становятся все громче и громче и чаще. Также есть угрозы, поздно ночью после хорошей выпивки в клубе. Я ухожу от тебя, нет, ты не уходишь, да, я ухожу, ну тогда убирайся к черту, я вернусь за своими вещами, иди, я не доставлю тебе такого удовольствия, ну оставайся, если хочешь.

Прямо как балет, а? Ну, по крайней мере, я так думаю. Я долго ждал Бренду. Я могу подождать еще немного. Я, конечно, более привлекательная перспектива, чем Дэйнтри. Кто бы перебрался к нему? Никто, я могу вам сказать. Он одиночка. Никаких друзей, только люди, с которыми он может выпить. Иногда он покупает выпивку для нескольких более сложных дел, а затем заставляет их надеть пугала на какого-нибудь просрочившего платеж, который либо становится самоуверенным, либо поговаривает о том, чтобы пойти в полицию. Не то чтобы полиция что-то сделала. Что? Где-то здесь? Если они не в кармане у Дэйнтри, то им либо все равно на это место, либо они боятся приближаться. Дэйнтри однажды прикончил парня в клубе. В воскресенье днем тоже зарезали его в туалете. Пришла полиция, поговорила со всеми в клубе — никто ничего не видел. Дэйнтри, может, и ублюдок, но он наш ублюдок. К тому же, всегда есть причина. Если ты ему не перешел дорогу, ты не его дело... и ему лучше не иметь с тобой дела.

Я его, конечно, знал. О, да, мы вместе учились в школе, в одном классе с пяти до шестнадцати лет. Он никогда не был так хорош в предметах, как я, но был тихим и довольно хорошо себя вел. Примерно до пятнадцати лет. В его мозгу в пятнадцать лет что-то переключилось. На самом деле, я лгу: он всегда был лучше меня в арифметике. Так что, полагаю, он был создан для карьеры ростовщика. Или, как он однажды описал себя, «управляющего банком с угрозами».

Бог знает, сколько людей он убил. Не может быть так много, иначе мы бы все заметили. Вот почему я думал, что вся информация, которую я ему давал, была просто частью его представления. Он знал, что слухи о том, о чем он меня просил, распространятся, и эти шепотки и слухи укрепят его репутацию. Я всегда так думал. Я никогда не воспринимал это всерьез. В результате я просил его одолжить мне один или два раза, и он не взял с меня ни цента. Он также купил мне несколько напитков и однажды предоставил фургон, когда я хотел продать пианино. Видите ли, он был не совсем плох. У него была и хорошая сторона. Если бы не он, мы бы никогда не перевезли это пианино, и оно все еще стояло бы там в гостиной, напоминая моей матери о мелодиях, которые папа играл на нем, мелодиях, которые она напевала до поздней ночи, а затем снова на рассвете.

Сначала казалось странным, что он хочет меня видеть. Он подходил ко мне в пабах и обнимал меня за шею, спрашивал, все ли у меня в порядке, похлопывал меня и заказывал то же самое снова. Мы едва ли говорили больше предложения за раз друг с другом после окончания школы, но теперь он улыбался, вспоминал и был весь заинтересован в моей работе.

«Я просто копаю ямы».

Он кивнул. «И это важная работа, поверьте мне. Без таких, как вы, подвеска моей машины развалилась бы к чертям».

Конечно, подвеска его машины была разбита в пух и прах. Это был Ford Capri 1973 года с тонированными стеклами, воздуховодом и спойлером. Это была машина неудачника с темно-зеленым нейлоновым мехом на приборной панели и дверных панелях. Колесные арки были историей, давно изъеденной ржавчиной. Тем не менее, каждый год без пропусков она проходила техосмотр. Совпадение было в том, что механик гаража был постоянным клиентом Daintry's.

«Я мог бы купить новую машину, — сказал Дейнтри, — но она доставит меня из пункта А обратно в пункт А, так в чем смысл?»

В этом что-то было. Он редко покидал поместье. Он жил там, ходил по магазинам, он родился там и умрет там. Он никогда не брал отпуск, даже на выходные, и он никогда не рисковал выезжать на юг реки. Он проводил все свое свободное время за просмотром видео. Парень, который управляет видеомагазином, считал, что Дейнтри посмотрел каждый фильм в магазине по дюжине раз.

«Он знает их номера наизусть».

Он действительно много знал о фильмах: хронометраж, режиссер, сценарист, актер второго плана. Он всегда был горячим претендентом, когда клуб проводил свою викторину. Он сидел в своем вонючем доме с закрытыми шторами и мерцающим синим светом. Он был киноманом. И каким-то образом он умудрился потратить на них все свои деньги. Должно быть, он что-то сделал или что еще он с ними сделал? Его Rolex были поддельными, легче воздуха, когда вы их поднимали, и, вероятно, его золотые украшения тоже были поддельными. Может быть, где-то есть секретный банковский счет с тысячами, но я так не думаю. Не спрашивайте меня почему, я просто так не думаю.

Дорожные работы. Вот о чем я передал Дейнтри. Вот о чем он хотел со мной поговорить. Дорожные работы. Крупные дорожные работы.

«Знаете, такое бывает, — говорил он, — везде, где копаешь большую яму. Может быть, строишь эстакаду или улучшаешь дренаж. Крупные дорожные работы».

Конечно, у меня был доступ к такого рода информации. Мне просто нужно было слушать, как разные бригады говорят о том, над чем они работают и где они выполняют работу. За чаем и печеньем в столовой я мог заработать себе несколько напитков и пинту доброй воли.

«Насколько глубоким это должно быть?» — спрашивал Дейнтри.

«Не знаю, восемь, может быть, десять футов».

«Чем?»

«Может быть, три в длину и столько же в ширину».

И он кивал. Это было в начале игры, и я медленно соображал. Вы, вероятно, гораздо быстрее, верно? Так что вы знаете, почему он спрашивал. Но я был озадачен первые пару раз. Я имею в виду, я думал, что, может быть, он интересуется... как там это, инфраструктурой. Он хотел увидеть улучшения. Потом до меня дошло: нет, он хотел увидеть большие дыры. Дыры, которые будут залиты бетоном и покрыты огромными неподвижными объектами, такими как опоры моста, например. Дыры, в которых можно будет спрятать тела. Я ничего не сказал, но я знал, что именно об этом мы говорим. Мы говорили об утилизации человеческих ресурсов.

И Дейнтри знал, что я знаю. Он подмигивал из-за сигаретного дыма, используя эти свои морщинистые жгучие глаза. Умудряясь немного походить на своего кумира Роберта де Ниро. В «Славных парнях». Вот что сказал бы Дейнтри. Он всегда делал такие физические сравнения. Я же думал, что он больше похож на Джо Пеши. Но я ему этого не говорил. Я даже не сказал ему, что Пеши не произносится как «зануда».

Он знал, что я буду болтать о наших маленьких диалогах, и я так и делал, как бы между прочим. И слух распространился. И внезапно Дэйнтри стал человеком, которого нужно было бояться. Но на самом деле он не был таким. Он был просто глупым, с низкой точкой вспышки. И если вы хотели узнать, в каком он будет настроении, вам нужно было только посетить видеосалон.

«Он вывел «Славных парней» и «Крестного отца 3». Так что вы знали, что грядут неприятности. Теперь вы действительно не хотели перечить ему. Но если бы он вывел софт-кор или Стива Мартина или даже раннего Брандо, все было бы в порядке. Он, должно быть, был на гангстерском кайфе в ту ночь, когда пошел поговорить с мистером и миссис МакЭндрю. В свое время мистер МакЭндрю и сам был немного парнем, но ему было под семьдесят, и его жена была на десять лет моложе. Они жили в одном из лучших домов поместья. Они купили его у совета и установили шикарную входную дверь, окна с двойным остеклением, как вы называете, и все стекла были из свинцовой крестообразной штуки. Это было недешево. В эти дни мистер МакЭндрю проводил все свое время в саду. Перед домом у него было несколько красивых цветников, а задний сад был отдан под овощи. Летом вы видели, как он играл в футбол со своими внуками.

«Прямо как», как заметил кто-то, «Марлон Брандо в «Крёстном отце». Это было по-своему уместно, поскольку, как я уже сказал, несмотря на садоводство, руки мистера МакЭндрю в эти дни, вероятно, были чище, чем в прошлом.

Как он оказался должен Дейнтри деньги, я не знаю. Но Дейнтри, поверьте мне, был бы только рад одолжить. Для начала, репутация МакЭндрю. Плюс МакЭндрю казались достаточно преуспевающими, он был уверен, что его деньги и проценты вернутся. Но это было не так. То ли из чистой упрямства, то ли потому, что он действительно не мог заплатить, МакЭндрю скрывал от Дейнтри. Я видел в этом борьбу между старым гангстером и новым. Может быть, Дейнтри тоже. Как бы то ни было, однажды ночью он вошел в дом МакЭндрю и избил миссис МакЭндрю на глазах у ее мужа. С ним было два громилы, один, чтобы держать мистера МакЭндрю, другой, чтобы держать миссис МакЭндрю, любой из них мог бы упасть замертво от сердечного приступа прямо там и тогда.

На следующий день и в течение нескольких дней после этого на улице раздавались перешептывания. Чувствовалось, что Дейнтри перешел черту. Он был не в порядке. Для него это был просто бизнес, и он получил деньги от МакЭндрю, так что дело было закрыто. Но теперь у него оказалось меньше друзей, чем когда-либо прежде. Вероятно, поэтому он обратился ко мне, когда хотел, чтобы ему оказали услугу. Просто он не мог заставить кого-то другого сделать это.

«Чего ты от меня хочешь?»

Он сказал мне встретиться с ним в детском игровом парке. Мы прошли по тропинке. В парке больше никого не было. Это было поле битвы, сплошь битое стекло и камни. Собачье дерьмо было размазано вверх и вниз по желобу, качели завернулись вокруг себя так, что до них нельзя было дотянуться. Карусель исчезла однажды ночью, оставив только металлический пень на месте. Было бы безопаснее отправить своих детей играть на Северную кольцевую.

«Все очень просто», — сказал Дэйнтри. «Я хочу, чтобы ты избавил меня от посылки. Это принесет хорошие деньги».

«Сколько денег?»

«Сто».

Я замер на этом. Сто фунтов, только чтобы избавиться от посылки...

«Но вам понадобится глубокая яма», — сказал Дейнтри.

Да, конечно. Это был такой пакет. Интересно, кто это был. Ходила история, что Дейнтри организовал милую маленькую операцию по утилизации, которая занималась отходами человеческих ресурсов на много миль вокруг. Злодеи, такие далекие, как Уотфорд и Лутон, привозили ему «пакеты», чтобы он избавлялся от них. Но это была всего лишь история, всего лишь одна из многих.

«Сто», — сказал я, кивнув.

«Хорошо, час двадцать пять. Но это должно быть сегодня вечером».


Я знал только эту дыру.

Они строили новый пешеходный мост через Северную кольцевую, на западе, около Уэмбли. Я знал, что бригада не будет работать в ночную смену: работа была не такой уж срочной, и кто мог позволить себе премию за смену в наши дни? Там наверняка было несколько глубоких ям. И хотя бригада могла заметить большой черный мусорный мешок на дне одной из них, они ничего не стали бы с этим делать. Люди всегда сбрасывали мусор в ямы. Все это покрылось бетоном, исчезло и было забыто. Я раньше не видел мертвого тела и не собирался его видеть сейчас. Поэтому я настоял, чтобы все было завернуто, прежде чем я засуну его в багажник машины.

Мы с Дейнтри стояли в арендованной им камере хранения и смотрели на черный мусорный мешок.

«Он ведь не такой уж большой, правда?» — спросил я.

«Я прервал трупное окоченение», — объяснил он. «Так вы сможете положить его в машину».

Я кивнул и вышел наружу, чтобы поблевать. После этого мне стало лучше. Курица с карри никогда не была мне по душе.

«Я не уверена, что смогу это сделать», — сказала я, вытирая рот.

Дэйнтри был готов ко мне. «Ах, как жаль». Он засунул руки в карманы, изучая носки своих ботинок. «Как, кстати, твоя старая мама? Она в порядке, да?»

«Она в порядке, да…» Я уставился на него. «Что ты имеешь в виду?»

«Ничего, ничего. Будем надеяться, что ее здоровье сохранится». Он посмотрел на меня, и в его глазах блеснул огонек. «Все еще любишь Бренду?»

«Кто сказал, что я это делаю?»

Он рассмеялся. «Общеизвестно. Должно быть, это из-за того, как оттопыриваются твои брюки, когда ты видишь ее тень».

«Это чушь».

«Кажется, она тоже в порядке. Брак немного шаткий, но чего еще можно ожидать? Этот ее Гарри — чудовище». Дэйнтри замолчал, теребя тонкую золотую цепочку на шее. «Я бы не удивился, если бы он получил удар по черепу в одну из этих темных ночей».

'Ой?'

Он пожал плечами. «Просто догадка. Жаль, что ты не можешь...» Он коснулся мусорного мешка ботинком. «Знаешь». И он улыбнулся.

Мы вместе загрузили сумку. Она была нетяжелой, и ее было достаточно легко перемещать. Я чувствовала ступню и ногу, или, может быть, руку и кисть. Я старалась не думать об этом. Представьте, как он угрожает моей старой маме! Ему повезло, что я не вспыльчивая, не то что он, а то бы это был сломанный нос, город и больничная кухня. Но то, что он сказал о муже Бренды, выкинуло мысли о моей маме из моей головы.

Мы закрыли багажник, и я пошёл его запирать.

«Он не собирается бежать», — сказал Дейнтри.

«Полагаю, что нет», — признал я. Но багажник я все равно запер.

Потом машина не заводилась, а когда заводилась, то постоянно глохла, как будто двигатель заливало или что-то в этом роде. Может, засор в топливной магистрали. Я позволил уровню опуститься до минимума перед последней заправкой. В баке могло плескаться много мусора. Через пару миль она заглохла на каком-то светофоре в Далстоне. Я опустил стекло и помахал машинам позади меня, чтобы они проехали. Я был рад посидеть несколько минут и подождать, пока все уляжется, включая мой желудок. Одна машина остановилась рядом со мной. И, господи, разве вы не догадались: это была полицейская машина.

«Все в порядке?» — крикнул полицейский с пассажирского сиденья.

«Да, просто заглох».

«Ты не можешь сидеть там вечно».

'Нет.'

«Если машина не заведется в следующий раз, оттолкните ее на обочину дороги».

«Да, конечно». Он не сделал ни единого движения, чтобы уйти. Теперь водитель тоже смотрел на меня, а позади нас становилось больше машин. Никто не посигналил. Все видели, что полицейская машина разговаривает с водителем другой машины. Пот щекотал мои уши. Я повернул зажигание, сопротивляясь искушению нажать на педаль газа. Двигатель заурчал, затем ожил. Я ухмыльнулся копам и двинулся вперед, проезжая на желтый свет.

Они, вероятно, могли бы арестовать меня за это. Прошло пять минут, прежде чем я перестал смотреть в зеркало заднего вида. Но я не мог их видеть. Они куда-то свернули. Я выпустил весь свой страх и напряжение в хриплом крике, затем вспомнил, что стекло все еще опущено. Я снова его поднял. Я решил не ехать прямо к мосту, а немного проехать, чтобы весь транспорт пронесся вместе с моей головой.

Я остановился на автобусной остановке прямо перед Северной кольцевой и переоделся в рабочую одежду. Так я не буду выглядеть подозрительно. Хорошая мысль, а? Это была моя собственная идея, которую оценил Дейнтри. Теперь у меня был к нему вопрос, и вопрос был: почему он сам этого не делает? Но его не было рядом, чтобы ответить на него. И я в любом случае знал ответ: он предпочел бы заплатить кому-то другому за опасную работу. О да, это было опасно; теперь я это знал. Это стоило гораздо больше, чем сто двадцать пять никелей, шестьдесят из которых уже лежали у меня в кармане в виде грязных старых фунтовых купюр. Возврат долга, несомненно, от понтеров Дейнтри. Грязные деньги, но все же деньги. Я надеялся, что они не от МакЭндрю.

Я посидел на остановке некоторое время. За мной подъехала машина. На этот раз не полицейская, а обычная. Я услышал, как хлопнула дверь водителя. Шаги, стук в мое окно. Я выглянул. Мужчина был лысым и среднего возраста, одетым в костюм и галстук. Вид у него был невысокого руководителя, может быть, торгового представителя, что-то в этом роде. Он улыбался довольно дружелюбно. И если он хотел угнать мою машину и взломать багажник, ну, это тоже было нормально.

Я опустил окно. «Да?»

«Кажется, я пропустил поворот», — сказал он. «Можете ли вы сказать, где мы находимся, хотя бы приблизительно?»

«Примерно», — сказал я, — «мы примерно в миле к северу от Уэмбли».

«И это запад Лондона?» Его акцент был не совсем английским, не южноанглийским. Валлиец или джорди или скаузер, может быть.

«Настолько западно, насколько это возможно», — сказал я ему. Да, дикий запад.

«Тогда я не могу быть слишком далеко. Мне нужен Сент-Джонс-Вуд. Это ведь тоже на западе, не так ли?»

«Да, совсем недалеко». Эти бедолаги, вы часто сталкивались с ними в моей работе. Новички в городе и умоляющие указать дорогу, становящиеся горячими и немного безумными, когда указатели и односторонние дороги уводили их все дальше в лабиринт. Мне было жаль их большую часть времени. Это была не их вина. Поэтому я не торопился, направляя его в Харлсден, в нескольких милях от того места, где он хотел быть.

«Это короткий путь», — сказал я ему. Казалось, он был рад немного узнать о местности. Он вернулся к своей машине и посигналил в знак благодарности, когда уехал. Я знаю, это было немного нехорошо с моей стороны, не так ли? Ну, вот и все. Это было мое чертовское место на ночь. Я завел свою машину и поехал обратно на дорогу.

Там был знак «Доступ только на территорию завода», поэтому я включил сигнал и проехал между двумя рядами полосатых дорожных конусов. Затем я остановил машину. Вокруг не было других машин, только темные силуэты землеройной техники и бетономешалок. Прекрасно и замечательно. Мимо проносились машины и грузовики, но они не давали мне ни секунды на то, чтобы меня заметить. Они не собирались замедляться достаточно, чтобы осмотреть сцену. Существующий путепровод и застроенные обочины довольно хорошо скрывали меня от цивилизации. Прежде чем выгрузить посылку, я пошел на разведку, взяв с собой фонарик.

И, конечно, не было никаких приличных ям. Их уже засыпали. Бетон был твердым, из него торчали длинные металлические стержни, как зубцы вилки. В земле было несколько неглубоких порезов, но ни один из них не был достаточно глубоким для этой цели. Чертовы зубы и десны. Я вернулся к машине, внезапно подумав, насколько полезным был бы автомобильный телефон. Я хотел поговорить с Дейнтри. Я хотел спросить его, что делать. Мимо проехала полицейская машина. Я увидел, как загорелись ее стоп-сигналы. Они заметили мою машину, но не остановились. Нет, но они могут вернуться снова. Я завел машину и выехал на проезжую часть.

Всего через несколько минут за мной оказалась полицейская машина. Она сидела у меня на хвосте некоторое время, затем подала сигнал обгона, поравнялась со мной и осталась на месте. Пассажир осмотрел меня. Они почти наверняка были теми, кто видел меня припаркованным у моста. Пассажир увидел, что на мне комбинезон и стандартная рабочая куртка. Я как бы помахал ему рукой. Он поговорил с водителем, и патрульная машина уехала.

Мне повезло, что он не увидел слез в моих глазах. Я был в ужасе и хотел пописать. Я знал, что мне нужно съехать с этой дороги. Мой мозг онемел. Я не мог придумать другого места, чтобы сбросить тело. Я вообще не хотел об этом думать. Я просто хотел избавиться от него. Кажется, я видел, как мимо промчался коммивояжер, убегая из Харлсдена. Он направлялся из города.

Я съехал с Северной кольцевой и просто ехал, ползком на восток, пока не узнал улицы так хорошо, что это было похоже на дистанционное управление. Я точно знал, где я выполнил ремонт, а где ремонт еще ждал своего часа. На крутом повороте была одна выбоина, из-за которой могло погнуться колесо. Это было в приоритете, и, вероятно, к этому приступят завтра. Я немного успокоился, вспоминая вырытые и засыпанные ямы, насыщенный аромат горячего асфальта, шутки, выкрикиваемые Убийцей Бурильщиков. Я никогда не понимал, зачем он пытался рассказывать шутки человеку в промышленных наушниках рядом с пневматической дрелью.

В поисках безопасности я вернулся в поместье. Мне сразу стало лучше, голова прояснилась. Я знал, что мне нужно сделать. Мне нужно было встретиться с Дейнтри. Я, конечно, верну ему деньги, за вычетом одного-двух фунтов на бензин, и объясню, что нигде не безопасно. Миссия невыполнима. Я не знал, что он сделает. Это зависело от того, будет ли сегодняшняя ночь «Славных парней» или нет. Он может немного меня поколотить. Он может перестать покупать мне выпивку.

Он может что-нибудь сделать с моей мамой.

Или Бренде.

Мне придется поговорить с ним. Может, мы сможем заключить сделку. Может, мне придется убить его. Да, тогда мне придется беспокоиться только о двух телах. Чтобы перестать беспокоиться о первом, я остановился у бокса. Это был один из тупиков с одинаковыми гаражами рядом с пустырем, который был засажен деревьями и теперь назывался заповедной зоной. Человек на Хай-стрит определенно сберег свою энергию, придумывая это.

Детей не было, поэтому я сломал замок камнем, а затем выломал дверь ломом. Я на мгновение остановился и задумался, что же мне теперь делать. Я собирался оставить тело в гараже, но мне пришлось сломать замок, чтобы попасть внутрь, так что теперь, если я оставлю тело там, кто угодно сможет его найти. Но потом я подумал, что это гараж Дейнтри. Все его знают, и никто в здравом уме не посмеет вторгнуться. Поэтому я затащил посылку внутрь, снова закрыл дверь и оставил перед ней камень. Я был уверен, что сделал все, что мог.

Итак, теперь пришло время поговорить с Дейнтри. Легкая часть вечера осталась позади. Но сначала я пошла домой. Не знаю почему, просто хотела увидеть маму. Раньше мы жили на одиннадцатом этаже, но в конце концов нас перевели на третий, потому что лифты постоянно ломались, а мама не могла подняться на одиннадцать этажей. Сегодня вечером я поднялась по лестнице, радуясь, что не нашла ни одного местного ребенка, колющегося или трахающегося между этажами. Мама сидела с миссис Грегг в конце коридора. Они говорили о миссис МакЭндрю.

«Она рассказала своему врачу историю о том, что упала с лестницы».

«Ну, я думаю, это позор».

Мама подняла глаза и увидела меня. «Я думала, ты будешь в клубе».

«Не сегодня, мам».

«Ну, это кое-что меняет».

«Здравствуйте, миссис Грегг».

«Привет, дорогая. Знаешь, сегодня вечером выступает группа».

'Где?'

Она закатила глаза. «В клубе. И, я уверена, там полно симпатичных девушек».

Они хотели от меня избавиться. Я кивнул. «Просто иду в свою комнату. Скоро».

Я лежал на своей кровати, той самой кровати, на которой я спал с тех пор, как... ну, с тех пор, как я себя помню. Комната была покрашена и оклеена обоями в прошлом году. Я уставился на обои, лежа на одной стороне, потом на другой. Мне пришло в голову, что эта комната, вероятно, размером с тюремную камеру. Может быть, даже немного меньше. Сколько там было, восемь квадратных футов? Но я всегда чувствовал себя здесь достаточно комфортно. Я слышал, как моя мама смеялась над чем-то, что сказала миссис Грегг, и поп-музыку из квартиры внизу. Это были не очень прочные квартиры, тонкие стены и полы. Они снесут наш квартал в один прекрасный день. Но мне это нравилось. Я не хотел его терять. Я не хотел терять свою маму.

Я решил, что мне, вероятно, придется убить Дейнтри. Я упаковал немного одежды в черную сумку, едва сдерживая слезы. Что я скажу маме? Мне нужно уехать на некоторое время? Я позвоню тебе, когда смогу? Я вспомнил все истории, которые слышал о Дейнтри. Как какой-то парень из Trading Standards следил за ним и сидел в своей машине на обочине дороги у магазинов, когда в окне появился обрез, и голос сказал ему убираться оттуда как можно скорее. Пистолеты и ножи, кастеты и мачете. Просто истории… просто истории.

Я знала, что он не будет ожидать, что я попытаюсь что-либо сделать. Он откроет дверь, он впустит меня, он повернет спину, чтобы провести меня в гостиную. Вот тогда я это сделаю. Когда он отвернется. Это было единственное безопасное и определенное время, которое я могла придумать. Что-то еще, и я посчитала, что потеряю свою бутылку. Я оставила сумку на кровати и пошла на кухню. Я не спеша покопалась в открытом ящике, выбирая свой нож. Ничего особенного, простое четырехдюймовое лезвие на конце деревянной ручки. Я сунула его в карман.

«Просто выхожу подышать свежим воздухом, мам».

«Тогда пока».

'Увидимся.'

И это было все. Я спустился по гулкой лестнице, думая об убийстве. Это было не как в фильмах. Это было просто... ну, обычно. Как будто я собирался принести рыбу с чипсами или что-то в этом роде. Я держал руку на рукоятке ножа. Я хотел чувствовать себя комфортно с ним. Но мои ноги немного дрожали. Мне приходилось все время скрещивать их в коленях, держаться за стену или фонарный столб и делать глубокие вдохи. До Дейнтри было пять минут ходьбы, но мне удалось растянуть ее до десяти. Я прошел мимо пары людей, которых смутно знал, но не остановился, чтобы поговорить. Я не доверял своим зубам, которые не застучали, своей челюсти не защелкали.

И, честно говоря, я был рад увидеть, что на пороге кто-то стоит, еще один посетитель. Я почувствовал, как все мое тело расслабилось. Мужчина присел, чтобы заглянуть в почтовый ящик, затем снова постучал. Когда я шел по тропинке к нему, я увидел, что он высокий и хорошо сложенный, в черной кожаной куртке и с короткими черными волосами.

«Разве его нет дома?»

Мужчина медленно повернул голову в мою сторону. Мне не понравился вид его лица. Оно было серым и жестким, как стена дома.

«Не похоже», — сказал он. «Есть идеи, где он может быть?»

Он стоял прямо, его голова свисала над моей. Полиция, подумал я на секунду. Но он не был полицией. Я сглотнул. Я начал качать головой, но потом у меня возникла идея. Я отпустил нож.

«Если его нет, то он, вероятно, где-то в клубе», — сказал я. «Вы знаете, где это?»

'Нет.'

«Возвращайтесь в конец дороги, поверните налево, а когда доберетесь до магазинов, идите по боковой дороге между прачечной и закусочной».

Он внимательно посмотрел на меня. «Спасибо».

«Нет проблем», — сказал я. «Знаешь, как он выглядит?»

Он кивнул в идеальном замедленном движении. Он не сводил с меня глаз.

«Ну ладно», — сказал я. «О, и, возможно, вам придется припарковаться снаружи магазинов. Парковка обычно заполнена, когда играет группа».

«Есть группа?»

«В клубе. — Я улыбнулся. — Становится шумно, ты едва слышишь хоть слово, которое тебе говорят, даже в туалетах».

'Это так?'

«Да, — сказал я, — это так».

Затем я пошла обратно по тропинке и слегка помахала ему рукой, направляясь домой. Я убедилась, что тоже пошла домой. Я не хотела, чтобы он подумал, что я иду в клуб раньше него.

«Короткая прогулка», — сказала мама. Она наливала чай миссис Грегг.

«Немного холодно».

«Холодно?» — пискнула миссис Грегг. «Мальчик в твоем возрасте не должен чувствовать холода».

«Ты не видела мой нож?» — спросила мама. Она смотрела на торт, который приготовила. Он лежал на одной из лучших тарелок и еще не был разрезан. Я вытащила нож из кармана.

«Вот ты где, мама».

«Что он делает у тебя в кармане?»

«Замок на багажнике машины не работает. Мне бы пришлось отрезать веревку, чтобы завязать его».

«Хочешь чаю?»

Я покачал головой. «Оставлю вас», — сказал я. «Я пойду спать».


На следующее утро в поместье только и говорили, что Дейнтри зарезали в туалетной кабинке, как раз когда группа заканчивала свой выход на бис. Они были кем-то вроде шестидесятых, квартетом, и все еще выступали, давно перешагнув срок годности. Так говорили люди, которые там были. И они компенсировали недостаток способностей, выкрутив звуковую систему на полную громкость. Вы не только не могли слышать свои мысли, вы не могли думать.

Полагаю, им приходится зарабатывать на жизнь, как могут. Мы все так делаем.

Это был помощник управляющего, который нашел Дейнтри. Он проводил ежевечернюю проверку клуба, чтобы узнать, сколько пьяных умудрились уснуть в скольких укромных местах. Никто не пользовался крайней кабинкой мужского туалета; там не было сиденья для унитаза. Но Дейнтри сидел там, больше не заботясь об отсутствии удобств. Была вызвана полиция, опрошены персонал и клиенты, но никто не мог сказать ничего особенного.

Ну, не в полицию, во всяком случае. Но на улицах и в магазинах было много сплетен. И постепенно возникла история. Мистер МакЭндрю, помните, был когда-то мальчишкой. Ходили слухи, что у него все еще были несколько контактов, несколько друзей, которые были ему должны. Или, может быть, он просто выложил наличные. Как бы то ни было, все знали, что мистер МакЭндрю выставил контракт на Дейнтри. И, как также было решено, скатертью дорога ему. К тому же в пятницу вечером. Так что любой, кто обращался к нему за ссудой, мог увидеть восход солнца в понедельник утром с широкой улыбкой.

Тем временем в камере хранения Дейнтри нашли тело. Ну, полиция знала, кто за это отвечает, не так ли? Хотя они и задавались вопросом о сломанном замке. Скорее всего, дети, намеревавшиеся совершить кражу со взломом, но сбежавшие, когда увидели труп. Мне тоже это показалось возможным.

Мистер МакЭндрю, а? После этого я присмотрелся к нему повнимательнее. Он все еще казался мне милым стариком. Но это была всего лишь история, одна из многих. А мне было о чем думать. Я знал, что теперь смогу это сделать. Я мог бы увести Бренду у Гарри. Не спрашивайте меня, почему я так уверен, я просто уверен.

Естественный отбор

«Дьявольски по отношению к Энтони».

«Господи, не правда ли? Шесть лет».

«Шесть — это долго».

«Самый длинный», — согласился Томас. «Я когда-либо делал только два с половиной».

«Три, я», — сказал Пол. «Тогда мой крик».

«Нет, Пол, это мое», — сказал Филипп.

«Твои деньги сегодня никуда не годятся, Филипп», — сказал Пол. «Эй, Мэтью, дай нам два «спеша», темный ром и водку».

Пол покупал. У Пола, для разнообразия, было много денег.

«Ура, Пол».

«Да, всего наилучшего, Паоло».

«Ты молчишь, Леонард», — сказал Пол.

«А?»

'Тихий.'

Леонард пожал плечами. Обычно он не был тихим. Но это был не обычный день. «Просто думаю об Энтони».

«Шесть лет», — выдохнул Филипп.

«Адское дело», — сказал Пол. «Вот, Леонард, возьми...»

«Нет, я возьму его в чистом виде».

«В твоей водке всегда есть немного Айрн-Брю».

«Не сегодня».

«Что случилось, Леонардо?»

«Господи, ничего, я просто не... слушай, ладно, дай мне Айрн-Брю».

«Нет, если ты этого не хочешь».

'Я хочу это.'

«Ты передумал?»

«Просто дай сюда бутылку».

«Он сегодня какой-то обидчивый, да, Томасино?»

«Немного, Пол, тут я с тобой соглашусь».

«Чёрт, я ведь только и сказал...»

«Ладно, Леонард, без проблем, большой человек. Пей водку так, как хочешь. Ничего страшного. Ладно?»

«Это всего лишь водка».

«Воистину метафизическое утверждение. Так что запиши себе. Привет, Филипп, как твоя речь?»

«Ничего особенного».

Пол рассмеялся. «Каждый раз говорит одно и то же. Надежный, Филипп, это ты. Не то что эти двое».

'Что?'

«Посмотрите на себя», — сказал им Пол. «Леонард обычно делает двадцать из дюжины, Томас как глухонемой в камере сенсорной депривации. Сегодня роли поменялись, да?»

«Что такое камера сенсорной депривации?»

«Ну что ж», сказал Филипп, «за Энтони».

'Энтони.'

'Ваше здоровье.'

'Всего наилучшего.'

«Ну что... все-таки немного Айрн-Бру, а, Леонард?»

«Я думал, мы не собираемся...»

«Ты не ошибся, я был вне очереди. Извини, Леонард».

«С Леонардом все в порядке».

«А почему бы и нет?»

«Один для себя, Мэтью?»

Бармен все еще ждал, когда ему заплатят. «Спасибо, Пол, я отложу один на потом». Он вернулся к кассе с наличными.

«С Мэтью все в порядке», — сказал Пол, убирая бумажник обратно в карман.

'Неплохо.'

«Держится особняком».

«Мудро в таком месте, как это», сказал Томас, вытирая пену с верхней губы, «где полно таких людей, как мы. Я скажу тебе кое-что, Пол, если бы я был не я, я бы здесь не пил».

«Где еще есть?»

«Есть Последняя капля или Конец Света».

'Никаких шансов.'

«Ну, это все равно адская дыра».

«Ах, привыкаешь. Я пью здесь уже тридцать лет, мужик и мальчишка. Давай, Леонард, не расслабляйся».

«Я контролирую себя».

«Кстати, Филипп уже закончил свою речь».

«Хочу пить», — объяснил Филипп.

«Чей крик?»

«Я имею в виду, — продолжал Пол, — что это большая ночь, своего рода поминки. Не ночь, чтобы загонять себя в угол. Шесть лет: сегодня мы пьем за Энтони».

«Этот судья…»

«И присяжные».

«Ах, это были доказательства», — сказал Филипп. «Если у них есть доказательства, что вы можете сделать?»

«Нельзя отпугнуть всех присяжных».

«Они знали все».

«Кто это сделал?» — спросил Леонард.

«Эти двое полицейских. Откуда они все это знали?»

«Тогда продолжай».

«Что ты скажешь, Леонард?»

'Хм?'

«У тебя мозги есть. Откуда эти двое полицейских узнали?»

«Догадки? Я не знаю».

«Может быть, им повезло», — предположил Филипп.

«Они не могут быть все такими толстыми, как те, которых мы знаем», — добавил Томас.

«Или так же напуган».

«С Энтони все будет в порядке», — сказал Пол. «Какую бы кличку он ни выбрал, он в конечном итоге будет управлять этим местом».

«Совершенно верно», — сказал Филипп. «Все равно, шесть лет. Он выйдет через… сколько? Три? Три года взаперти, без свежего воздуха…»

«Когда это беспокоило Энтони?»

«Что ты имеешь в виду, Леонард?»

«Или любой из нас, если на то пошло», — продолжал Леонард. «Я имею в виду, что, по крайней мере, вертухаи заставят его выйти на прогулку по двору. Это больше свежего воздуха, чем он когда-либо получал, сидя здесь».

«Ты веселый засранец», — сказал Томас.

«У него, вероятно, камера больше этой... и лучше обставлена».

«Леонард, Леонард, где бы мы были без тебя, а? Вечно шутишь».

«Я?»

«Ты же знаешь, — сказал Пол, закуривая сигарету и передавая пачку дальше. — Мы все опустошены, это естественная реакция».

«Что такое?»

«А? Молодец, Мэтью. Положи их туда и запиши себе еще один». Пол полез в карман за кошельком.

«Кстати, откуда взялись все эти деньги?» — спросил Леонард.

«Неважно». Пол подмигнул и протянул Мэтью еще одну десятку. Мэтью вернулся к кассе.

«Знаешь, — тихо сказал Пол, — иногда я задаюсь вопросом, как много слышит Мэтью».

«Ты имеешь в виду, как много он слушает?»

'Да.'

«С Мэтью все в порядке».

«Ну, он знает все, о чем мы здесь говорим».

«Мы никогда не говорим о работе».

«Не поймите меня неправильно, я не говорю, что он... ну, вы знаете».

«Что происходит?» — спросил Томас, делая вид, что вообще не следит за происходящим.

«Просто естественная реакция», — сказал Филип. Он наблюдал, как Пол раздает напитки. «Мы все… что-то вроде этого, это выводит из себя, не так ли?»

«Ладно, Томас», — сказал Пол, — «выпей это, оставь все свои проблемы позади. Леонард, еще водки. Вот тебе Айрн-Брю, твое решение, ладно? Ты свободный агент. Ладно, Томасино? Выкладывай. Молодец, теперь выпей это. Филипп, одна пинта восхитительного пенящегося спеша. Хватит, чтобы потушить огонь, а?»

«Этого никогда не бывает достаточно».

«Ура, Пол».

«Нет, но это же естественно, не так ли?» — сказал Пол, не прикасаясь к своему Черному Сердцу. «Я имею в виду, естественно задаваться вопросом, спрашивать себя, откуда копы узнали. Это реакция, мы с этим справимся. Проблемы с пробкой, Леонард?»

«Ты всегда слишком туго закручиваешь эту хреновину».

«Дай сюда».

«Нет, я могу...»

«Вот, я...»

' Я могу сделать это! '

«Ого, Леонард. Тормоза на месте, приятель, в этом нет необходимости. Смотри, вот он, верх снят. Удивительно, каким сильным ты можешь стать, когда злишься. Ну ладно, всем здоровья».

'Ваше здоровье.'

'Всего наилучшего.'

«Да».

«Эй, Мэтью», — позвал Томас, «ты не можешь открыть окно? Здесь как в печи». Он повернулся к Полу. «Окна, их красят, их нельзя открывать. Раньше бы такого не случилось. Нынче декораторы небрежные. Я имею в виду, зимой тепло — это нормально, но сейчас не зима».

«Жарко адски», — согласился Леонард, снова успокоившись. «Здесь всегда слишком жарко».

«Пироги можно разогревать без микроволновки».

«Было бы неплохо иметь один из этих потолочных вентиляторов», — сказал Пол. «Раньше был один, не так ли?»

«Так и было?»

«Это было до тебя, Леонард, до того, как ты сюда пришел. Там, наверху, был большой белый электрический вентилятор».

«Белый электрик?»

«Я имею в виду окрашенный в белый цвет и работающий на электричестве».

'Верно.'

«Я не понимаю, как вы можете вставить сюда Айрн-Брю».

«Хочешь, чтобы я выпил его чистым?»

«Господи, не будь таким... послушай, просто сделай что...»

«Мне нравится Айрн-Брю».

«Я тоже», — сказал Филипп.

«Ах, все любят Айрн-Брю… но с водкой?»

«Я так пил в школе», — сказал Леонард. «Я воровал водку из бара и смешивал ее в бутылке Irn-Bru».

«Шкафчик для напитков, да? У тебя была классная семья, Леонард».

«Это не помешало ему стать преступником в раннем возрасте».

«Я родился преступником».

«Разве не все такие?» — спросил Филип, глубоко погрузившись в свой напиток.

«Нет», — сказал Леонард, — «некоторым людям приходится учиться. Энтони не был рождённым преступником».

«Ты так не думаешь?»

«Он мне так и сказал. Он тусовался с бандой своего старшего брата. С ним все было в порядке, пока он не начал тусоваться с ними».

«Его брат Донни?»

«Это он».

«Здесь его не видно».

«Он уехал», — сказал Томас. «Отсутствовал некоторое время».

«Здесь многого уже не увидишь».

«Ну, мы здесь, — сказал Пол, — и это все, что имеет значение».

«Да, мы всегда здесь».

«Во веки веков, аминь».

«Откуда у тебя такие деньги, Пол?»

Пол снова подмигнул. «Тебя это беспокоит, Леонард?»

«Это были джи-джи?» — спросил Томас. «Лотерея? Собаки? Тотализаторы? Держу пари, что это была ставка».

«Ты потеряешь свои деньги. Теперь либо перестань спрашивать, либо перестань брать у меня выпивку».

Томас рассмеялся. «Никто не может быть настолько глупым».

«Нет? А как насчет тебя, Леонард?»

'А что я?'

«Ничего», — сказал Пол.

«Нет», — настаивал Леонард, — «что это? Что-то застряло у тебя в заднице, и я хотел бы знать, что это».

Пол выглядел изумленным. «Я? Меня ничего не беспокоит, приятель. А ты, Леонардо?»

«Вот и снова», — сказал Филипп. «Просто успокойтесь, товарищи».

«Ты прав, Филипп», — сказал Пол, «как всегда. Как ты всегда прав? Ты никогда не теряешь самообладания, не так ли? Ты спокойный, сдержанный. Не так ли, ребята?» Пол постучал себя по лбу. На лбу блестел пот. «Но мы-то знаем, что в его голове много всего происходит».

«Наблюдать нужно за теми, кто тихий», — сказал Томас.

«Томас, ты никогда не скажешь более правдивого слова. Устами младенцев, как говорится. Иисус, Филипп, ты уже закончил?»

«Жарко», — сказал Филипп.

«Печь».

«Эту жажду, — добавил Филипп, — я, похоже, не могу утолить».

«Господи, Матфей, — позвал Павел, — сделай что-нибудь, ладно?»

'Как что?'

«Откройте дверцу холодильника или что-нибудь в этом роде. Начните класть лед в напитки. Что-нибудь».

«У нас закончился лед».

«Вы останетесь без работы, если мы перенесем своих клиентов в другое место».

Мэтью улыбнулся. «Вы четверо никуда не пойдете».

«Не перечить клиентам, Мэтью», — сказал Пол, указывая пальцем. «Леонард, готов к еще одному?»

«Передо мной двое».

«Приложи все усилия к выполнению задачи. У нас будет то же самое снова, Мэтью».

«Не для меня», — сказал Леонард.

«Играй в игру, Леонардо. Дай ему еще, Мэтью». Бармен вернулся к оптике.

«Ты зря тратишь деньги, Пол».

«Это мои деньги».

«Завтра ты снова будешь нищим».

«Кого волнует завтрашний день?»

«Как хочешь».

«Я всегда так делаю».

«Это очень приятно», — сказал Филипп.

«Это не должно быть приятным», — сказал Пол. «Это поминки, помнишь?»

«Как я могу забыть?»

«Легкомыслие тебе не к лицу, Филиппи».

«Что такое легкомыслие?» — спросил Томас.

«Легкость», — объяснил Леонард.

Томас кивнул. «Как будто у тебя легкость в голове?»

«Здесь много легкомыслия», — сказал Пол, подмигивая.

«Может быть, я заболел», — сказал Филипп, ослабляя воротник. «У меня во рту пересохло весь день».

«Причин может быть много», — сказал Пол. «Может быть, нервы».

«Нервы?»

«Я вчера видел кое-что по телевизору», — сказал Томас. «Это было о насекомых, которые едят друг друга. Или, может быть, они съели своих детенышей».

Пол и Филипп переглянулись, как они это делали, когда Томас говорил что-то подобное.

«Это не такая уж редкость», — сказал Леонард Томасу, глядя на Пола.

«Ты ведь умный, да?» — сказал Пол.

Леонард покачал головой, осушил одну из своих водок. «Все относительно», — сказал он. Затем он соскользнул со своего барного стула.

«Первый сегодня вечером», — сказал Пол, улыбаясь. «И как обычно, это Леонард. Он убрал три шорты, но его ломит от желания пописать. Тебе нужна пересадка мочевого пузыря, Леонардо».

Леонард остановился перед Полом. «Может, это просто нервы, Пол», — сказал он.

Никто ничего не сказал, когда он вышел из бара.


В туалете воняло. Постоянно шипел сломанный шаровой кран, а на краске на темно-красной стене были нацарапаны имена. Писсуар представлял собой желоб из нержавеющей стали. Но здесь было прохладнее, сыро и прохладно. Леонард закурил сигарету для себя. Он посчитал, что если бы не запах, это место было бы лучшей альтернативой самому бару. Хотя зимой там было холодно. В целом, чертовски ужасный паб, почему они просто не ушли? Ну, как кто-то сказал, где еще там было?

Дверь скрипнула, и вошел Мэтью.

'Мэтью.'

'Леонард.'

Бармен подошел к писсуару и громко расстегнул молнию. Его взгляд был высоко на стене, когда он говорил.

«Они жаждут твоей крови».

'Что?'

«Эти трое. Ну, конкретно Пол, но он понесет и остальных двоих. Он же покупает, в конце концов».

«Что я сделал?»

«Да ладно, Леонард. Пол думает, что ты обманул Энтони».

«Тогда почему именно у него деньги?»

«Если бы это была взятка от копов, он бы ею не светился. Убирайся отсюда, прямо сейчас. Просто беги».

«Я никогда в жизни не бегал».

«Решать тебе». Мэтью застегнулся. «Но если бы я был на твоем месте, я бы был офски».

«Куда бы я пошел?»

«Не знаю». Раздался еще один скрип, когда дверь открылась. Пол вошел первым. Филипп и Томас были сразу за ним. Дверь тихо закрылась за ними.

«Что ты говоришь, Мэтью?»

«Ничего, Пол».

«Ты ведь большой любитель поговорить, не правда ли?»

'Нет.'

«Сплетница, милая женушка. Разговоры у тебя в крови».

'Нет.'

«Нет? Когда я вошел, это выглядело как съезд стукачей. Все вокруг выглядели виноватыми».

Мэтью попытался покачать головой.

«Легко спутать вину со страхом», — тихо сказал Леонард.

«Знаете, откуда взялись эти деньги?» — спросил Пол. Он не обращался ни к кому конкретно. Его глаза были прикованы к его ботинкам, он изучал носки. «Я скажу вам, это от Энтони».

«Энтони?» — спросил Томас. «Зачем он дал тебе столько денег? Я имею в виду, он обычно скупой… Я имею в виду, осторожный. Он бережлив со своими деньгами». Голос Томаса замер.

Пол полуобернулся и улыбнулся Томасу, полный сочувствия.

«Сегодня ты не в себе, Томасино. Совсем на тебя не похож. Это совсем на него не похоже, правда, Филипп?»

Филипп вытирал лицо валиком. «Нет, это не так», — сказал он.

«Он обычно тихий, не так ли?»

«Тихо, как в могиле», — согласился Филипп.

«И даже такой тупой человек, каким ты иногда кажешься, Томас, должен иметь представление, почему Энтони дал мне кучу денег». Он помолчал. «Разве ты не хочешь знать, Филипп?»

Филипп пожал плечами. «Скажешь нам, когда будешь готов».

Пол улыбался. «Ты никогда не меняешься, Филипп. Всегда одно и то же лицо, один и тот же голос. Ничего необычного. Держу пари, ты мог бы избавиться от своей бабушки, и мы бы об этом никогда не узнали, не глядя на тебя». Он снова замолчал. «За исключением того, что сегодня вечером ты вспотел. Почему?»

«Мне кажется, я чем-то заболеваю».

«Ну, мы позаботимся о том, чтобы ты получил врача, когда все это закончится». Мэтью начал открывать дверь. «Закрой ее!» Пол улыбнулся. «Не хотим же мы впускать жару, правда?» Он повернулся к Леонарду. «Энтони дал мне деньги, потому что он хочет, чтобы о ком-то позаботились. О ком-то конкретном. Он сказал мне, как только я уверился в своих мыслях, что я должен начать зарабатывать деньги. Вот что сказал мне Энтони».

«Другими словами, он не знает?»

«Всё верно, Леонард».

«Забавно, что он тебя спросил».

«Он мне доверяет».

«А что, если он ошибается, Паоло? Что, если он ошибается насчет этого?» Леонард посмотрел на других мужчин в тесном пространстве – Мэтью, Филиппа, Томаса. «А что, если ты сдал его, и мы узнали?» Все они выглядели нервными; теперь они выглядели заинтересованными. «Что бы мы сделали?»

«Да», — тихо сказал Томас, понимая, что ему говорят, — «что бы мы сделали?»

Филипп медленно кивнул, а Мэтью выпрямил спину, прибавив себе один дюйм роста.

«Здесь только один виновный, Леонард», — говорил Пол.

«Ты действительно в это веришь?»

«Я не говорю, что это ты». Пол пристально смотрел в глаза Леонарда. Он видел, как красная краска отражалась от стен.

«Ты говоришь, что это один из нас, Пол. Остальным это не нравится».

Леонард сделал шаг вперед. Рука Пола потянулась к карману пиджака. Филипп стоял позади него, вытянув руки. Руки Томаса были сжаты в кулаки. Мэтью прислонился к двери, удерживая ее закрытой.

На улице было темно, ни уличного освещения, ни движения. Можно поспорить, что темнее уже не станет, но вы ошиблись. Люди чаще всего такие.

Лицом к лицу с музыкой – ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА РЕБУСА

Полицейская машина без опознавательных знаков.

Интересная фраза. Машина инспектора Джона Ребуса, пьяная и обветренная, покрытая шрамами и изуродованная, все равно заслуживает описания как «без опознавательных знаков», несмотря на многочисленные доказательства обратного. Механики с маслянистыми руками сдерживали ухмылки всякий раз, когда он вразвалку входил во двор. Владельцы гаражей поправляли толстые золотые кольца на пальцах и тянулись к калькулятору.

Тем не менее, были времена, когда старый боевой конь был полезен. Он мог быть или не быть «немаркированным»; ничем не примечательным он был, безусловно. Даже самый циничный нарушитель закона вряд ли ожидал бы, что CID будет проводить свое время, сидя в спецотделе. Автомобиль Ребуса был необходим для работы под прикрытием, единственная проблема возникала, если злодеи решали сбежать. Тогда даже самые пожилые и немощные могли его обогнать.

«Но это надолго», — смягчал ситуацию Ребус.

Теперь он сидел, водительское сиденье так привыкло к его форме, что образовало вокруг него форму, поглаживая руль руками. С пассажирского сиденья раздался громкий вздох, и детектив-сержант Брайан Холмс повторил свой вопрос.

«Почему мы остановились?»

Ребус огляделся. Они припарковались на обочине Квинсферри-стрит, всего в паре сотен ярдов от западного конца Принсес-стрит. Было раннее утро, пасмурно, но сухо. Порывы ветра, дующие с залива Ферт-оф-Форт, вероятно, сдерживали дождь. Угол Принсес-стрит, где универмаг Фрейзера и отель Каледониан пытались перещеголять друг друга, ловил ветер и хлестал им по ничего не подозревающим покупателям, которых можно было видеть ошеломленными и оцепеневшими, идущими потом по Квинсферри-стрит в поисках кофе и песочного печенья. Ребус с жалостью посмотрел на пешеходов. Холмс снова вздохнул. Он мог бы убить чайник чая и несколько фруктовых булочек с маслом.

«Знаешь, Брайан», начал Ребус, «за все годы, что я живу в Эдинбурге, меня ни разу не вызывали на какое-либо преступление на этой улице». Он хлопнул по рулю для пущей убедительности. «Ни разу».

«Может быть, им стоит повесить мемориальную доску», — предложил Холмс.

Ребус почти улыбнулся. «Может, так и должно быть».

«Именно поэтому мы здесь сидим? Хочешь разбить утку?» Холмс бросил взгляд на окно чайной, затем быстро отвел глаза, облизывая сухие губы. «Это может занять некоторое время, знаешь ли», — сказал он.

«Может быть, Брайан. Но с другой стороны…»

Ребус выбил татуировку на руле. Холмс начал жалеть о собственном энтузиазме. Разве Ребус не пытался удержать его от этой поездки? Не то чтобы они много ездили. Но Холмс рассудил, что все лучше, чем разбираться с бумажной работой. Ну, почти все.

«Какое самое долгое время вы находились в засаде?» — спросил он, завязывая разговор.

«Неделю», — сказал Ребус. «Крышевание из паба неподалеку от Паудерхолла. Это была совместная операция с Trading Standards. Мы провели пять дней, притворяясь, что мы на булочке, и целый день играли в бильярд».

«Вы получили результат?»

«Мы победили их в бильярде», — сказал Ребус.

Из дверей магазина раздался крик, как раз в тот момент, когда молодой человек бежал через дорогу перед их машиной. Молодой человек нес черную металлическую коробку. Тот, кто кричал, сделал это снова.

«Остановите его! Вор! Остановите его!»

Мужчина в дверях магазина махал рукой, указывая на спринтера. Холмс посмотрел на Ребуса, казалось, собирался что-то сказать, но передумал. «Ну, пошли!» — сказал он.

Ребус завел двигатель, подал сигнал и выехал на дорогу. Холмс сосредоточился через лобовое стекло. «Я его вижу. Жми на педаль газа!»

«Подавите ногой, сэр», — спокойно сказал Ребус. «Не волнуйтесь, Брайан».

«Чёрт, он превращается в Рэндольф-Плейс».

Ребус снова посигналил, вывел машину на встречную полосу и свернул в тупик, который был Рэндольф-Плейс. Только, хотя это был тупик для автомобилей, по обе стороны от West Register House были пешеходные переходы. Молодой человек, неся узкую коробку под мышкой, свернул в один из переходов. Ребус остановился. Холмс открыл дверцу машины, прежде чем она остановилась, и выскочил, готовый последовать за ним пешком.

«Остановите его!» — крикнул он, имея в виду, что Ребус должен был ехать обратно на Квинсферри-стрит, вокруг Хоуп-стрит и на Шарлотт-сквер, где начинался проход.

«Остановите его, сэр», — одними губами прошептал Ребус.

Он сделал осторожный поворот в три приема и так же осторожно выехал обратно в поток, сдерживаемый светофорами. К тому времени, как он добрался до площади Шарлотты и фасада West Register House, Холмс пожимал плечами и махал руками. Ребус остановился рядом с ним.

«Вы его видели?» — спросил Холмс, садясь в машину.

'Нет.'

«Где ты вообще был?»

«Красный свет».

Холмс посмотрел на него, как на сумасшедшего. С каких это пор инспектор Джон Ребус останавливался на красный свет? «Ну, я его все равно потерял».

«Это не твоя вина, Брайан».

Холмс снова посмотрел на него. «Правильно», — согласился он. «Итак, вернемся к магазину? Что это было вообще?»

«Я думаю, это магазин Hi-Fi-техники».

Холмс кивнул, когда Ребус снова двинулся в потоке машин. Да, коробка выглядела как часть hi-fi, какой-то тонкий компонент стойки. Они узнают об этом в магазине. Но вместо того, чтобы сделать круг по Шарлотт-сквер, чтобы вернуться на Квинсферри-стрит, Ребус подал сигнал по Джордж-стрит. Холмс, все еще переводя дыхание, огляделся вокруг, не веря своим глазам.

«Куда мы идем?»

«Я думал, ты устал от Квинсферри-стрит. Мы возвращаемся на станцию».

' Что? '

«Возвращаемся на станцию».

«А как насчет...?»

«Расслабься, Брайан. Тебе нужно научиться не волноваться так сильно».

Холмс всмотрелся в лицо своего начальника. «Вы что-то задумали», — сказал он наконец.

Ребус повернулся и улыбнулся. «Ты долго ждал», — сказал он.


Но что бы это ни было, Ребус не рассказывал. Вернувшись на станцию, он сразу направился к главному столу.

«Были ли ограбления, Алек?»

У дежурного офицера их было несколько. Последним был рывок в специализированном магазине hi-fi.

«Мы это возьмем», — сказал Ребус. Дежурный офицер моргнул.

«Это не так уж много, сэр. Всего одна вещь, вор скрылся».

«Тем не менее, Алек», — сказал Ребус. «Было совершено преступление, и наш долг — расследовать его». Он повернулся, чтобы направиться обратно к машине.

«С ним все в порядке?» — спросил Алек Холмса.

Холмс начал сомневаться, но все равно решил поехать вместе с ним.


«Кассетная дека», — объяснил владелец. «Тоже хорошая модель. Не топовая, но хорошая. Топовые вещи не хранятся в цеху. Мы держим их в демонстрационных комнатах».

Холмс смотрел на полку, где покоилась кассетная дека. По обе стороны от щели стояли другие деки, причем более дорогие.

«Почему он выбрал именно его?» — спросил Холмс.

«А?»

«Ну, он ведь не самый дорогой, правда? И даже не самый близкий к двери».

Дилер пожал плечами. «Нынешние дети, кто может сказать?» Его густые волосы все еще были взъерошены с того места, где он стоял в аэродинамической трубе на Квинсферри-стрит, крича против стихии, пока прохожие пялились на него.

«Я полагаю, у вас есть страховка, мистер Уордл?» — задал вопрос Ребус, стоявший перед рядом громкоговорителей.

«Боже мой, да, и это стоит достаточно». Уордл пожал плечами. «Послушайте, все в порядке. Я знаю, как это работает. Система баллов, верно? Все, что ниже четырехбалльной оценки, и вы, ребята, не беспокойтесь. Вы просто заполняете формы, чтобы я мог потребовать от страховой. Сколько это стоит? Один балл? Два максимум?»

Ребус моргнул, возможно, ошеломленный употреблением слова «ребята» в его адрес.

«У вас есть серийный номер, мистер Уордл», — наконец сказал он. «Это даст нам начало. Затем описание вора — это больше, чем мы обычно получаем в случаях магазинных краж. Тем временем вы можете переместить свои запасы немного дальше от двери и подумать об обычной цепочке или цепи сигнализации, чтобы их нельзя было унести с полок. Хорошо?»

Уордл кивнул.

«И будьте благодарны», — размышлял Ребус. «В конце концов, могло быть и хуже. Это мог быть таран-рейдер». Он поднял коробку с компакт-диском, которая лежала на машине: Мантовани и его оркестр. «Или даже критик», — сказал Ребус.


Вернувшись на станцию, Холмс сидел, дымясь, как готовящийся к извержению вулкан. Или, по крайней мере, как банка чего-то горючего, оставленная слишком долго на солнце.

Что бы там ни задумал Ребус, он, как обычно, не говорил. Это бесило Холмса. Теперь Ребус был на совещании в офисе главного суперинтенданта: ничего особенно важного, просто рутина... как кража в магазине hi-fi.

Холмс прокрутил сцену в уме. Стоящая машина, создающая помеху и без того медленному движению транспорта. Затем крик Уордла, и юноша, перебегающий дорогу, лавируя между машинами. Юноша полуобернулся, давая Холмсу возможность на мгновение увидеть щеку, усеянную прыщами, стриженные колючие волосы. Тощий коротышка шестнадцати лет в выцветших джинсах и кроссовках. Бледно-голубая ветровка с рубашкой лесоруба, свободно свисающей ниже подола.

И вез с собой hi-fi компонент, который не был ни самой простой вещью в магазине, которую можно было украсть, ни самой дорогой. Уордл, казалось, спокойно отнесся ко всему этому делу. Страховка покроет это. Страховая афера: так оно и было? Ребус работал над какой-то страховой аферой на QT, может быть, в качестве услуги какому-то следователю из Pru? Холмс ненавидел, как работал его начальник, как жадный, хотя и талантливый футболист, который забирал мяч, обводил соперника за соперником, попадал в ловушку у боковой линии, но все равно отказывался пасовать мяч. Холмс знал такого мальчика в школе. Однажды, сытый по горло, Холмс скосил хитрого засранца, хотя они были на одной стороне...

Ребус знал, что кража произойдет. Следовательно, его предупредили. Следовательно, вора подставили. Было только одно большое «но» во всей этой теории — Ребус позволил вору уйти. Это не имело смысла. Это вообще не имело смысла.

«Правильно», — сказал Холмс, кивнув самому себе. «Вы правы, сэр». И с этими словами он отправился на поиски дел несовершеннолетних правонарушителей.


В тот вечер, сразу после шести, Ребус подумал, что раз уж он в любом случае был в этом районе, то заскочит к мистеру Уордлу домой и доложит об отсутствии прогресса в деле. Может быть, со временем Уордл вспомнит что-то еще о похищении, какую-то важную деталь. Описание, которое он смог дать вору, было почти бесполезным. Как будто он не хотел хлопот, не хотел, чтобы вор был пойман. Ну, может быть, Ребус сможет подтолкнуть его память.

Радио ожило. Это было сообщение от детектива Холмса. И когда Ребус услышал его, он зарычал и развернул машину обратно к центру города.

Холмсу повезло, сказал Ребус, что движение было плотным, и пятнадцатиминутной поездки обратно в город было достаточно, чтобы он успокоился. Они были в комнате CID. Холмс сидел за своим столом, заложив руки за голову. Ребус стоял над ним, тяжело дыша. На столе стояла матово-черная кассетная дека.

«Серийные номера совпадают», — сказал Холмс, — «на всякий случай, если вам интересно».

Ребус не мог казаться равнодушным. «Как ты его нашел?»

Все еще держа руки за головой, Холмс пожал плечами. «Он был в деле, сэр. Я просто сидел там, просматривал его, пока не заметил его. Его прыщ так же хорош, как татуировка. Джеймс Иэн Бэнкхед, известный своим друзьям как Джиб. Согласно делу, вы и сами арестовывали его пару раз в прошлом».

«Джиб Бэнкхед?» — спросил Ребус, словно пытаясь вспомнить имя. «Да, звучит как-то знакомо».

«Я думал, это вызовет звон целой пожарной части, сэр. В последний раз вы арестовали его три месяца назад». Холмс демонстративно сверился с досье на своем столе. «Забавно, что вы его не узнали…» Холмс не отрывал глаз от досье.

«Наверное, я старею», — сказал Ребус.

Холмс поднял глаза. «И что теперь, сэр?»

'Где он?'

«Комната для интервью Б».

«Тогда пусть остается там. Вреда не будет. Он что-нибудь сказал?»

«Ни слова. Заметьте, он, похоже, удивился, когда я нанес ему визит».

«Но он держал рот закрытым?»

Холмс кивнул. «И что теперь?» — повторил он.

«Теперь», сказал Ребус, «ты пойдёшь со мной, Брайан. Я расскажу тебе всё по дороге...»


Уордл жил в квартире, вырезанной из отдельно стоящего дома начала века на юго-восточной окраине города. Ребус нажал на кнопку звонка на стене сбоку от массивной входной двери. Через мгновение послышался приглушенный звук шагов, три щелчка, когда открывались замки, и дверь открылась изнутри.

«Добрый вечер, мистер Уордл», — сказал Ребус. Вижу, что вы, по крайней мере, дома заботитесь о безопасности». Ребус кивнул в сторону двери с тремя отдельными замочными скважинами, глазком и цепочкой безопасности.

«Ты не можешь быть слишком...» Уордл замолчал, увидев, что несет Брайан Холмс. «Колода!»

«Как новенький», — сказал Ребус, — «если не считать нескольких отпечатков пальцев».

Уордл широко распахнул дверь. «Войдите, войдите».

Они вошли в узкий вестибюль, который вел к лестничному пролету. Очевидно, первый этаж дома не принадлежал Уордлу. Он был одет примерно так же, как в магазине: джинсы, слишком молодые для его лет, рубашка с открытым воротом, более кричащая, чем проповедь Wee Free, и коричневые мокасины.

«Я не могу в это поверить», — сказал он, ведя их к лестнице. «Я действительно не могу. Но вы могли бы принести его в магазин…»

«Ну, сэр, мы все равно собирались пройти мимо». Ребус закрыл дверь, заметив стальную пластину на ее внутренней стороне. Дверной каркас тоже был укреплен металлическими пластинами. Уордл обернулся и заметил интерес Ребуса.

«Подождите, пока не увидите hi-fi, инспектор. Все станет ясно».

Они уже слышали музыку. Бас вибрировал на каждой ступеньке лестницы.

«У вас, должно быть, отзывчивые соседи», — заметил Ребус.

«Ей девяносто два года», — сказал Уордл. «Глухая как пень. Я зашел к ней, чтобы объяснить про hi-fi, сразу после того, как переехал. Она не слышала ни слова из того, что я говорил».

Теперь они были наверху лестницы, где меньший коридор вел в огромную гостиную и кухню открытой планировки. Диван и два кресла были сильно отодвинуты к одной стене, и между ними и противоположной стеной, где стояла hi-fi-система с большими напольными динамиками по обе стороны от нее, не было ничего, кроме пространства. Одна стойка состояла из полудюжины черных коробок, не хвастаясь ничем, кроме одного красного света, на взгляд Ребуса.

«Усилители», — объяснил Уордл, убавляя громкость музыки.

«Что, все?»

«Предварительный усилитель и блок питания, а также усилитель для каждого динамика».

Холмс поставил кассетную деку на пол, но Уордл тут же отодвинул ее.

«Если в комнате есть лишнее оборудование, звук портится», — сказал он.

Холмс и Ребус уставились друг на друга. Теперь Уордл был в своей стихии. «Хочешь что-нибудь послушать? Что тебе по вкусу?»

«Rolling Stones?» — спросил Ребус.

«Липкие пальцы, изгнание, пусть истекает кровью?»

«Последнее», — сказал Ребус.

Уордл подошел к двадцатифутовому ряду пластинок, стоявших у стены под окном.

«Я думал, они ушли вместе с Ковчегом», — сказал Холмс.

Уордл улыбнулся. «Ты имеешь в виду CD. Нет, винил все еще лучше. Садись». Он подошел к проигрывателю и снял пластинку, которую крутил. Ребус и Холмс сели. Холмс посмотрел на Ребуса, который кивнул. Холмс снова встал.

«Вообще-то, могу ли я воспользоваться вашим туалетом?» — спросил он.

«Первый сразу на лестничной площадке», — сказал Уордл. Холмс вышел из комнаты. «Есть ли какие-то особые следы, инспектор?»

«Gimme Shelter», — заявил Ребус. Уордл кивнул в знак согласия, установил иглу на диск, поднялся на ноги и увеличил громкость. «Что-нибудь выпить?» — спросил он. Комната взорвалась стеной звука. Ребус уже слышал фразу «стена звука». Ну, вот он и прижался к ней носом.

«Виски, пожалуйста», — крикнул он. Уордл кивнул в сторону зала. «И ему того же». Уордл кивнул и пошел в сторону кухни. Прижатый к дивану, Ребус оглядел комнату. Он видел все, кроме hi-fi. Не то чтобы там было что смотреть. Маленький журнальный столик, поверхность которого, казалось, была покрыта тайнами, связанными с hi-fi-системой, щетками для чистки и тому подобным. На стене висело несколько симпатичных гравюр. На самом деле одна из них больше походила на настоящую картину, чем на гравюру: поверхность бассейна, кто-то движется в глубине. Но ни телевизора, ни полок, ни книг, ни безделушек, ни семейных фотографий. Ребус знал, что Уордл разведен. Он также знал, что Уордл водит Porsche 911 с регистрационным номером Y. Он знал довольно много о Уордле, но пока недостаточно…

Ему подали здоровый стакан виски. Уордл поставил еще один на пол для Холмса, затем вернулся на кухню и вернулся со стаканом для себя. Он сел рядом с Ребусом.

'Что вы думаете?'

«Фантастика», — отозвался Ребус.

Уордл ухмыльнулся.

«Сколько мне будет стоить эта вещь?» — спросил Ребус, надеясь, что Уордл не заметит, как долго Холмс отсутствовал в комнате.

«Примерно двадцать пять тысяч».

«Вы шутите. Моя квартира столько не стоила».

Уордл просто рассмеялся. Но он поглядывал в сторону двери гостиной. Он выглядел так, будто собирался что-то сказать, когда дверь открылась и вошел Холмс, потирая руки, словно вытирая их. Он улыбнулся, сел и поднял бокал за Уордла. Уордл подошел к усилителю, чтобы убавить громкость. Холмс кивнул Ребусу. Ребус не поднял бокал ни за кого конкретно и допил свой напиток. Громкость упала.

«Что это было?» — спросил Холмс.

«Пусть истекает кровью».

«Я думал, мои уши это сделают».

Уордл рассмеялся. Казалось, он был в особенно хорошем настроении. Может быть, это из-за кассетной деки.

«Слушай, — сказал он, — как, черт возьми, тебе удалось так быстро вернуть эту колоду?»

Холмс собирался что-то сказать, но Ребус его опередил. «Он был заброшен».

'Заброшенный?'

«Внизу лестницы на Квин-стрит», — продолжил Ребус. Он поднялся на ноги. Холмс понял намек и, зажмурившись, залпом осушил виски. «Вот видите, сэр, нам просто повезло, вот и все. Просто повезло».

«Ну, спасибо еще раз», — сказал Уордл. «Если когда-нибудь понадобится hi-fi, загляните в магазин. Я уверен, что можно будет договориться о скидке».

«Мы будем иметь это в виду, сэр», — сказал Ребус. «Только не ждите, что я выставлю свою квартиру на продажу…»


Вернувшись в участок, Ребус первым делом освободил Джиба, затем пошел в свой кабинет, где разложил файлы на столе, пока Холмс придвинул стул. Затем они оба сели и зачитали вслух списки. Списки были украденными товарами, высококачественными вещами, украденными глубокой ночью настоящими профессионалами. Уловы — крайне избирательные уловы — поступали с пяти адресов, домов высокооплачиваемых людей среднего класса, людей с вещами, которые стоило украсть.

Пять ограблений, все глубокой ночью, системы сигнализации отключены. Были похищены предметы искусства, антиквариат, в одном случае целая коллекция редких европейских марок. Взломы домов происходили примерно с ежемесячными интервалами, и все в радиусе двадцати миль от центра Эдинбурга. Какая между ними связь? Ребус объяснил это Холмсу по пути в квартиру Уордла.

«Никто не видел никакой связи, кроме того факта, что пятеро жертв работали в западной части города. Главный суперинтендант попросил меня взглянуть. Угадайте, что я обнаружил? У всех были установлены новые умные системы Hi-Fi. За шесть месяцев до взломов. Системы были куплены в Queensferry Audio и установлены мистером Уордлом».

«Значит, он знал, что находится в каждом доме?» — сказал Холмс.

«И он также мог бы проверить систему сигнализации, пока был там».

«Это может быть просто совпадением».

'Я знаю.'

О да, Ребус знал. Он знал, что у него была только догадка, совпадение. У него не было никаких доказательств, никаких свидетельств. Определенно ничего, что дало бы ему ордер на обыск, поскольку Главный Суперинтендант был достаточно любезен, чтобы подтвердить, чертовски хорошо зная, что Ребус в любом случае пойдет дальше. Не то чтобы это беспокоило Главного Суперинтенданта, пока Ребус работал один и не рассказывал своим начальникам, что он задумал. Таким образом, шея Ребуса была в петле, пенсия Ребуса на кону.

Ребус предположил, что его единственная надежда была на то, что Уордл сохранил некоторые из украденных вещей, что некоторые вещи все еще были на его территории. Он уже отправил молодого DC в Queensferry Audio, выдавая себя за потенциального покупателя. DC заходил туда четыре раза, один раз, чтобы купить несколько кассет, затем посмотреть на hi-fi, затем провести час в одной из демонстрационных комнат и, наконец, просто для дружеской беседы... Он доложил Ребусу, что место чистое. Никаких следов украденных товаров, никаких запертых комнат или шкафов...

И тогда Ребус убедил констебля в форме выдать себя за инспектора соседского дозора. Он посетил Уордла дома, не зайдя дальше коридора внизу. Но он смог сообщить, что это место было «как Форт-Нокс, с металлической дверью и всем остальным». У Ребуса был опыт работы со стальными армированными дверями: их предпочитали торговцы наркотиками, так что когда полиция приходила с кувалдой за приглашением, у торговцев было достаточно времени, чтобы все смыть.

Но дилер hi-fi со стальной дверью... Что ж, это было новшеством. Да, hi-fi стоимостью двадцать пять тысяч стоил инвестиций, которые стоило защищать. Но были и пределы. Не то чтобы Ребус подозревал Уордла в том, что он сам совершил взлом и проникновение. Нет, он просто передал информацию тем, кого Ребус действительно хотел, банде. Но Уордл был единственным средством добраться до них...

Наконец, в отчаянии, Ребус обратился к Джибу. И Джиб сделал то, что ему сказали, а это означало, что Ребус теперь был ему должен большую услугу. Все это было крайне ненормально; незаконно, если уж на то пошло. Если кто-нибудь узнает... ну, Ребус познакомится с его местным офисом broo. Вот почему, как он объяснил Холмсу, он так молчал об этом.

План был прост. Джиб убежит с чем-нибудь, чем угодно, под присмотром Ребуса, чтобы убедиться, что ничего не пойдет не так — например, арест дерзкого гражданина одним или несколькими прохожими. Позже Ребус появится в магазине, чтобы расследовать кражу. Затем, еще позже, он придет в квартиру Уордла, якобы чтобы сообщить об отсутствии прогресса. Если понадобится еще один визит, кассетная дека будет найдена. Но теперь у него есть помощь Холмса, так что одного визита должно быть достаточно, один человек займет Уордла, пока другой будет обнюхивать комнаты в квартире.

Теперь они сидели, изучая списки, пытаясь сопоставить то, что Холмс видел в двух спальнях Уордла, с тем, что, как сообщалось, было украдено из пяти роскошных домов.

«Часы в карете, — прочитал Ребус, — японская коробка для сигар девятнадцатого века, гравюры Эдинбурга семнадцатого века Джеймса Гордона, литография Сварбрека…»

Холмс покачал головой при упоминании каждого из них, затем зачитал один из своих списков. «Женские и мужские часы Longines, гравюра Хокни, ручка Cartier, первое издание романов Уэверли, ваза династии Мин, дрезденские вещи…» Он поднял глаза. «Вы не поверите, здесь даже ящик шампанского». Он снова опустил глаза и прочитал: «Louis Roederer Cristal 1985. Стоимость указана в шестьсот фунтов. Это сто фунтов за бутылку».

«Спорим, ты рад, что ты любитель пива», — сказал Ребус. Он вздохнул. «Неужели все это ничего тебе не говорит, Брайан?»

Холмс покачал головой. «Ничего подобного ни в одной из спален».

Ребус выругался себе под нос. «Погоди», — сказал он. «А что насчет этого отпечатка?»

«Какой именно? Хокни?»

«Да, а у нас есть его фотография?»

«Только это», — сказал Холмс, извлекая из папки страницу, вырванную из каталога художественной галереи. Он передал ее Ребусу, который изучал картину. «Зачем?»

«Почему?» — повторил Ребус. «Потому что ты сидел с этой картиной перед носом на стене гостиной Уордла. Я думал, что это настоящая картина, но это она». Он постучал по листу бумаги. «Здесь написано, что тираж ограничен пятьюдесятью отпечатками. Какой номер украденного?»

Холмс просмотрел список. «Сорок четыре».

«Верно», — сказал Ребус. «Это должно быть достаточно легко подтвердить». Он взглянул на часы. «Во сколько ты вернешься домой?»

Холмс покачал головой. «Не обращай внимания. Если ты возвращаешься в квартиру Уордла, я тоже пойду».

«Тогда пойдем».

Только когда они выходили из кабинета, Холмс догадался спросить: «А что, если на отпечатке не тот номер?»

«Тогда нам придется просто столкнуться с этой проблемой», — сказал Ребус.

Но, как оказалось, единственным, кто смотрел на музыку, был Уордл, и он пел прекрасно. Жаль, размышлял Ребус позже, что он не договорился о скидке на новую hi-fi-систему. Ему просто придется подождать распродажи Queensferry Audio в честь закрытия…

Принципы счетов

Это началось как хобби.

Но затем довольно быстро хобби стало карьерой, и теперь он был профессионалом, проявляющим профессиональную заботу в деталях своего ремесла. Правда, что-то было потеряно; это было проблемой, когда хобби становилось просто бизнесом. Но, по крайней мере, у него было утешение в том, что бизнес был хорош. Он считал себя оценщиком стоимости. Он оценивал стоимость предмета, затем собирал с него деньги, которые были страховкой от потерь. Он всегда был хорош в бухгалтерии, экономике, бизнес-исследованиях. Он любил эти предметы в школе, с трудом веря в чистый восторг от балансировки книг. Суммы всегда выходили одинаковыми, по обе стороны от толстой вертикальной центральной линии. Теперь он использовал похожие навыки при оценке каждого предмета: стоимость предмета уравновешивалась риском.

Не то чтобы он когда-либо портил что-то. Пока в этом не было необходимости. Но он очень хорошо притворялся, что собирается их повредить. Он мог довести суровых отцов до мольб и рыданий, и все это по телефону. Телефон был его другом — не какой-то один конкретный телефон, а все телефоны, разбросанные по всей стране в матрице элегантно анонимных таксофонов. Он считал обязательным проводить не больше минуты в каждой телефонной будке, которой пользовался, засекая время каждого звонка. Его настоящей силой была целеустремленность. Решительность в достижении цели. Шестидесятисекундные звонки стали его визитной карточкой. Люди знали, когда имели дело с Minute Man.

Средства массовой информации, которые придумали это прозвище, они тоже были его друзьями, разжигая страх, превращая его в фигуру ужаса. Он вознаградил их возросшим тиражом и цифрами просмотров, в то время как полиция проводила все более безрезультатные пресс-конференции, запрашивая информацию, проигрывая записи его голосов, которые она сделала.

Он использовал несколько голосов, ни один из которых не был его собственным. Он не говорил больше шести слов ни с одним из своих четырех юных объектов, и даже тогда он маскировал свой голос. На самом деле, он использовал больше шести слов с последним, тем, чья ценность теперь лежала перед ним на столе. Она была болтушкой, хорошей болтушкой. Она рассказывала истории и анекдоты — даже когда не была уверена, что он там. Иногда он задавал вопрос, что-то, что помогало ему уложить историю в голове. Она рассказывала ему свои истории, а теперь ее отец дал ему все эти деньги.

Сегодня вечером, с открытой бутылкой дешевого австралийского Шардоне на полу возле своего стула, с полным животом после еды, которую он съел в Indian on the High Street, сегодня вечером он был для размышлений. В начале часа он нажал на пульт, чтобы поймать новости Channel 4, и с некоторой гордостью увидел, что он был главной темой. Или, скорее, сюжет был.

Она много моргала. Нервозность, а может быть, яркий свет софитов и вспышек. Ее волосы были вымыты, но она не пользовалась косметикой, и ее лицо выглядело бледным. Она немного похудела, ее собственная вина, что она не съела все, что он ей дал.

Она довольно быстро поняла — обычно они так и делали — что еда была сдобрена транквилизаторами, измельченными снотворными. Но, как и другие, она сдалась и все равно ела. Разумно, когда единственной альтернативой было принудительное кормление через резиновую трубку и пластиковую воронку.

Она оставалась на экране всего полминуты, отказываясь отвечать на выкрикиваемые вопросы. Теперь ее заменил полицейский. Внизу экрана появилась подпись: Гл. Суперинтендант Томас Ланкастер. Ах да, Том Ланкастер. Он поднял бокал, произнося тост за своего противника, хотя неэффективность полиции была для него постоянным источником раздражения.

«… и я должен похвалить спокойствие и храбрость мисс Вебстер», — говорил Ланкастер. «После освобождения она смогла помочь нам составить эту составную фотографию ее похитителя».

Он поставил стакан. Фотография теперь была на экране.

«Мужчина, которого мы ищем, ростом пять футов семь или восемь дюймов, коренастый, с голубыми глазами. Как вы видите, у него круглое лицо, полные губы и густые, слегка вьющиеся волосы, либо черные, либо темно-каштановые».

Он завопил. Он встал и затанцевал. Она никогда его не видела! Он никогда не позволял своим вещам такой роскоши. Он посмотрел на себя в зеркало. Он был ростом шесть футов, определенно не коренастый. У него были карие глаза, короткие, прямые, светло-каштановые волосы. Полные губы? Нет. Круглое лицо? Нет. Она дала полиции полностью вымышленный отчет. Завтра фотография будет во всех газетах, приколота к каждому полицейскому участку. Это было лучше, чем он мог себе представить...

Но зачем она это сделала? Во что она играла? Он не любил головоломки, не любил, когда счета не совпадали в конце. Он выключил телевизор и отставил вино. Одно было очевидно: она не хотела, чтобы его поймали. Только двое могли быть уверены, что ее описание было вымыслом: предмет и Minute Man. Он все еще был глубоко погружен в свои мысли, когда пробило десять часов. Он снова включил новости по телевизору и снова пришел в замешательство.

«Сегодня вечером был произведен арест после того, как была освобождена последняя жертва похищения боевиками Minute Man».

Он сел и опрокинул бутылку вина. Она бесконтрольно вылила свое содержимое.

«Мужчина, предположительно деловой знакомый отца Джиллиан Вебстер, был доставлен в полицейский участок Касл-Лейн для допроса. Сейчас мы в прямом эфире перейдем на Касл-Лейн, где Мартин Брокман ждет, чтобы поговорить с нами. Мартин, есть еще подробности?»

Теперь репортер был на экране, холодный на фоне сырой ночной улицы, мимо него проносились фары. Он был в овчинном пальто и прижимал одну руку к уху, удерживая наушник. Он начал говорить.

«Все, что может сказать полиция, это то, что допрашивается мужчина в связи с похищением Джиллиан Вебстер, которая была освобождена невредимой сегодня утром. Пока нет информации о том, будет ли мужчина приглашен на опознание, но ходят слухи, что мужчина, которого допрашивает полиция, на самом деле знаком с отцом мисс Вебстер, миллионером Дунканом Вебстером, и что именно сам мистер Вебстер первым заметил сходство между фотороботом и мужчиной, которого в настоящее время допрашивает полиция».

«Давайте разберемся, Мартин, вы утверждаете, что мистер Вебстер опознал похитителя своей дочери?»

«Я не думаю, что мы пока можем зайти так далеко, но…»

Но он выключил телевизор.

«В какую игру ты играешь, маленькая Джиллиан?» — тихо спросил он. «В свою игру… или отца?» Он чувствовал головокружение, смятение. Должна же быть причина для всего этого. Вино стучало в его голове.

«Ненавижу головоломки!» — закричал он в пустой экран телевизора. «Ненавижу головоломки!»


В полицейском участке Касл-Лейн старший суперинтендант Том Ланкастер собирался немного поспать. Он позвонил жене, чтобы объяснить, что его не будет дома. Он все равно держал в офисе чистый костюм, рубашку и галстук, а теперь там была еще и походная кровать со спальным мешком армейского качества. Ничего похожего на домашний уют, но придется сходить. Завтра может быть еще более оживленно, чем сегодня. Его утешало то, что пресса тоже не вернется домой. Некоторые разбрелись по отелям и пансионатам, но другие разбили лагерь в машинах и фургонах за пределами участка.

Ланкастер сбросил одежду и залез в холодный спальный мешок. Он поерзал несколько секунд, согреваясь, затем потянулся к полу, где лежало несколько пухлых папок. Стенограмма разговоров Джиллиан Вебстер с Minute Man была напечатана. Он снова ее перечитал. Это было одностороннее движение. Minute Man сказал всего пару десятков слов, в основном в форме резких вопросов.

Его вторая жертва, Элейн Чатем, сумела добиться от него более длинного высказывания. Она спросила, может ли она получить книгу кроссвордов, чтобы скоротать время. Она продолжала спрашивать, пока не вырвала у него грубое признание (на этот раз с акцентом джорди). Три важных маленьких слова. Том Ланкастер прошептал их себе под нос.

«Ненавижу головоломки».

Затем, улыбаясь, он потянулся к рычагу и выключил свет.


Был уже почти полдень, когда миссис Анджело услышала звон колокольчика у стойки регистрации.

«Иду!» — крикнула она, пытаясь говорить спокойно. Ее муж Тони должен был помочь ей, но у него был грипп, и он спал наверху. Это был его третий приступ гриппа в этом году; он никогда не хотел, чтобы вызывали врача. Мужчина, стоявший за столом, нес спортивную сумку и пачку утренних газет. На нем была новая пахнущая овчинная куртка и измученная улыбка.

«Мне, пожалуйста, комнату», — объявил он.

«Только одну ночь, да?»

'Хорошо…'

«Вы журналист», — заявила миссис Анджело. «Вы пишете репортаж об этом похищении и не знаете, как долго вам понадобится эта комната. Я права?»

«Вы могли бы писать нашу астрологическую колонку».

Она проверила стойку с ключами от номера на стене. «В номере шесть есть раковина, или есть номер одиннадцать, но ее нет. Это единственные два, которые у меня есть». Она повернулась к нему. «Мы внезапно стали заняты».

«У вас уже остались репортеры?»

«Один был здесь всю дорогу, остальные переехали вчера. И у меня есть очень хороший оператор и звукорежиссер с BBC, только они жалуются, потому что их репортер в каком-то шикарном отеле. Я им сказал, шикарный — это просто дорого. Номер шесть или номер одиннадцать?»

«Шесть, пожалуйста».

«Только самое лучшее, да? Осмелюсь сказать, что ты на расходах». Она отцепила ключ, затем повернула кассу, чтобы он расписался. «Так из какой ты газеты?»

Он не отрывал глаз от своей работы. «Я фрилансер. Несколько журналов заинтересовались, поэтому я подумал, что... ну, вы знаете».

Она повернула кассу обратно к себе. «Ну что ж, мистер Битти, будем надеяться, что вы получите свою историю, а?»

«Да», — согласился он, взяв ключ из ее теплых, влажных пальцев. «Будем надеяться».


Он бросил бумаги на пол рядом с односпальной кроватью. Матрас был мягче, чем ему хотелось, но комната была чистой и свежей. Его беспокоило, что здесь были другие репортеры. Он не хотел, чтобы они задавали ему вопросы. Он расстегнул молнию на сумке, вынув из нее свои заметки по делу Джиллиан Вебстер. В файле была пачка черно-белых фотографий, которые он сделал за несколько недель до похищения. Он снова просмотрел их.

Вебстеры жили в большом отдельно стоящем доме, расположенном на нескольких акрах беспорядочной земли. Однажды в воскресенье он отправился туда со своей камерой. Он уже несколько раз ездил туда на своей машине, остановившись однажды из-за проблем с двигателем около дома. Примерно в ста ярдах от дома была группа кустов и молодых деревьев, достаточно большая, чтобы он мог в ней спрятаться. В то воскресенье он взял свои самые лучшие зум-объективы для камеры Canon. Затем он отправился на прогулку с камерой, биноклем и книгой по определению птиц.

Чего он не ожидал, так это того, что Джиллиан Вебстер не будет дома. Он также не ожидал, что Вебстеры будут развлекать. Они пригласили около дюжины человек на вечерние напитки. Ему повезло, что погода была прохладной: никто, казалось, не был склонен спускаться в сад к тому месту, где он прятался. Но веранда тянулась вдоль задней части дома, и некоторые гости выходили на нее; также, время от времени, хозяин и хозяйка. Он отснял одну катушку пленки, сосредоточившись на Вебстере и его жене. Она была моложе мужа по меньшей мере на десять лет; тем не менее, ее возраст был заметен. Кожа обвисла на ее лице и шее, а короткие светлые волосы выглядели ломкими.

Лежа на кровати, он остановился на одной конкретной фотографии. Мужчина стоял один на веранде, затем к нему присоединилась миссис Вебстер. Казалось, она приветствовала мужчину. Они целовались. Мужчина, державший бокал шампанского, свободной рукой держал руку миссис Вебстер, притягивая ее к себе. Поцелуй не был формальным поцелуем. Их губы встретились, возможно, даже разъединились. Поцелуй, казалось, длился довольно долго. Он поискал среди других фотографий лучшую фотографию мужчины. Да, вот он с мистером Вебстером и другим гостем. Они выглядели серьезными, как будто обсуждали дела. Мужчина был запечатлен лицом к лицу. Он был ниже Вебстера, крепкого телосложения, с темными волнистыми волосами, едва закрывавшими уши. В начале вечеринки он ослабил галстук и воротник рубашки. Выглядел ли он просто серьезным на этой фотографии или выглядел обеспокоенным? Под глазами у него были темные мешки...

Он поднял газету и уставился на фоторобот, который выдала полиция, составленный по описанию Джиллиан Вебстер. Это был гость с вечеринки. Он был в этом уверен.


Местная радиостанция установила фургон на парковке полицейского участка, с высокой антенной, свисающей с крыши. Казалось, журналистов заставили переехать на парковку. Вероятно, их машины заблокировали движение на Касл-лейн. Когда он приехал, они слонялись вокруг, пили чай из стаканов, говорили по портативным телефонам, читали с листов бумаги.

Он огляделся. Один молодой человек стоял отдельно от остальных. Он выглядел застенчивым и чувствовал себя неуютно, и был одет в дешевую одежду. Вокруг его рта и на шее были пятна, и он постоянно поправлял скользкие очки на носу, читая со своих листов, время от времени поглядывая вверх, чтобы посмотреть, что делают другие журналисты.

Он был идеален.

«Ты местный, шеф?»

Молодой человек с удивлением посмотрел на мужчину с юго-восточным акцентом, на мужчину в дорогой куртке.

'Извини?'

«Вы похожи на местную прессу».

Молодой человек дернулся. «Я из Post».

«Я так и думал». Листы бумаги были вырваны из рук молодого человека. На них был подробно изложен утренний пресс-брифинг. В три часа будет конференция, а в семь — еще одна. В остальном единственной новостью было то, что человек, которого они допрашивали, будет задержан еще на двадцать четыре часа.

«Что ты думаешь, шеф?» Молодой человек выглядел ошеломленным. «Давай, можешь рассказать дяде Десу».

«Не о чем особо думать».

Он сморщил нос, сложил пресс-релиз и засунул его в карман анорака молодого человека. «Не рассказывай мне об этом. Это официальная версия, но это между нами. Ты местный, сынок, у тебя есть преимущество перед всеми нами». Он кивнул в сторону разбросанных журналистов, никто из которых не обращал внимания на этот разговор.

'Кто ты?'

«Я думал, я тебе сказал, Дес Битти».

«Битти?»

«Как давно ты в этой игре, сынок?» Он грустно покачал головой. «Дело Потрошителя, я освещал его для Telegraph. Теперь внештатный сотрудник, конечно. Я могу выбирать и выбирать свои криминальные истории. Один журнал попросил меня посмотреть, есть ли во всем этом какой-то подвох». Он оглядел молодого человека с ног до головы. «Ты можешь получить половину подписи. Это может быть твой билет отсюда, шеф. Мы все должны были с чего-то начинать».

«Меня зовут Стефан, Стефан Дунец».

«Рад познакомиться, Стефан». Они пожали друг другу руки. «Это что, по-русски?»

«Польский».

«Ну, я Дес Битти, и я из Уолтемстоу. Только теперь я живу в Доклендсе». Он подмигнул. «Удобно для редакций газет. Так что у тебя?»

«Ну…» Дунец огляделся. «Это не совсем моя идея…» Битти пожал плечами. На новости не было авторских прав. «Но я слышал, что у кого-то есть имя».

«Зачем они допрашивают?» Дунец кивнул. Битти, казалось, задумался. «Может быть, это свяжется с моими собственными идеями. Как зовут, Стефан?»

«Бернард Кук».

Битти медленно кивнул. «Берни Кук. Бизнесмен, да?»

Теперь Дунец кивнул. «Это связано?»

Битти скривил рот. «Вполне возможно. Сначала мне нужно проверить несколько фактов».

«Я мог бы помочь». Парень был очень заинтересован. Он не хотел носить этот анорак вечно. Битти похлопал его по плечу.

«Оставайся здесь, Стефан. Держи ухо востро. Я пойду сделаю пару звонков». Дунец взглянул на большие карманы овчины Битти. Битти ухмыльнулся. «Мы не все можем позволить себе мобильные телефоны. А пока…» Он кивнул в сторону других репортеров. «Ты можешь попробовать написать об этом. Знаешь, что-то неладное в долгом ожидании. Восемьсот слов, кто знает, всегда найдется рынок для наполнителя. Воскресенья в эти дни — сплошной наполнитель».

'Восемьсот?'

Битти кивнул, затем передумал. «Семь пятьдесят», — сказал он, выезжая с парковки.


Небольшое инженерное предприятие на специально построенном участке.

Полезный знак у входа на объект сообщил ему, что он ищет подразделение 32, Cooke Engineering Ltd. Он медленно вел свою арендованную Fiesta по узким извилистым дорогам, уступая дорогу грузовикам и фургонам доставки. Полдюжины машин были припаркованы возле подразделения 32 в тесно обозначенных отсеках. Здание было из серой гофрированной стали, его делили две компании. Подразделение 31 производило замороженные продукты. Проезжая мимо, он оценил подразделение 32. Там была дверь, которая вела в приемную или офисы, и дверь погрузочной площадки рядом с ней. Обе были закрыты. На погрузочной площадке был припаркован спортивный Ford Sierra, одна из заказных работ. На водительском сиденье мужчина разговаривал по телефону из машины. На заднем сиденье сидели еще двое крупных мужчин с бледными лицами. Они выглядели как репортеры. Ну, если такой болван, как Дунец, знал о Куке, профессионалы тоже должны были знать. И хотя самого Кука здесь не было, хотя он вспотел и устал как собака в одной из комнат для допросов на Касл-Лейн, туда была отправлена группа, чтобы следить за этим местом.

Он покусывал нижнюю губу и решил пойти на рассчитанный риск. Он доехал до следующего участка, припарковался и пошел обратно к Cooke Engineering. На двери, к которой он приближался, проигнорировав кучу глаз, было написано ОФИС. Он постучал и вошел, закрыв за собой дверь. Он ожидал шума: в конце концов, только перегородка отделяла эту часть участка от фактической производственной линии. Но наступила тишина, прерываемая медленным стуком пальцев по компьютерной клавиатуре.

«Могу ли я вам помочь?» Она сидела за столом, но также за огромными очками в красной оправе, которые увеличивали ее и без того большие глаза. Ее тон был едва ли приветливым.

«Мистер Кук?» — нервно спросил он. «Интересно, могу ли я...»

«У вас назначена встреча?»

«Нет, ну я…»

«Вы репортер?» Она осмотрела его, сгорбленного, ерзающего, дергающегося и неловкого. «Вы не похожи на репортера». Она вздохнула. «Никаких холодных звонков, представители только по предварительной записи. Я так понимаю, вы представитель?»

«Ну, так уж получилось, что я...»

«Извините», — сказала она, словно сжалившись над этим особенно жалким представителем некрасивой породы. «Мистера Кука здесь все равно нет».

Он огляделся. «Место выглядит мертвым».

«Мертвый примерно», если можно так выразиться.

«Дела плохие».

«Скажем так, не стоит ожидать слишком большого количества заказов».

«А…», — казалось, он о чем-то задумался. «Но машины снаружи…?»

«Мы позволили ребятам из магазина замороженных продуктов парковать там свои лишние машины».

«О, боже». Он кивнул в сторону того места, где, как он предполагал, должна была находиться производственная линия, прямо за стеной. «Значит, вы не…?»

«Мы не производим. Так что если вы не продаете рабочие места в секторе светотехники, мне не стоит беспокоиться».

Он улыбнулся. «Но ты все еще здесь».

«Только до выходных. К пятнице зарплаты не будет, я ухожу». Она вернулась к печатанию, ее пальцы застучали по клавишам.

Он повернулся, чтобы уйти, его спина и плечи сгорбились больше, чем когда-либо. Затем он остановился и полуобернулся. «С чего вы взяли, что я репортер?»

«Вы об этом прочтете».

Только после того, как он ушел, она остановилась в своей работе. Она видела их всех в свое время, все типы представителей, которые вы только можете себе представить. Но она никогда не сталкивалась с тем, кто даже не удосужился принести с собой образцы...


Напротив промышленной зоны располагался недавно построенный паб, несомненно, возведенный каким-то хитрым пивоваренным концерном, который знал, что из-за поместья, насчитывающего более восьмидесяти заведений, здесь будет много клиентов.

«В любом случае, такова была идея», — признался бармен, наливая пинту пива, «до того, как времена стали тяжелыми. Что меня задевает, так это то, что ни один из этих финансовых прогнозов», — он произнес эти слова с отвращением, — «никогда не предсказывал грядущие тяжелые времена. И позвольте мне сказать вам, что в таких вещах нет гарантии возврата денег». Он отдал напиток, получил пятифунтовую купюру и теперь нажал клавишу на кассе.

«Не все бухгалтеры плохие», — сказал клиент.

Когда бармен отдавал сдачу, клиент задал вопрос.

«Здесь пьёт человек по имени Бернард Кук?»

Из дальнего конца бара послышалось фырканье, там, где мужчина на табурете разгадывал кроссворд в местной газете.

«Почему вы спрашиваете?» — спросил бармен.

«Я должен был увидеть его сегодня. Приехал из самого чертова Ланкастера». Бармен, похоже, не собирался сомневаться в его северо-западном акценте. «Только вокруг нет ни одного ублюдка, кроме нескольких грубых типов в машине, припаркованной снаружи».

«Репортеры», — сказал разгадыватель кроссвордов.

«Да?»

«Вы не увидите Кука какое-то время», — разгадыватель кроссвордов осушил остатки полпинты.

«Мы этого не знаем», — резко ответил бармен. «Не торопись с выводами, Артур».

Артур лишь пожал плечами в знак согласия, уставившись в свою бумагу.

«Он в беде, да?» — спросил путешественник.

'Может быть.'

«Бац, мой чертов контракт рухнул».

«Тогда тебе повезло», — сказал Артур.

«Что ты имеешь в виду?» Он кивнул в сторону пустого стакана. «Вам еще?»

«Спасибо, я так и сделаю».

Бармен наполнил стакан, но сам не стал брать. Артур отхлебнул и проглотил. «Я имею в виду, — сказал он наконец, — у Берни были проблемы с деньгами. Скорее всего, если бы вы покупали у него, вы бы не получили то, что заказывали, а если бы вы продавали, вы бы не увидели денег».

«Спасибо за совет».

«Я знал, что у него проблемы, уже несколько месяцев. Раньше он заглядывал сюда в пятницу в обеденное время, чтобы что-нибудь поесть и выпить пару порций бренди. Потом он стал выпивать дважды в неделю по четыре порции бренди, а потом трижды в неделю по шесть порций. Кто-то так пьет, это не потому, что он нажрался, а потому, что он обеспокоен».

«Я понимаю, что ты имеешь в виду».

«Все, что я знаю», — вмешался бармен, — «это то, что он всегда платил... и это больше, чем некоторые».

Артур подмигнул Битти. «Это подкол в мой адрес».

Битти допил свой напиток и встал с барного стула.

«Обратно в Ланкастер?»

Он покачал головой. «Сначала еще пару звонков».

После его ухода в баре на несколько мгновений воцарилась тишина, затем Артур прочистил горло.

'Что вы думаете?'

«Ну», — сказал бармен, — «он не был репортером. Я даже не уверен, что он занимается бизнесом».

«Как вы это поняли?»

«Никакого счета за расходы — не просили чек за напитки».

«Может быть, ему не нужны квитанции, Шерлок».

«Возможно». Бармен поднял пустой стакан, вымыл его и поставил на стойку сушиться. Затем он протер барную стойку, где сидел мужчина, и положил на нее чистую подставку под пиво. Теперь не было никаких признаков того, что там кто-то когда-либо был.

«Подожди секунду», — сказал бармен Артуру. Затем он исчез в нише, где хранился телефон.


В три сорок журналисты вывалились из пресс-центра, неся последний пресс-релиз. Они были разговорчивы, если не были слишком заняты втягиванием сигаретного дыма. Некоторые звонили по телефонам или шли к своим машинам, чтобы позвонить. Они протиснулись через двойные двери полицейского участка и разбрелись по парковке. Для тележурналиста по имени Мартин Брокман, который теперь проверял свой сценарий, была подготовлена камера, пока гримерша пыталась уложить его волосы, чтобы они не взлетали вертикально вверх каждый раз, когда налетал порыв ветра.

Стефан Дунец медленно прошел через парковку, не направляясь к своей машине — у него не было машины — а просто продолжал движение, поэтому он выглядел таким же занятым и важным, как и другие репортеры. Он уставился в свой блокнот и не заметил фигуру, преграждающую ему путь, пока практически не врезался в нее.

«Здравствуйте, мистер Битти, вы пропустили конференцию».

«Ничего не поделаешь, Стеф. Есть что сообщить?»

«Я передал вам копию пресс-релиза».

«Хороший парень». Битти начал читать с двух скрепленных степлером листов. Джиллиан Вебстер, как он прочитал, теперь дала описание комнаты, в которой ее держали во время ее «десятидневного испытания». Не столько комната, сколько шкаф, в темноте. Она слышала отдаленный шум транспорта, как будто снаружи проезжали тяжелые грузовики. Но она была связана, рот заклеен скотчем, и не могла кричать.

Битти перечитала еще раз. Ну, это правда, что он иногда держал ее рот заклеенным, но все остальное было выдумкой, еще одним ложным рассказом.

«Интересно», — сказал он. «Они все еще допрашивают Кука?» Дунец кивнул. «И я полагаю, они дадут его фабрике краткий обзор?»

'Что ты имеешь в виду?'

«Разумеется, Стеф. Этот шкаф может быть на фабрике Кука. Я только что оттуда. Он увольняет персонал. Единственный человек, который остался, — это секретарь, и я сомневаюсь, что она подойдет к цеху — она может испачкать руки». Он снова взглянул на бумагу. «Грузовики, проезжающие мимо… звучит как промышленная зона».

«Полагаю, что так и есть», — тихо сказал Дунец.

«А если он увольняет людей, о чем это вам говорит?»

«У его компании проблемы».

«Совершенно верно. Так скажи мне, юный Стеф, Кук богат или беден?»

«Я полагаю, что он нищий».

«И отчаянный».

«Итак, он похищает кого-то, кого знает... Как он мог надеяться избежать наказания?»

«Все, что мы знаем, это то, что он был знаком с родителями; мы не знаем, была ли Джиллиан знакома с ним».

«Но он позволил ей увидеть его», — запротестовал Дунец. «Он, должно быть, знал, что она даст описание — что ее отец увидит это...»

Битти кивнул. Точно. Это был всего лишь один из недостатков. Неужели Кук действительно держал ее на своей фабрике, когда там целый день находился кто-то еще? Как он мог кормить Джиллиан, не вызвав подозрений у секретарши? История Джиллиан была ужасно некорректной. Но Битти задавался вопросом, увидит ли это полиция. Он видел, что делала Джиллиан Вебстер и как она это делала. Он просто не мог объяснить, почему. Но теперь у него была идея, хорошая идея. Ему нужно было только еще раз изучить фотографии.

Тем временем Стефан, очевидно, тоже учитывал все недостатки.

«Как вы и сказали, он, должно быть, был в отчаянии».

«Он был в отчаянии, это точно, просто он был не очень умен». Он похлопал Дунеца по плечу свернутым пресс-релизом. «Увидимся позже». Он подмигнул. «Запомните подпись».

«И семьсот пятьдесят слов!» — крикнул ему вслед Дунец. «Я уже начал!»

Не оглядываясь, Битти поднял большой палец вверх. Дунец смотрел, пока он не скрылся из виду, затем повернулся к машинам репортеров. Трое мужчин сгрудились рядом с красным Porsche.

«Извините», — сказал он, прерывая их. Один человек, тот, что по-хозяйски положил руку на крышу Porsche, говорил за всех.

'Что это такое?'

«Вы Терри Грейг, не так ли?»

Грейг выпятил грудь. Конечно, это был Терри Грейг, король таблоидных новостей, бич переписчиков. И вот еще один новичок, желающий познакомиться с ним.

«Что я могу сделать для тебя, парень?»

Дунецу не понравилось это «парень», но, как и «Стеф» Битти, он оставил это в стороне. «Вы видели того человека, с которым я разговаривал?» — спросил он вместо этого. «В овчинной куртке?»

Грейг кивнул. От него мало что ускользнуло. «Я видел его раньше», — подтвердил он.

«Правильно», — сказал Дунец. «А ты его раньше видел? Я имею в виду, ты знаешь, кто он?»

«Не знаю, кто он такой, Адам. Футбольный менеджер, да? Третий дивизион? Они единственные ублюдки, которые носят такое пальто».

«За исключением Брокмана», — добавил один из репортеров.

«Кроме старого Броки», — согласился Грейг. Затем все рассмеялись, все, кроме Стефана Дунеца. Когда смех стих и они ждали, когда он уйдет, он снова перевел взгляд на Грейга.

«Он описал дело Потрошителя для Telegraph».

«Нет, не говорил, если только он не имел в виду Belfast Telegraph». Все снова рассмеялись. Даже губы Дунеца слегка изогнулись в том, что можно было бы принять за улыбку.

«В чем дело, парень?» — спросил Грейг.

«Можем ли мы войти на станцию, сэр?» — спросил Дунец. Для любого, кто стоял в пределах слышимости, это не звучало как вопрос…


Человек, назвавшийся Дес Битти, собирал вещи.

Он сорвал кольцо с другой банки McEwan's и отхлебнул из банки. Фотографии лежали на кровати. Он остановился, упаковывая вещи, и снова изучил фотографии. Кук с Дунканом Вебстером. Кук с миссис Вебстер. Кук выглядел очень комфортно с миссис Вебстер. Кук выглядел крайне неуютно с Дунканом Вебстером, как будто он должен этому человеку денег, денег, которые он не мог надеяться вернуть. Но это была не проблема Кука. Нет, проблема Кука была в жене. Посмотрите на них двоих: трогательные, целующиеся. С мистером Вебстером Кук больше походил на делового знакомого, чем на кого-либо еще; но с миссис Вебстер он выглядел действительно очень близким другом.

Знал Вебстер или нет, он не мог сказать. Но дочь знала. Джиллиан Вебстер узнала о Куке и своей матери, об их романе. Господи, и она была маленькой дочкой папы, не так ли? Когда она говорила с ним о своей домашней жизни, надеясь снискать расположение, надеясь, что он не причинит вреда кому-то, кого он знал как реального человека, а не как вещь (да, она была умна, конечно), когда она делала это, она всегда говорила сначала о своем отце, а потом о матери. Папа, Папа, Папа: это всегда был Папа. В то время как Мать оставалась просто: «Мама».

Все эти часы, когда она была одна, те часы, когда ей нечего было делать, кроме как бороться со своими узами, и думать было не о чем, кроме... но как повернуть это маленькое приключение себе на пользу. Она подставит Бернарда Кука. Она, должно быть, знала, что его компания в беде, и дала ему мотив. Кто заподозрит, что она лжет о чем-то подобном? Никто, никто не узнает, кроме трех человек: самого Кука, матери и настоящего похитителя. Кук будет заявлять о своей невиновности, но это было его слово против слова Джиллиан. Миссис Вебстер... что она могла сказать, не раскрыв степень своей связи с Куком? А что касается похитителя... ну, собирается ли он прийти, чтобы помочь Куку? Конечно, нет!

Это правда, не так ли? Он ничего не собирался делать. Он собирался покинуть этот город и никогда не возвращаться. Пока Кук будет внутри, отопление будет отключено, полиция прекратит проверять аэропорты и морские порты. Да, отпуск за границей, где-нибудь солнечно и сухо, не как на этом холодном жалком острове, где он работал. Завтра он мог бы зайти в турагентство. В самолете он бы заказал шампанского и выпил за бедного Бернарда Кука.

Вот и всё.

Он открыл еще одну банку и взял фотографию, на которой Кук и миссис Вебстер целуются. Чем больше он смотрел на нее, тем больше понимал, что может ошибаться. А что, если это был просто дружеский поцелуй? Такие типы, как миссис Вебстер, они могли стать слишком фамильярными. А что, если это не имело никакого отношения к матери? А что, если... а что, если это было связано с Джиллиан? Она сказала ему: «Папе не нравится, когда я привожу домой мужчин постарше». Могло ли быть что-то между Джиллиан и Бернардом Куком? Может, он порвал с ней, и она жаждала его крови...

Подождите, подумайте немного. Если бы Кук был холост, это бы не сработало. Это сработало бы только если бы он был женат и ему пришлось бы скрывать свои отношения. У него закружилась голова, и он попытался встать. Как он мог быть уверен? Как он мог быть уверен, что Кук и миссис Вебстер или Кук и Джиллиан были парой?

Он уловил это слово «предмет» и улыбнулся. Если бы они были предметом, люди бы видели их вместе, где они чувствовали себя в безопасности от мистера Вебстера. Может быть, именно поэтому Кук начал чаще ходить в паб напротив поместья; это не имело никакого отношения к его финансовым проблемам. Это должно быть достаточно легко проверить. Он бы пошел туда сейчас, по пути из города. Он подумал о Стефане Дунеце. Стефане, который, вероятно, не годился для репортажа с выставки цветов, не говоря уже о полицейском расследовании. В мире есть несколько действительно тупых ублюдков, если подумать.

Господи, их там просто не было.


Было пять часов, когда он вошел в бар. Как он и надеялся, смена сменилась. Бармен был новым. Более того, Артур ушел. Хорошо: они бы сочли это более чем немного странным, если бы Ланкастерец вернулся, чтобы задать вопросы о Куке и какой-то женщине.

Пиво, которое он выпил в своей комнате, дало ему вкус, поэтому он заказал двойной арманьяк с половиной лагера, чтобы запить его. Топливо для долгой поездки впереди. Бар был средне заполнен рабочими, возвращавшимися домой из поместья. Он сел на тот же табурет, что и раньше, и сделал вид, что смотрит на часы и следит за дверью.

«Ждёте кого-нибудь?» — послушно спросил новый бармен.

«Бернард Кук. Я думал, мы договорились встретиться в пять».

Бармен попробовал назвать имя. «Не думаю, что я его знаю».

«Он постоянный посетитель обеденного перерыва».

«Я никогда не обедаю».

Он грустно кивнул и допил арманьяк. Он сжег его дотла. И последний раз: «Обычно с ним женщина, немного шикарно».

Бармен пожал плечами и продолжил протирать стаканы.

«В любом случае спасибо». Он допил пиво и у него возникла другая идея. Было немного поздно, но стоило попробовать. Когда он толкнул дверь во внешний мир, он встретил сопротивление. Это был Артур, входящий. Артур выглядел удивленным. Битти перешел на северо-западный акцент.

«Привет, Артур».

«Я думал, ты улетаешь в далёкие синие края».

«Как раз возвращаюсь. Я слышал, у Кука есть модная штука». Он подмигнул. «Это дорогое хобби, неудивительно, что он разорился».

Артур просто смотрел, как будто прислушиваясь к призраку. В его глазах был почти... это был не шок, а скорее страх.

Битти настаивал: «Судя по голосу, она очень симпатичная».

«А?»

«Они раньше сюда приходили».

«Они это сделали?»

Был ли этот человек пьян? Может, эти кроссворды затуманили его мозги. Битти чувствовал себя хорошо и расслабленно.

«Неважно», — сказал он. «Увидимся».

Артур, казалось, оживился. «О, ты права. Береги себя».

«Я сделаю это, Артур, я сделаю это».


Секретарша, добросовестно накрыв компьютер чехлом от пыли, надевала пальто, когда он пришел. Она бросила на него пронзительный взгляд, и он поднял руки в знак капитуляции.

«Я займу всего минуту», — сказал он. Он не ожидал, что она все еще будет здесь. Сколько бумажной работы может производить пустая фабрика? Репортеры исчезли снаружи, вместе с большинством автомобилей на территории поместья.

«Ты настойчив», — сказала она. «Его здесь нет».

«Я хотел поговорить именно с тобой».

'Ой?'

Он шагнул вперед и достал из кармана фотографию, на которой были запечатлены целующиеся Кук и миссис Вебстер.

«Ваш босс женат?» — спросил он.

Она кисло улыбнулась. «Я знала, что ты не представитель».

«Я же говорил, что я такой? Так какой же ответ? Простое «да» или «нет».

«Какое вам до этого дело?»

Он грустно вздохнул. «Я могу выяснить. Это несложно».

«Тогда иди и узнай».

«Вы знали, что у него был роман?»

«Это роман только в том случае, если человек женат».

«О? Так Кук — холостяк?»

«Я этого не говорил».

«Но миссис Вебстер замужем». Он ждал реакции, любой реакции. «Ее дочь не замужем».

«Убирайся», — ее голос был холоднее пива, которое он только что выпил.

«Дай-ка угадаю», — настаивал он. «Ты сама была к нему неравнодушна, может, он тебя водил за нос…»

Она сняла трубку.

«Ладно, я пойду». Он положил фотографию обратно в карман. «Но помни, ты ему ничего не должна. Это он должен тебе. Просто скажи мне «да» или «нет»: он женат?»

Она начала нажимать кнопки телефона, и он ушел. Она тяжело дышала, но не показывала этого. Она уставилась на дверь, желая, чтобы она оставалась закрытой. Потом ее соединили. «Полиция?» — спросила она. «Я хочу поговорить с главным суперинтендантом Ланкастером…»

Снаружи он сел в машину, думая о человеке по имени Артур, секретаре и Стефане Дунеце. Затем он снова вышел и начал искать другую машину. Подойдет любая машина, лишь бы в ней был телефон.


Ланкастер положил трубку и посмотрел на двух человек, сидевших за столом напротив него.

«Это был ваш секретарь, мистер Кук». Бернард Кук кивнул: он уже понял это. «Наш человек только что снова появился, спросил, женаты ли вы, и намекнул, что у вас был роман с миссис Вебстер». Он посмотрел на молодую женщину рядом с Куком. «Или даже с вами, Джиллиан».

Джиллиан Вебстер фыркнула. Ланкастер улыбнулся.

«Похоже, это сработало», — сказал он. Я ненавижу головоломки. Эти три слова привели в движение всю игру. И игра должна была закончиться: правильный результат, правильная команда. «У него была фотография с ним», — продолжил он, поворачиваясь к Бернарду Куку. «Вы с матерью Джиллиан на веранде у нее дома».

«Та самая воскресная вечеринка с выпивкой», — решил Кук.

«Minute Man наблюдал».

«Он думает, что мы с Корой любовники?»

«Он складывает два плюс два и получает пять, к счастью для нас. Если бы на этой фотографии вы двое просто разговаривали, он бы, возможно, ничего не заподозрил».

«А пока…»

«Он думает, что знает, почему Джиллиан тебя подставила. Лучше и быть не могло».

Джиллиан Вебстер повернулась к Куку. «Целовать мою мать на веранде?»

Кук попытался нервно улыбнуться. Ланкастер поерзал на стуле. Он нервничал по разным причинам. Минитмену приходилось решать головоломки, даже если это означало выдумывать ответ из самого тонкого материала. Ланкастер придумал головоломку, надеясь, что ее противник будет раздражен ею... и потянется к ней. Кто-то даже предположил, что Минитмен мог бы выдать себя за репортера — подходящая маскировка для проявления интереса к делу...

Раздался стук в дверь, и вошел молодой человек. Ланкастер представил его.

«Не думаю, что кто-то из вас встречался с детективом-констеблем Дуниецем». Дуниец кивнул в знак приветствия, но мысли Джиллиан были заняты Куком и ее матерью. «Ну, Стефан?» — спросил Ланкастер.

Выражение лица Дунеца было плохим предзнаменованием.

«Он оплатил счет и ушел больше часа назад».

Ланкастер кивнул. «Он вернулся к Форестеру, постоянный клиент по имени Артур только что позвонил и сказал мне. И он снова посетил фабрику».

«Мы знаем его машину, сэр, красная «Фиеста», ее вызывают».

«Все выездные пути перекрыты, не так ли?»

Дунец кивнул.

«Тогда нам остается только ждать».

Ланкастер постарался выглядеть расслабленным. Бернард Кук поначалу сомневался в плане, но как друг Джиллиан он согласился. В конце концов, отчасти это была ее идея. Она снова выглядела бледной. Врачи предписали ей отдохнуть, но она настояла на том, чтобы остаться. Телефон зазвонил снова. Ланкастер перехватил трубку.

«Красная Фиеста», — сказал он потом. «Замечено, направляется в Нижний Трахерн». Он устремил взгляд на Джиллиан. «Похоже, он направляется к тебе домой». Затем он повернулся к Дунецу. «Займись этим, Стефан». Дунец кивнул и вышел из комнаты.

Этот вариант тоже был учтен. Вебстеры находились в местном отеле под охраной в штатском. Водитель и машина без опознавательных знаков ждали снаружи, чтобы отвезти Джиллиан обратно. Minute Man ехал в ловушку.

Телефон зазвонил снова, и Ланкастер поднял трубку, радуясь, что хоть чем-то занят. Он прислушался на мгновение, мускул на его челюсти напрягся. Когда он заговорил, голос был сухим. «Соедините его, ладно? И постарайтесь отследить». Затем он нажал кнопку на телефоне и положил трубку. Маленький встроенный динамик затрещал и ожил. Женский голос сказал: «Вы закончили, звонящий». Ланкастер сглотнул и заговорил.

'Привет?'

«Суперинтендант Ланкастер?»

'Говорящий.'

Ланкастер наблюдал за Джиллиан. Она уставилась на телефон. Вся та краска, что еще оставалась на ее лице, исчезла.

«Не беспокойся о следе, Том. Я не буду долго, ты же знаешь».

«К нам каждый день приходит дюжина чудаков, которые говорят, что они — Minute Man».

«Ты знаешь, кто я, Том».

«Зачем ты звонишь?»

«Потому что вы взяли не того человека».

Ланкастер посмотрел на Джиллиан и Кука. Она выглядела готовой выпрыгнуть со своего места, в то время как Кук, казалось, был прижат к его спинке, словно силой тяжести.

«А мы?»

«Да. Она его подставила».

«У кого есть?»

«Девушка».

«Зачем ей это делать?»

«У него роман с ее матерью. Она хочет отомстить».

Ланкастер выдавил из себя смешок. «Откуда вы это знаете?»

«Я знаю. Теперь я все это знаю».

Линия оборвалась.

«Боже мой», — сказал Кук. Ланкастер проверил на коммутаторе, но Minute Man не был на связи достаточно долго, чтобы дать им шанс. На самом деле, он был на линии едва ли минуту…

Ланкастер поднялся на ноги. «Интересно, он все еще планирует посетить Нижний Трахерн? Один из способов узнать…»

«Я тоже иду», — сказал Кук, неуверенно поднимаясь на ноги. Джиллиан все еще смотрела на телефон. Ни одному из мужчин не требовалось подтверждения того, что она узнала голос. Когда Ланкастер коснулся ее плеча, она вздрогнула.

«Пошли, Джиллиан», — сказал он. «Давай отвезем тебя обратно в отель».


Они открыли для нее заднюю дверь машины, и она села. Двигатель работал, и машина тут же тронулась с места, проехала через парковку, мимо обычной суеты репортеров и камер, и выехала из железных ворот полицейского участка Касл-Лейн. Ей не хотелось ехать в отель, на самом деле. Она хотела домой, в Нижний Трахерн. Но она сомневалась, что водителя полиции удастся уговорить отвезти ее туда. Она заметила рацию на полу у его ног. Или, может быть, это был портативный телефон. Что бы ни случилось в доме, она об этом услышит. Он смотрел на нее в зеркало заднего вида. Когда она оглянулась, он ободряюще улыбнулся. Потом она заметила, что они проехали обычный поворот.

«Нам нужно было повернуть налево».

Он все еще улыбался. Машина набирала скорость. Джиллиан почувствовала, как комок подступил к ее горлу, страх почти душил ее.

«Теперь я все знаю», — тихо сказал он. «То, как говорил Ланкастер, это подтвердило. О да, это довольно хорошо уравновесило обе стороны бухгалтерской книги».

Она сглотнула, сдвинув засор. «Где водитель?»

«Я водитель».

«Полицейский».

«Ты думаешь, он в багажнике?» Он покачал головой. «Я сказал ему, что его шеф хочет, чтобы он был в пресс-центре».

Она немного расслабилась. Его голос был спокоен. Он был спокоен все время, пока она была его пленницей. «Куда мы идем?» — спросила она.

«Нижний Трахерн».

'Что?'

«Я отвезу тебя домой, Джиллиан».

'Но почему?'

Он пожал плечами. «Просто чтобы показать им, что я могу».

Она задумалась на мгновение. Пока она думала, он снова заговорил.

«Это было хорошо, очень хорошо, почти обмануло меня. Если бы не один испуганный парень в пабе…»

Она почувствовала, как слова вылетают из ее рта, как будто говорит кто-то другой. «Они перекрыли выездные дороги, и у дома есть полиция, внутри и снаружи. Вы никогда...»

«Все в порядке, Джиллиан. Вот увидишь, обе стороны будут сбалансированы».

«Что ты имеешь в виду под балансом?»

Поэтому на протяжении всего оставшегося путешествия Минитмен пытался объяснить ей свои собственные теории принципов счетов.

Единственный настоящий комик

Думаю, оглядываясь назад, я думаю, что виной всему были мои школьные годы. Или, может быть, гены моих родителей, которые сделали меня самым маленьким мальчиком в классе. Все популярные мальчики, казалось, были крепкими, спортивными, не застенчивыми, красивыми.

Я не совсем подходил под описание. Поэтому вместо этого я стал комиком. Конечно, они не смеялись со мной — они смеялись надо мной. Я знал это уже тогда, когда рассказывал свои шутки, корчил глупые рожицы и делал свои забавные прогулки. Они говорили мне, что я не в себе, говорили, что я чокнутый. Я не возражал: по крайней мере, они разговаривали со мной. По крайней мере, они замечали меня.

Это означало, что мне разрешалось участвовать в их играх или, по крайней мере, наблюдать со стороны, что в любом случае было моим любимым местом. Наблюдая за ними, я мог учиться. Я узнавал, над какими детьми и учителями я мог посмеяться. Я выбирал младших детей, даже более прыщавых и уродливых, чем я, или одну из некрасивых девочек, которые стояли у перил детской площадки с грустными лицами. О, я был свиреп с каждым, кто не мог укусить. Так я оставался частью банды.

Другая проблема была в том, что я не был глупым, но когда я стал членом банды Черного Алека, мне пришлось притворяться менее умным, чем я был. И это притворство могло быть выполнено только если я начал бы сбиваться с курса, отвечать на вопросы неправильно, когда я знал правильные ответы, мои оценки за тесты падали. Заместитель директора поговорил со мной. Я думаю, она могла видеть, что была проблема, она просто не могла понять, в чем она заключалась. Моих родителей вызвали в школу для обсуждения. Они тоже начали обращать на меня внимание, помогая с домашним заданием и повторением. Но я все равно отказывался реализовывать свой потенциал. Иногда я сбивался и отвечал на какой-нибудь вопрос, который ставил в тупик всех остальных. В такие моменты учитель пристально смотрел на меня, гадая, что происходит.

В конце концов меня отвезли в больницу на обследование мозга. Мне приклеили все эти электроды к голове. Три раза мыл голову, а волосы все еще были липкими, а результаты не выявили никаких несоответствий. Когда наступили выпускные экзамены, я оказался в затруднительном положении. К моменту объявления результатов мы все уже ушли из школы. Так что если бы я захотел, я мог бы сдать их так, как мне хотелось бы. Но что-то заставило меня остаться в образе; может быть, это была мысль о том, что, хотя я и ухожу из школы, банда все еще будет там, тусоваться на их любимом углу улицы, выкрикивать оскорбления машинам и пешеходам, бегать в парк с полиэтиленовым пакетом пива. Это было сообщество, которое я понимал, и выбранная мной роль делала меня уникальным в нем. Я был «Джокером» или «Комиком». От меня не ожидали участия в периодических массовых стычках с другими бандами. Я проявил себя, рассказывая анекдоты и истории, высмеивая другие банды (особенно в отношении их личной гигиены и сексуальных привычек), а также расширяя спектр своих впечатлений.

Однако вскоре после окончания школы я обнаружил, что большая часть банды разъехалась. Даже Черный Алек — наш лидер и наставник — устроился на работу автомехаником. Веселая компания сократилась до нескольких неудачников, для которых ежедневное стояние на углу улицы стало нежеланной обязанностью. Я подумывал о том, чтобы пересдать экзамены, поступить в колледж или университет. Но Черный Алек был моим соседом: как я мог рассказать ему о своих планах? Он бы не понял. Он бы попросил меня снова прогуляться, а потом его смех заставил бы меня жаждать большего. Еще больше смеха, еще больше принятия, еще больше его одобрения.

В любом случае, у него не сложилось как у механика. Вместо этого он стал вышибалой, работая на дискотеке в Кирколди. Он попал в беду, провел пару месяцев в тюрьме, а когда вышел, то сказал нам, что только что посетил «Университет жизни». С этого момента, сказал он, для него не будет ничего невозможного. Он будет удовлетворен только «номером один». В то время, я не думаю, что мы действительно понимали, о чем он говорит, но мы довольно скоро это выяснили.

Я пошла работать на птицефабрику. Это была неплохая работа. На производственной линии работали в основном женщины, и я заставляла их улыбаться. Я пела песни, немного танцевала, делала все, чтобы им понравиться. Они все были женаты, постоянно спрашивали меня, когда я найду себе девушку. Они носили белые комбинезоны и зеленые резиновые сапоги, их волосы были заправлены в белые шапочки. Иногда, когда я встречала их за пределами фабрики, я не узнавала их. Моя первая рождественская вечеринка стала для меня откровением. Они были в платьях и с макияжем, выпивали и смеялись. Мы заняли заднюю комнату паба в Гленротесе. Никакого руководства, только рабочие. Было немного развлечений. Пара женщин пели песни. Один из бригадиров встал и рассказал несколько шуток.

«Отвали!» — кричали ему женщины. «Наш комик в десять раз лучше тебя!» Они имели в виду меня. Меня уговаривали, уговаривали. Я оказался на сцене с микрофоном в руке. Я прочистил горло, прочистил его еще раз, звук наполнил комнату. Кто-то крикнул мне, чтобы я продолжал, а затем кто-то еще догадался, что я притворяюсь руководителем производства: он всегда прочищал горло, прежде чем сообщить плохие новости. Раздались разрозненные аплодисменты и смех.

«Мне жаль сообщать вам всем», — сказал я, — «что в этом году Рождество отменили. Вы, возможно, не рады, но у меня в тылу две тысячи каплунов, которые на седьмом небе от счастья».

Теперь все поняли; они все вжились в мой номер. И это было прекрасно. Волосы на моих руках встали дыбом. Казалось, я был там пару минут, но потом мне сказали, что я отыграл двадцатиминутный сет. Женщины целовали меня, говорили, что я лучший.

«Тебе следует стать профессионалом», — сказал один из них.

И в конце концов, набравшись смелости, я так и сделал.


Я начинал на вечерах талантов в пабах, выигрывая пару конкурсов. Затем хозяин паба мог пригласить меня снова на трех-четырехнедельный забег. Я продолжал работать на фабрике, но теперь у меня была девушка Эмили, которая пела «The Night They Drove Old Dixie Down» на одном из шоу талантов. Я спросил ее о песне. Она понятия не имела, о чем она.

«Только что взяла это из одного из альбомов Джоан Баэз моей мамы». Мы вместе посмеялись. У Эмили тоже была дневная работа, в обувном магазине. Она придумала, чтобы я стал профессионалом на полный рабочий день. Она сказала, что будет поддерживать меня, пока я не разбогатею и не прославлюсь. Она сказала, что это не займет много времени. Ее аргумент был в том, что с моей работой у меня нет времени писать новый материал. Она была права: мне действительно нужен был новый материал. Поэтому она стала моим менеджером, находила мне заказы, а я лежал в постели и писал шутки и истории.

Некоторое время все шло хорошо. Потом мы поняли, что я просто топчусь на месте. Это все еще были пабы и клубы.

«Тебе нужно портфолио, — сказала Эмили. — Что-то, что ты сможешь показать агентам и телекомпаниям».

«Мне нужны приличные шутки», — ответил я.

Писательство не работало. Я никогда не работал так, как раньше. Я был спонтанным, мой материал приходил из жизни. Теперь, когда я проводил весь день, слоняясь по дому, мне не о чем было писать. Если номер собирался куда-то пойти, мне нужно было пойти на несколько рисков. И я так и сделал. Я вложился в магнитофон и другие электронные штуки, чтобы использовать забавные шумы и звуковые эффекты в своем номере. Затем с меня сняли мерки для крутого костюма — синего и блестящего, с рубашкой в тон. Я выглядел в нем нелепо, но ведь в этом и был смысл, не так ли?

Теперь я выглядела как надо. Проблема была в том, что все это стоило дешево. Эмили спросила, откуда у меня деньги.

«Сбережения», — сказал я ей, лгая сквозь зубы. Скоро, я знал, что, говоря это, у меня не останется зубов, чтобы лгать. Потому что я занял деньги у Черного Алека.

Черный Алек почти удовлетворил свои амбиции стать «номером один». Теперь он был одним из самых устрашающих людей на восточном побережье. Он управлял сетью клубов в Файфе, владел двумя пабами в Эдинбурге и имел так много пальчиков во многих других пирогах, что было удивительно, как он мог ковыряться в носу. Он также управлял защитой, проститутками и порнографией — или так говорили слухи. Я никогда не работал ни в одном из его клубов — он сказал, что они были «элитными», «в основном ориентированными на музыку». Он сказал, что я из низшего класса.

Но он все равно одолжил мне денег. И теперь, когда дело пошло на спад, пришло время начать выплачивать его, начиная с процентов. Я знал, что Эмили разорилась: обувной магазин обанкротился, и она была на Jobseekers. Я знал, что у меня нет денег. И я знал, что для Черного Алека не будет иметь значения, что я когда-то был его соседом и личным шутом. Для него не имело значения ничего, кроме возврата долга и насилия над человеком. Были те, кто говорил, что он предпочитает, когда люди не могут платить. Таким образом, Черный Алек мог играть.

В конце концов я сломался и рассказал Эмили. Я отмазывался от людей Алека, как мог. Они забрали электронику, и скоро им пора было начать завладевать моими конечностями, легкими и фарами. Поэтому мы сделали то, что должны были сделать: пустились в бега. Дело в том, что для того, чтобы продолжать бежать, нам нужны были деньги, а я знал только один способ их заработать — продолжать выступать, что мешало нам опережать бригаду GBH. Мы появлялись в городе, и пока я пытался устроить концерт, Эмили проверяла время отправления автобусов и поездов. Я отрабатывал свое, хватал наличные, и мы отправлялись на станцию. Мы бежали вверх и вниз по восточному побережью, на север до Монтроуза и на юг до Аймута, обнаружив, что на дорогу уходит большая часть заработанных мной денег. При таком раскладе я никак не мог отплатить Черному Алеку.

«Мы поедем в Лондон», — сказала Эмили. «Там находятся агенты и телевизионщики. Одно место на Des O'Connor, и вы сможете заплатить Черному Алеку в десять раз больше».

«Как мы туда доберемся?»

«Первым делом нужно поговорить с продюсером Деса».

«Я имею в виду, как мы доберемся до Лондона?»

«Мы поедем автостопом», — сказала она мне. «Все, что нам нужно, — это немного денег на еду».

Что означало одно последнее шоу. Осталось не так много мест, куда можно было бы пойти. Ходили слухи, что Черный Алек хочет меня видеть. Хуже того, ходили слухи, что я выброшен, что я воняю.

Но паб на Роуз-стрит в Эдинбурге был под новым руководством и хотел запустить комедийный клуб. Они сказали, что дадут мне пятнадцатиминутный ролик. Если им понравится то, что они увидят, то я получу двадцатку.

Двадцать фунтов: Я заработал больше побед в шоу талантов. Но я сказал «хорошо». Конечно, я сказал «хорошо».

В ту ночь, когда я вышел на сцену в своем синем блестящем костюме, в заведении было около двух десятков посетителей: несколько человек за столиками, большинство из них болтали в баре. Последнее, чего они хотели, это чтобы я был там, портя их разговор и означая, что музыкальный автомат был выключен.

Но я все равно начал. Никто не смеялся. Эмили была в будке диджея, якобы следя за уровнем моего микрофона, чтобы не было обратной связи. Прямо тогда я подумал, что обратная связь имеет больше шансов вызвать смех.

А потом вошел Черный Алек. Кто-то его предупредил, и вот он пришел с тремя своими парнями. Они заняли столик прямо у входа. Алек не сводил с меня глаз, на его лице играла легкая улыбка — это была первая улыбка, которую я увидел за весь вечер, но она меня не очень-то развеселила. Принесли бутылку шампанского и всего один бокал. Алек произнес тост за меня, пока пил. Внезапно, ужасно, мой разум опустел, ни одной шутки из моего репертуара я не мог вспомнить. Из бара послышались медленные хлопки в ладоши и крики «Убирайся!»

«Тебя мама выпускает в таком виде?» — сказал я задире. «Посмотри на него, морда как у бульдога, жующего осу». Приятели задиры посмеялись над этим, а я был на коне. Я знал только одно: как только они меня освистали, меня ждало наказание. Мне нужно было остаться на этой сцене, и единственный способ сделать это — быть смешным.

И я был забавным. Вдохновение взяло верх, и истории полились рекой. У меня были истории о работе на фабрике, об обувных магазинах и рабочих клубах, даже истории о школьных днях. Они хлопали и подбадривали. Приходили новые посетители, и никто не уходил. Я был на сцене около сорока минут, но владелец не собирался подавать сигнал об окончании времени. Единственным человеком в этом месте, кто не смеялся, был Черный Алек. Даже его парни хихикали над парой номеров, но Алек просто сидел с каменным лицом, допивая шампанское.

В конце концов, усталость взяла надо мной верх. Я мог вернуться к хромому материалу или остановиться, пока все шло хорошо. Я бы завоевал аудиторию и потерял бы подвижность. Алек выглядел так, будто он теряет терпение. Я никогда не любил заставлять старого друга ждать.

«Дамы и господа», — сказал я, — «вы были прекрасной аудиторией, даже старые бульдожьи черты там. Этот сет был посвящен единственному, что мне всегда нравилось до этого вечера, а именно, хорошему здоровью. Спасибо и спокойной ночи».

Я вышел под аплодисменты, свист, крики. Я подошел прямо к столу Черного Алека и сел напротив него. Музыкальный автомат снова включился. Хозяин принес мне виски. Так же поступили и несколько посетителей, поздравив меня с лучшим шоу, которое они видели. Хозяин хотел забронировать мне постоянное место, возможно, вести клуб. И все это время Алек не сводил с меня глаз.

«Итак, — сказал он наконец, — это была твоя рутина?»

«Вот и все», — сказал я. Эмили я не видел. Может, она заметила Алека и сбежала.

«Это было хорошо», — сказал он. «Действительно хорошо».

Я посмотрел на него. Возможно ли это...?

«Вы умеете разогревать публику», — продолжил он. «Мне бы пригодился кто-то вроде вас».

«Ты собираешься отвезти меня в один из своих клубов и поджарить на вертеле?» — догадался я.

И он рассмеялся, как смеялся, когда мы были детьми. «Я предлагаю тебе работу, комик. Так я смогу присматривать за тобой, пока ты платишь мне то, что должен. Как тебе это?»

«Звучит здорово», — сказал я, не в силах скрыть облегчение в голосе.

«Подойдет тот же набор».

И я кивнул, пока мои внутренности превращались в резину. Тот же набор? Тот, который я импровизировал? Я не мог его вспомнить, не мог вспомнить ни одной благословенной панчлайн-фразы. И тут Эмили шла ко мне, размахивая кассетой.

«Что это?» — спросил я.

«Я записала тебя», — сказала она, наклоняясь, чтобы поцеловать меня. «Теперь у тебя есть твое портфолио».

«И желаю мне крепкого здоровья», — сказал я, отвечая на ее поцелуй.

Раньше я думал, что комедия рождается из желания признания, желания нравиться. Теперь я знаю по-другому. Я знаю, что все дело в страхе. Страх, дамы и господа, — единственный настоящий комик в городе.

Герберт в движении

В тот день у меня было два выбора: убить себя до или после коктейльной вечеринки премьер-министра? И если после, то надеть ли мне на вечеринку мой Armani или более сдержанный YSL с меловой полоской?

Приглашение было с позолоченным краем, слишком большим для внутреннего кармана моего рабочего костюма. Напитки и канапе с шести вечера до семи. Позвонил приспешник, чтобы подтвердить мое присутствие и проинструктировать меня о протоколе. Это было два дня назад. Он объяснил, что среди гостей будет американец, приехавший в Лондон, некий Джозеф Хефферуайт. Не совсем объясняя — они никогда этого не делают, не так ли? — приспешник объяснял, почему меня пригласили и какова может быть моя роль в этот вечер.

«Джо Хефферуайт», — сумел выговорить я, сжимая трубку, словно это была солома.

«Я думаю, вы разделяете интерес к современному искусству», — продолжил приспешник.

«У нас общие интересы».

Он неправильно понял мой тон и рассмеялся. «Извините, «разделяем интересы» было немного слабовато, не так ли? Мои извинения».

Он извинялся, потому что искусство — это не просто мой интерес. Искусство было — есть — всей моей жизнью. В течение оставшейся части нашего короткого и одностороннего разговора я смотрел вперед, как будто на какой-то поразительный новый дизайн, пытаясь понять и объяснить, сделать все правильно для себя, пытаясь выжать каждый нюанс и штрих, каждый вариант и выбранную форму или длину линии. И в конце не было... ничего. Никакого содержания, никакого откровения; только скучная реальность моей ситуации и простой прием обрамления самоубийства.

И проклятие заключалось в том, что это было идеальное преступление.


Званый ужин десять лет назад. Это было в Челси, в самом сердце видения Маргарет Тэтчер Англии. За столом были несогласные — всего пара человек, и они могли позволить себе немного поворчать: это не заставит Маргарет Хильду исчезнуть, а их собственные атрибуты были в безопасности: переоборудованный склад в Доклендсе, BMW, шампанское Cristal и черные трюфели.

Атрибуты: это слово теперь звучит гораздо более звучно.

Вот мы и были там. Вино расслабило нас, мы все улыбались с внутренним и самодовольным удовлетворением (и разве это не сон, в конце концов?), и я чувствовал себя так же дома, как и любой из них. Я знал, что я был там как делегат культуры. Среди торговых банкиров и медиа-деятелей, политических джобсвортов и «чего-то еще» (и, боже мой, там был еще и агент по недвижимости, если память мне не изменяет — эта мода продлилась недолго), я был там, чтобы заверить их, что они состоят из чего-то более прочного и питательного, чем просто деньги, что они имеют какое-то значение в более широкой схеме. Я был там как куратор их чувств.

По правде говоря, я был и остаюсь старшим куратором в галерее Тейт, с особым интересом к североамериканскому искусству двадцатого века (под которым я подразумеваю живопись: я не большой энтузиаст современной скульптуры, но и не такой большой поклонник более радикальных интермедий — перформанса, видеоарта и всего такого). Гости за столом в тот вечер издавали обычные звуки о художниках, чьих имен они не могли вспомнить, но которые делали «зеленые штуки» или «ну, знаете, эту лошадь и тень и все такое». Один безрассудный человек (это был агент по недвижимости?) отвлекся на свою любовь к определенным картинам дикой природы и раструбил новость о том, что его жена когда-то купила отпечаток на Christie's Contemporary Art.

Когда другой гость умолял меня допустить, что моя работа «на тепленьком месте», я медленно положил нож и вилку на тарелку и разглагольствовал. Я довел это до изящного искусства — позвольте каламбур, пожалуйста — и бегло рассказал о трудностях, связанных с моим положением, об оценке тенденций и талантов, поиске новых крупных работ и их приобретении.

«Представьте себе», — сказал я, — «что вы собираетесь потратить полмиллиона фунтов на картину. Поступая так, вы повысите статус художника, превратите его или ее в богатый и востребованный талант. Впоследствии они могут вас разочаровать и не написать ничего интересного, в этом случае перепродажная стоимость работы будет ничтожно мала, а ваша собственная репутация будет запятнана — возможно, даже больше, чем запятнана. Каждый день, каждый раз, когда вас спрашивают о вашем мнении, ваша репутация находится на кону. Между тем, вы должны предлагать выставки, должны планировать их — что часто означает перевозку работ со всего мира — и должны разумно расходовать свой бюджет».

«Ты имеешь в виду, купить ли мне четыре картины по полмиллиона за каждую или нажать на педаль газа и совершить одну крупную покупку за два миллиона?»

Я позволил своему собеседнику улыбнуться. «Говоря грубыми экономическими терминами, да».

«А дома можно фотографироваться?» — спросила наша хозяйка.

«Некоторые работы — несколько — выдаются напрокат», — признал я. «Но не сотрудникам».

«Тогда кому?»

«Выдающиеся люди, благотворители и тому подобное».

«Столько денег», — сказала женщина из Доклендса, качая головой, — «за немного краски и холста. Это почти преступление, когда на улицах бездомные».

«Позор», — сказал кто-то другой. «Невозможно пройти по набережной, не споткнувшись об них».

В этот момент наша хозяйка нарушила тишину и сообщила, что у нее есть сюрприз. «Мы выпьем кофе и бренди в утренней комнате, и вам будет предложено принять участие в убийстве».

Она, конечно, не имела этого в виду, хотя не одна пара глаз устремилась на докеров, скорее с надеждой, чем с ожиданием. Она имела в виду, что мы будем участвовать в салонной игре. Произошло убийство (ее неулыбчивый муж, уговоренный труп, чудесным образом оживал, когда предлагали еще одну порцию бренди), и мы должны были искать улики в комнате. Мы должным образом искали, как дети, которые хотят угодить своим старшим. Собрав полдюжины улик, женщина из докеров удивила нас всех, сделав вывод, что наша хозяйка совершила преступление — и она действительно это сделала.

Мы с благодарностью рухнули на диваны и нам снова наполнили бокалы, после чего разговор зашел о преступлениях — реальных и воображаемых. Именно тогда ведущий впервые за вечер оживился. Он был коллекционером детективов и воображал себя экспертом.

«Идеальное преступление, — сказал он нам, — как всем известно, это то, при котором не было совершено никакого преступления».

«Но тогда нет никакого преступления», — заявила его жена.

«Именно так», — сказал он. «Никакого преступления… и все же преступление. Если тело не будет найдено, чертовски трудно осудить кого-либо. Или если что-то украдено, но не замечено. Понимаете, к чему я клоню?»

Я, конечно, так думал, и, возможно, вы тоже так думаете.


В галерее Тейт, как и в любой другой, которую я могу вспомнить, значительно меньше места на стенах, чем работ в ее коллекции. В наши дни мы не любим втискивать наши картины вместе (хотя, когда они хорошо сделаны, эффект может быть захватывающим). Одно большое полотно может занимать целую стену, и хвала Богу, что триптихи Бэкона не стали причиной революции, иначе в наших галереях современного искусства было бы выставлено очень мало работ. Для каждого проявления гигантизма благословенное облегчение, не так ли, обратиться к миниатюристу? Не то чтобы в запасниках Тейт было много миниатюр. Я был там со своим знакомым, дилером Грегори Джансом.

Джанс работал в Цюрихе годами, по одной-единственной причине, согласно интервью, «они не могли меня там тронуть». О нем всегда ходили слухи, слухи, которые начинали обретать смысл, когда кто-то пытался сопоставить его немногочисленные продажи в премьер-лиге (и, следовательно, комиссионные) с его роскошным образом жизни. В те дни у него были дома в Белгравии, Верхнем Ист-Сайде Манхэттена и Москве, а также обширный комплекс на окраине Цюриха. Московский дом казался любопытным, пока не вспоминались истории об иконах, контрабандой вывезенных из старого Советского Союза, и об художественных сокровищах, отобранных у нацистов, сокровищах, которые оказались в руках руководителей Политбюро, отчаянно нуждавшихся в таких вещах, как твердые доллары и новые паспорта.

Да, если хотя бы половина рассказов была правдой, то Грегори Джанс плыл довольно близко к ветру. Я на это рассчитывал.

«Какая трата», — сказал он, когда я провел ему короткую экскурсию по складам. Место было прохладным и тихим, если не считать случайного щелчка машин, которые контролировали температуру воздуха, освещенность и влажность. На стенах самой галереи Тейт картины, подобные тем, мимо которых мы сейчас проходили, рассматривались, проходили мимо с почтением. Здесь они были сложены одна на другую, большинство из них были окутаны белой пленкой, как трупы или призрак Гамлета в какой-то дрянной студенческой постановке. Идентификационные бирки висели на простынях, как множество предметов в бюро находок.

«Какая трата времени», — вздохнул Джанс с долей мелодрамы. Его манера одеваться тоже не была лишена драматизма: мятый кремовый льняной костюм, белые броги, кричаще-красная рубашка и белый шелковый галстук. Он шаркал, как старик, проводя между пальцами по краю панамы. Это было хорошее представление, но если я знал своего мужчину, то под ним он был как бронза.

Наша встреча – en principe – была посвящена обсуждению его последнего урожая «всемирно известных художников». Как и большинство других владельцев галерей – тех, кто выступает в качестве агентов определенных художников – Джанс был заинтересован в продаже в Тейт или в любую другую «национальную» галерею. Он хотел повышения цен, которое сопровождало это, вместе с почестями. Но в основном повышение цен.

У него были с собой поляроиды и слайды. В своем офисе я поместил слайды на лайтбокс и поднес к ним увеличительное стекло. Жалкое множество полуталантов притупило мои глаза и мои чувства. Огромные завитки в стиле граффити, которые были «в моде» прошлым летом в Нью-Йорке (в основном, на мой взгляд, потому что практикующие их, как правило, умирали молодыми). Некоторые неокубистские вещи швейцарского художника, чьи предыдущие работы были мне знакомы. Он рос в росте, но это нынешнее направление казалось мне переулком с кирпичной стеной в конце, и я сказал об этом Джансу. По крайней мере, у него было хорошее чувство цвета и сопоставления. Но худшее было впереди: объединение картин, которые Раушенберг мог бы построить в детском саду; несколько не очень умных геометрических картин, слишком явно основанных на серии «Транспортир» Стеллы; и «найденные» скульптуры, которые были похожи на Нам Джун Пайка в очень плохой день.

На протяжении всего этого времени Джанс излагал мне свою идею, хотя и без особого энтузиазма. Где он собирал этих людей? (Недобрые говорили, что он искал наименее популярные экспонаты на выставках выпускников художественных школ.) А если говорить точнее, где он их продавал? Я не слышал, чтобы он как-то повлиял на ситуацию как агент. Те деньги, которые он заработал, он, похоже, заработал другими способами.

Наконец он достал из кармана горсть полароидных снимков. «Моя последняя находка», — признался он. «Шотландцы. Великое будущее».

Я просмотрел их. «Сколько лет?»

Он пожал плечами. «Двадцать шесть, двадцать семь».

Я вычел пять или шесть лет и вернул фотографии. «Грегори», — сказал я, — «она все еще учится в колледже. Это производные — свидетельства того, что она учится у тех, кто уже учился, — и стилизованные, такие, какие часто делают студенты. У нее есть талант, и мне нравится ее юмор, даже если он тоже заимствован у других шотландских художников».

Казалось, он тщетно искал юмор в фотографиях.

«Брюс Маклин», — услужливо сказал я, — «Паолоцци, рыба Джона Беллани. Присмотритесь, и вы увидите». Я помолчал. «Приведите ее обратно через пять или десять лет, если она будет упорно трудиться, если она повзрослеет и если у нее будет нюх на разницу между гением и подделкой…»

Он спрятал фотографии в карман и собрал слайды, его глаза блестели, как будто в них была влага.

«Ты жесткий человек», — сказал он мне.

«Но, надеюсь, справедливый. И чтобы доказать это, позвольте мне угостить вас выпивкой».

Я не высказал ему своего предложения тогда, конечно, не за кофе и липкими пирожными в кафетерии Тейт. Мы встретились несколько недель спустя – так сказать, случайно. Мы поужинали в небольшом заведении в той части города, которую никто из нас не посещал. Я спросил его о его молодом кружке художников. Они, как я сказал, кажутся довольно искусными в перевоплощении.

«Выдача себя за другое лицо?»

«Они изучили великих, — объяснил я, — и могут воспроизвести их с достаточной степенью мастерства».

«Воспроизведите их», — тихо повторил он.

«Воспроизведите их», — сказал я. «Я имею в виду, что влияния там есть». Я помолчал. «Я не говорю, что они копируют».

«Нет, не это». Джанс поднял взгляд от своей нетронутой еды. «Ты к чему-то приближаешься?»

Я улыбнулся. «В запасниках много картин, Грегори. Они так редко видят дневной свет».

«Да, жаль. Такая трата».

«Когда люди могли бы ими наслаждаться».

Он кивнул, налил нам обоим вина. «Мне кажется, я начинаю понимать», — сказал он. «Мне кажется, я начинаю понимать».


Это было начало нашего маленького предприятия. Вы, конечно, знаете, что это было. У вас острый ум. Вы проницательны и проницательны. Возможно, вы гордитесь этим, тем, что всегда на шаг впереди, тем, что знаете вещи до того, как их осознают окружающие. Возможно, вы тоже считаете себя способным на идеальное преступление, преступление, в котором нет никакого преступления.

Преступления не было, потому что ничего не пропало из квартальной инвентаризации. Сначала я фотографировал работы. Действительно, пару раз я даже водил одну из молодых художниц Джанса в кладовую и показывал ей картину, которую она будет копировать. Ее выбрали, потому что она изучала минималистов, а это должен был быть минималистский заказ.

Минимализм, что интересно, оказался самым сложным стилем для точного воспроизведения. В загруженной картине так много всего, на что можно обратить внимание, что можно пропустить неправильный оттенок или пальцы руки, которые не согнулись в нужной степени. Но с парой черных линий и несколькими розовыми волнами... ну, подделки было легче обнаружить. Так что художница Дженс увидела работу, которую ей предстояло воспроизвести, лицом к лицу. Затем мы сделали измерения, сделали полароиды, и она нарисовала несколько предварительных набросков. Дженс отвечала за поиск холста нужного качества, правильной рамы. Моя работа заключалась в том, чтобы убрать настоящий холст, вынести его из галереи и заменить его копией, после чего перерамить готовую работу.

Мы были рассудительны, Дженс и я. Мы тщательно выбирали свои работы. Одну или две в год — мы никогда не жадничали. Выбор зависел от сочетания факторов. Мы не хотели слишком известных художников, но мы хотели, чтобы они были мертвы, если это возможно. (Я боялся, что художник придет осмотреть свою работу в Тейт и обнаружит вместо нее копию.) Должен был быть покупатель — частный коллекционер, который сохранит работу в тайне. Мы не могли позволить, чтобы картина была отдана в аренду какой-то коллекции или на выставку, когда она должна была быть надежно спрятана в хранилищах Тейт. К счастью, как я и ожидал, Дженс, похоже, знал свой рынок. У нас никогда не было никаких проблем на этот счет. Но был еще один фактор. Время от времени выставки просили одолжить картину — ту, которую мы скопировали. Но как куратор я находил причины, по которым рассматриваемая работа должна была остаться в Тейт, и мог предложить, в качестве утешения, какую-нибудь другую работу вместо нее.

Затем встал вопрос ротации. Время от времени — как и должно было быть, иначе подозрения могли бы возрасти — одна из копий должна была украшать стены самой галереи. Это были тревожные времена, и я был осторожен, чтобы разместить работы в наименее лестных, наиболее темных местах, обычно с гораздо более интересной картиной поблизости, чтобы увлечь зрителя. Я наблюдал за просмотрщиками. Один или два раза приходил студент-художник и делал набросок скопированной работы. Никто никогда не проявлял ни минуты сомнения, и моя уверенность росла.

Но потом… потом…

Конечно, мы и раньше одалживали работы — я об этом говорил на званом ужине. Тот или иной министр кабинета мог захотеть что-то для своего кабинета, что-то, чтобы произвести впечатление на посетителей. Будут обсуждения о подходящей работе. То же самое было и с конкретными благотворителями. Им могли одолжить картину на недели или даже месяцы. Но я всегда был осторожен, чтобы отвести потенциальных заемщиков от двадцати или около того копий. Не то чтобы у них не было выбора: на каждую копию приходилось пятьдесят других картин, которые они могли получить. Шансы, как не раз уверял меня Джанс, были явно в нашу пользу.

Пока однажды не приехал премьер-министр.

Это человек, который знает об искусстве столько же, сколько я о домашнем пивоварении. Его прилежное невежество почти вызывает ликование — и не только в искусстве. Но он ходил по галерее Тейт, как вдовствующая дама по универмагу, и не видел того, что хотел.

«Вур», — наконец сказал он. Я подумал, что ослышался. «Ронни Вур. Я думал, у тебя есть пара».

Я обвел взглядом его окружение, ни один из которых не узнал бы Ронни Вура, даже если бы он забаллотировал их в Гаррике. Но мой начальник был там, слегка кивая, поэтому я кивнул вместе с ним.

«В данный момент их нет», — сказал я премьер-министру.

«Вы хотите сказать, что они внутри?» Он улыбнулся, вызвав несколько льстивых смешков.

«На складе», — объяснил я, пробуя улыбнуться.

«Я бы хотел один для номера десять».

Я попытался сформулировать какой-то аргумент – их чистили, реставрировали, отдавали в аренду Филадельфии – но мой начальник снова кивал. И, в конце концов, что премьер-министр знал об искусстве? К тому же, только один из наших Voores был подделкой.

«Конечно, премьер-министр. Я организую отправку».

'Который из?'

Я облизнула губы. «Ты что-то имела в виду?»

Он задумался, поджав губы. «Может, мне просто стоит немного взглянуть…»

Обычно в кладовых не было посетителей. Но в то утро нас было около дюжины, позирующих перед «Откинувшейся землеройкой» и «Гербертом в движении». Вур был очень хорош в названиях. Клянусь, если вы посмотрите на них достаточно долго, то действительно сможете увидеть — за каплями масла, наклеенными фотографиями и кинокорешками, брызгами эмульсии и взрывом цвета — фигуры большого мышиного существа и бегущего человека.

Премьер-министр смотрел на них с выражением, далеким от восхищения. «Это «землеройка», как у Шекспира?»

«Нет, сэр, я думаю, это грызун».

Он подумал об этом. «Яркие цвета», — решил он.

«Необычайно», — согласился мой начальник.

«Невозможно не почувствовать влияние поп-арта», — протянул один из приспешников. Мне удалось не подавиться: это было все равно, что сказать, что в Берил Кук можно увидеть влияние Пикассо.

Премьер-министр повернулся к старшему помощнику. «Я не знаю, Чарльз. Что ты думаешь?»

«Землянка, я думаю».

Мое сердце подпрыгнуло. Премьер-министр кивнул, затем указал на Герберта в движении. «Этот, я думаю».

Чарльз выглядел подавленным, в то время как окружающие пытались скрыть улыбки. Это было рассчитанное оскорбление, часть политики со стороны премьер-министра. Политика решила.

Поддельный Ронни Вур украсил бы стены дома 10 на Даунинг-стрит.


Я руководил упаковкой и транспортировкой. Для меня это была напряженная неделя: я вел переговоры о предоставлении нескольких Ротко для выставки ранних работ. Факсы и страховые оценки летали. Американские учреждения были очень щепетильны в вопросах предоставления вещей во временное пользование. Мне пришлось пообещать Брака одному музею — и на три месяца — в обмен на одно из менее вдохновенных творений Ротко. В любом случае, несмотря на головные боли, когда Voore отправился в свой новый дом, я поехал с ним.

Я обсудил ссуду с Джансом. Он сказал мне обменять копию на какую-то другую картину, настаивая, что «никто не узнает».

«Он поймет, — сказал я. — Он хотел Voore. Он знал, чего хотел».

'Но почему?'

Хороший вопрос, и мне еще предстояло найти ответ. Я надеялся на площадку на первом этаже или какой-нибудь уголок или щель, не бросающиеся в глаза, но персонал, похоже, точно знал, где должна висеть картина — что-то еще убрали, чтобы она могла занять почетное место в столовой. (Или в одной из столовых, я не был уверен, сколько их там было. Я думал, что войду в дом, но номер 10 оказался лабиринтом, настоящей ТАРДИС, с большим количеством проходов и кабинетов, чем я мог сосчитать.)

Меня спросили, хочу ли я экскурсию по помещению, чтобы осмотреть другие произведения искусства, но к тому времени у меня действительно разболелась голова, и я решил вернуться в Тейт пешком, дойдя до Миллбэнка, прежде чем мне пришлось отдохнуть у реки, глядя вниз на ее мутный поток. Вопрос еще предстояло решить: зачем премьер-министру нужен Ронни Вур? Кто в здравом уме хочет Ронни Вур в наши дни?

Ответ, конечно же, пришел с телефонным звонком.


Джо Хефферуайт был важным человеком. Одно время он был сенатором. Теперь его считали «высшим государственным деятелем», и американский президент время от времени отправлял его на высокопоставленные, высокопубличные мероприятия по устранению неполадок и успокоению совести. В какой-то момент его жизни его самого выдвигали на пост президента, но, конечно, его личная история была против него. В молодые годы Хефферуайт был богемой. Он проводил время в Париже, пытаясь стать поэтом. Он ходил по железнодорожной линии с Джеком Керуаком и Нилом Кэссиди. Затем он заработал достаточно денег, чтобы купить себе дорогу в политику, и преуспел там.

Я немного знал о нем из некоторых предысторий, которые я читал в недавнем прошлом. Не то чтобы я интересовался Джозефом Хеффервайтом... но я очень интересовался Ронни Вуром.

Эти двое мужчин сначала встретились в Стэнфорде, а затем снова встретились в Париже. После этого они поддерживали связь, отдалившись друг от друга только после того, как «Хефф» решил заняться политической карьерой. Были споры о культуре хиппи, отчислении, Вьетнаме, радикальном шике — обычных проблемах США шестидесятых. Затем в 1974 году Ронни Вур лег на чистый белый холст, сунул пистолет в рот и подарил миру свою последнюю работу. Его репутация, которая колебалась при жизни, получила толчок от способа его самоубийства. Я задавался вопросом, смогу ли я уйти так же драматично. Но нет, я не был драматичным типом. Я предвидел снотворное и бутылку приличного бренди.

После вечеринки.

Я надел свой зеленый Armani, надеясь, что он скроет осуждающий взгляд в моих глазах. Джо Хеффервайт знал Voore, видел его стиль и методы работы из первых рук. Вот почему премьер-министр хотел Voore: чтобы произвести впечатление на американца. Или, может быть, чтобы почтить его присутствие каким-то образом. Политический ход, настолько далекий от эстетики, насколько это вообще возможно. Ситуация была не лишена иронии: человек без художественного чутья, человек, который не мог отличить своего Уорхола от своего Уистлера... этот человек должен был стать моим крахом.

Я не осмелился сказать Дженсу. Пусть он узнает сам потом, как только я уйду. Я оставил письмо. Оно было запечатано, помечено как «личное» и адресовано моему начальнику. Я ничего не был должен Грегори Дженсу, но не упомянул его в письме. Я даже не перечислил скопированные работы — пусть они приставят к ним других экспертов. Было бы интересно посмотреть, попали ли в постоянную коллекцию еще какие-нибудь подделки.

Только, конечно, меня в этот момент не будет.

Номер 10 сверкал. Каждая поверхность блестела, и место казалось приятно маленьким для масштаба мероприятия. Премьер-министр двигался среди своих гостей, раздавая слова здесь и там, направляемый человеком, которого он называл Чарльзом. Чарльз шептал премьер-министру что-то, когда они приближались к группе, чтобы премьер-министр знал, кто есть кто и как с ними обращаться. Я, по-видимому, был в самом низу списка, стоя сам по себе (хотя один из приспешников пытался вовлечь меня в разговор: похоже, было правило, что ни одному гостю не разрешалось уединяться), делая вид, что изучаю работу кого-то восемнадцатого века и фламандца — совсем не мое.

Премьер-министр пожал мне руку. «Я хотел бы вас познакомить с одним человеком», — сказал он, оглядываясь через плечо на Джо Хефферуайта, который стоял, покачиваясь на каблуках, и рассказывал какую-то, по всей видимости, смешную историю двум ухмыляющимся госслужащим, которые, несомненно, получили свои любящие приказы.

«Джозеф Хефферуайт», — сказал премьер-министр.

Как будто я не знал; как будто я не избегал этого человека последние двадцать восемь минут. Я знал, что не могу уйти — мне напомнят об этом, если я попытаюсь — пока премьер-министр не поздоровается. Это был вопрос протокола. Это было единственное, что удерживало меня от ухода. Но теперь я был полон решимости сбежать. Однако у премьер-министра были другие планы. Он помахал Джо Хефферуайту, как будто они были старыми друзьями, и Хефферуайт прервал свой рассказ — не заметив облегчения на лицах своих слушателей — и важно направился к нам. Премьер-министр вел меня за плечо — осторожно, хотя мне показалось, что его хватка обжигала — к тому месту, где висел Voore. От него нас отделял столик, но это был случайный столик, и мы были недалеко от холста. Обслуживающий персонал ходил вокруг с подносами канапе и бутылками шипучки, и я налил себе еще, когда приблизился Хефферуайт.

«Джо, это наш человек из галереи Тейт».

«Приятно познакомиться», — сказал Хефферуайт, пожимая мне свободную руку. Он подмигнул премьер-министру. «Не думай, что я не заметил картину. Это приятный штрих».

«Мы должны сделать так, чтобы наши гости чувствовали себя желанными гостями. В галерее Тейт есть еще один Voore, знаете ли».

'Это так?'

Чарльз что-то шептал на ухо премьер-министру. «Извините, мне пора», — сказал премьер-министр. «Тогда я оставлю вас двоих». И с улыбкой он ушел, направляясь к следующей встрече.

Джо Хефферуайт улыбнулся мне. Ему было за семьдесят, но он был необычайно хорошо сохранился, с густыми темными волосами, которые могли быть наращены или пересажены. Мне было интересно, упоминал ли кто-нибудь его сходство с Блейком Кэррингтоном…

Он наклонился ко мне. «Это место прослушивается?»

Я моргнул, решил, что правильно расслышал, и сказал, что не знаю.

«Ну, черт возьми, мне все равно, даже если это так. Слушай, — он кивнул в сторону картины, — это какая-то больная шутка, ты не думаешь?»

Я сглотнул. «Не уверен, что понимаю».

Хеффервайт взял меня за руку и повел вокруг стола, так что мы оказались прямо перед картиной. «Ронни был моим другом. Он вышиб себе мозги. Ваш премьер-министр думает, что я хочу, чтобы мне об этом напоминали? Я думаю, это должно мне что-то сказать».

'Что?'

«Я не уверен. Это потребует некоторого размышления. Вы, британцы, коварные ублюдки».

«Я считаю, что должен возразить против этого».

Хефферуайт проигнорировал меня. «Ронни нарисовал первую версию Герберта в Париже, в сорок девятом или пятидесятом». Он нахмурился. «Должно быть, в пятидесятом. Знаете, кто был Герберт?» Теперь он изучал картину. Сначала его взгляд скользнул по ней. Затем он вгляделся немного пристальнее, выбирая тот раздел и этот, концентрируясь.

«Кто?» Бокал шампанского дрожал в моей руке. Смерть, подумал я, придет как облегчение. И ни на мгновение не раньше.

«Какой-то парень, с которым мы делили комнату, никогда не знал его второго имени. Он сказал, что вторые имена — это оковы. Не то что Малкольм Икс и все такое, Герберт был белым, хорошо воспитанным. Хотел изучать Сартра, хотел писать пьесы и фильмы, и я не знаю что. Господи, я часто задавался вопросом, что с ним случилось. Я знаю, что Ронни тоже». Он шмыгнул носом, поднял канапе с проходящего мимо подноса и засунул его в рот. «В любом случае», сказал он сквозь крошки, «Герберт — ему не нравилось, когда мы называли его Гербом — он раньше выходил на пробежку. Здоровое тело, здоровый дух — таково было его кредо. Он выходил до рассвета, обычно как раз тогда, когда мы собирались спать. Всегда хотел, чтобы мы пошли с ним, говорил, что после пробежки мы увидим мир по-другому». Он улыбнулся воспоминанию, снова посмотрел на картину. «Это он бежит по Сене, только река полна философов и их книг, и все они тонут».

Он продолжал смотреть на картину, и я чувствовал, как в нем нахлынули воспоминания. Я позволил ему смотреть. Я хотел, чтобы он смотрел. Это была больше его картина, чем чья-либо еще. Теперь я это видел. Я знал, что должен что-то сказать... например, «это очень интересно» или «это так много объясняет». Но я этого не сделал. Я тоже уставился на картину, и было такое ощущение, будто мы одни в этой переполненной, шумной комнате. Мы могли бы быть на необитаемом острове или в машине времени. Я видел, как Герберт бежит, видел его голод. Я видел его страсть к вопросам и поиску ответов. Я видел, почему философы всегда терпят неудачу, и почему они продолжают пытаться, несмотря на это. Я видел всю эту кровавую историю. И цвета: они были элементарными, но они также были городскими. Это был Париж, вскоре после войны, восстанавливающийся город. Кровь и пот и простая, дикая потребность продолжать жить.

Продолжать жить.

Мои глаза наполнились слезами. Я собирался сказать что-то грубое, что-то вроде «спасибо», но Хеффервайт опередил меня, наклонившись ко мне так, чтобы его голос упал до шепота.

«Это чертовски поддельный фейк».

И с этими словами, похлопав меня по плечу, он вернулся на вечеринку.


«Я могла умереть», — сказала я Дженсу. Это было сразу после этого. Я все еще была в Armani и мерила шагами пол своей квартиры. Она не очень большая — третий этаж, две спальни, Мейда Вейл, — но я была рада ее увидеть. Я едва могла сдержать слезы. Телефон был в моей руке... Мне просто нужно было кому-то рассказать, а кому, как не Дженсу?

«Ну, — сказал он, — вы никогда не спрашивали о клиенте».

«Я не хотел знать. Дженс, клянусь Богом, я чуть не умер».

Он усмехнулся, не совсем понимая. Он был в Цюрихе, звучал еще дальше. «Я знал, что у Джо уже есть пара Voores», — сказал он. «У него есть и кое-что еще — но он не афиширует этот факт. Вот почему он идеально подошел для Herbert in Motion».

«Но он говорил о том, что не хочет, чтобы ему напоминали о самоубийстве».

«Он говорил о том, почему картина там оказалась».

«Он подумал, что это, должно быть, послание».

Джанс вздохнул. «Политика. Кто понимает политику?»

Я вздохнул вместе с ним. «Я больше так не могу».

«Не виню тебя. Я никогда не понимал, почему ты вообще начал».

«Допустим, я потерял веру».

«У меня никогда не было многого с самого начала. Слушай, ты никому больше не рассказал?»

«Кому я скажу?» У меня отвисла челюсть. «Но я оставила записку».

«Записка?»

«Для моего босса».

«Могу ли я предложить вам пойти и забрать его?»

Снова начав дрожать, я отправился на поиски такси.


Ночная охрана знала, кто я, и впустила меня в здание. Я уже работал там по ночам – это было единственное время, когда я мог снять и заменить холсты.

«Занят сегодня вечером, да?» — сказал охранник.

'Мне жаль?'

«Сегодня вечером занят», — повторил он. «Твой босс уже дома».

«Когда он приехал?»

«Не прошло и пяти минут. Он бежал».

'Бег?'

«Сказал, что ему нужно пописать».

Я тоже побежал, побежал так быстро, как только мог, через галереи и к офисам, картины размыты по обе стороны от меня. Бегу, как Герберт, подумал я. В кабинете моего начальника горел свет, и дверь была приоткрыта. Но сама комната была пуста. Я подошел к столу и увидел там свою записку, все еще в запечатанном конверте. Я поднял ее и сунул в куртку, как раз когда мой начальник вошел в комнату.

«О, молодец», — сказал он, вытирая руки, чтобы высушить их. «Ты понял».

«Да», — сказал я, пытаясь успокоить дыхание. Сообщение: Я не проверил свой аппарат.

«Подумал, что если мы займемся этим пару вечеров, то разберемся с Ротко».

'Абсолютно.'

«Но нет необходимости быть таким формальным».

Я уставился на него.

«Костюм», — сказал он.

«Выпивка в «Номер Десять»», — объяснил я.

«Как все прошло?»

'Отлично.'

«Премьер-министр доволен своим Voore?»

'О, да.'

«Вы знаете, он просто хотел произвести впечатление на какого-то американца? Мне сказал один из его помощников».

«Джозеф Хеффервайт», — сказал я.

«И он был впечатлен?»

'Я так думаю.'

«Ну, это позволяет нам поддерживать хорошие отношения с премьер-министром, и мы все знаем, кто держит в руках кошельки». Мой начальник удобно устроился в кресле и посмотрел на свой стол. «Где этот конверт?»

'Что?'

«Здесь был конверт». Он посмотрел в пол.

Я сглотнул, пересохло во рту. «Понял», — сказал я. Он выглядел пораженным, но мне удалось улыбнуться. «Это было от меня, предлагая провести вечер или два за Ротко».

Мой начальник просиял. «Великие умы, а?»

'Абсолютно.'

«Тогда садитесь, начнем». Я пододвинул стул. «Могу ли я раскрыть вам секрет? Я ненавижу Ротко».

Я снова улыбнулся. «Я и сам не в восторге».

«Иногда мне кажется, что любой студент мог бы справиться со своей работой так же хорошо, а может, даже лучше».

«Но тогда это будет не его, не так ли?»

«Вот в чем загвоздка».

Но я вспомнил подделку Вуре, историю Джо Хефферуайта и свою собственную реакцию на картину — на то, что, по сути, было копией, — и я начал задаваться вопросом...

Мерцание

Вот так заканчиваются шестидесятые.

Кто-то сказал тебе, что Анита ведьма. Ты можешь в это поверить. Когда ты спрашиваешь ее: «Черный или белый?», она отвечает: «Черный». Поэтому ты не добавляешь ей молока в кофе. Она проливает часть на ковер, оставляя место для меры JD. Затем она идет искать Кейта или Брайана. Или кого-то еще.

Вы закручиваете крышку бутылки, обходя кофейную грядку. Пол принимает это последнее оскорбление, этого нового рекрута в свою мытье…

Стирка чего? Да ладно, ты же здесь писатель. Тебе нужно описать этот ковер, поддерживай метафору. «Рекрут», потому что пол похож на поле битвы. Первоначальный цвет ковра: сырая печень. Не так уж много всего этого видно под слоистыми испарениями из раздавленных чипсов, бутербродных корочек, бумажных пакетов, окурков, спичек, тараканов, шоколадных оберток. Банки из-под напитков, бутылки, нотные бумаги и журналы, фотографии с автографами, вспышки, конверты и катушки с пленкой.

(Сколько этого вам нужно?)

Посмотрите туда: рядом с пачкой сигарет — три скомканных шарика бумаги. Листы с текстом. Давайте возьмем один из них, разберем его. Черновой набросок, всего несколько строк, поиск внутренней рифмы. Вверху подчеркнутые слова «Чай и сочувствие», за которыми следует двойной вопросительный знак: рабочее название песни.

Фото группы: может быть, что-то стоит поклонникам снаружи. Но большинство из них зашли дальше: их тела — это их автограф-буфеты. Они обмениваются историями о сценах, в которых они принимали участие, историями, которые вам пришлось бы смягчить даже для воскресных скандальных газет. Сейчас четыре утра, но вы можете поспорить, что у студии все еще будет толпа. Иногда кто-то сжалится, отдаст приказ разлить горячий чай, с сочувствием или без. Четыре часа, и Лондон кажется захолустьем. На полу в углу сидит человек. Он спит. Он спал двенадцать часов назад. Дважды вы уже проверяли, дышит ли он еще. Редкие седые волосы, заросшая борода, одежда из Калифорнии. Он тоже писатель, только он более известен, чем вы. Его первый роман сделал его богатым. Он работал над продолжением восемь лет. Когда он в последний раз не спал, вы брали у него интервью для своей статьи.

«Это», — сказал он вам, — «начало отрицания поколения. Вершина дьявольщины, мой друг, захватывающей день и сворачивающей ему шею. У всех детей Божьих есть крылья, но только у кислоты есть расписание полетов. У тебя взгляд курильщика: дай мне сигарету».

Вы видели, как его однажды описали как «гуру потерянного поколения». Здесь больше одного смысла, друг.

Откуда они взялись, эти люди? Казалось, они привязывались к группе на часы, дни, недели. Казалось, они делали это с легкостью. Но ядро группы... вы еще не видели, чтобы кто-то проник в него. Как будто есть некое внутреннее святилище, место, куда никому другому не разрешено. Это то, во что вы хотите, чтобы проникло ваше произведение; ваше будет последним словом, определяющим утверждением. Это была сделка, которую вы заключили с собой.

Биография: родился в рабочем классе; местная средняя современная школа; колледж искусств и ритм-гитара в паре групп. Потом вы написали свои четыре гневные пьесы, и они стали квартетом, имевшим успех на лондонской сцене, теперь гастролирующим по провинциям. Никто не получал все шутки; никто не получал весь гнев.

Дело в том, что сейчас ты не злишься. Но гнев — это то, чего все от тебя хотят. Ты написал пятьсот слов о группе, осталось всего четыре с половиной тысячи. А снаружи есть девушки, которые переспят с тобой просто за твою близость к чему-то, чего они не могут иметь. А в углу спит мужчина, который зарабатывает за публичную лекцию больше, чем ты за свои первые две пьесы. И, как он тебе сказал, он читает лекции с потолка. Голова, которую тебе не терпится пнуть, но не в сердитом смысле…

И вот снова Анита, и она говорит: «Ты мой шофер, дорогой». Протягивая тебе ключи, она целует тебя в щеку, ее глаза намазаны черным. Ты спрашиваешь ее, как тебя зовут, и она смеется.

«У шоферов нет имен, дорогая».

Затем она ведет вас к «Бентли».

Девочки снаружи, им не нравится Анита. Они бросают на нее мрачные взгляды. Есть ли у Аниты один из тех метафизических пропусков за кулисы, типа тех, что помечены как «Все зоны»? Нет, ты так не думаешь, и это, кажется, ее раздражает. При всей ее силе, при всей ее очевидной привлекательности, у нее нет этого последнего билета на вход.

Вот ты едешь по тихим улицам, все дальше и дальше от своей истории, а она раскинулась на заднем сиденье. Окна открыты, и ее волосы развеваются по лицу. Она поет одни и те же ноты снова и снова.

«Ууу-уу; ууу-уу».

Она спрашивает вас, как они звучат.

«Поезд», — кричишь ты ветру. «Знаешь, гудок дует».

Она улыбается. «Ты романтик».

«Ну, если это не поезд, то что же это?»

Она садится прямо, скользит вперед так, что ее голова оказывается прямо позади твоей. «Банши», — тихо говорит она. «Это банши». Ее рот находится близко к твоему уху. «Ооо-оо», — говорит она. Затем она садится обратно.

Вы спрашиваете ее, куда вы должны идти, но она не слушает. В итоге вы едете по набережной, думая, что, может быть, она хочет высадить вас на Чейн-Уок, но она даже не узнает это место. Пара такси отъезжает от здания парламента: конец ночных дебатов. У входа на Даунинг-стрит припаркована полицейская машина. Вы написали статью о правительстве для одной из воскресных газет. Никто не обратил на это особого внимания. Когда бродяга в студии написал об убийстве Кеннеди для Playboy, ему заплатили пять тысяч долларов. И он провел день в особняке Хефнера. Вы уверены, что группа тоже там была. Аниту, вероятно, не пригласили.

«Боже мой!» — кричит она так, что вы вздрагиваете у руля. «У меня возникла потрясающая идея!»

Она приказывает тебе развернуть машину, проклиная тебя за то, что ты увез ее так далеко от студии. Ты даже не знаешь, чья это машина. Но ты подчиняешься ее настойчивости, выезжаешь на Bentley на тротуар, поворачивая в том направлении, откуда ты только что приехал. Возвращаешься в студию, где Анита влетает в комнату для записи.

И вот она снова вернулась, собирая всех вместе. Даже писатель просыпается от ее чар. Там есть французский режиссер — Годар, не так ли? С ним съемочная группа. Вчера он пытался поговорить с вами об анархии, но его английский и ваш французский сговорились против диалога. Вокруг микрофона формируется круг. Вы все надели наушники, и наконец, после указаний Аниты, трек начинает играть. Анита ведет вас всех в танце. Перкуссия, затем ведущий вокал с аккомпанементом фортепиано. На периферии вы можете видеть группу. Они в производственной студии с инженером. Они выглядят уставшими, снисходительными. Может быть, просто пьяными. Затем Анита поднимает руку. Как раз время.

«Ууу-уу! Ууу-уу!»

«Ууу-уу! Ууу-уу!»

А ты — банши в рок-н-ролльной группе…


Где эта вечеринка? Высокие окна завешены черным бархатом. Свечи; красные лампочки; шарфы из батика, наброшенные на абажуры. Сладкий травяной пар в воздухе. Наркотические коктейли — фирменное блюдо дома. Хозяин — вы с ним едва разговаривали — является мелкой аристократией, согласно одному из ваших источников, балуется фондовым рынком, согласно другому. Еда почти закончилась. Гости сворачивают несколько ломтиков копченого лосося и запихивают их в и без того раздутые щеки.

Трудно сказать из-за освещения, но никто не выглядит по-настоящему хорошо. Лица белые, как пьеро, или были бы такими при дневном свете, на солнце. Есть ли снаружи солнце? Часы снимаются у двери, уносятся и прячутся хозяином. Никаких часов. Никаких телефонов, радио, телевизоров.

«У нас нет времени», — сказал он, улыбаясь. «Эта вечеринка не существует во времени. И мы продолжим тусоваться до семидесятого года».

Вам хотелось спросить его, как кто-то узнает, когда наступит тысяча девятьсот семидесятый год, но потом кто-то передал вам косяк, и после этого вы довольно долго не задавали никаких вопросов.

Что это было? Не просто гашиш: гашиш, с которым вы можете справиться. Что-то более весомое: капелька героина в смеси? Хорошо накачанный спидбол? Играет музыка, и тела разбросаны по полу, диванам и разбросанным подушкам. Вас привели сюда двое ваших подданных — вы начали думать о них как о «подданных», а не как о том, что вы их хозяин, совсем наоборот — но теперь вы не можете видеть никого из знакомых. Джефф Нос был и ушел. Кляйна, по-видимому, пригласили, но он никак не хотел показываться: слухи о трудностях с контрактом, о долгах. Битл... благословенный битл промелькнул перед вашим взором час или больше назад? И не выглядел ли он слишком смертным?

Кеннет Энгер был в городе, но отклонил вашу просьбу об интервью. Он беседовал с вашими объектами за закрытыми дверями. Некоторые считают Энгера магом. Вы знаете, кого он хочет пригласить на роль в своем следующем фильме «Восход Люцифера». Вы знаете, кто, по его мнению, станет идеальным Люцифером, сверхсовершенным Вельзевулом.

Все знают.

Вы читали книгу «Мастер и Маргарита». Марианна дала ее Мику. Роман Булгакова дал ему представления; закали «Чай и сочувствие», превратили его во что-то более странное и прекрасное. Вы задаетесь вопросом, выйдет ли она в эфир. Вы не просто пели бэк-вокал в этой песне, вы стали частью чего-то большего.

Что-то, что вы до сих пор не смогли выразить словами.

Женщина протягивает вам косяк. Ее ресницы утолщены до размеров паучьих лапок. Ее длинные соломенного цвета волосы заплетены и уложены на макушке, напоминая свернувшихся змей.

«Медуза, — нараспев произносите вы. — Ты превратишь меня в камень?»

Она игнорирует вопрос, спрашивает вас что-то о Клэптоне, а вы качаете головой, делая вдох.

«Бейли?» — пытается она. Ты снова качаешь головой, и она отходит, ее змеи извиваются, но это ничего, потому что внутри твоей головы ты слышишь перкуссию и вокал джунглей.

Primal: это то слово, которое вы искали… И вот оно у вас есть, и вы не знаете, что с ним делать.

Вечеринка движется своим собственным импульсом. Гости приходят и уходят, но основная группа остается, становясь сильнее. Затем внезапно принимается решение, и все нащупывают куртки и шарфы, выбегают из квартиры и спускаются по лестнице. Наступает вечер, и свежий воздух кажется вам не таким, каким вы когда-либо были. Вы вдыхаете его и слушаете шум транспорта. Машины и такси, все куда-то едут, и вы становитесь частью потока. Десятиминутная поездка, и вы высыпаете из машин, спеша обратно в помещение. На этот раз ночной клуб, Vesuvio. Вы уже были здесь, но никогда не были в такой возвышенной компании.

Кто-то дергает тебя за рукав. На тебе белая рубашка с оборками, которая, как тебе сказали, делает тебя «немного байронической». Рука на твоем плече, губы прижаты к твоему уху.

«С этого момента, сладенькие, — слышите вы, — все строго конфиденциально. Договорились?»

Конечно, это сделка. И вы в деле.

Это Маккартни там? Подарки разворачивают: это двадцать шестой день рождения Мика. Трудно поверить, сколько он сделал истории. Господи, все возможно. На дворе 1968 год, и все кружится, мир тянется к тебе. Годар — теперь ты уверен, что это он — протягивает руки. Нарисованная женщина падает в них. Она действительно голая или просто так выглядит? Ты видишь все через линзу. Ты слышишь все в великолепной стереофонии. Ты перестаешь видеть мир в терминах слов, за исключением тех случаев, когда это тексты песен.

Диджей объявляет что-то очень особенное. Опять это ударное начало, на этот раз действительно взвинченное. Волосы на ваших руках начинают вставать дыбом. Люди вторгаются на танцпол. Они корчатся, они извиваются. Вино кроваво-красное и теплое. Ваши колени отказываются сцепляться. Они отправляют вас на четвереньки, бокалы падают и разбиваются.

«Хорошая собака, — говорит кто-то, поглаживая ваши волосы. — Добрый и верный слуга».

Он в сандалиях и узких красных брюках. Конечно, вы узнаете голос. Вы заставляете себя поднять взгляд на его лицо, но видите только сияние.

И пластинка продолжает звучать.

Спустя почтительное время, когда альбом закончился и толпа закончила аплодировать, Маккартни вручает диджею что-то, над чем работала его собственная группа. Толпа покачивается и подпевает припеву. Святой Иуда — покровитель безнадежных дел. Песня, кажется, будет длиться вечно. И она такая грустная, такая личная и эмоциональная, что начинаешь плакать.

Прошла неделя, а ты все еще плачешь.


Альбом не будет выпущен. Обе звукозаписывающие компании — Великобритания и США — хотят изменить обложку. Им не нравится туалетный юмор. Вы внесли свои собственные скромные предложения о возможных граффити и умудрились почувствовать себя оскорблёнными, когда ни одно из них не было принято.

«Стена туалета», — прокомментировал кто-то. «Блестящая идея, просто идеальная. Потому что именно туда движется это десятилетие: прямиком в дерьмо».

В то время вы задавались вопросом, о чем он говорит. Но первый сингл, выпущенный летом уличных беспорядков, уже был запрещен в некоторых американских городах. Группа никогда не бывает далека от новостной истории, поэтому ваш журнал дал вам столько свободы действий. Не то чтобы они дали вам больше денег, но они подождут еще месяц или около того, чтобы получить настоящий комментарий, последнее слово о пропитанном гедонизме рок-н-ролла.

Пусть подождут. История больше не имеет для вас значения. Важно то, что вы чувствуете, куда все движется. Вот почему вы приходите в ярость, когда Мик снимает свой фильм, а вас не пускают на съемочную площадку. Он играет с Анитой. Там есть напряженность, которую можно использовать. Затем Марианна теряет ребенка, которого вынашивала, и вы не можете не задаться вопросом о знаках и предзнаменованиях.

Вы говорите об этом с Брайаном. Он переехал в старый дом А. А. Милна и хочет показать вам окрестности. Он говорит, что вы можете свободно искупаться в бассейне, но вы отказываетесь. Его голос, всегда тихий и шепелявый, кажется уже потусторонним. У него большие идеи и приятное чувство предательства. Он снова говорит вам, что вы можете плавать в любое время, когда захотите. Вы никогда не были хорошим пловцом, а теперь чувствуете, что тонете. Еще больше возбуждающих, еще больше успокаивающих и еще больше всего промежуточного. Журнал от вас отказывается, но другой проявляет интерес. Все думают, что у вас есть доступ. Только вы знаете правду. Доступ, который вы хотите, единственный доступ, который имеет значение, — это тот, в котором вам всегда будет отказано. Вы уловили лишь проблеск истории.

Ваш прежний работодатель слышит о вашем новом работодателе и решает подать в суд. Уродливые клочки бумаги летают у вас в голове, полные юридических терминов и цифр. Юристы хотят ваши заметки и записи. Им нужно все, что вы написали. Вы отдаете им один лист; пятьсот слов. Вы лжете обо всем остальном и проводите три недели в своей холодной квартире, обещая своему агенту (который обещал продюсеру из Вест-Энда), что вы пишете новую пьесу. Еще одна черная комедия.

«Но злой, да?» — говорит ваш агент.

Вы кладете трубку обратно в подставку.

Затем вы получаете известие о съемках. Телевизионный спецвыпуск, который будет сниматься в течение двух дней. Зрители будут в карнавальных костюмах. Лучшие номера и цирковые представления. Вы идете, но разочарованы. На съемочной площадке студии вы слишком очевидно зритель, а не участник. Там есть расстояние, которое вы не можете преодолеть.

Ты подбираешь девушку, отвозишь ее домой. Она видит твое место и тут же теряет интерес. Ты проигрываешь ей пластинку, но нет способа доказать, что ты там был, что ты часть этого. Ты проигрываешь ей отрывок из одного из своих интервью, но слова, кажется, наводят на нее скуку. Она действительно оживляется, только когда ты выкатываешь наркотики. Ты должен Джеффу Носу шестьдесят фунтов за товар и пошел к нему только потому, что задолжал остальным так много, что они прекратили твои поставки. Друзья уже не такие терпеливые, как раньше. Недавно ты был в пабе в Кэмдене, рассказывал свою историю, и кто-то крикнул: «Смени эту чертову пластинку. Эту уже заиграли до смерти».

Все смеялись, пока ты не взмахнул рукой через стол, отчего стаканы полетели.

Ваш агент обескураживает. «Никто не даст вам ни полпенни за три сцены в первом акте».

Итак, вы пишете четвертый.

И вот наступает 1969 год. Брайан покидает группу.

И Брайан мертв.


Вы там на бесплатном концерте: просто еще одно лицо в толпе. Окружение – власть – знает, что вы так и не закончили свою статью. Они думают, что вы никогда не закончите. Когда коробка с бабочками открывается, вы достаточно близко к сцене, чтобы увидеть, что многие из них уже просрочены. На дворе июль: жарче, чем адское пламя. Мик выглядит хорошо. Он направляется в Австралию, чтобы снять еще один фильм. Вы даже не потрудились получить разрешение присоединиться.

Но вы закончили свою пьесу. В итоге ее сыграли в Хэмпстеде, а не перевели в Вест-Энд. Критики были презрительны, но это вернуло ваше имя на некоторое время в спор, и вам предложили работу в кино, подправить сценарий в Голливуде. Вы знаете нескольких писателей там, британцев, которые предпочли деньги чувствительности. Один романист, который написал первые две части того, что должно было стать великой послевоенной трилогией Англии, а затем рванул вперед при первом же запахе долларов и красиво загорелого побережья. Вы говорили с ним по телефону; он сказал вам воспользоваться шансом.

Ты прыгнул.

Ненавидел Лос-Анджелес. Слышал, что Марианна оправилась от передозировки. Кит и Анита были в Чейн-Уок и создали новый волшебный круг друзей, людей, которые разделяли их привычки. Ты почти позволил себе жестокую улыбку, когда денежные войны стали достоянием общественности, Кляйн был главным подозреваемым. Ты знал, что они будут гастролировать: им придется. Как еще выкарабкаться из финансовой ямы? И ты знал, что они попадут на западное побережье. И ты знал, что будешь ждать.

Сценаристы собрались вместе, чтобы рассказать истории о прошлых голливудских заключенных: Фолкнер, Фицджеральд, Чандлер, все из которых любили выпить. Алкоголь не беспокоил магнатов. Наркотики, похоже, тоже не беспокоили их — лишь бы работа была сделана. Это была ваша проблема: надежда и работа просто не смешивались. У вас была квартира в Студио-Сити, но стены были слишком близко друг к другу, а из окна открывался вид на бетонную стену. Вы шутили, что в вашей машине больше места, T-Bird, которую вы купили у телевизионного актера, которого обвинили в вождении в нетрезвом виде. Он надеялся убедить суд, что он отказывается от своей старой жизни. Все согласились, что он выиграет дело; он неплохо играл перед публикой, за плечами у него была некоторая театральная работа.

Вам нравилось выбираться из города, ездить по побережью, даже когда было туманно. Особенно когда было туманно. Вам нравилось чувство, когда вы въезжаете во что-то, чего вы не видите; вам нравилось, когда каждый поворот дороги удивлял вас. Это было похоже на вождение в будущее. Вы рассказали девушке о своих чувствах. Она сказала, что этот образ не новый, упомянула его использование в романе несколько лет назад.

Это был первый роман сонного американца. Он до сих пор не выпустил продолжение, и, что удивительно, это только увеличило его популярность, не-книга приобрела статус героической. Все, что ему нужно было сделать, это заявить, что он закончил еще одну главу, и это было разговором в кофейнях.

Вы видели его однажды в Хейт-Эшбери, спотыкающимся на краю хиппи-мечты. В Сан-Франциско были Airplane и Dead, но в Лос-Анджелесе были The Doors, и вам казалось, что Лос-Анджелес был истинным индикатором того, как идут дела. Никого не волновало, когда Леннон вернул свой MBE. Гораздо более важный жест принадлежал Чарльзу Мэнсону и его «семье». Все в вашем кругу говорили об этом.

Потом был Вьетнам и «Пантеры»: насилие больше не довольствовалось кипением под дымкой. А затем группа приехала в Los Angeles Forum, оседлав высокие цены на билеты и растущую дурную волю. Андеграундная пресса (уже не андеграундная) с самого начала вытащила ножи, что не помешало вам заплатить $8.50. Вы предприняли вялотекущею попытку прорваться сквозь защиту за кулисами, но не узнали ни одного лица.

«У тебя есть какие-то полномочия?» — спросил один из охранников, и тебе пришлось признаться себе, что их у тебя нет.

Само шоу было в порядке. Они играли треки с нового альбома — ваш момент славы уже был историей. Группа двинулась дальше; новые песни, казалось, были одержимы падением и хаосом. Последний трек, как вам показалось, махал рукой на прощание всем хорошим временам. Вы сомневались, что Panthers и Angels не согласятся.

Для группы было типично хотеть повторить добрые чувства Вудстока. Типично, что они недооценили то, как изменилось настроение мира с тех пор. Их собственный бесплатный концерт был способом извинения за мошенничество с билетами и все эти неприятные чувства. Вы знали, что это будет не так-то просто.

Для начала, наркотики пошли дальше. Все было плохо: разбавлено, смешано с ядом, смертельно. Ты был профессионалом; ты, вероятно, мог бы дать Киту уроки, где набирать очки. Тебе удалось оторваться от сиренного призыва героина, но кислота, похоже, давала тебе больше плохих трипов, чем хороших. Тем не менее, в тот день ты принял предложенную таблетку от совершенно незнакомого человека.

И споткнулся.

В холодном черном свете, взрывы обстреливают небо. Звуковая система состояла из тревожных колоколов и артиллерии. Толпа была голодной, уставшей, контуженной. Им нужно было все, чего они не получали. Медики не могли справиться с пострадавшими. Ходили слухи: «Не трогайте кислоту, в которой вы не уверены». Но вы уже это сделали. И вы отдали деньги на один листок дальнейших поездок, маленькие фиолетовые звездочки: ироничный комментарий о войне во Вьетнаме? Кого это волновало — к этому моменту вы уже были за пределами иронии.

У вас была неделя, прежде чем ваши работодатели вышвырнут вас. Вы не добавили ничего вдохновляющего в «современный вестерн», который они просили вас оживить; вы с треском провалили попытку представить им черную комедию о наркотической среде в Лос-Анджелесе. Вы не оправдывали их первоначальной веры в вас. Вы были на дороге из Тинселтауна.

Назад в Blighty: мрачная перспектива. Ты уже обменял T-Bird, чтобы выплатить долг, который пришел с обещанием выкидного ножа. Они угрожали отрезать тебе веки. Так обстояли дела сейчас. Самая мощная угроза, которую кто-либо мог сделать, — это помешать тебе перестать видеть.

Вы приехали сюда с другом. Движение вынудило вас выйти из машины в пяти милях от поля, и вы быстро потеряли друга в толпе. Не то чтобы он был вашим другом надолго: вы тоже были должны ему денег и планировали улететь, не вернув долг.

Вы уже давно прошли этап «исполнения долга».

Вы заметили их в самом начале, Ангелов. Они завели моторы, расчищая дорогу для нескольких десятков свиней, которые они припарковали перед сценой, создав кордон безопасности. А потом начали приезжать приглашенные группы, и стало холоднее, и вспыхнули неприятности. Кии для пула и мотоциклетные цепи. Ужасные крики и порезанные головы. Мольбы со сцены остались без внимания, Ангел поднялся туда, чтобы затеять драку с обкуренным музыкантом.

Ты стоял рядом с этим черным парнем, когда хедлайнеры — твои старые мудаки — наконец вышли. Все твое тело онемело, но твой мозг был полон искр. Воздух казался зловещим; волосы снова встали дыбом на твоих руках. Насилие вспыхнуло снова.

«Это тяжело», — сказал черный парень. Ты предложил ему таблетку своей кислоты, показал ему маленькие фиолетовые звездочки.

«Я пел в этом аккомпанементе», — кричал ты. Черный парень кивнул. «В студии», — настаивал ты. «Я там, на альбоме».

Он снова кивнул, но ты знал, что он не слушает. Ты напевал; полный серы. А там, на сцене, они играли твою мелодию.

«Вот оно, чувак», — крикнул ты своему новому другу, хлопнув его по спине. «Это мы! Вот в чем дело! Давай!» И ты подтолкнул его, и он побежал вперед, прямо в фалангу охранников. Ты остался позади. Ты наблюдал. Ты увидел серебряную вспышку в темноте. Пистолет? Нож? Твой друг упал и был поглощен джинсовыми куртками и кожаными брюками. Люди начали кричать, показывая группе на сцене окровавленные ладони. По микрофону вызвали врача.

Вершина дьявольщины, мой друг…

Ты кивнул себе, барабаны джунглей замерли в твоих ушах. Жертва была принесена. Энергия была заземлена. Люцифер Гнева был умиротворен.

Или что-то в этом роде.

И небо сотворило песню из твоих криков…

Не везет в любви, не везет в картах

Не везет в картах, повезет в любви: разве не так гласит поговорка?

Вот почему Чик Моррисон отправился в казино в ту ночь, когда его жена наконец ушла. Она оставила записку, в которой объясняла, что не уходит от него; просто она больше не могла выносить его привычки. Он разорвал ее записку. Ей потребовалось несколько попыток: отвергнутые были маленькими смятыми шариками в кухонном мусорном ведре. Он вынимал каждый и раскладывал их на столе, пытаясь выяснить их хронологическую последовательность. Дело было не только в том, что самая короткая попытка была первой: каждая начиналась с другого такта.

Она ушла от него, потому что чувствовала себя потерянной и должна была найти себя.

Она уходила от него, потому что было бы жестоко не сделать этого.

Она уходила от него — ну, он должен был восхищаться ею за все усилия, которые она приложила, за все усилия, которые, как она чувствовала, он заслужил. Или, может быть, она просто не хотела, чтобы он гнался за ней. Дело в том, что он уже начал — начал и закончил, на самом деле. Он следовал за ней с перерывами в течение трех недель, видел, как она входит в дом мужчины, видел, как она уходит, поправляя волосы. Он тоже стал следить за мужчиной, сам не зная почему: задаваясь вопросом, может быть, сможет ли он узнать что-то, что-то о том, каким мужчиной его хотела видеть его жена. Но все, что он чувствовал, — это растущая усталость, и в момент резкого прозрения он понял, что ему больше все равно, он больше не любит ее.

Что не делало проще просто отпустить ее. Он думал о том, чтобы убить ее, строя все более запутанные планы. Он знал, что проблема с убийством в том, что супруга всегда оказывается первой в кадре. Поэтому убийство должно было быть идеальным. Ему нужно было либо железное алиби, либо убедиться, что тело никогда не будет найдено. Это был вопрос гордости, не так ли? Годами, время от времени, он наслаждался фантазией о том, что он тот, кто уйдет, тот, кто сделает перерыв. И теперь она опередила его: она была той, кто начал новую жизнь; а это означало, что он был тем, кого бросили в беде. Ему это не нравилось. Он решил что-то с этим сделать.

Что он сделал, так это поехал в Абердин, припарковал машину и пошел в пабы и клубы. И в момент закрытия, когда его выводили из последнего хостела, он увидел огни и двери из дымчатого стекла с освещенной лестницей за ними. Казино.

Везет в карты, не везет в любви. Последнее он доказал; пора дать шанс первому.

Зашел, немного понаблюдал, прочувствовал место. Это то, что он делал в своей работе: он старался как можно быстрее вписаться, раствориться в обстановке. Человек, которого вы не заметили, когда вы покидали свое свидание в отеле или принимали участие в последнем объятии на, казалось бы, пустой парковке. Это были моменты, когда Чик ловил вас своей камерой, убеждаясь, что вы попали в кадр.

Но в тот вечер он почувствовал, что хочет быть замеченным. Поэтому он сел за карточную игру. Сначала все шло хорошо, немного проигрывая здесь, выигрывая одну или две руки там. Он не был прирожденным карточным игроком. Он умел играть, знал все о подсчете карт, но не был готов к этому. Ему нравилось притворяться, что в играх все дело в удаче, а не в процентном соотношении.

Он выписал чек, подкрепил его картой своего банкира. Прибыла новая стопка фишек, и он начал упорную задачу их раздачи. Его случайные дерзкие ставки свелись к постоянным броскам одной фишки в банк. Была поздняя ночь; большинство столов были тихими. Игроки, закончившие играть на вечер, стояли вокруг стола фалангой, которая, казалось, сдерживала тех, кто все еще играл. Встать и уйти... перед публикой. Это было бы все равно, что уйти с драки.

Он скользнул еще одной фишкой по гладкому зеленому сукну, получил карточку. Играли четыре человека, но он чувствовал, что это стало личным между ним и потеющим человеком напротив. Он чувствовал запах этого человека, чувствовал, как его тяжелое дыхание касается его щеки и охлаждает ее. У человека был американский акцент: жирный кот, нефтяной директор. Поэтому, когда его противник выиграл в сотый раз, этого было достаточно для Чика. Он нашел оговорку, способ уйти, не потеряв лица.

Он вскочил на ноги, обвинил мужчину в мошенничестве. Люди говорили ему успокоиться. Они говорили ему, что он просто не очень хороший игрок. Они говорили, что это не его ночь, но будут и другие. Он оглядывался вокруг в поисках того, кто сказал, что он нехорош. Его глаза остановились на глазах американца, который, казалось, улыбался, когда он тащил фишки толстой, безволосой рукой. Чик указал на мужчину.

«Я тебя поймаю, приятель».

«Если повезет», — сказал мужчина.

Затем на Чика набросились охранники, вытаскивая его оттуда, пока он кричал в ответ на стол, лицо у него было красным от смущения, он знал, что его пункт о побеге обернулся против него, как и все остальное. Один из других игроков наклонился, чтобы поговорить с толстяком, пока Чика тащили. Он понял, что тот рассказывает победителю, кто был его противником.

«Чик Моррисон!» — крикнул Чик в комнату. «И никогда не забывайте об этом!»


Следующие пару дней он не отвечал на звонки. За диваном стоял автоответчик, и он лежал там, слушая сообщения. Обычно по телевизору показывали скачки, которые он смотрел с выключенным звуком, делая мысленные ставки, которые не приносили выигрыша, но и ничего ему не стоили.

Сообщения не были важны. В его офисе был еще один аппарат, и он собирал все предложения о работе. В конце концов, он знал, что пойдет в офис, вернется к рутине. Он пытался убедить себя, что наслаждается перерывом. Все, что он делал на своей работе, — это предоставлял фотографии подозрительным супругам.

От его жены ничего не было. Он думал о том, чтобы направиться в дом ее нового кавалера — разве это не удивит их? — но не сделал этого. Один или два прошлых и потенциальных клиента позвонили ему. Его домашний номер телефона был частью сообщения, которое они получали, когда звонили в его офис, хотя там предупреждали, что звонить ему домой можно только в экстренных случаях. Звонки, которые он слушал, не были похожи на экстренные. Женщина, которая была в третьем муже. Она заставила его расследовать все три. Он сообщил, что все они были хорошими, правдивыми и верными, но она не казалась убежденной.

Мужчина, который скрывался от своей жены. Она хотела алиментов, денег, которых, как он сказал, у него не было. Теперь он думал, что она наняла частного детектива, и хотел нанять одного из своих, чтобы выяснить это.

И как, задавался вопросом Чик, он будет получать деньги, если у мужчины нет денег на содержание...? Некоторые из этих людей...

Но потом она позвонила. И звук ее голоса заставил его переиграть запись. И на третьем воспроизведении он обнаружил, что тянется за ручкой и блокнотом, записывает ее номер, перезванивает ей.


«Я рада, что вы смогли приехать так быстро», — сказала она.

Это было после закрытия автосалона. Она сказала ему, что дверь будет открыта, он может войти сам. Чтобы попасть в ее офис, он прошел мимо сверкающей экспозиции суперкаров. Чик никогда раньше не был в автосалоне; знал, что здесь нет ничего, что он мог бы себе позволить.

Она протянула руку, и он ее взял. Она была хорошо сохранившейся пятидесятилетней, с дорогой прической и как раз подходящим количеством макияжа. Он сказал ей, что всегда представлял себе, что Дж. Джеммел из J. Gemmell Motors будет мужчиной. Она улыбнулась.

«Удивляет многих. Буква J означает Жаклин».

Он сел напротив нее, спросил, что он может для нее сделать. Она ответила, что у нее есть работа по репо.

«Ведь так они это называют, да?»

Чик кивнул, хотя сам не был уверен. Он записывал детали, пока она рассказывала ему о машине. Это был топовый Lexus, купленный в кредит. Последние два ежемесячных платежа не поступили, и покупатель слинял.

«Я осторожно дала знать», — сказала она Чику. «Я не хочу, чтобы стало известно, что я легкая добыча. Вот тут-то и вступаешь ты». Она сказала ему, что автомастерская на окраине Инвернесса сообщила, что Lexus остановился на заправке. Водитель сказал дежурному, что едет на свой отпуск в горы над озером Лох-Несс. «Я хочу, чтобы вы нашли его, мистер Моррисон, и вернули мою машину сюда».

Чик кивнул. Он все еще кивал, когда она достала из ящика пачку банкнот и принялась отклеивать десять пятидесятидолларовых.

«У меня много клиентов с наличными», — сказала она, подмигивая. «Трудно положить деньги в банк, не вызвав интерес налоговой».

Чик положил деньги в карман. Затем он спросил имя водителя.

«Джек Гровер», — сказала она ему. «У него есть персональный номерной знак». Когда она продолжила описывать Гровера, улыбка расплылась по лицу Чика. Она увидела это и замолчала.

«Ты его знаешь?»

Чик сказал ей, что, по его мнению, он это сделал. Он пожал плечами, как будто это было самой естественной вещью в мире, и добавил, что, в конце концов, знать людей — это его работа. Она выглядела впечатленной. Когда он уходил, у него возникла мысль.

«Есть ли шанс когда-нибудь провести тест-драйв?» — спросил он.

Она улыбнулась ему. «Верни мой Lexus, можешь выбрать в выставочном зале».

Чик даже покраснел, когда уходил.


Он знал механика в Питерхеде, который показал ему лучший способ сесть в Lexus и завести его. Механику потребовалось около полутора минут. Он сказал Чику, что его сын-подросток может сделать это ровно за двадцать восемь секунд.

По дороге на запад мысли проносились в голове Чика. Тело могло исчезнуть в озере и его никогда не найдут. А потом были сами Хайленды, далекие и не посещаемые. Труп мог лежать там месяцами, становясь неузнаваемым. А дороги вокруг озера Лох-Несс были опасными... авария могла выбросить вас за борт.

Он спросил в туристическом совете о коттеджах для отдыха в этом районе, получил список. Но это мог быть частный дом, поэтому он купил себе карту Ordnance Survey. Каждая маленькая черная точка была зданием. Он нарисовал треугольник из Инвернесса, Боули и замка Уркухарт. Где-то здесь, он чувствовал, он найдет Lexus и его водителя, Джека Гровера, человека, который обыграл его в карты.

Дороги были узкими и крутыми, земля пустовала, за исключением редких ферм или недавно построенных бунгало. Он останавливался, чтобы задать вопросы, не скрывая этого. Мужчина в большой серебристой машине: кто-нибудь его видел? Он жил неподалеку. Он провел два дня так, два дня отвержения, молчания и медленного покачивания головой. Два дня, проведенных в основном в одиночестве. Чтобы сэкономить деньги и дорогу обратно в Инвернесс, он спал в своем Ford Mondeo, припарковав его на лесных тропах. Он знал, что ему нужно побриться и сменить одежду, но это могло подождать. Он хотел закончить работу, потому что теперь у него был своего рода план. Глупо было винить жену, думать о том, чтобы навредить ей. Ее новый мужчина... ну, это, возможно, на будущее. Но Джек Гровер, с другой стороны... ему просто нужно было ткнуть его носом в это. Просто чтобы показать, что он может.

Он думал об этом, когда нашел Lexus. Он был припаркован на виду у двухэтажного дома на окраине Милтона. Чик остановил машину на обочине дороги и огляделся. Дом казался тихим. Он въехал в Милтон и оставил там машину — ее можно было забрать позже. Затем, взяв с собой камеру, он вернулся к Lexus, еще раз огляделся и принялся за работу. Он вспотел к тому времени, как открыл дверь и включил зажигание. Он приготовил камеру и нажал на гудок, желая, чтобы Гровер увидел, как он уезжает в машине, желая сфотографировать момент триумфа. Но никто не подошел к двери. Чик попробовал еще раз; снова никто не подошел. Он чувствовал себя опустошенным, когда выехал с подъездной дорожки и спустился к берегу озера, направляясь по дороге обратно в Инвернесс.

Но когда он пересекал Каледонский канал, он почувствовал, как руль автомобиля скользит, и послышался низкий толчок снизу. Он остановился и обнаружил, что у него прокол. Молча ругаясь, он пнул шину и открыл багажник, ища домкрат и запасное колесо.

И вместо этого нашел тело.

Не какое-то старое тело, а тело карточного игрока, Джека Гровера. Чик отшатнулся назад и повернул голову, чтобы его стошнило на грани. Дрожа, снова приближаясь к багажнику, он достал носовой платок, чтобы вытереть рот. С ним шла пачка купюр, плывущая в багажник. Он потянулся за ними... теперь начиная сомневаться. Наличные в руке, неотслеживаемые... Он осторожно похлопал по карманам мертвеца и сунул руку в один из них, доставая кошелек. Ему показалось, что он слышит сирену вдалеке. В кошельке были кредитные карты, и на всех них одно и то же имя: Джеймс Джеммелл. JG на номерном знаке означало Джеймса Джеммелла, а не Джека Гровера.

Он увидел это в мгновение ока: не было никакого Джека Гровера; не было украденного Лексуса. Был только муж Жаклин Джеммел, который вернулся домой и рассказал жене о каком-то пьянице в казино, который на него набросился, частный детектив, как ни странно...

Сирены теперь были ближе. Чик потер челюсть, чувствуя скрежет бороды, видя себя растрепанным и грязным, вспоминая всех свидетелей, которые скажут, что он искал человека в Лексусе. И свидетелей в казино — он сказал им запомнить его имя...

Видя с абсолютной ясностью, как его использовала жена Джеммелла, которая нашла для себя идеальный способ избавиться от нежеланного супруга. Чик ошибался: не нужно было нерушимое алиби или какое-то темное укрытие. Нужен был кто-то вроде него, неудачливый в любви, неудачливый в картах. Кто-то, кого можно было бы поместить в рамку…

Видео, Гадость

Вы знаете, о каких видео я говорю. Их передают из рук в руки, привозят из поездок в Германию, Францию или США. Ящик пива и несколько приятелей, пока дамы где-то в другом месте. Вы не увидите дам в этих видео, кроме как на обложках. О, да, модели на обложках — куклы, но на самой записи... ну. Оказавшись внутри, мы говорим о гинекологии, и чем грубее становится, тем грубее начинают выглядеть женщины. Когда один из мужчин предлагает анальный секс, вы можете быть уверены, что на сцену выйдет новая женщина, ее глаза такие же усталые и тяжелые, как и ее плоть, вся в морщинах, татуировках и синяках. Иногда я задумываюсь об этих синяках, о принуждении и убеждении за кулисами.

Меня всегда приглашают посмотреть эти видео. По двум причинам: мои практические знания французского и немецкого языков и мои технические навыки работы с видеомагнитофонами. Эти фильмы не всегда совместимы с британскими VHS-плеерами. Вы можете потерять цвет, звук или даже изображение. Но с несколькими самодельными кабелями и коробками трюков все становится просто шикарно, что бесконечно радует моего друга Максвелла.

«Что он говорит, Кенни?»

«Кто из них?» Я вижу по крайней мере троих мужчин.

«Тот, кто говорит, идиот».

«Он говорит: «Быстрее, быстрее».

И Максвелл кивает. Он выглядит так, будто смотрит фильм Бунюэля, и мой перевод имеет решающее значение для его понимания и оценки замысла режиссера. Но фильм, который мы смотрим вместе с Эндрю, Марком и Джимми, имеет ту же развязку, что и дюжина других в конюшне Максвелла. Несмотря на то, что он холостяк, он хранит эти видео в шкафу в своей спальне. Я думаю, для него эта скрытность — часть веселья; возможно, даже все веселье. Я оглядываюсь на лица своих друзей. Они как дети на дне рождения, которые смотрят мультфильмы про Гуфи. Говорят, что друзей можно выбирать, но это ложь. Моя жизнь, я уверен, — замкнутый цикл, как восьмидорожечные картриджи, которые все еще можно найти на распродажах в багажниках автомобилей, вместе с видеомагнитофонами Betamax и сломанными стилофонами Rolf Harris.

Посмотрите на Максвелла. Я его не выбирала. В наш первый день в школе мы просто случайно сели вместе. На следующий день мне показалось вежливым сделать то же самое (и, кроме того, другие парты и стулья уже были заняты). У нас никогда не было много общего. Больше, конечно, в школе, чем в университете. И больше в университете, чем после. Максвелл все еще холост, у него потрясающая работа (с машиной для сопровождения и домом в нужной части города), и он видит жизнь как череду испытаний. Я замужем, в тупиковой карьере, с больным автомобилем и многоквартирным домом. Моя жизнь тоже представляет собой череду испытаний. Но там, где Максвелл тратит свое время, пытаясь понять, с какой красавицей встречаться в следующий раз или куда в следующий раз поехать на залитый солнцем отпуск, я трачу свое время на беспокойство об ипотеке, овердрафте, автостраховании и муниципальном налоге.

Раз в неделю я выскальзываю из лап Элис ради эвфемистического «пинты с парнями». Мы встречаемся в одном и том же пабе, затем идем в новый паб, где Максвелл болтает с барменшей и берет еду на вынос к себе домой, где мы можем посмотреть видео или поиграть в карты. Поскольку все видео в основном одно и то же, Максвелл пытается разнообразить, пытаясь заморозить кадр оргазма, перемотать вперед трах или замедлить оральный секс. Я думаю, это раздражает остальных, не только меня. И в конце концов, у Максвелла есть тот же комментарий для меня. Комментарий, чья поверхностная зависть скрывает более глубокое чувство превосходства.

«Конечно, — скажет он, — Кенни — счастливчик. Он проводит весь день в окружении юных красоток».

Конечно, я это делаю. Это одна из немногих привилегий учителя.

Вы спрашиваете себя: какое отношение все это имеет к тому факту, что Элис в конце концов посадили за убийство? И я отвечаю, что все это связано с видео. Потому что барменша напомнила мне модель на обложке одного из видео Максвелла. Видео называлось «Азиатская оргия в борделе». Никакой неопределенности. Названия видео редко допускают неправильное толкование. Вы не смотрите на них и не спрашиваете себя: «Хм, интересно, о чем это?» Боюсь, «Подростковая оргия с собакой» означало бы именно это.

Конечно, ни одна из «Азиатских оргий борделя» не происходила в Азии, и только одна модель имела некоторое сходство с кем-то из этой части земного шара. На обложке была изображена бойкая блондинка и голубоглазый подросток (американка, я полагаю, как и фильм), выглядящая застенчивой и расположенная так, что, будучи обнаженной, она все еще не проявляла особого интереса к постоянному клиенту порно. Она была дразнилкой, обещанием внутреннего откровения.

Задняя обложка, конечно, была другим делом: медицинские крупные планы проникновения и заглатывания. Модель на передней обложке, естественно, не появлялась в фильме. Мне потребовалось некоторое время, чтобы ее сопоставить. Я не утверждаю, что новая барменша в обеденное время работала моделью для порнокассет, но эти двое были отчетливо похожи. Я ходил в паб почти каждый обеденный перерыв, но редко обращал внимание на персонал, больше интересуясь своим пивом и слишком редким присутствием Дженни Мьюир, нашей учительницы французского. На самом деле, именно более частое отсутствие Дженни в пабе наложило на меня шоры. Я сидел, ел чипсы, уставившись в пустеющий пакет, и гадал, что она скажет о моих пятничных переводах для Максвелла и остальных. «Что она сейчас говорит, Кенни?» «Она говорит «жестче, сильнее, быстрее, быстрее». Когда я хотел посмотреть видео у себя дома, я пытался взять напрокат что-нибудь французское, несмотря на протесты Элис, что субтитры слишком напоминают тяжелую работу. Она предпочитала Стива Мартина или Майкла Кейна последнему галльскому хиту и фактически выключила машину на середине Delicatessen.

«Это совсем не деликатно», — возмущалась она.

В своих коротких мечтах, перед двумя сокрушительными часами с шестиклассниками или часом Шекспира или поэзии, я смотрел на пакетик чипсов и видел в нем интерьер милой квартиры у реки, небольшой балкон, ведущий в гостиную, где Дженни сидела на белом кожаном диване, потягивая Шабли и посмеиваясь над Деликатесом. Я предложил еще вина, и она его приняла. Мы чокнулись бокалами. Затем я сложил пакетик чипсов, завязал на нем узел и бросил в пепельницу.


Ее заметил Фрэнк Марш.

«Новая барменша — просто бомба», — сказал он, ставя передо мной пинту пива.

«Правда?» Фрэнк преподавал столярное дело. Его практические познания касались рубанков и сверл, а не женщин. Он был холостяком пятьдесят шесть лет, никогда не «видя смысла в том, чтобы увязнуть». Я немного завидовал ему. Я все равно оглянулся через плечо. «Боже», — сказал я, заставив Фрэнка усмехнуться. Она болтала с клиентом, свежее лицо и рука ее лежала на одном из пивных насосов, тонкие руки выглядывали из мешковатой белой футболки. Я представлял себе Дженни Мьюир, полную страсти и провокации. Но в видении передо мной не было ничего скрытого; все было великолепной поверхностью.

За несколько дней количество клиентов нашего скромного паба, приходивших на обед, удвоилось. Слухи разошлись. Только позже я сравнил годы, светлые волосы и голубые глаза Донны, барменши, с «азиатской оргией в борделе». А потом я случайно упомянул об этом Максвеллу. Самая большая ошибка в моей жизни, пожалуй.

Однажды во время обеда он появился и похлопал меня по плечу. Я вздрогнул и пролил немного пива себе на брюки.

«Извини, Кенни», — сказал он. «Вот, я принесу тряпку».

Когда он вернулся, он уже знал ее имя и возраст. «Ты была абсолютно права, — сказал он мне, наблюдая, как я вытираю пятна с промежности, — она великолепна. И она действительно похожа на птицу с обложки видео».

«Какого черта ты здесь делаешь?» Я знал, что Максвелл работал в трех милях от школы и считал обеденные часы анахронизмом. Он пожал плечами.

«Просто мимоходом. Кстати, меня зовут Максвелл». Он протянул руку Фрэнку Маршу. «Поскольку Кенни не собирается нас представлять».

Фрэнк моргнул в мою сторону. Максвелл был единственным, кто называл меня «Кенни». В школе я был Кеном, а для Элис я всегда был Кеннетом. (Ей удалось заставить это звучать как упрек.) Я ненавидел «Кенни», и Максвелл это знал. Один или два раза я отвечал ему тем же с Максом или даже Макси, но он просто нежно улыбался, и в конце концов я снова стал Максвеллом. Ему каким-то образом удалось избежать сокращений и прозвищ в школе, в то время как я (спасибо моим родителям) уже был Кенни, когда пришел туда. Ближе всего к тому, чтобы придраться к нему, была попытка, как я ее называю, «обратной игры слов», когда я начал наши разговоры с фразы «Как Максвелл?», заставив «Как» звучать как «Дом». Понимаете?

«Могу ли я предложить кому-нибудь выпить?» — спросил Максвелл. Фрэнк быстро допил свою пинту. «А скажите, здесь подают еду?» Максвелл встал. «Нет, не беспокойтесь. Я просто пойду спрошу Донну».


Видите ли, к этому времени Донна заменила Дженни Мьюир в моих фантазиях. Вместо квартиры на берегу реки была душная комната, завешанная одеялами, стены были выкрашены в черный цвет и увешаны шкурами животных. На каждой поверхности мерцали свечи, а посреди пола лежал матрас без остова. Кроваво-красное вино заменило охлажденное Шабли, а на hi-fi звучала неистовая музыка. Почти две недели я с нетерпением ждал обеденного времени, а затем снова прокручивал его в голове в последующие дни. Я сломал лед с Донной, убедился, что ей нравится рок и немного джаза, она не ходит смотреть фильмы, но любит «тусоваться» по выходным.

«Вот почему я работаю в обеденное время, когда могу, чтобы ночи были свободны». Ее бледное лицо обрамляли алые губы. В каждой мочке уха у нее было по два золотых гвоздика. Я начал пить виски с пивом, просто чтобы она повернулась к ряду оптики, давая мне возможность поглазеть. Ее форма казалась почти идеальной, оттененной короткими облегающими юбками и толстыми черными колготками. Поверхность. Все было там. Не как в видео, где нагота была настолько обнаженной, что сама по себе становилась одеждой.

«Я не знаю, как можно преподавать днем», — сказала она однажды. Она имела в виду, как я могу преподавать после пары пинт и пары короткометражек. Ответ был: с помощью дистанционного управления, буквально. Я все больше и больше использовала видео в классе, забирая телевизор, показывая все, что было хоть немного релевантно и доступно. Шекспир был легким, поэзия — нет. Я даже водила класс в школьную видеолабораторию — у нас есть несколько превосходных условий, благодаря добросовестному ректору, который понимает, что технологии — это то, где есть будущие рабочие места. (Он не понимает, что после работы я часто использую возможности видеолаборатории для копирования записей Максвелла.) Я могла бы целый час показывать классу, как монтировать фильмы, почему так важен оператор и как монтажер может заставить фильм работать там, где режиссер потерпел неудачу.

Я могла бы сделать все это, и в моей голове все равно осталось бы место для свечей, музыки и шкур животных.

Пока не появился Максвелл. В течение недели он назначил Донне свидание, а за первым последовало второе. Однажды я поспешил в паб и обнаружил, что менеджер неохотно выполняет свои обязанности.

«Она свалила», — сообщил он мне. «Нашла другую работу».

Работу, которую Максвелл нашел для нее, недалеко от его собственного офиса. Когда он сказал мне это по телефону тем вечером, сказал мне, пока Элис играла в телевизионную рулетку с пультом и ела еще одну пачку чипсов, я знала, что мне нужно что-то сделать. Гостиная казалась более душной, чем когда-либо, жирный картофель и соль, синий шум от телевизора и диван, полный жены. Моя жизнь казалась ужасно написанной, плохо сыгранной, ее сцены были предрешены задолго до того, как меня утвердили на роль.

«Склеивай и редактируй, — подумал я. — Склеивай и редактируй. Может, я и не режиссер, но я все равно могу спасти фильм…»

«Одна из тех вещей, — подумал я про себя. — Одна из тех безумных вещей». Я не мог выкинуть эти две строчки из головы, стоя над телом Максвелла. Я успокаивал себя, что пришел к нему только поговорить. Поговорить о чем? Это то, о чем спросила бы полиция. Поговорить о Донне, с которой он встречался, и которая мне нравилась. Так вы тогда ревновали, сэр?

Офицер, большую часть своей жизни я провожу в состоянии ревности.

Конечно, он просто упал с лестницы. Я извинялся, спускаясь за ним. Но он лежал там очень неподвижно, и когда я поднял его за плечи, его голова дико вертелась, шея была явно сломана. Я все равно проверил его пульс, но ничего не нашел.

Всего лишь падение с лестницы… если не считать того, что я его толкнул. О да, мы спорили. Или, скорее, я спорил, а Максвелл смеялся надо мной. Мы даже не добрались до его гостиной. Я спорил по пути наверх по лестнице, спорил с тех пор, как он впустил меня в дверь. В холле наверху лестницы я довольно излил свой сплин, пока не почувствовал, что опустошаюсь, а гнев утихает. Катарсис, полагаю. Или экзорцизм. Но он все еще смеялся, покачиваясь на каблуках. Поэтому я стоял там и моргал, а затем сильно его толкнул. Я едва успел удержаться, чтобы не упасть за ним. Схватившись за перила, я наблюдал, как он отплыл назад и начал с грохотом спускаться. Это крутая лестница, без ковра, с ободранным и лакированным деревом. Помню, что лак стоил дорого, но зато древесину приходилось перекрашивать всего раз в пять лет.

«Одна из таких вещей», — подумал я про себя. «Как повезло, что Максвелл живет в конюшнях. Такие места в лучшие времена похожи на морги. В этом даже был тупик, не было сквозного движения. На первом этаже были одни двери и гаражи, а наверху — окна гостиной. Никто не смотрел, как я вытаскивал Максвелла из его двери в багажник своей машины. Его ключи выскользнули из кармана брюк вместе с мелочью. Я сгреб все это и положил в карман.

Я должен был принести рыбу с чипсами на ужин. Моим оправданием Элис за то, что я так долго не шел, были неполадки с машиной. Я использовал мелочь Максвелла, чтобы купить еды, припарковался у своей квартиры и проверил, заперт ли багажник. За ужином я бы подумал, что делать с Максвеллом. Поскольку Элис спала как лошадь, у меня не возникло бы проблем с тем, чтобы выскользнуть среди ночи и избавиться от бедняги. Я видел достаточно криминальных фильмов, чтобы знать, что мне нельзя паниковать и что я должен быть осторожен. Каждый дубль должен был быть идеальным, должен был быть тем, что режиссеры называют «оберткой». По пути наверх я развернул горячую упаковку, вытащил чипсину и бросил ее в рот. У нее был новый и яркий вкус.

Не то чтобы Элис замечала. Если что-то не было за стеклом, не было завернуто в японский пластик и не менялось одним нажатием на пульт, она, как правило, этого не замечала. Она не замечала моего повышенного цвета или того, как я пялился на свою измазанную тарелку. Она была настолько пассивна, что мне почти хотелось выпалить признание. Всего один раз, чтобы удивить ее. Я, конечно, устоял перед искушением. Как только это вырвалось из твоих уст, это стало общественным достоянием, и это должно было оставаться строго личным, строго между мной и Богом.

Было бы также интересно проверить, есть ли у меня такая вещь, как совесть.

К тому времени, как мы добрались до кровати, я чувствовал, что взорвусь. Я не был слишком близок к разработке плана, моя голова была забита ситкомами и рекламными джинглами. Я прочистил горло.

«Элис, что ты на самом деле думаешь о Максвелле?»

Она лежала на боку, спиной ко мне, одной рукой поддерживая голову, а другой держа книгу в мягкой обложке.

«С Максвеллом все в порядке». Я ничего не сказал. «Мне его жаль на самом деле».

«Что ты имеешь в виду?» Я был поражен. Ей было его жаль? Она не могла бы удивить меня больше, даже если бы сказала, что носит его ребенка.

«Вся его бравада, его мачо». Она оставила объяснения на этом и вернулась к своей книге.

'Я не понимаю.'

«Это, Кеннет, потому что ты никогда ничего не видишь. Ты и остальные твои дружки».

«Чего мы не видим?»

«Ты ничего не видишь, ты вообще ничего не видишь. А теперь заткнись и спи».

Я послушно лег на спину, размышляя, лучше ли притвориться спящим и дождаться рассвета или попытаться немного поспать и довериться своему внутреннему будильнику. Мне нужна была ясная голова, что предполагало сон. Поэтому я закрыл глаза и увидел во сне длинный пляж, по которому я гулял часами, пока друзья продолжали выплывать на берег, словно после кораблекрушения.


Элис разбудила меня кружкой чая и парой печений. Я вяло сел. Ночь была долгой и изнурительной. Я посмотрел на часы: без пяти восемь. Тело было напряжено, руки ныли.

«Ты выглядишь грубо», — согласилась Элис, начиная одеваться. Я поставила ноги на холодный пол и провела пальцами по волосам. Мне потребовалось некоторое время, чтобы признать, что я ничего не сделала с телом в багажнике.

Я проспала всю ночь.

За завтраком я надавил на Элис, чтобы узнать, что она сказала в постели. Ее лицо было серым и опухшим, как у заключенной. Она отказалась от поиска работы около года назад и заполняла свои дни шопингом, сплетнями и телевизором. Она сплетничала в магазинах, часто обсуждая события в той или иной дневной мыльной опере. Ее жизнь тоже была восьмидорожечным картриджем. Диван принял ее форму, так что мне больше не было комфортно сидеть на нем. Обычно я сидел на мешке с фасолью на полу, напоминая себе, что когда-нибудь его снова наполнят. Я даже съел завтрак (миску хлопьев) на мешке с фасолью, в то время как Элис сидела на диване, и мы оба смотрели на телевизор с завтраком, на котором в углу были маленькие экранные часы, сообщавшие нам, что скоро настанет время работать или, в случае Элис, снова смотреть телевизор.

Она проигнорировала мой вопрос, поэтому я повторил его.

«Что вы имели в виду вчера вечером, говоря о Максвелле?»

«Он гей».

'Что?'

«Гей».

Я недоверчиво хмыкнул. «Кто тебе это сказал?»

«Он это сделал. Ну, не так многословно, но женщины просто знают. То, как он однажды со мной разговаривал...»

'Когда?'

«Не знаю, несколько месяцев назад. Он приходил, а тебя задержали в школе на каком-то собрании».

«Что он сказал?»

«Он ничего не сказал. Он как бы говорил вокруг да около. Нужно было читать между строк».

И это говорит человек, который даже газет не читал.

«Он встречается со множеством женщин».

«Именно так», — сказала она. «Потому что он боится признаться в этом факте. Держу пари, что причина, по которой он так успешен в отношениях, заключается в том, что его свидания с девушками настолько безопасны».

«Вы слишком много смотрите этих проблемных программ».

Она пожала плечами. Но Элис, благослови ее бог, дала мне идею. В городе было захудалое кладбище, известное тем, что его часто посещали после наступления темноты геи. Какое прекрасное ироничное место, чтобы сбросить тело. Потом я подумал о Донне. Если Максвелл был геем, я убил его напрасно. Все это было безумием.

«Почему ты мне раньше не сказал?»

«Зачем мне это?» Она бросила на меня один из своих взглядов и скрылась на кухне. Я слышал, как течет вода. Она мыла свою миску с хлопьями. Она даже не подумала взять мою, пустую и стоящую на полу рядом со мной. Я уставился в телевизор. Больше никаких порновечеров в квартире Максвелла. Больше никакой возни с пультом. Нет смысла выходить из собственной квартиры в пятницу вечером…

И тут, без всякого предупреждения, в моей голове возник настоящий план, настолько четкий, что он показался мне даром свыше.


Я сделал большой крюк по дороге в школу, остановившись у Максвелла. Переулок был таким же пустым, как и всегда. Я воспользовался его ключом, чтобы войти, тихо поднялся по лестнице и открыл дверь его спальни. Отпечатки пальцев меня не волновали. Как близкий друг и частый гость, мои отпечатки в любом случае были бы повсюду. Я вытащил пару видео из шкафа Максвелла и, пока был там, обнюхал все в поисках какого-нибудь тайного запаса гейских штучек. Но я не нашел ничего, кроме нескольких футбольных журналов под кроватью.

«Как хочешь», — сказал я себе, размышляя, стоит ли вернуть тело в квартиру, но решил этого не делать. Я хотел все подготовить, прежде чем позволить Максвеллу быть найденным. Поэтому он оставался в багажнике всю дорогу до школы. Я думал о трупном окоченении. Я не был уверен насчет этих вещей, но считал, что он будет окоченевшим к тому времени, как я верну его в конюшню. Он будет весь скорченный. Я не был уверен, что об этом подумают полиция или патологоанатом. Детективы по телевизору были непогрешимы, но у меня были сомнения относительно их реальных аналогов. Я надеялся, что мои сомнения были обоснованы.

Два свободных часа перед обедом были моим настоящим перерывом. В видеолаборатории никого не было, так что я мог монтировать сколько душе угодно. Всего было три видео: два из гардероба Максвелла и одно из его гостиной. Последнее видео было снято на одной из его вечеринок. Вы знаете, о каком видео я говорю. Камера направлена на вас, поэтому вы широко открываете рот и глаза и дико машете в объектив, иногда одновременно говоря что-то грубое. Либо это, либо вы старательно игнорируете эту штуковину, несмотря на соблазны режиссера. И вы все равно выглядите идиотом. Конечно, поскольку Максвелл большую часть времени находился за камерой, было много кадров женщин в их вечерних платьях, с соответствующими ногами и декольте, Макс выкрикивал шутливую режиссерскую фразу «Энтузируйте, милые, я хочу от вас немного страсти!»

Через час я получил в основном то, что хотел. Выглядело это не очень. Я не был уверен, что это выглядит хотя бы наполовину убедительно, и собирался отказаться от всей этой затеи, но в моем мозгу сейчас был жар. Все или ничего. Я рисковал всем своим выигрышем на еще один поворот этого колеса. Жадный, вот кем я был. Алчность была моим грехом в тот момент.

«К черту его, и так сойдет».

Я знал, что полиция в любом случае не будет искать улики. Они будут искать что-то другое и найдут это.

Во время обеденного перерыва я поехал обратно в конюшню, на этот раз вытащив Максвелла из багажника и положив его внизу лестницы. Кто знает, может, все это в конце концов сочтут несчастным случаем. Я не стал убирать порнофильмы обратно в шкаф — они были на пути к свалке — но я положил туда свой маленький самодельный ансамбль. Затем я сел в кабинете Максвелла и включил его текстовый процессор. Я думал о письме, и оно оказалось легким для написания. Я прочитал его, и оно показалось мне убедительным, поэтому я распечатал его. Затем я скомкал листок бумаги и положил его под журнальный столик наверху лестницы.

Я вернулся в кабинет, проверяя, все ли в порядке, когда открылась дверь внизу. На истерическую секунду я подумал: Это он! Максвелл вернулся! Как я объясню...?

Но затем я услышал какой-то визг и протяжный стук. Я на цыпочках пробрался в коридор и посмотрел вниз. В дверях лежала женщина средних лет. Уборщица Максвелла. Я никогда раньше ее не видел, но я знал, что у него есть «миссис Моп»: он никогда не уставал повторять этот факт. Я быстро спустился вниз и вышел за дверь, и всю дорогу по конюшням не отрывал глаз от зеркала заднего вида.


Все это двигалось на удивление медленно, подумал я. В фильмах они заканчивают такие дела за добрых девяносто минут (или иногда за крайне паршивые девяносто минут), но даже после того, как мы похоронили Максвелла, никто не задавал очевидных вопросов. А потом однажды вечером позвонили Марк и Джимми, один за другим. У обоих была одна и та же история. Их попросили пойти в полицейский участок, и там показали видеозапись. Оба сказали одно и то же.

«Они сказали мне ничего тебе не говорить, но я подумал... ну, знаешь. Ты же приятель и все такое».

И тут раздался звонок в дверь. Элис ответила и через несколько мгновений вернулась в гостиную. Она выглядела неважно.

«Это полиция», — сказала она. «Они хотят поговорить со мной о Максвелле. В участке».

И действительно, на лестнице слонялись два угрюмых констебля.

«Что происходит?» — спросил я их.

«Не о чем беспокоиться, сэр», — сказал более словоохотливый из пары.

Ну, и слава Богу, подумал я.

Я не пошла с Элис. Я легла на диван, найдя его странно удобным. Телевизор не был включен. Я смотрела на пустой экран, пока несколько часов спустя не раздался звук ключа, дрожащего в замке. Элис выглядела измученной и оцепеневшей. Без возражений она плюхнулась на мешок с фасолью.

«Вы не поверите, — сказала она. — Они думают, что я имею к этому какое-то отношение».

Я сел. «Что?»

«Они думают, что что-то произошло. Между Максвеллом и мной».

«Что?» На этот раз я встал. Элис посмотрела на пустой диван, поэтому я снова сел. «Они думают что?»

Так вот, она рассказала мне о допросе. Она так его и назвала, не интервью, а допрос. Милая WPC, которая ничего не сказала, пока двое толстых детективов не вышли из комнаты.

«Она спросила меня, не хочу ли я чашку чая».

Все это было записано на пленку. «Они продолжали наезжать на меня по поводу Максвелла, насколько хорошо я его знаю, какой он, виделись ли мы когда-нибудь наедине. Господи, он был твоим другом, а не моим. К тому же я сказал им, что он гей. Один из них улыбнулся. Он ничего не сказал, но ухмыльнулся и покачал головой». Она выглядела так, будто сейчас заплачет, но только на мгновение. Вскоре она вся была полна гнева и мести. Она поговорит с нашим адвокатом.

«Юрист?»

«Тот, который мы использовали, чтобы купить это место. Я им сказал, что поговорю со своим адвокатом».

«Что они сказали?»

Она сухо сглотнула. «Они сказали, что это может быть хорошей идеей».


На следующее утро они пришли за мной.

На этот раз не констебли, а детектив-сержант и еще один мужчина. Другой мужчина вел машину, а мы сидели вместе сзади. У детектив-сержанта были налитые кровью глаза, и он был полноват. Он отвел меня в комнату для допросов, где ждал детектив-инспектор Клэверхауз. На столе между нами стоял магнитофон. На другом столе стоял телевизионный монитор со встроенным в его основание видеоплеером. У нас в школе было что-то похожее.

Потребовалось много вопросов, некоторые из них о вечеринках, которые я посещал в квартире Максвелла. Затем инспектор Клаверхаус поднялся со своего стула.

«Мы хотели бы вам кое-что показать, сэр. Просто чтобы вы могли высказать свое мнение».

Хотя они, должно быть, посмотрели видео дюжину раз, они все равно впитали его, особенно последние разделы. Затем они повернулись ко мне.

«Ну», — сказал я, — «первый этап... с моей женой...»

«Значит, вы узнаете свою жену?»

«О, да», — сказал я. «Это была она. На вечеринке у Максвелла. Я не думал, что он так много ее снимал». Конечно, нет. Через некоторое время он передал мне камеру, и я несколько минут сосредоточился на Элис, пытаясь понять, лучше или хуже она выглядит через объектив. Лучше — вот ответ. Расстояние помогло, и у нее действительно была готовая к съемке фигура.

«А что, э-э, последует за этим?» — спросил инспектор Клэверхауз.

Я поднял брови и выдохнул. «Похоже на что-то самодельное», — ответил я. «Я знаю, говорят, что пары берут в аренду видеокамеры на выходные, чтобы записывать... ну, вы понимаете».

«Но им не нужно арендовать камеру, если она у них уже есть», — сказал Клэверхауз.

'Истинный.'

Клэверхауз вытащил кассету и осмотрел ее. «Вы не смогли идентифицировать участников?»

Я мрачно улыбнулся. «Ты не видел их лиц». Конечно, ты не видел, я позаботился об этом. Но я также выбрал моделей, чья физическая форма была по крайней мере похожа на Максвелла и Элис. Я не думал, что кто-то заметит, что часть пути мужчины-модели фактически изменила личность. К тому моменту все, что вы могли видеть, были кожа и волосы. Клаверхаус смотрел на корешок видеокассеты.

«Правда, я просто задался вопросом. Здесь есть какие-то надписи, просто инициалы. MG и AB. Что вы об этом думаете?»

Я уставился на него, затем на сержанта-детектива и неловко рассмеялся. «Да ладно», — сказал я. «Что ты пытаешься сказать?»

«Ничего, сэр».

«Ты прекрасно знаешь, что МГ — это Максвелл, и ты намекаешь, что АБ — моя жена».

«Ваша жена на пленке, сэр».

«Да, но не...» Я кивнул в сторону машины. «Я имею в виду, это не они делают...» Мой голос снова замер. «Это не они», — тихо сказал я. Я не лгал. Двое детективов поняли. Инспектор Клэверхауз снова сел.

«Есть еще письмо, сэр», — сочувственно сказал он. «Кажется, оно от Максвелла Грея кому-то по имени Элис. Может быть, вы захотите взглянуть». Он протянул мне фотокопию скомканного листа. Я прочитал его дважды.

«Элис, нет простого способа это выразить. Я хочу уйти, просто и ясно. Это не твоя вина, это моя; или, может быть, это не вина ни того, ни другого. Я больше ничего не знаю. Кенни разобьет сердце, если узнает, ты же знаешь. Не то чтобы он узнал, он слишком глуп, слишком бесхитростен. Но это просто заставляет меня чувствовать себя еще более виноватой. Надеюсь, ты сможешь понять. Надеюсь, мы все еще сможем быть друзьями. Макси».

Две ноты меня коробили. Он бы не назвал себя Макси, но тогда полиция не должна была этого знать. Это было просто дьявольщиной с моей стороны. Но он также не использовал бы точку с запятой. Только такие люди, как я, используют точки с запятой в наше время. Я сомневался, что CID тоже это заметит. Я поднял глаза на инспектора Клэверхауза. В моих глазах были слезы. Затем я полностью сломался.


И все равно это тянулось.

Когда Элис оказалась под подозрением, я стал ее защитником, защищая ее и от полиции, и от СМИ. Она ничего из этого не понимала. Как могло быть письмо? Как могло быть видео? На видео была не она, сказала она Клэверхаусу. Не она. Я поддержал ее. Я вспотел из-за этого видео. Если бы полиция смотрела его достаточно часто — а я не сомневался, что это был обязательный просмотр между сменами в участке — возможно, они начали бы замечать несоответствия. С другой стороны, все, что они хотели бы смотреть, это грязные части, и они смотрели бы по всем неправильным причинам. Я выбрал самые сомнительные, самые любительские записи из коллекции Максвелла. Они действительно выглядели самодельными. Тем временем полиция опрашивала все больше друзей Максвелла и его коллег. Снова и снова они вызывали нас на интервью. Это был изнурительный процесс.

Они знали, что имеют дело с непредумышленным убийством, по крайней мере. Патологоанатом смог сказать, что Максвелл упал с какой-то силой, почти наверняка не по своей воле. Более того, тело переместили, а затем положили обратно у подножия лестницы, как будто кто-то думал избавиться от него, но не смог. У женщины, например, может не быть веса и силы, необходимых для того, чтобы сдвинуть такой груз на большое расстояние.

Конечно, выяснилось, что полиция хотела начать судебное преследование на довольно ранней стадии, но Королевская канцелярия продолжала настаивать на дополнительных доказательствах. На каком-то этапе, казалось, что расследование больше поворачивается в мою сторону. Несколько дней я выглядел как главный подозреваемый, но к тому времени я был уверен, что полиция просто ловит рыбу (и без крючков). Когда они перевезли достаточно информации в Королевскую канцелярию, кто-то, должно быть, решил, что что-то должно произойти. Все сделали шаг вперед. Должен был состояться суд. Суд не за непредумышленное убийство, а за умышленное убийство.

Полиция привела свидетеля, соседку Максвелла, которая была уверена, что видела женщину, похожую на Элис, входящую и выходящую из квартиры с нерегулярными интервалами. Я глубоко вздохнул и впервые начал смотреть на Элис с подозрением. А что, если эти двое действительно были...? И все ее разговоры со мной о том, что Максвелл гей, были просто для того, чтобы сбить меня со следа? Будет ли блестящий поворот в самом конце фильма? Я спросил Элис, но она все отрицала и отрицала. Она немного похудела, на самом деле очень сильно. И огонь исчез из ее глаз. Она была уже не той женщиной, которой была раньше. Она была послушна приказам, послушна, слезливо благодарна за мою многочисленную доброту. Другими словами, она была сломлена. Она нравилась мне больше, чем за все эти годы.

Я был почти полон решимости, чтобы ее признали невиновной, и показал твердое выступление на свидетельском месте. Но взгляды, которые я получил от тех, кто был в суде, были все еще понимающими и сочувствующими. Я был верным мужем, верным до самого конца. Присяжные, казалось, вообще меня проигнорировали и вынесли вердикт «виновен».


Квартира казалась такой пустой, но вскоре наполнилась моим собственным выбором музыки и видео. Я работал усерднее, чем когда-либо, в школе, но каждый вечер я находил место для воспоминаний, в основном о суде. Как свидетель, я не мог впитать много из этого, но потом я сделал это своего рода хобби, занятием. В суде было много разговоров о беспорядочном образе жизни Максвелла, его интересе к незаконной порнографии, его связях с барменшами, официантками, секретаршами. Была представлена маленькая черная тетрадь с подробными именами и телефонными номерами. Некоторые женщины появились в свидетельской ложе. Ни одна не призналась в сексе с Максвеллом, но было видно, к какому типу женщин они относились.

Я навещал Элис, когда мог. Это всегда был интересный опыт. Я думал написать ей письмо, объяснить, что я слабый человек, который не может жить с позором и обвинительным приговором (правда, в школе и ученики, и учителя смотрели на меня странно), и сказать ей, что подаю на развод. Я думал об этом, но отверг это почти так же быстро. Не знаю, почему именно. Может быть, это было как-то связано с вечерами, которые я проводил, просматривая старые фотографии нас двоих, еще со времен заграничных путешествий и дурачеств. Я все еще ходил выпить по выходным с Эндрю, Марком и Джимми и даже несколько раз с Фрэнком Маршем. Но в основном я оставался дома.

И вот однажды ночью раздался звонок в дверь. Я испытала шок всей своей жизни, когда открыла дверь. Это была Донна, голубоглазая блондинка Донна, выглядевшая изысканно и пахнущая свежими духами. Ей просто нужно было поговорить, поговорить с кем-то, кто знал Максвелла так же, как она знала его. Она так сильно по нему скучала.

«Я тоже», — сказал я.

Она рухнула в мои нежные объятия. Я отвел ее волосы от уха, заставив ее замолчать. Как друг. Как друг.

Ток-шоу – РЕБУСНАЯ ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА

Lowland Radio была молодой, но успешной станцией, вещавшей на равнинную Шотландию. Говорили, что своим успехом станция обязана двум очень разным личностям. Одним из них был диджей в утреннем слоте, резкий и агрессивный уроженец Шетландских островов по имени Хэмиш МакДиармид. МакДиармид проводил телефонный разговор, якобы касавшийся заголовков дня, но на самом деле они были относительно незначительны. Люди не слушали телефонный разговор ради мнения и комментариев: они слушали нападки МакДиармида практически на каждого звонящего. Время от времени случались яростные перепалки, перепалки, которые диджей почти всегда выигрывал, разрывая связь с кем-то более умным, более информированным или более рациональным, чем он сам.

Ребус знал, что на его станции есть люди, которые попытаются сделать перерыв между десятью сорок пятью и одиннадцатью пятнадцатью, чтобы просто послушать. Люди, которые звонили на шоу, знали, что они получат, конечно: это было частью веселья. Ребус задавался вопросом, были ли они мазохистами, но на самом деле он знал, что они, вероятно, считали себя претендентами. Если бы они могли превзойти МакДиармида, они бы «победили». И поэтому сам МакДиармид стал подобен разъяренному быку, выходя на арену каждое утро для очередного поединка с пикадорами. До сих пор его подстрекали, но не ранили, но кто знает, как долго продлится удача…?

Другая «личность» — всегда предполагающая, что личность можно применить к кому-то столь неземному — была Пенни Кук, тихий, соблазнительный голос в ночном слоте станции. Пять ночей в неделю в своем шоу What's Cookin' она предлагала смесь седативной музыки, успокаивающих разговоров и успокаивающих советов тем, кто принимал участие в ее собственном сегменте телефонного разговора. Это были совсем другие люди, чем те, кто решил противостоять Хэмишу МакДиармид. Они тихо беспокоились о своей жизни, были неуверенными, робкими; у них были домашние проблемы, проблемы на работе, личные проблемы. Они были теми людьми, размышлял Ребус, которым в лицо кидали песком. С другой стороны, звонившие МакДиармид, вероятно, были теми, кто пинал…

Возможно, это что-то говорило о низинах Шотландии, поскольку шоу Пенни Кук, как говорили, было более популярным из двух. Опять же, люди на станции говорили о нем с пылом, обычно присущем телевизионным программам.

«Слышал, как тот парень согнул снасть…?»

«Та женщина, которая сказала, что ее муж ее не удовлетворяет…»

«Мне было жаль эту проститутку, она хотела выйти из игры...»

И так далее. Ребус сам несколько раз слушал шоу, развалившись на стуле после закрытия. Но никогда больше нескольких минут; как сказка на ночь, несколько минут Пенни Кук отправляли Джона Ребуса прямиком в страну Нод. Он задавался вопросом, как она выглядит. Здоровенная, удобная, готовая к постели: ее образ, который он создал, состоял из одних образов, но ни один из них не был в точности физическим. Иногда она казалась блондинкой и крошечной, иногда статной с развевающимися волосами цвета воронова крыла. Его образ Хэмиша МакДиармида был гораздо более ярким: ярко-рыжая борода, бицепсы, подбрасывающие бревна, и килт.

Ну, правда выплывет наружу. Ребус стоял в тесной приемной Lowland Radio и ждал, пока девушка на коммутаторе закончит разговор. На стене позади нее висела табличка с надписью WELCOME:. Это двоеточие было важно. Похоже, таким образом Lowland Radio приветствовало людей, которые приходили на станцию, возможно, чтобы дать интервью. Сегодня под WELCOME: фломастером были написаны имена JEZ JENKS и CANDY BARR. Ни одно из этих имен ничего не говорило Ребусу, хотя, вероятно, говорило его дочери. Секретарша закончила разговор.

«Вы пришли за наклейками?»

«Наклейки?»

«Наклейки на машины», — объяснила она. «Только у нас они все закончились. Это временно, на следующей неделе мы получим еще, если вы захотите перезвонить».

«Нет, спасибо в любом случае. Я инспектор Ребус. Думаю, мисс Кук меня ждет».

«Ой, извините». Секретарь хихикнула. «Я посмотрю, где она. Это был инспектор…?»

'Ребус.'

Она записала имя в блокнот и вернулась к коммутатору. «Вас хочет видеть инспектор Ривз, Пенни…»

Ребус повернулся к другой стене и бросил взгляд на небольшую выставку наград Lowland Radio. Что ж, в последнее время конкуренция была жесткой, предположил он. И не так много доходов от рекламы. Другая местная станция ответила на вызов, брошенный Хэмишем МакДиармидом, наняв того, кого они называли «The Ranter», анонимного человека, который осыпал оскорблениями всех, кто был достаточно глуп, чтобы позвонить в его шоу.

Все это казалось далеким от программы Light, далеким от светящихся ламп и дикции Home County. Правда ли, что дикторы BBC носили смокинги? Диджеи в диджеях, подумал Ребус и рассмеялся.

«Я рад, что кто-то весел». Это был голос Пенни Кук; она стояла прямо за ним. Он медленно повернулся и столкнулся с пышнотелой дамой лет сорока с небольшим — всего на год или два моложе самого Ребуса. У нее были светло-каштановые волосы с химической завивкой, и она носила круглые очки — те, что популяризировал Джон Леннон, с одной стороны, и NHS, с другой.

«Я знаю, я знаю», — сказала она. «Я никогда не то, чего ожидают люди». Она протянула руку, которую Ребус пожал. Пенни Кук не только не звучала угрожающе, она сама не выглядела угрожающе.

Тем более загадочно, что кто-то, какой-то анонимный звонок, угрожает ее жизни...

Они прошли по коридору к прочной на вид двери, сбоку от которой была прикреплена панель с кнопками.

«Охрана», — сказала она, нажимая четыре цифры, прежде чем открыть дверь. «Никогда не знаешь, что может сделать сумасшедший, получив доступ к эфиру».

«Напротив», — сказал Ребус, — «я слышал Хэмиша МакДиармида».

Она рассмеялась. Он не думал, что слышал ее смех раньше. «Пенни Кук — твое настоящее имя?» — спросил он, думая, что лед между ними достаточно сломан.

«Боюсь, что так. Я родилась в Нэрне. Честно говоря, не думаю, что мои родители слышали о Пеникуике. Им просто нравилось имя Пенелопа».

Они проходили мимо студий и офисов. Громкоговорители, установленные на потолке коридора, транслировали дневное шоу станции.

«Вы когда-нибудь были внутри радиостанции, инспектор?»

«Нет, никогда».

«Если хотите, я вам все покажу».

«Если у вас есть время…»

«Нет проблем». Они приближались к одной студии, снаружи которой мужчина средних лет тихо беседовал с подростком с торчащими волосами. Подросток выглядел угрюмым и нуждался в мытье. Ребус задался вопросом, не сын ли он этого человека. Если так, урок родительского контроля определенно был необходим.

«Привет, Норман», — сказала Пенни Кук мимоходом. Мужчина улыбнулся ей. Подросток остался угрюмым: контролируемая поза, решил Ребус. Дальше, пройдя через еще одну дверь с кодовым замком, Пенни сама прояснила ситуацию.

«Норман — один из наших продюсеров».

«А что с ним за ребенок?»

«Малыш?» Она криво улыбнулась. «Это был Джез Дженкс, певец из Leftover Lunch. Он, наверное, зарабатывает в день больше, чем мы с тобой за хороший год».

Ребус не мог вспомнить, чтобы у него когда-либо был «хороший год» – проклятие честного копа. У него возник вопрос.

«А Кэнди Барр?»

Она рассмеялась. «Я думала, что мое собственное имя немного пострадало. Заметьте, я не думаю, что это ее настоящее имя. Она актриса или комедиантка или что-то в этом роде. Из-за океана, конечно».

«Не похоже на ирландское имя», — сказал Ребус, когда Пенни Кук открыла дверь своего кабинета.

«Я бы не стала здесь шутить, инспектор», — сказала она. «Вероятно, вас запишут на место в одном из наших шоу».

«Смеющийся полицейский?» — предложил Ребус. Но вот они уже в офисе, дверь закрылась, и атмосфера как следует остыла. В конце концов, это был бизнес. Серьёзный бизнес. Она села за свой стол. Ребус сел на стул напротив неё.

«Хотите кофе или что-нибудь еще, инспектор?»

«Нет, спасибо. Так когда же начались эти звонки, мисс Кук?»

«Примерно месяц назад. Когда он попробовал это сделать в первый раз, он действительно дозвонился до меня в эфире. Это требует некоторых усилий. Звонки фильтруются двумя людьми, прежде чем попадают ко мне. И это эффективные люди. Они обычно могут отличить чудака от настоящего звонка».

«Как работает система? Кто-то звонит… и что дальше?»

«Сью или Дэвид принимают звонок. Они задают несколько вопросов. В основном они хотят знать имя человека и о чем он хочет со мной поговорить. Затем они берут номер телефона, просят звонящего оставаться у своего телефона, и если мы хотим вывести человека в эфир, они перезванивают звонящему и готовят его».

«Тогда довольно строго».

«О, да. И даже если предположить, что какой-нибудь чудак все-таки прорвется, у нас есть трехсекундная задержка, когда они в эфире. Если они начинают ругаться или бушевать, мы обрываем звонок до того, как он уйдет в эфир».

«И это то, что случилось с этим парнем?»

«Довольно много». Она потрясла коробкой с кассетой перед ним. «У меня есть кассета. Хочешь послушать?»

'Пожалуйста.'

Она начала заряжать кассетный плеер на выступе позади себя. В офисе не было окон. По количеству ступенек, по которым они спустились, чтобы попасть туда, Ребус прикинул, что весь этот этаж здания находится под землей.

«Так у тебя есть номер телефона этого парня?»

«Только это оказалась телефонная будка в каком-то жилом комплексе. Тогда мы этого не знали. Обычно мы никогда не принимаем звонки из телефонных будок. Но это была одна из тех, где используются телефонные карты. Никаких гудков, так что никто не мог понять». Она загрузила кассету, к своему удовлетворению, но теперь ждала, когда она перемотается. «После того, как он снова попытался дозвониться, мы позвонили ему. Он звонил и звонил, а потом трубку взяла какая-то старая девчонка. Она объяснила, где находится будка. Вот тогда мы и поняли, что он нас обманул». Кассета с грохотом остановилась. Она нажала кнопку воспроизведения и снова села. Когда началась запись, послышалось шипение, а затем ее голос наполнил комнату. Она смущенно улыбнулась, как будто говоря: да, это поза, эта хриплая, знойная, ночная я. Но это живое…

«И вот Питер на первой линии. Питер, вы соединяетесь с Пенни Кук. Как у вас дела сегодня вечером?»

«Не очень хорошо, Пенни».

Она на мгновение прервала запись: «Вот здесь мы его обрываем».

Голос мужчины был сонным, почти успокоенным. Теперь он вырвался наружу. «Я знаю, что ты задумал! Я знаю, что происходит!» Запись оборвалась. Она откинулась на спинку стула и выключила аппарат.

«Меня бросает в дрожь каждый раз, когда я это слышу. Этот гнев… такая внезапная перемена в голосе. Брр». Она полезла в ящик и достала сигареты и зажигалку. Ребус принял от нее сигарету.

«Спасибо», — сказал он. Затем: «Имя, конечно, будет ложным, но фамилию он назвал?»

«Фамилия, адрес, даже профессия. Он сказал, что живет в Эдинбурге, но мы проверили название улицы от А до Я, и ее не существует. С этого момента мы проверяем, что адреса настоящие, прежде чем перезванивать. Его фамилия была Джеммелл. Он даже назвал ее по буквам для Сью. Она не могла поверить, что он чудак, он звучал так искренне».

«В чем, по его словам, заключалась его проблема?»

«Слишком много пил… как это влияло на его работу. Мне нравятся такие проблемы. Совет простой, и он может помочь многим людям, которые слишком напуганы, чтобы позвонить».

«Какая, по его словам, у него работа?»

«Руководитель банка. Он дал Сью название банка и все такое, и он продолжал говорить, что это не должно быть обнародовано». Она улыбнулась, покачала головой. «Я имею в виду, этот орех действительно был хорош».

Ребус кивнул. «Кажется, он хорошо знал обстановку».

«То есть он добрался до сейфа, не вызвав срабатывания сигнализации?» Она все еще улыбалась. «О да, он настоящий профессионал».

«И звонки продолжаются?»

«Большую часть ночей. Но теперь мы его пометили. Он пытался использовать разные акценты... диалекты... всегда другое имя и работа. Но ему так и не удалось снова обмануть систему. Когда он знает, что его раскрыли, он снова проделывает всю эту рутину. «Я знаю, что ты сделал». Бла-бла. Мы кладем трубку, прежде чем он успевает что-то сделать».

«И что вы сделали, мисс Кук?»

«Абсолютно ничего, инспектор. Насколько мне известно, нет».

Ребус медленно кивнул. «Могу ли я прослушать запись еще раз?»

«Конечно». Она отмотала назад, и они послушали вместе. Потом она извинилась — «припудрить носик» — и Ребус послушал еще дважды. Когда она вернулась, она несла два пластиковых стакана с кофе.

«Я подумала, что могу соблазнить тебя», — сказала она. «Молоко, без сахара… Надеюсь, это нормально».

«Спасибо, да, это как раз та работа».

«Итак, инспектор, что вы думаете?»

Он отпил тепловатую жидкость. «Я думаю, — сказал он, — вам позвонил неизвестный».

Она подняла чашку, как будто хотела выпить за него. «Боже, благослови CID», — сказала она. «Что бы мы делали без тебя?»

«Проблема в том, что он, вероятно, мобилен, а не прилипает каждый раз к одной и той же телефонной будке. Это если предположить, что он такой умный, каким кажется. Мы можем заставить BT отследить его, но для этого вам придется заставить его говорить. Или, если он даст свой номер, мы можем отследить его по нему. Но это займет время».

«А тем временем он мог бы исчезнуть в ночи?»

«Боюсь, что так. Но, кроме как продолжать отбиваться от него и надеяться, что он сыт по горло, я не вижу, что еще можно сделать. Ты не узнаешь голос? Кто-то из твоего прошлого… бывший любовник… кто-то, кто затаил обиду?»

«Я не завожу себе врагов, инспектор».

Глядя на нее, слушая ее голос, он легко в это поверил. Может, и не личные враги...

«А как насчет других радиостанций? Они вряд ли в восторге от ваших рейтингов».

Она громко рассмеялась. «Ты думаешь, они заключили со мной контракт, да?»

Ребус улыбнулся и пожал плечами. «Просто мысль. Но ведь твое шоу — самое популярное в Лоуленде, не так ли?»

«Думаю, я все еще немного опережаю Хэмиша, да. Но шоу Хэмиша — это просто... ну, Хэмиш. Мое шоу — это все о самих людях, о тех, кто звонит. Можно сказать, человеческий интерес».

«И есть много интереса».

«Страдания всегда интересны, не так ли? Они привлекают вуайериста. Мы получаем свою долю чудаковатых звонков. Может быть, поэтому. Все эти одинокие, слегка ненормальные люди там… слушают меня. Меня, притворяющуюся, что у меня есть все ответы». На этот раз ее улыбка была печальной. «В последнее время звонки становятся… Я не знаю, сказать «лучше» или «хуже». Хуже проблемы, лучше радио».

«Ты имеешь в виду, что это лучше для твоих рейтингов?»

«Большинство рекламодателей игнорируют ночные слоты. Это общеизвестно. Недостаточно большая аудитория. Но на моем шоу это никогда не было проблемой. Мы немного откатились назад, но цифры снова пошли вверх. Все выше и выше и выше... Не спрашивайте меня, каких слушателей мы привлекаем. Я оставляю все это маркетинговым исследованиям».

Ребус допил кофе и обхватил оба колена, готовясь встать. «Я хотел бы взять кассету с собой, это возможно?»

«Конечно», — она вытащила кассету.

«И я хотел бы поговорить с... Сью, да?»

Она посмотрела на часы. «Сью, да, но она не появится еще несколько часов. Ночная смена, понимаете. Только мы, бедные диск-жокеи, должны быть здесь двадцать четыре часа. Я преувеличиваю, но иногда так кажется». Она похлопала по подносу на полке рядом с кассетным проигрывателем. Поднос был заполнен корреспонденцией. «Кроме того, мне нужно разобраться с почтой моих поклонников».

Ребус кивнул, взглянул на кассету, которую он теперь держал в руках. «Дайте мне подумать об этом, мисс Кук. Я посмотрю, что мы можем сделать».

«Хорошо, инспектор».

«Извините, я не могу быть более конструктивным. Вы были совершенно правы, что связались с нами».

«Я не думал, что ты сможешь так много...»

«Мы пока этого не знаем. Как я уже сказал, дайте мне немного времени подумать об этом».

Она поднялась со стула. «Я провожу тебя. Это место — лабиринт, и мы не можем позволить тебе забрести сюда во время Дневного шоу, не так ли? Ты можешь в конце концов заняться своим номером Смеющегося Полицейского…»


Пока они шли по длинному, тихому коридору, Ребус увидел двух мужчин, беседующих внизу лестницы. Один был мускулистым, добродушным мужчиной с копной взъерошенных волос и хорошей бородой. Его щеки, казалось, были покрыты прожилками крови. Другой мужчина представлял собой значительный контраст, маленький и худой с зачесанными назад волосами. На нем был серый костюм и белая рубашка, последнюю компенсировал ярко-красный галстук с узором пейсли.

«Ага», — тихо сказала Пенни Кук, — «шанс убить двух зайцев. Пойдем, позволь мне представить тебе Гордона Прентиса — он начальник станции — и печально известного Хэмиша МакДиармида».

Ну, Ребусу не составило труда решить, кто из них кто. За исключением того, что когда Пенни представила их друг другу, он оказался совершенно неправ. Бородатый мужчина пожал ему руку.

«Надеюсь, вы сможете помочь, инспектор. Там есть несколько больных умов». Это был Гордон Прентис. Он был одет в мешковатые коричневые вельветовые брюки и рубашку с открытым воротом, из-под которой торчали пучки жестких волос. Рука Хамиша МакДиармида, когда Ребус взял ее, была вялой и прохладной, как что-то, поднятое из кладовой. Как бы он ни старался, Ребус не мог сравниться с этим... за неимением лучшего слова, яппи... не мог сравниться с его воинственным голосом. Но затем МакДиармид заговорил.

«Больные умы — это правильно, и глупые умы тоже. Не знаю, что хуже, ненормальная аудитория или необразованная». Он повернулся к Пенни Кук. «Может, тебе повезло больше, Пенелопа». Он повернулся к Прентису. «Вот так выглядит презрительная усмешка», — подумал Ребус. Но МакДиармид снова заговорил. «Гордон, как насчет того, чтобы позволить нам с Пенни поменяться шоу на день? Она могла бы сидеть там, соглашаясь с каждым нетерпимым звонком, который мне попадался, а я мог бы влипнуть в ее социальные проблемы. Что ты думаешь?»

Прентис усмехнулся и положил руки на плечи обоих своих звездных диджеев. «Я подумаю над этим, Хэмиш. Хотя Пенни, возможно, не в восторге. Думаю, у нее слабость к своим «калекам».

Пенни Кук определенно не выглядела «слишком взволнованной» к тому времени, как Ребус и она оказались вне зоны слышимости.

«Эти двое», — прошипела она. «Иногда они ведут себя так, будто меня вообще нет! Мужчины…» Она взглянула на Ребуса. «Конечно, за исключением присутствующих».

«Я восприму это как комплимент».

«На самом деле мне не следует быть таким строгим к Гордону. Я знаю, что шучу, что нахожусь здесь двадцать четыре часа в сутки, но я действительно думаю, что он проводит на станции весь день и всю ночь. Он здесь с раннего утра, но каждую ночь он приходит в студию, чтобы послушать кусочек моего шоу. Помимо служебного долга, как вы считаете?»

Ребус лишь пожал плечами.

«Держу пари», — продолжила она, — «когда вы их увидели, вы подумали, что это Хэмиш с бородой».

Ребус кивнул. Она хихикнула. «Все так делают», — сказала она. «Здесь никто не тот, кем кажется. Открою вам секрет. На станции не хранят никаких рекламных снимков Хэмиша. Они боятся, что его имиджу повредит, если все узнают, что он выглядит как слабак».

«Он определенно не совсем такой, как я ожидал».

Она двусмысленно посмотрела на него. «Нет, ну, ты тоже не совсем то, что я ожидала». Между ними наступило мгновение молчания, нарушенное только трансляцией рекламы кофе с потолка: «… но кофе Камелот — это не миф, и ммм… он такой вкусный». Они улыбнулись друг другу и пошли дальше.


Возвращаясь в Эдинбург, Ребус, вопреки себе, слушал чушь на Lowland Radio. Рекламы было мало, он это знал. Может быть, поэтому он, казалось, слышал одну и ту же дюжину или около того объявлений снова и снова. Много эфирного времени, которое нужно заполнить, и так мало рекламодателей, чтобы его заполнить…

«… и ммм… это так вкусно».

Эта реклама начала его доставать. Она крутилась у него в голове, даже когда ее не транслировали. Голос актера был таким... как бы это сказать? Это было похоже на то, как будто ему насильно влили столовую ложку меда. Приторно, тошнотворно, вообще слишком много.

«Камелот — миф или реальность? Артур и Гвиневра, Мерлин и Ланселот. Сон или...»

Ребус выключил радио. «Это всего лишь банка чертового кофе», — сказал он своему радиоприемнику. Да, подумал он, банка кофе… и ммм… он такой вкусный. Если подумать, ему нужен был кофе для квартиры. Он заходил в угловой магазин, и что бы он там ни купил, это был бы не Камелот.


Но, в качестве рекламного трюка, на Camelot был возврат в размере пятидесяти пенсов, поэтому Ребус купил его и сидел дома тем вечером, попивая мерзкую дрянь и слушая кассету Пенни Кук. Завтра вечером, подумал он, он, возможно, пойдет на станцию, чтобы посмотреть ее шоу в прямом эфире. У него все-таки был повод: он хотел поговорить со Сью, телефонисткой. Это был повод; правда была в том, что он был заинтригован самой Пенни Кук.

Ты не совсем то, что я ожидал.

Не слишком ли много он вложил в это предложение? Может быть, так и было. Ну, тогда скажем по-другому: у него был долг вернуться на радио Лоулэнд, долг поговорить со Сью. Он перемотал пленку в сотый раз. Этот свирепый голос. Сью была удивлена его свирепостью, не так ли? Мужчина казался таким тихим, таким вежливым в их первом разговоре. Ребус застрял. Может быть, звонивший просто устал. Когда речь шла о том, чтобы позвонить кому-то домой, были шаги, которые можно было предпринять: попросить кого-то перехватить все звонки, изменить номер человека и оставить его вне справочника. Но Пенни Кук нужно было, чтобы ее номер был общедоступным. Она не могла спрятаться, кроме как за стеной, предоставленной Сью и Дэвидом.

И тут у него возникла идея. Это была не самая лучшая идея, но это было лучше, чем ничего. Билл Костейн из лаборатории судебной экспертизы увлекался звукозаписью, магнитофонами и всем таким. Может, он мог бы что-то сделать с мистером Анонимом. Да, он позвонит ему завтра первым делом. Он отхлебнул кофе, потом поежился.

«По вкусу больше похоже на верблюда, чем на Камелот», — пробормотал он, нажимая кнопку воспроизведения.


Утро было ярким и ясным, но Билл Костейн был унылым и пасмурным.

«Вчера вечером я играл в дартс», — объяснил он. «Мы выиграли для разнообразия. Если судить по количеству выпитого, можно подумать, что Шотландия только что выиграла Большой шлем».

«Не обращай внимания», — сказал Ребус, протягивая кассету. «Я принес тебе кое-что успокаивающее…»

«Успокаивающий» — не то слово, которое использовал сам Костейн после прослушивания записи. Но ему нравился вызов, а вызов, который поставил Ребус, состоял в том, чтобы рассказать ему хоть что-нибудь о голосе. Он прослушал запись несколько раз и пропустил ее через своего рода анализатор, и голос превратился в серию пиков и спадов.

Костейн почесал голову. «Слишком большая разница между голосом в начале и голосом, когда он истеричен».

«Что ты имеешь в виду?» Костейн всегда, казалось, мог сбить Ребуса с толку.

«Истерический голос намного выше, чем голос в начале. Это едва ли... естественно».

'Значение?'

«Я бы сказал, что один из них — притворство. Вероятно, это изначальный голос. Он маскирует свой нормальный тон, говоря в более низком регистре, чем обычно».

«Так можем ли мы вернуться к его настоящему голосу?»

«Ты имеешь в виду, можем ли мы его забрать? Да, но лаборатория — не лучшее место для этого. У моего друга есть студия звукозаписи на Морнингсайд-Уэй. Я дам ему звонок...»

Им повезло. В то утро студия не работала. Ребус отвез их в Морнингсайд, а затем сел, пока Костейн и его друг были заняты микшерным пультом. Они замедлили истерическую часть записи; затем каким-то образом умудрились понизить высоту голоса на несколько тонов. Она начала звучать более чем неестественно, как далек или что-то электронное. Но затем они снова начали наращивать ее, пока Ребус не услышал медленный, почти безжизненный вокал через огромные мониторные динамики студии.

«Я… знаю… что… ты… сделал».

Да, теперь там была жизнь, почти намек на личность. После этого они перешли к первому высказыванию звонящего – «Не так уж хорошо, Пенни» – и поиграли с ним, слегка повысив тон, даже немного ускорив его.

«Это лучшее, что может быть», — наконец сказал Костейн.

«Это гениально, Билл, спасибо. Могу ли я получить копию?»

Высадив Костейна у лаборатории, Ребус пробрался обратно сквозь обеденный трафик к полицейскому участку на Грейт-Лондон-роуд. Он несколько раз прокрутил эту новую кассету, затем переключился с кассеты на радио. Господи, он забыл: она все еще была настроена на Лоуленд.

«… и ммм… это так вкусно».

Ребус довольно рычал, когда тянулся к кнопке выключения. Но ущерб, бредовый, прекрасный ущерб, уже был нанесен…


Винный бар находился на углу Ганновер-стрит и Квин-стрит. Это было типичное эдинбургское заведение, хотя оно, возможно, начиналось с вина, киша и салата, но потом вернулось к пиву — хотя в основном «дизайнерского» сорта — и пирогам. Всегда предполагалось, что можно назвать «пирогом» что-то с начинкой из нута и специй. Тем не менее, там был насос IPA, и этого было достаточно для Ребуса. Место только что закончило свой пик обеда, и столы все еще были завалены тарелками, стаканами и приправами. Заплатив за свой напиток, Ребус почувствовал, что бармен должен ему услугу. Он назвал молодого человека по имени. Бармен кивнул в сторону столика у окна. Единственный посетитель стола выглядел едва вышедшим из подросткового возраста. Он откинул прядь волос со лба и уставился в окно. На его колене лежала сложенная вчетверо газета. Он постукивал по зубам шариковой ручкой, размышляя над какой-то разгадкой кроссворда.

Не спрашивая, Ребус сел напротив него. «Это убивает время», — сказал он. Зуборез, казалось, все еще был сосредоточен на окне. Может быть, он мог видеть там свое отражение. Современный Нарцисс. Еще один взмах волос.

«Если бы вы подстриглись, вам бы не пришлось делать это снова».

Это вызвало улыбку. Может, он подумал, что Ребус пытается его задобрить. Ну, в конце концов, это же был актерский бар, не так ли? На столе стояло полстакана апельсинового сока, вездесущий кубик льда растаял до щепки.

«Да», — размышлял Ребус, — «корочет время».

На этот раз взгляды отвернулись от окна и были направлены на него. Ребус наклонился вперед через стол. Когда он заговорил, он говорил тихо, уверенно.

«Я знаю, что ты сделал», — сказал он, даже не будучи уверенным, цитирует ли он кого-то или говорит от своего имени.

Прядь волос упала вперед и осталась там. Застывшая секунда, затем еще одна, и мужчина быстро поднялся на ноги, стул откинулся назад. Но Ребус, все еще сидящий, схватил руку и крепко ее держал.

«Отпусти меня!»

'Садиться.'

«Я сказал, отпусти!»

«И я сказал, садись!» Ребус снова усадил его на стул. «Так-то лучше. Нам с тобой есть о чем поговорить. Мы можем сделать это здесь или на станции, и под «станцией» я не имею в виду Скотрейл. Понятно?»

Голова была опущена, аккуратные волосы теперь почти полностью растрепались. Это было так просто... Ребус нашел крошечную крупицу жалости. «Хочешь еще чего-нибудь выпить?» Голова покачала из стороны в сторону. «Даже чашечку кофе?»

Теперь голова посмотрела на него.

«Я видел этот фильм однажды», — продолжил Ребус. «Это было ужасно, но и вполовину не так плохо, как кофе. Дайте мне пение Ричарда Харриса в любой день».

И вот, наконец, голова ухмыльнулась. «Вот так-то лучше», — сказал Ребус. «Давай, сынок. Пора, извини за выражение, выложить всё начистоту».

Все выплыло наружу…


Ребус был там в тот вечер на What's Cookin'. Его удивило, что сама Пенни Кук, которая казалась такой спокойной в эфире, перед программой была полным комком нервов. Она положила на язык маленькую желтую таблетку и запила ее стаканом воды.

«Не спрашивай», — сказала она, отрезая очевидный вопрос. Сью и Дэвид сидели у своих телефонов в производственной комнате, которая была отделена от студии Пенни большим стеклянным окном. Ее продюсер делал все возможное, чтобы успокоить ситуацию. Хотя ему еще не было тридцати, он выглядел старым профессионалом в этом деле. Ребус задумался, не стоит ли ему завести собственное консультационное шоу…

Ребус болтал со Сью около десяти минут и наблюдал, как съемочная группа отрабатывала свои шаги. На самом деле, это была операция из двух человек — продюсера и звукорежиссера. В последнюю минуту началась паника, когда микрофон Пенни начал барахлить, но звукорежиссер быстро заменил его. Без пяти одиннадцать истерика, казалось, закончилась. Теперь все были спокойны или были настолько напряжены, что это не было заметно. Как войска перед битвой, думал Ребус. У Пенни было несколько вопросов о порядке исполнения музыкальных произведений вечера. Она вела беседу со своим продюсером, общаясь через микрофоны и наушники, но глядя друг на друга через окно.

Затем она перевела взгляд на Ребуса, подмигнула ему и скрестила пальцы. Он скрестил пальцы в ответ.

«Две минуты всем…»

В начале часа были новости, а сразу после новостей…

Играла кассета. Музыкальная тема шоу. Пенни наклонилась к микрофону, который висел как угол над ее столом. Музыка затихла.

«Приветствую вас снова. Это Пенни Кук, а это What's Cookin'. Я буду с вами до трех часов, так что если у вас возникнут проблемы, я буду всего в одном телефонном звонке. А если вы захотите позвонить мне, номер, как всегда,…»

Это было необычно, и Ребус мог только удивляться этому. Ее глаза были закрыты, и она выглядела такой хрупкой, что дрожь могла бы превратить ее в порошок. Но этот голос... такой контролируемый... нет, не контролируемый; скорее, он был как будто отделен от нее, как будто обладал собственной жизнью, личностью... Ребус посмотрел на часы в студии. Четыре часа этого, пять ночей в неделю? В общем, подумал он, он бы предпочел быть полицейским.

Шоу работало как часы. Звонки принимали два оператора, подробности записывались. С продюсером обсуждались подходящие кандидатуры, и во время музыкальных вставок или рекламы — «… и ммм… это так вкусно» — продюсер передавал Пенни подробности о звонивших.

«Давайте начнем с этого», — могла сказать она. Или: «Я не могу с этим справиться, не сегодня». Обычно ее слово было последним, хотя продюсер мог и возразить.

«Не знаю, мы уже давно не говорили о супружеской измене…»

Ребус наблюдал. Ребус слушал. Но больше всего Ребус ждал...

«Хорошо, Пенни», — сказал ей продюсер, — «следующая строка вторая. Его зовут Майкл».

Она кивнула. «Кто-нибудь может принести мне кофе?»

'Конечно.'

«А дальше», — сказала она, — «я думаю, у нас Майкл на второй линии. Алло, Майкл?»

Было без четверти полночь. Как обычно, дверь в производственную комнату открылась, и в комнату вошел Гордон Прентис. Он кивал и улыбался всем, и, казалось, был особенно рад видеть Ребуса.

«Инспектор», — сказал он, пожимая руку Ребусу. «Я вижу, что вы серьезно относитесь к своей работе, раз пришли сюда в такой час». Он похлопал продюсера по плечу. «Как сегодняшнее шоу?»

«Пока что все было скучно, но это выглядит интересно».

Взгляд Пенни был устремлен на тускло освещенную производственную комнату. Но ее голос был полностью за Майкла.

«А чем ты зарабатываешь на жизнь, Майкл?»

Из громкоговорителей раздался голос звонившего: «Я актер, Пенни».

«Правда? А ты сейчас работаешь?»

«Нет, я, что называется, «отдыхаю».

«Ну что ж, говорят, что нет покоя грешникам. Полагаю, это значит, что ты не был грешником».

Гордон Прентис, проведя пальцами по бороде, улыбнулся на это, повернувшись к Ребусу, чтобы посмотреть, как он развлекается. Ребус улыбнулся в ответ.

«Напротив, — говорил голос. — Я действительно был очень плох. И мне стыдно за это».

«И чего же тебе так стыдно, Майкл?»

«Я звонил тебе анонимно, Пенни. Угрожал тебе. Мне жаль. Видишь ли, я думал, ты знаешь об этом. Но полицейский сказал мне, что ты не знаешь. Мне жаль».

Прентис больше не улыбался. Его глаза широко раскрылись в недоумении.

«Знал о чем, Майкл?» Ее глаза были устремлены в окно. Свет отражался от ее очков, посылая вспышки, словно лазерные лучи, в производственное помещение.

«Знал о подставе. Когда рейтинги падали, руководитель станции Гордон Прентис начал фальсифицировать шоу, ваше и Хэмиша МакДиармида. МакДиармид, возможно, даже был в этом замешан».

«Что вы имеете в виду под такелажем?»

«Убейте его!» — закричал Прентис. «Убейте передачу! Он в ярости! Кто-нибудь, перережьте линию. Вот, я это сделаю-»

Но Ребус подошел сзади к Прентису и теперь сцепил свои руки вокруг его рук. «Я думаю, тебе лучше послушать», — предупредил он.

«Безработные актеры», — говорил Майкл так же, как он говорил Ребусу ранее в тот же день. «Прентис собрал… можно сказать, это актерский состав, я полагаю. Полдюжины человек. Они звонят, используя разные голоса, всегда с какой-то спорной точкой зрения или какой-то пикантной проблемой. Одна из них сказала мне это на вечеринке однажды вечером. Я не поверил ей, пока не начал слушать сам. Актер может заметить такие вещи, когда голос не совсем правильный, когда что-то — игра, а не реальность».

Прентис боролся, но не мог вырваться из хватки Ребуса. «Ложь!» — закричал он. «Полная чушь! Отпусти меня, ты...»

Взгляд Пенни Кук теперь был прикован к Прентису, и ни к кому другому, кроме него.

«То есть, Майкл, если я правильно понял, ты хочешь сказать, что Гордон Прентис подстраивает наши телефонные звонки, чтобы увеличить количество зрителей?»

'Это верно.'

«Майкл, спасибо за звонок».

Выступал Ребус, и он обращался к продюсеру.

«Этого будет достаточно».

Продюсер кивнул Пенни Кук через стекло, затем щелкнул выключателем. Музыка была слышна через громкоговорители. Продюсер начал затухать отрывок. Пенни говорила в свой микрофон.

«Немного более длинная музыкальная интермедия, но я надеюсь, вам понравилось. Мы вернемся к вашим звонкам совсем скоро, но сначала у нас есть несколько рекламных роликов».

Она сняла очки и потерла переносицу.

«Частное представление», — объяснил Ребус Прентису. «Только для нас. Слушатели услышали что-то другое». Ребус почувствовал, как тело Прентиса обмякает, плечи опускаются. Он попался и точно это знал. Ребус ослабил хватку на мужчине: он больше ничего не будет пытаться сделать.

Рекламный ролик Camelot Coffee крутился. Это было действительно легко. Узнав голос в рекламе как голос звонившего, Ребус связался с рекламным агентством, которое дало ему имя и адрес актера: Майкл Барри, в настоящее время отдыхающий и большую часть времени находящийся в определенном винном баре в центре города...

Барри знал, что у него неприятности, но Ребус был уверен, что их можно сгладить. Но что касается Гордона Прентиса... ах, это было совсем другое.

«Станция разрушена!» — причитал он. «Вы должны это знать!» — умолял он продюсера, инженера, но особенно — полные ненависти глаза Пенни Кук, которая за стеклом даже не могла его услышать. «Как только это выйдет наружу, вы все останетесь без работы! Все вы! Вот почему я...»

«Пенни, через пять секунд», — сказал продюсер, как будто это был очередной вечер в What's Cookin'. Пенни Кук кивнула, водрузила очки обратно на нос. Казалось, из нее выбили всю начинку. Бросив последний злобный взгляд на Прентиса, она повернулась к микрофону.

«Добро пожаловать обратно. Теперь смена направления, потому что я хотел бы сказать вам несколько слов о главе Lowland Radio, Гордоне Прентисе. Надеюсь, вы потерпите меня минуту или две. Это не должно занять много времени…»


Этого не произошло, но то, что она сказала, к утру стало новостью таблоидов, и вскоре после этого у Lowland Radio отозвали лицензию. Ребус вернулся на Radio Three, когда был за рулем, а в его квартире вообще не было радио. Хэмиш МакДиармид, насколько он мог установить, вернулся в какую-то крофт, но Пенни Кук осталась, став фрилансером и немного поработав журналистом, а также в какой-то радиопрограмме.

Однажды поздно ночью в дверь Ребуса постучали. Он открыл ее и увидел Пенни, стоящую там. Она притворилась удивленной, увидев его.

«О, привет», — сказала она. «Я не знала, что ты здесь живешь. Только у меня закончился кофе, и я подумала…»

Смеясь, Ребус повел ее внутрь. «Я могу позволить тебе выпить лучшую часть банки Камелота», — сказал он. «Или мы могли бы напиться и лечь спать…»

Они напились.

Castle Dangerous – ИСТОРИЯ РЕБУСА ИНСПЕКТОРА

Сэр Вальтер Скотт умер.

Его нашли на вершине памятника его тезке в Принсес-стрит-гарденс, мертвым от сердечного приступа, с новым мощным биноклем на тонкой пятнистой шее.

Сэр Уолтер был одним из самых почитаемых королевских адвокатов Эдинбурга до своей отставки год назад. Детектив-инспектор Джон Ребус, поднимаясь по сотням (наверняка, это должны быть сотни) спиральных ступенек на вершину памятника Скотту, остановился на мгновение, чтобы вспомнить одну или две из своих стычек с сэром Уолтером, как в залах суда на Королевской Миле, так и за их пределами. Он был грозным персонажем, проницательным, хитрым и тонким. Закон для него был скорее вызовом, чем обязанностью. Для Джона Ребуса это была просто дневная работа.

Ребус почувствовал боль, когда добрался до последнего подъема. Ступени здесь были уже, чем когда-либо, спираль круче. Место только для одного человека, на самом деле. На пике своей летней популярности, когда толпа туристов протискивалась сквозь него, как зубная паста из тюбика, Ребус посчитал, что памятник Скотту может быть действительно очень страшным.

Он тяжело и громко дышал, прорываясь через маленькую дверь наверху, и постоял там мгновение, переводя дыхание. Панорама перед ним была, попросту говоря, лучшим видом в Эдинбурге. Замок за его спиной, Новый город раскинулся перед ним, спускаясь к заливу Ферт-оф-Форт, с Файфом, местом рождения Ребуса, виднеющимся вдалеке. Кэлтон-Хилл… Лейт… Артурс-Сит… и снова вокруг замка. Это было захватывающе, или было бы захватывающим, если бы у него уже не перехватило дыхание от подъема.

Парапет, на котором он стоял, был невероятно узким; опять же, едва хватало места, чтобы протиснуться мимо кого-то. Насколько многолюдно там становилось летом? Опасно многолюдно? Сейчас, когда наверху было всего четыре человека, там было опасно многолюдно. Он посмотрел через край на отвесный обрыв в сады внизу, где толпа туристов, все больше беспокоясь из-за того, что их не пускают к памятнику, смотрела на него. Ребус вздрогнул.

Не то чтобы было холодно. Было начало июня. Весна наконец-то поздно перешла в лето, но этот холодный ветер так и не покинул город, этот ветер, который, казалось, никогда не согревало солнце. Он сейчас кусал Ребуса, напоминая ему, что он живет в северном климате. Он посмотрел вниз и увидел сгорбленное тело сэра Уолтера, напомнившее ему, почему он здесь.

«Я думал, что у нас на руках будет еще один труп на минуту». Говорившим был детектив-сержант Брайан Холмс. Он разговаривал с полицейским врачом, который сам склонился над трупом.

«Просто пытаюсь отдышаться», — объяснил Ребус.

«Тебе стоит заняться сквошем».

«Здесь и так достаточно раздавлено». Ветер щипал уши Ребуса. Он начал жалеть, что подстригся в выходные. «Что у нас есть?»

«Сердечный приступ. Врач считает, что он должен был случиться в любом случае. Такой подъем в возбужденном состоянии. Один из свидетелей говорит, что он просто согнулся пополам. Не вскрикнул, не выглядел больным…»

«Старая смертность, а?» Ребус с тоской посмотрел на труп. «Но почему ты говоришь, что он был взволнован?»

Холмс ухмыльнулся. «Думаешь, я привел тебя сюда ради твоего здоровья? Вот». Он протянул Ребусу полиэтиленовый пакет. Внутри пакета была плохо напечатанная записка. «Его нашли в футляре для бинокля».

Ребус прочитал записку через прозрачное полиэтиленовое окошко: ПОДНИМАЙТЕСЬ НА ВЕРШИНУ ПАМЯТНИКА СКОТТА. ВТОРНИК В ПОЛДЕНЬ. Я БУДУ ТАМ. ИЩИТЕ ОРУЖИЕ.

«Пистолет?» — спросил Ребус, нахмурившись.

Раздался внезапный взрыв. Ребус вздрогнул, но Холмс просто посмотрел на часы, затем поправил стрелки. Час дня. Звук исходил от холостого заряда, выстреливаемого каждый день со стен замка ровно в час дня.

«Пистолет», — повторил Ребус, но теперь это было утверждение. Бинокль сэра Уолтера лежал рядом с ним. Ребус поднял его — «Он ведь не будет против, правда?» — и направил на замок. Вокруг ходили туристы. Некоторые заглядывали через стены. Несколько человек направили свои бинокли на Ребуса. Один, пожилой азиат, ухмыльнулся и помахал рукой. Ребус опустил бинокль. Он осмотрел его. «Они выглядят совершенно новыми».

«Я бы сказал, что купил именно для этой цели, сэр».

«Но в чем именно была цель, Брайан? На что он должен был смотреть?» Ребус ждал ответа. Ответа не последовало. «Что бы это ни было, — продолжал Ребус, — оно его практически убило. Предлагаю нам самим посмотреть».

«Где, сэр?»

Ребус кивнул в сторону замка. «Вон там, Брайан. Пошли».

«Э-э, инспектор…?» Ребус посмотрел на доктора, который уже стоял прямо, но указывал вниз пальцем. «Как мы его спустим?»

Ребус уставился на сэра Уолтера. Да, он видел проблему. Ему будет тяжело тащиться вниз по винтовой лестнице. Более того, повреждения тела были бы неизбежны. Он предположил, что они всегда могли бы воспользоваться лебедкой и опустить его прямо на землю... Ну, это работа для работников скорой помощи или похоронных бюро, а не полиции. Ребус похлопал доктора по плечу.

«Ты главный, Док», — сказал он, выходя через дверь, прежде чем доктор успел вызвать протест. Холмс виновато пожал плечами, улыбнулся и последовал за Ребусом в темноту. Доктор посмотрел на тело, затем через край, затем снова на тело. Он полез в карман за мятной конфетой, сунул ее в рот и начал хрустеть. Затем он тоже направился к двери.


Великолепие падало на стены замка. Не тот поэт, размышлял Ребус, но правильный образ. Он попытался вспомнить, читал ли он когда-нибудь Скотта, но не смог. Он думал, что, возможно, однажды брал Уэверли. Как сказал его коллега в то время: «Представьте себе, что книгу назвали в честь станции». Ребус не потрудился объяснить; и книгу тоже не читал, а если и читал, то она не оставила впечатления…

Теперь он стоял на крепостных валах, глядя на готическое преувеличение памятника Скотту. Почти сразу за ним стояла пушка. Любой, кто хотел, чтобы его увидели с вершины памятника, вероятно, стоял прямо на этом месте. Но люди здесь не задерживались. Они могли бродить вдоль стен, делать несколько фотографий или позировать для нескольких, но они не стояли на одном месте дольше минуты или двух.

Что, конечно, означало, что если бы кто-то стоял здесь дольше, он был бы заметен. Проблема была двоякой: во-первых, заметен для кого? Все остальные были бы в движении, не заметили бы, что кто-то задерживается. Во-вторых, все потенциальные свидетели к настоящему времени разошлись бы каждый своей дорогой, на туристических автобусах или пешком, по Королевской миле или на Принсес-стрит, по мосту Георга Четвертого, чтобы посмотреть на Грейфрайарс Бобби... Люди, только что толпившиеся вокруг, представляли собой свежий приток, новую воду, текущую по тому же старому ручью.

Кто-то хотел, чтобы его увидел сэр Уолтер, а сэр Уолтер хотел его увидеть — отсюда и бинокль. Не было нужды в разговоре, только в прицеливании. Зачем? Ребус не мог придумать ни одной причины. Он отвернулся от стены и увидел приближающегося Холмса. Встретившись с ним взглядом, Холмс пожал плечами.

«Я разговаривал с охранниками на воротах. Они не помнят, чтобы видели кого-то подозрительного. Как сказал один из них: «Все эти чертовы туристы кажутся мне одинаковыми».

Ребус улыбнулся, но тут кто-то потянул его за рукав — маленькая женщина с сумочкой, в темных очках и с густой помадой на губах.

«Извините, могу я попросить вас немного подвинуться?» У нее был американский акцент, голос был гнусавым и напевным. «Лоуренс хочет сфотографироваться со мной на фоне этого великолепного горизонта позади меня».

Ребус улыбнулся ей, даже слегка поклонился и отошел на пару ярдов в сторону, Холмс последовал его примеру.

«Спасибо!» — крикнул Лоуренс из-за своей камеры, освобождая руку, чтобы помахать им. Ребус заметил, что у мужчины на груди была желтая наклейка. Он снова посмотрел на женщину, которая теперь позировала как кинозвезда, которой она явно не была, и увидел, что у нее тоже был значок, ее имя — Диана — было написано фломастером под логотипом какой-то упаковочной компании.

«Интересно…» — тихо сказал Ребус.

'Сэр?'

«Возможно, ты задал неправильный вопрос у ворот, Брайан. Да, правильная идея, но неправильный вопрос. Давайте вернемся и спросим еще раз. Посмотрим, насколько на самом деле зорки наши друзья».

Они прошли мимо фотографа (на его бейдже было написано Ларри, а не Лоуренс) как раз в тот момент, когда щелкнул затвор камеры.

«Отлично», — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. «Еще один, дорогая». Пока он перематывал пленку, Ребус остановился и встал рядом с ним, затем сделал квадрат из большого и указательного пальцев обеих рук и посмотрел сквозь него на женщину Диану, как будто оценивая композицию снимка. Ларри уловил жест.

«Вы профессионал?» — спросил он тоном, в котором слышалось лишь благоговение.

«Только в некотором смысле, Ларри», — сказал Ребус, снова отворачиваясь. Холмс остался стоять там, уставившись на фотографа. Он раздумывал, пожать плечами и улыбнуться снова, как он сделал с доктором. Какого черта. Он пожал плечами. Он улыбнулся. И он последовал за Ребусом к воротам.


Ребус отправился один в дом сэра Вальтера Скотта, недалеко от Корсторфин-роуд, рядом с зоопарком. Когда он вышел из машины, он мог бы поклясться, что уловил слабый запах экскрементов животных. На подъездной дорожке стояла еще одна машина, которую он с замиранием сердца узнал. Подойдя к входной двери дома, он увидел, что шторы на окнах наверху были задернуты, а внизу были задернуты крашеные деревянные ставни, чтобы не пропускать дневной свет.

Дверь открыл суперинтендант «Фермер» Уотсон.

«Я думал, это ваша машина, сэр», — сказал Ребус, когда Уотсон проводил его в холл. Когда он заговорил, голос суперинтенданта был шепотом и рычанием.

«Знаешь, он все еще там».

'ВОЗ?'

«Сэр Уолтер, конечно!» Капли слюны вырвались из уголков рта Уотсона. Ребус счел благоразумным не показывать даже малейшего веселья.

«Я оставил врача за главного».

«Доктор Джеймсон не смог организовать визит на пивоварню. Какого черта ты вообще этим занимаешься?»

«У меня было… расследование, сэр. Я подумал, что могу найти себе более полезное занятие, чем роль гробовщика».

«Знаешь, он теперь какой-то зажатый», — сказал Уотсон, его гнев утих. Он не совсем понимал, почему он никогда не мог долго злиться на Ребуса; в этом человеке было что-то особенное. «Они не думают, что смогут спустить его по лестнице. Они пытались дважды, но он оба раза застрял».

Ребус поджал губы, и это был единственный способ не допустить, чтобы они растянулись в широкую ухмылку. Уотсон увидел это и увидел, что ситуация не лишена и тени юмора.

«Вы поэтому здесь, сэр? Успокаиваете вдову?»

«Нет, я здесь на личном уровне. Сэр Уолтер и леди Скотт были моими друзьями. То есть, сэр Уолтер был, а леди Скотт все еще есть».

Ребус медленно кивнул. Господи, думал он, бедняга умер всего пару часов назад, а тут старый фермер Уотсон уже пытается... Но нет, конечно нет. Уотсон был многим, но не черствым, не таким. Ребус молча упрекнул себя и тем самым пропустил большую часть того, что говорил Уотсон.

«-здесь».

И дверь из коридора открылась. Ребуса провели в просторную гостиную — или их называли гостиными в таких домах? Пройти туда, где у камина сидела леди Скотт, было все равно что пройти по танцевальному залу.

«Это инспектор Ребус, — говорил Уотсон. — Один из моих людей».

Леди Скотт подняла глаза от платка. «Как поживаете?» Она протянула ему нежную руку, которую он слегка коснулся своей, вместо своего обычного крепкого рукопожатия. Леди Скотт было около пятидесяти пяти, хорошо сохранившийся памятник аккуратных линий и точных движений. Ребус видел, как она сопровождала мужа на различные мероприятия в городе, наткнулся на ее фотографию в газете, когда получил рыцарское звание. Он также заметил краем глаза, как Уотсон смотрел на нее, смесь жалости и чего-то большего, чем жалость, как будто он хотел одновременно похлопать ее по руке и прижать к себе.

Кто мог желать смерти сэру Уолтеру? Это было, в каком-то смысле, то, что он пришел сюда спросить. Тем не менее, сам вопрос был обоснованным. Ребус мог думать о противниках — тех, кому Скотт перешел дорогу в своей профессиональной жизни, тех, кого он помог посадить за решетку, тех, кто, возможно, возмущался всем, от его титула до ярко-синих носков, которые стали чем-то вроде торговой марки после того, как он признался в радиошоу, что не носит никаких других цветов на ногах...

«Леди Скотт, извините, что вмешиваюсь в вашу беседу в такое время. Я знаю, это трудно, но есть пара вопросов…»

«Пожалуйста, задавайте свои вопросы». Она жестом пригласила его сесть на диван — диван, на котором уже удобно устроился фермер Уотсон. Ребус неловко сел. Все это было неловко. Он знал девиз шахматиста: если сомневаешься, играй пешкой. Или, как сказали бы сами шотландцы, ca' canny. Но это никогда не было его стилем, и он не мог измениться сейчас. Как всегда, он решил пожертвовать ферзем.

«Мы нашли записку в футляре для бинокля сэра Уолтера».

«У него не было бинокля», — ее голос был твердым.

«Вероятно, он купил их сегодня утром. Он сказал, куда идет?»

«Нет, просто вышел. Я был наверху. Он позвонил, сказал, что «выскочит на часок-другой», и все».

«Какая записка?» Это от Уотсона. Действительно, какая записка. Ребус задавался вопросом, почему леди Скотт не спросила то же самое.

«Напечатанная записка, сообщающая сэру Уолтеру, что он должен быть на вершине памятника Скотту в полдень». Ребус замолчал, сосредоточив все свое внимание на вдове сэра Уолтера. «Были и другие, не так ли? Другие записки?»

Она медленно кивнула. «Да. Я нашла их случайно. Я не подглядывала, я не такая. Я была в офисе Уолтера — он всегда называл его так, своим «офисом», никогда не своим кабинетом — искала что-то, по-моему, старую газету. Да, там была статья, которую я хотела перечитать, и я искала повсюду благословенную бумагу. Я искала в офисе Уолтера и нашла какие-то… письма». Она сморщила нос. «Он держал их в тайне от меня. Ну, полагаю, у него были свои причины. Я никогда ничего не говорила ему о том, что нашла их». Она грустно улыбнулась. «Иногда я думала, что невысказанное — это то, что поддерживает наш брак. Это может показаться жестоким. Теперь, когда его нет, я бы хотела, чтобы мы говорили друг другу больше…»

Она промокнула жидкий глаз уголком платка, обернутого вокруг пальца, свободной рукой крутя и крутя уголки. Ребусу показалось, что она использует его как жгут.

«Вы знаете, где находятся эти другие заметки?» — спросил он.

«Я не знаю. Уолтер мог их переместить».

«Посмотрим?»

Офис был неопрятным в лучших юридических традициях: любая доступная плоская поверхность, включая ковер, казалось, была законной добычей для стопок коричневых папок, перевязанных лентой, огромных раздутых конвертов из манильской бумаги, журналов и газет, книг и научных журналов. Две стены полностью состояли из книжных шкафов, от пола до почти богато украшенного, но шелушащегося потолка. В одном книжном шкафу, со стеклянным фасадом, хранилось то, что Ребус счел, должно быть собранием сочинений другого сэра Вальтера Скотта. Стеклянные двери выглядели так, будто их не открывали десятилетие; сами книги, возможно, никогда не читали. Тем не менее, это был приятный штрих — иметь в своем кабинете так основательно пропитанный твоим тезкой.

«А, они все еще здесь». Леди Скотт вытащила папку-гармошку из-под стопки таких же файлов. «Отнесем их обратно в утреннюю комнату?» Она огляделась. «Мне здесь не нравится... не сейчас».

Ее эдинбургский акцент с его протяжными гласными превратил «утро» в «траур». Либо это, подумал Ребус, либо она изначально сказала «траурная комната». Он бы с удовольствием задержался в кабинете сэра Уолтера еще немного, но был вынужден последовать за ним. Вернувшись в кресло, леди Скотт развязала ленту вокруг папки и позволила ей раскрыться. Сама папка состояла из дюжины или более отделений, но только в одном, казалось, были какие-то бумаги. Она вытащила письма и передала их Уотсону, который просмотрел их без слов, прежде чем передать Ребусу.

Сэр Уолтер вынул каждую записку из конверта, но прикрепил конверты скрепками к оборотной стороне соответствующих записок. Так Ребус смог убедиться, что записки были отправлены между тремя неделями и одной неделей назад, и на всех стоял штемпель центрального Лондона. Он медленно прочитал три записки про себя, затем перечитал их. Первая быстро дошла до сути.

ПРИЛАГАЮ ПИСЬМО. ТАМ, ОТКУДА ОНО ПРИШЛО, МНОГО ЕЩЕ. ВЫ СНОВА УСЛЫШИТЕ ОТ МЕНЯ.

Во втором случае шантаж был конкретизирован.

У МЕНЯ ЕСТЬ ЕЩЕ ОДИННАДЦАТЬ ПИСЕМ. ЕСЛИ ВЫ ХОТИТЕ ПОЛУЧИТЬ ИХ ОБРАТНО, ОНИ БУДУТ СТОИТЬ 2000 ФУНТОВ. ПОЛУЧИТЕ ДЕНЬГИ.

Третий пост, опубликованный неделю назад, завершил дело.

ПОЛОЖИТЕ ДЕНЬГИ В СУМКУ. ИДИ В КАФЕ ROYAL В 9 ВЕЧЕРА В ПЯТНИЦУ. ВСТАНЬТЕ У БАРА И ВЫПЕЙТЕ. ОСТАВЬТЕ СУМКУ ТАМ И ПОЗВОНИТЕ ПО ТЕЛЕФОНУ. ПРОВЕДИТЕ ДВЕ МИНУТЫ ВДАЛИ ОТ БАРА. КОГДА ВЕРНЕШЬСЯ, ПИСЬМА БУДУТ ТАМ.

Ребус посмотрел на леди Скотт. «Он заплатил?»

«Я понятия не имею».

«Но вы могли бы проверить?»

«Если хочешь, да».

Ребус кивнул. «Я хотел бы убедиться». В первой записке говорилось, что вложено письмо, очевидно, касающееся сэра Уолтера, но какого рода письмо? Самого письма не было. Двенадцать явно компрометирующих или смущающих писем за 2000 фунтов стерлингов. Небольшая цена за человека с положением в обществе, как у сэра Уолтера. Более того, Ребусу показалось, что это была небольшая цена, которую можно было бы запросить. И если обмен состоялся, как было условлено, в чем смысл последней записки, найденной в футляре для бинокля сэра Уолтера? Да, это был смысл.

«Вы видели почту сегодня утром, леди Скотт?»

«Я был первым у двери, да».

«А был ли конверт, похожий на эти?»

«Я уверен, что этого не было».

Ребус кивнул. «Да, если бы они были, я думаю, сэр Уолтер сохранил бы их, судя по этому». Он потряс банкнотами — все с прикрепленными конвертами.

«То есть, Джон?» — Суперинтендант Уотсон звучал озадаченно. Для ушей Ребуса это был его естественный голос.

«Это значит», — объяснил он, — «что последняя записка, которую мы нашли у сэра Уолтера, была в том виде, в каком она прибыла в дом. Конверта не было. Должно быть, ее просунули в почтовый ящик. Я бы сказал, вчера или сегодня утром. Шантаж начался в Лондоне, но шантажист приехал сюда за взяткой. И он или она все еще здесь — или были до полудня. Теперь я не так уверен. Если сэр Уолтер заплатил деньги», — он кивнул в сторону леди Скотт, — «и я хотел бы, чтобы вы проверили это, пожалуйста, сегодня, если возможно. Если, как я уже сказал, сэр Уолтер заплатил, если он получил письма обратно, то в чем была вся эта утренняя игра?»

Уотсон кивнул, скрестив руки, глядя себе на колени, словно ища ответы. Ребус сомневался, что их можно найти так близко от дома. Он поднялся на ноги.

«Нам бы тоже не помешало найти эти письма. Возможно, леди Скотт, вы могли бы еще раз заглянуть в... кабинет вашего мужа».

Она медленно кивнула. «Должна сказать вам, инспектор, что я не уверена, хочу ли я их найти».

«Я могу это понять. Но это помогло бы нам выследить шантажиста».

Ее голос был таким же тихим, как свет в комнате. «Да, конечно».

«А тем временем, Джон?» Уотсон пытался говорить как человек, отвечающий за что-то. Но в его голосе слышалась мольба.

«Тем временем», сказал Ребус, «я буду в отеле «Кастеллен». Номер будет в книге. Вы всегда можете вызвать меня на пейджер».

Уотсон бросил на Ребуса один из своих мрачных взглядов, который говорил: «Я не знаю, что ты задумал, но я не могу позволить кому-то еще узнать, что я не знаю». Затем он кивнул и почти улыбнулся.

«Конечно», — сказал он. «Да, идите. Я, возможно, останусь еще немного…» Он взглянул на леди Скотт, ожидая ее согласия. Но она снова была занята платком, скручивая, скручивая и скручивая…


Отель Castellain, в минуте ходьбы от Принсес-стрит, представлял собой хаос туристов. Большое лобби с растениями в горшках выглядело так, будто находилось на чьем-то туристическом маршруте, с одной большой организованной группой, готовой к отъезду, слоняющейся вокруг, пока их багаж выносили на ожидающий автобус натужные носильщики. В то же время прибывала еще одна группа, и представитель туристической компании бросался в глаза тем, что был единственным человеком, который выглядел так, будто знал, что происходит.

Увидев, что группа собирается уходить, Ребус запаниковал. Но их значки на лацканах убедили его, что они были частью пакета Seascape Tours. Он подошел к стойке регистрации и подождал, пока измученная молодая женщина в клетчатом раздельном костюме пыталась ответить на два телефонных звонка одновременно. Она проявила немало мастерства в этой операции, и все время, пока она говорила, ее глаза были прикованы к толпе гостей перед ней. Наконец, она нашла момент и приветливо улыбнулась ему. Забавно, как в это время года в Эдинбурге можно было найти так много улыбок...

«Да, сэр?»

«Детектив-инспектор Ребус», — объявил он. «Я хотел бы поговорить с представителем Grebe Tours, если она здесь».

«Она — мужчина», — объяснила администратор. «Я думаю, он может быть в своей комнате, подождите, я проверю». Она подняла трубку. «Все в порядке, да?»

«Нет, ничего, просто хочу поговорить, вот и все».

На ее звонок быстро ответили. «Алло, Тони? Тебя хочет видеть джентльмен на ресепшене». Пауза. «Хорошо, я ему передам». «Пока». Она положила трубку. «Он спустится через минуту».

Ребус кивнул в знак благодарности и, когда она ответила на еще один телефонный звонок, вернулся в приемную, уворачиваясь от сумок и обеспокоенных владельцев сумок. Было что-то захватывающее в отдыхающих. Они были как дети на вечеринке. Но в то же время было что-то удручающее в стадном менталитете. Ребус никогда в жизни не был в отпуске по пакету. Он не доверял конвейерной жизнерадостности представителей и гидов. Прогулка по пустынному пляжу: вот это был отпуск. Найти приятный отдаленный паб... играть в пинбол так безжалостно, что автомат «наклонился»... разве ему самому не пора в отпуск?

Не то чтобы он взял бы его: одиночество могло быть как клеткой, так и освобождением. Но он никогда, как он надеялся, не будет в такой клетке, как эти люди вокруг него. Он искал значок Grebe Tours на лацкане или груди каждого проходящего мимо, но не увидел ни одного. Смотрители Эдинбургского замка были, конечно, орлиными глазами, или один из них. Он вспомнил не только, что автобус Grebe Tours подъехал к парковке около половины двенадцатого утра, но и то, что представитель упомянул, где остановилась группа путешественников — в отеле Castellain.

Из лифта вышел невысокий лысеющий мужчина и потрусил к стойке регистрации, а затем, когда администратор указала на Ребуса, потрусил и к нему. Эти представители принимали таблетки? зелья? веселящий газ? Как, черт возьми, им удавалось продолжать в том же духе?

«Тони Белл к вашим услугам», — сказал маленький человек. Они пожали друг другу руки. Ребус заметил, что Тони Белл постарел. У него раздулось брюшко, и он немного запыхался после пробежки. Он провел рукой по своей детской головке и продолжал улыбаться.

«Детектив-инспектор Ребус». Ухмылка погасла. На самом деле, большая часть лица Тони Белла, казалось, побледнела.

«О, Господи, — сказал он, — что это? Грабитель, карманник, кто? Кто-то ранен? В какой больнице?»

Ребус поднял руку. «Не нужно паниковать», — успокоил он его. «Ваши подопечные в полной безопасности».

«Слава Богу за это». Ухмылка вернулась. Белл кивнул в сторону двери, над которой была напечатана надпись «Столовая и бар». «Хотите выпить?»

«Что угодно, лишь бы выбраться из этой зоны боевых действий», — сказал Ребус.

«Вам стоит заглянуть в бар после ужина», — сказал Тони Белл, указывая путь. «Вот это зона военных действий…»

Как объяснил Белл, у группы Grebe Tours был свободный день. Он посмотрел на часы и сказал Ребусу, что они, вероятно, скоро начнут возвращаться в отель. Перед ужином была назначена встреча, на которой обсуждался маршрут на следующий день. Ребус сказал представителю, чего он хочет, и сам Белл предложил ему остаться на встрече. Да, Ребус согласился, это показалось разумным, а пока Тони хочет еще выпить?

Эта конкретная группа Grebe Tours была американской. Они прилетели почти месяц назад для того, что Белл назвал «Полным британским туром» — Кентербери, Солсбери, Стоунхендж, Лондон, Стратфорд, Йорк, Озёрный край, Троссачс, Хайлендс и Эдинбург.

«Это как раз последняя остановка», — сказал он. «За что им большое спасибо, скажу я вам. Они славные люди, я не говорю, что они не такие, но... требовательные. Да, так оно и есть. Если британец не совсем понимает, что ему сказали, или что-то не так, или что-то еще, они, как правило, держат рты закрытыми. Но американцы...» Он закатил глаза. «Американцы», — повторил он, как будто это все объясняло.

Так и вышло. Менее чем через час Ребус обращался к переполненной, сидящей толпе из сорока американских туристов в комнате рядом с большой столовой. Он едва успел назвать им свой ранг, как в воздух взметнулась рука.

«Э-э… да?»

Пожилая женщина встала. «Сэр, вы из Скотленд-Ярда?»

Ребус покачал головой. «Скотленд-Ярд в Лондоне».

Она все еще стояла. «А почему это так?» — спросила она. У Ребуса не было ответа на это, но кто-то другой предположил, что это потому, что эта часть Лондона называлась Скотленд-Ярдом. Да, но почему она вообще называлась Скотленд-Ярдом? Женщина уже села, но вокруг нее шли обсуждения и догадки. Ребус посмотрел на Тони Белла, который поднялся со своего места и сумел успокоить всех.

В конце концов Ребусу удалось высказать свою точку зрения. «Нас интересует», — сказал он, — «посетитель Эдинбургского замка этим утром. Вы могли видеть кого-то, пока были там, кого-то, стоящего у стен и смотрящего в сторону памятника Скотту. Он или она могли стоять там уже некоторое время. Если это что-то для кого-то значит, я хотел бы, чтобы вы мне об этом рассказали. В то же время, возможно, те из вас, кто фотографировал ваш визит, могли случайно заснять человека, которого мы ищем. Если у кого-то из вас есть фотоаппараты, я хотел бы увидеть фотографии, которые вы сделали этим утром».

Ему повезло. Никто не помнил, чтобы кто-то кого-то подозрительно видел — они были слишком заняты осмотром достопримечательностей. Но двое фотографов использовали полароиды, а другой отнес свою пленку в проявочную машину в обеденное время, и глянцевые фотографии тоже были с ним. Ребус изучал их, пока Тони Белл обсуждал с группой договоренности на следующий день. Фотографии полароида были сделаны плохо, часто размыты, а люди на заднем плане были сведены к спичкам. Но фотографии того же дня были превосходными, резко сфокусированными на 35-миллиметровой пленке. Когда группа туристов вышла из комнаты, направляясь на ужин, Тони Белл подошел к месту, где сидел Ребус, и задал вопрос, который, как он знал, ему самому зададут не раз за ужином.

«Есть ли радость?»

«Возможно», — признал Ребус. «Эти двое постоянно появляются». Он разложил перед собой пять фотографий. На двух на заднем плане была запечатлена женщина средних лет, уставившаяся поверх стены, на которую она опиралась. Опиралась или пряталась за ней? На двух других мужчина лет двадцати или тридцати стоял в похожей позе, но с более прямой осанкой. На одной фотографии их обоих можно было увидеть полуобернутыми с улыбками на лицах в сторону камеры.

«Нет». Тони Белл покачал головой. «Они могут выглядеть как разыскиваемые преступники, но они в нашей компании. Я думаю, миссис Эглинтон сидела в заднем ряду у двери, рядом со своим мужем. Вы, вероятно, ее не видели. Но Шоу Беркли был во втором ряду, сбоку. Я удивлен, что вы его не видели. На самом деле, я беру свои слова обратно. У него есть этот дар быть безобидным. Никогда не задает вопросов и не жалуется. Заметьте, я думаю, он уже видел большую часть этого раньше».

«О?» — Ребус собирал фотографии.

«Он рассказал мне, что уже был в Великобритании на отдыхе».

«И между ним и…» — Ребус указал на фотографию мужчины и женщины вместе.

«Он и миссис Эглинтон?» Белл, казалось, искренне позабавился. «Не знаю — может быть. Она, конечно, немного его опекает».

Ребус все еще изучал отпечаток. «Он самый молодой человек в туре?»

«Примерно на десять лет. Грустная история на самом деле. Его мать умерла, и после похорон он сказал, что ему просто нужно уехать. Зашел в турагентство, и мы предложили скидку за позднее бронирование».

«Значит, его отец тоже умер?»

«Верно. Однажды поздно вечером в баре я услышал историю его жизни. Во время тура я рано или поздно узнаю историю каждого».

Ребус в последний раз пролистал пачку фотографий. Ничего нового ему не представилось. «И вы были в замке примерно между половиной двенадцатого и четвертью часа?»

«Как я и говорил».

«Ну ладно», — вздохнул Ребус. «Я не думаю...»

«Инспектор? — Это была секретарша, выглядывающая из-за двери. — Вам звонят».

Это был суперинтендант Уотсон. Он был лаконичен и точен. «Снял по пятьсот фунтов с каждого из четырех счетов, все в один и тот же день, и достаточно времени для встречи в Café Royal».

«Поэтому, по-видимому, он заплатил».

«Но получил ли он письма обратно?»

«Ммм. Леди Скотт уже посмотрела на них?»

«Да, мы просмотрели исследование — не досконально, там слишком много всего для этого. Но мы посмотрели». Это «мы» звучало комфортно, как будто Уотсон уже засунул ноги под стол. «И что теперь, Джон?»

«Я зайду, если вы не возражаете, сэр. При всем уважении, я хотел бы сам осмотреть кабинет сэра Уолтера…»

Он отправился на поиски Тони Белла, просто чтобы сказать спасибо и до свидания. Но его не было в затхлом конференц-зале, и его не было в столовой. Он был в баре, стоя одной ногой на барной стойке, и делился шуткой с женщиной, которую он называл миссис Эглинтон. Ребус не прерывал, но подмигнул секретарше, которая была занята телефоном, когда проходил мимо нее, затем вытолкнул себя из двойных дверей отеля Castellain как раз в тот момент, когда хрип пневматических тормозов автобуса возвестил о прибытии очередного человеческого груза.


В кабинете сэра Вальтера Скотта не было верхнего освещения, но было множество торшеров, настольных ламп и угловых люстр. Ребус включил столько, сколько работало. Большинство из них были устаревшими, с соответствующей проводкой, но была одна относительно новая угловая люстра, прикрепленная к книжному шкафу, направленная внутрь, к коллекции сочинений Скотта. Рядом с этой лампой стояло удобное кресло, а на полу между креслом и книжным шкафом стояла пепельница.

Когда Уотсон просунул голову в дверь, Ребус сидел в этом кресле, положив локти на колени и подперев подбородок сложенными чашечкой ладонями обеих рук.

«Маргарет, то есть леди Скотт, спрашивала, не нужно ли вам чего-нибудь».

«Мне нужны эти письма».

«Я думаю, она имела в виду что-то осуществимое — например, чай или кофе».

Ребус покачал головой. «Может быть, позже, сэр».

Уотсон кивнул, собираясь отступить, но потом что-то придумал. «В конце концов, они его спустили. Пришлось использовать лебедку. Не очень достойно, но что поделаешь? Надеюсь только, что газеты не напечатают никаких фотографий».

«Почему бы вам не поговорить с редакторами, просто на всякий случай?»

«Я, возможно, так и сделаю, Джон». Уотсон кивнул. «Да, я, возможно, так и сделаю».

Оставшись снова один, Ребус поднялся со стула и открыл стеклянные дверцы книжного шкафа. Расположение стула, пепельницы и лампы было интересным. Казалось, сэр Уолтер читал тома с этих полок, из собрания сочинений своего тезки. Ребус провел пальцем по корешкам. О нескольких он слышал, о большинстве — нет. Один из них назывался «Замок Опасный». Он мрачно улыбнулся. Опасный, конечно; или, в случае сэра Уолтера, довольно смертельный. Он направил свет дальше в книжный шкаф. Пыль на ряде книг была потревожена. Ребус нажал одним пальцем на корешок тома, и книга скользнула на добрых два дюйма назад, пока не уперлась в сплошную стену за книжным шкафом. Два одинаковых дюйма пространства для всего этого ряда. Ребус протянул руку за ряд книг и провел ею вдоль полки. Он встретил сопротивление и снова вытащил руку, теперь сжимая пачку бумаг. Сэр Уолтер, вероятно, считал, что это место не хуже любого другого — слабое свидетельство привлекательности Скотта-романистки. Ребус снова сел в кресло, приблизил угловой баланс и начал просеивать то, что нашел.

Там было, действительно, двенадцать писем, витиевато написанных пером обещаний любви с честью, страсти до конца света. Как и во всех подобных юношеских глупостях, там было много поэзии и классических образов. Ребус представлял себе, что это стандартные школьные вещи для мальчиков, даже сегодня. Но эти письма были написаны полвека назад, отправлены одним школьником другому на год младше его. Младшим мальчиком был сэр Уолтер, и из переписки было ясно, что чувства сэра Уолтера к писателю были столь же пылкими, как и чувства самого писателя.

Ах, писатель. Ребус попытался вспомнить, был ли он еще депутатом. У него было такое чувство, что он либо потерял свое место, либо ушел на пенсию. Может быть, он все еще был в пути; Ребус мало внимания уделял политике. Его позиция всегда была: не голосуй, это только поощряет их. Итак, вот он, предполагаемый скандал. Едва ли скандал, но как раз достаточный, чтобы вызвать смущение. В худшем случае унижение. Но затем Ребус начал подозревать, что унижение, а не финансовая выгода, было ценой, которую здесь требовали.

И даже не обязательно публичное унижение, просто личное знание того, что кто-то знал об этих письмах, что кто-то обладал ими. Затем последняя насмешка, насмешка, которой сэр Уолтер не мог противиться: подойдите к памятнику Скотту, посмотрите на замок, и вы увидите, кто мучил вас все эти недели. Вы узнаете.

Но теперь та же самая насмешка действовала на Ребуса. Он знал так много, но на самом деле не знал вообще ничего. Теперь он обладал «что», но не «кто». И что ему делать со старыми любовными письмами? Леди Скотт сказала, что не уверена, хочет ли она их найти. Он мог забрать их с собой – уничтожить. Или он мог передать их ей, рассказать, что в них было. Ей оставалось либо уничтожить их непрочитанными, либо раскрыть этот глупый секрет. Он всегда мог сказать: Все в порядке, это ничего особенного… Заметьте, некоторые предложения были достаточно двусмысленными, чтобы расстроить, не так ли? Ребус снова прочитал. «Когда ты набрал 50 очков, нет, а потом мы приняли душ…» «Когда ты так меня гладишь…» «После тренировки по регби…»

Ах. Он встал и снова открыл книжный шкаф. Он вернет их на место. Пусть время с ними разберется; он не мог. Но, опуская руку обратно за ряд книг, он задел что-то еще, не бумагу, а плотный картон. Он не замечал этого раньше, потому что он, казалось, прилип к стене. Он осторожно оторвал его и вынес на свет. Это была фотография, черно-белая, десять на восемь дюймов, наклеенная на картон. Мужчина и женщина на эспланаде, рука об руку, позирующие фотографу. Мужчина выглядел немного задумчивым, пытаясь улыбнуться, но не уверенным, что он действительно хочет быть запечатленным таким образом. Женщина, казалось, обхватила его обеими руками, удерживая его; и она смеялась, взволнованная этим моментом, взволнованная тем, что находится с ним.

Мужчиной был сэр Уолтер. Сэр Уолтер на двадцать лет старше школьника из любовных писем, возможно, лет тридцати пяти. А женщина? Ребус долго и пристально смотрел на женщину. Положил фотографию и прошелся по кабинету, трогая вещи, заглядывая в ставни. Он думал и не думал. Он уже видел эту женщину где-то раньше... но где? Она не была леди Скотт, в этом он был уверен. Но он видел ее недавно, видел это лицо... это лицо.

И тогда он понял. О да, он понял.

Он позвонил Кастеллину, вполуха слушая, как ему передают историю. Внезапно заболел... плохо... решил вернуться домой... аэропорт... летит в Лондон и ловит стыковочный рейс сегодня вечером... Была ли проблема? Ну, конечно, была проблема, но никто в отеле не мог помочь с ней, не сейчас. Шантаж закончился, Ребус сам непреднамеренно заставил шантажиста сбежать. Он отправился в отель, надеясь - такая слабая надежда - на помощь, не понимая, что один из участников группы Grebe Tours был его добычей. И снова он слишком рано пожертвовал своей королевой в игре.

Он позвонил в аэропорт Эдинбурга, но ему сказали, что рейс уже вылетел. Он попросил перенаправить его в службу безопасности и спросил у них имя начальника службы безопасности в Хитроу. Он звонил в Хитроу, когда в холле появился Уотсон.

«Делаешь довольно много звонков, не так ли, Джон? Не личные, надеюсь».

Ребус проигнорировал своего начальника, когда его звонок был соединен. «Мистер Мастерсон из службы безопасности, пожалуйста», — сказал он. А затем: «Да, это срочно. Я подожду». Наконец он повернулся к Уотсону. «О, это личное, сэр. Но меня это не касается. Я расскажу вам все об этом через минуту. Потом мы решим, что сказать леди Скотт. Вообще-то, учитывая, что вы друг семьи и все такое, вы можете ей рассказать. Это было бы лучше всего, не так ли, сэр? В конце концов, есть вещи, которые могут рассказать вам только ваши друзья, не так ли?»

Он дозвонился до службы безопасности аэропорта Хитроу и отвернулся от Уотсона, чтобы лучше поговорить с Мастерсом. Суперинтендант стоял там, смутно осознавая, что Ребус собирается заставить его рассказать Маргарет то, что она, вероятно, предпочла бы не слышать. Он задавался вопросом, найдется ли у нее когда-нибудь снова время для человека, который скажет ей... И он проклял Джона Ребуса, который так хорошо копал, но, казалось, никогда не пачкал своих рук. Это был дар, ужасный, разрушительный дар. Уотсон, стойкий верующий в христианского Бога, сомневался, что дар Ребуса был ниспослан свыше. Нет, не свыше.

Телефонный разговор заканчивался. Ребус положил трубку и кивнул в сторону кабинета сэра Уолтера.

«Если вы зайдете в кабинет, сэр», — сказал он, — «я хотел бы вам кое-что показать...»


Шоу Беркли арестовали в аэропорту Хитроу и, несмотря на протесты по поводу его здоровья и мольбы о консульской помощи, доставили обратно в Эдинбург, где Ребус ждал, оживленный и решительный, в комнате для допросов А полицейского участка Грейт-Лондон-Роуд.

Мать Беркли умерла за два месяца до этого. Она так и не рассказала ему правду о его рождении, вместо этого сочинив какую-то историю о смерти его отца. Но, разбирая бумаги матери, Шоу обнаружил правду — на самом деле, несколько истин. Его мать была влюблена в Вальтера Скотта, забеременела от него, но была, как она сама выразилась в своем дневнике, «отвергнута» в пользу «лучшего брака», предложенного Маргарет Уинтон-Аддамс.

Мать Шоу приняла немного денег от Скотта и сбежала в Соединенные Штаты, где у нее была младшая сестра. Шоу рос, веря, что его отец мертв. Открытие не только того, что он жив, но и того, что он преуспел в обществе после того, как причинил матери Шоу страдания и мучения, привело к ярости сына. Но это была бессильная ярость, думал Шоу, пока он не наткнулся на любовные письма. Его мать, должно быть, в какой-то момент украла их у Скотта или, по крайней мере, вышла из отношений, обладая ими. Шоу решился на дразнящую месть, зная, что Скотт сделает вывод, что любой шантажист, владеющий письмами, вероятно, также хорошо осведомлен о его романе и внебрачном сыне.

Он использовал тур как тщательно продуманное прикрытие (и, как он признался, потому что это был дешевый вариант путешествия). Он привез с собой в Британию не только письма, но и серию отпечатанных на машинке заметок. Ирония заключалась в том, что он уже бывал в Эдинбурге, учился там три месяца в рамках какого-то обмена с американским колледжем. Теперь он знал, почему его мать, хотя и гордилась стипендией, была против его поездки. Три месяца он жил в городе своего отца, но не знал об этом.

Он отправил записки из Лондона — базы группы путешественников на протяжении большей части их пребывания в Англии. Обмен — письма на наличные — состоялся в Café Royal, баре, который был излюбленным местом его студенческих дней. Но он знал, что его последняя записка, доставленная лично, соблазнит сэра Уолтера, приведет его на вершину памятника Скотту. Нет, сказал он, он не просто хотел, чтобы сэр Уолтер увидел его, увидел сына, которого он никогда не знал. У Шоу была большая часть денег, засунутых в пояс для денег на талии. Намерение состояло в том, чтобы сбросить пачки денег, денег сэра Уолтера, вниз на Princes Street Gardens.

«Я не хотел, чтобы он умер... Я просто хотел, чтобы он знал, что я к нему чувствую... Я не знаю. Но, Господи, — он ухмыльнулся, — я все еще хотел бы выпустить всю эту добычу».

Ребус содрогнулся, подумав о последствиях. Давка на Принсес-стрит! Сотни погибших в обеденный загул! Самый большой scoor-oot когда-либо! Нет, лучше об этом не думать. Вместо этого он сам направился в Café Royal. Было позднее утро, на следующий день после ареста Беркли. В пабе было еще тихо, но Ребус был удивлен, увидев доктора Джеймсона, стоящего у бара и подкрепляющего себя чем-то подозрительно похожим на двойной виски. Вспомнив, как он бросил доктора в беде относительно тела сэра Уолтера, Ребус широко ухмыльнулся и хлопнул его по спине.

«Доброе утро, Док, приятно видеть тебя здесь». Ребус облокотился на стойку. «Мы, должно быть, недостаточно тебя занимаем». Он замолчал. В его глазах мелькнул огонек, когда он говорил. «Вот, позволь мне налить тебе крутого…» И он так смеялся, что даже официанты из Oyster Bar подошли посмотреть, в чем дело. Но все, что они увидели, был высокий, крепко сложенный мужчина, прислонившийся к гораздо более низкому, более застенчивому мужчине, и говорящий, поднимая свой бокал: «За смертность, за старую смертность!»

В общем, это был просто очередной день в Café Royal.

Более широкая схема

Конечно, нет ничего необычного в том, чтобы встретить адвоката в полицейском участке.

Нас вызывают туда в любое время дня и ночи, иногда клиенты, иногда сама полиция. В этих участках есть что-то нездоровое, и это оставляет свой след на вас. Поставьте меня в комнату, полную адвокатов, и я скажу вам, кто из них проводит много времени в полицейских камерах и комнатах для допросов, слоняется по коридорам и пустым офисам, нетерпеливо постукивая пальцами по портфелям. У этих адвокатов усталый, изможденный вид. Они похожи на гробовщиков. Они теряют цвет лица и улыбаются меньше, чем раньше. И они выглядят нервными и циничными одновременно, их глаза скользят по вам, как будто вас в чем-то обвинили.

Сегодня я сидел в офисе детектива-инспектора Джека Престона. Он мой друг, поскольку мы, как известно, вместе выпиваем, едим, шутим. Мы встречались на вечеринках, полных других сотрудников CID и юристов. Вот почему он оказывал мне то, что он называл «услугой». Мы тихонько беседовали за закрытой дверью о моем клиенте. Джек хотел, чтобы моего клиента посадили, но знал, что я могу выстроить разумную защиту. Он хотел немного поторговаться. Он снимет пару обвинений, если мой клиент изменит свое заявление.

Так работает закон. Это единственное, что не дает судам полностью заблокироваться. Джек называет это «сантехникой». Он говорит, что мы все — друзья сантехников, пытающиеся не дать merde течь.

Я излагал свои доводы клиенту, не прилагая особых усилий, просто наслаждаясь упражнением, когда в дверь постучали.

«Да», — крикнул Джек. Из-за двери показалась голова.

«Извините, сэр, я знаю, что вы не хотели, чтобы вас беспокоили».

Джек пригласил молодого человека войти и представил его как детектива Дерека Холливелла.

«Что случилось, Дерек?»

«Опознание в одиннадцать часов», — сказал детектив Холливелл. Джек посмотрел на часы. Было без двух одиннадцать.

«Господи», — сказал он.

Я улыбнулся. «Время летит». Это правда, я был в его офисе некоторое время. Мы просто болтали, вот и все. Немного сплетен, несколько историй, чашка кофе.

«Сделай это без меня», — сказал Джек.

«Дело не в этом, сэр. Нам не хватает одного человека для состава».

«Вы осмотрелись?»

«Никто не доступен».

Джек задумался. «Ну, она же меня знает, я не могу этого сделать». И тут у него возникла идея. Он повернулся ко мне. Я широко раскрыл глаза.

«Вы хотите, чтобы я появился на параде для опознания?»

«Ты окажешь нам большую услугу, Родди».

«Это займет много времени?»

Он улыбнулся. «Ты же знаешь, что этого не произойдет».

Я вздохнул немного театрально. «Я был бы очень рад, инспектор, помочь полиции в ее расследовании».

Джек и детектив Холливелл рассмеялись, пока я поднимался на ноги.


Большинство моих знакомых, когда они думают о параде по установлению личности, представляют себе американскую систему: двустороннее зеркало, свидетель скрыт от глаз. Но здесь все не так. Здесь свидетель находится лицом к лицу с очередью. Он или она идет вдоль линии, затем идет обратно вдоль нее. Это может быть удручающим для всех заинтересованных лиц. Когда Джек сказал мне, к какому делу относится это нынешнее опознание, я сам почувствовал себя довольно удручающим.

Мы стояли в прихожей.

«Вы могли бы меня предупредить», — сказал я.

«Я тебе сейчас говорю», — сказал Джек.

Это было дело Маршалла. Софи Маршалл ограбили, и она умерла от полученных травм до того, как успела приехать помощь. Нападавший оставил ее прислоненной к стене и забрал только наличные и драгоценности. Черт возьми, я знал Софи Маршалл. Ну, я встречался с ней несколько раз, как и Джек. Она была судебным приставом. Мы встречались с ней и по работе, и на вечеринках с выпивкой. Она была красивой молодой женщиной, полной жизни.

«Дело в том, — признался Джек, — что ты и я знаем, что почерк Барри Кука подходит ему».

Я кивнул. Барри Кук был молодым головорезом из округа, который уже совершал ограбления и отсидел срок. Он оставил жертву прислоненной к стене. Я вспомнил, как его адвокат сказал в качестве смягчающего обстоятельства, что Кук оставил жертву в таком положении, чтобы ей было удобнее. С того момента, как они нашли Софи Маршалл, полиция заподозрила Кука. Они забрали его на допрос, но у него было хорошее алиби и проницательный молодой адвокат. Улики против него были косвенными. Они не выдержали бы суда.

«Но теперь у вас есть свидетель?» — спросил я, заинтересовавшись.

Джек кивнул. Он казался нервным. «Молодая женщина, говорит, что видела кого-то около места преступления примерно в то время, когда на Софи Маршалл напали. Мы привлекли Кук, посмотрим, сможет ли она указать пальцем». Он пожал плечами. «Этого было бы достаточно».

«Хорошо», — сказал я. «Кто она?»

«Свидетельница?» Джек снова пожал плечами, закуривая сигарету, несмотря на таблички «Не курить» на всех четырех стенах и над дверью. «Просто кто-то, кто живет неподалеку. На самом деле, она живет этажом выше Маршалл, но она ее не знала. Она не из тех, кого можно назвать идеальным свидетелем».

'Что ты имеешь в виду?'

«Подожди, пока ты ее не увидишь: стриженные волосы, кольцо в носу, татуировки. Она девушка Рэя Бойда. Знаете его?» Я покачал головой. «Он немного вспыльчивый. Пару дней назад он был в суде за нападение. Но отделался».

Я кивнул. «Мне кажется, я припоминаю этот случай».

Остальные члены очереди слонялись вокруг, и вот дверь приемной открылась, и ввели Барри Кука. Я не взглянул на него. Джек провел быстрый инструктаж, и нам сказали пройти в комнату удостоверений личности. Там нас выстроили в линию. На мне был пиджак, одолженный у детектива Холливелла, чтобы выглядеть более «неформально», и я снял галстук. Я все еще выглядел гораздо более официально, чем другие в очереди, один из которых был полицейским.

Я оказался Четвертым. Барри Кук был прямо рядом со мной. Он был примерно на фут ниже меня, с густыми нечесаными волосами, завязанными в спутанный хвост. Во рту у него не хватало нескольких зубов, а лицо было покрыто шрамами от прыщей. Я старался смотреть прямо перед собой, но он, конечно, знал, кто я.

«Вы ведь юрист, не так ли?» — спросил он.

«Не разговаривать!» — приказал один из полицейских.

Затем в комнату привели свидетеля. Джек был с ней, вместе с адвокатом Кука, выскочкой по имени Тони Барраклоу. Барраклоу узнал меня, но не подал виду. Вероятно, Джек его предупредил.

Свидетельница была примерно одного роста и возраста с Куком. Мне пришло в голову, что они могли знать друг друга, но тогда этот парад был бы не нужен. Она была уродливой маленькой тварью, если бы не ее глаза. Ее глаза были красивыми, как когда-то она была красивой во всем теле. Но она царапала и терзала себя, прокалывала себя. Она носила свой низший класс как униформу.

Она остановилась перед Номером Один, затем прошла мимо Второго и Третьего и остановилась передо мной. Я смотрел прямо перед собой, и она двинулась к Барри Куку. Но она прошла мимо него к Номеру Шесть. Я видел, как надежда угасает на лице Джека. Его плечи поникли. В конце концов, она снова прошла мимо нас. Я думал, что на этот раз она остановится у Кука, но она стояла передо мной.

Затем она протянула руку и коснулась моего плеча.

«Это он, — сказала она, — вот этот ублюдок».

Джек переступил с ноги на ногу. «Ты уверен?»

«О, я уверена, все в порядке. Определенно он. Ублюдок!» И она сильно ударила меня по лицу.

Двое офицеров в форме увели ее, все еще крича. Все выглядели немного потрясенными. Я потер щеку там, где она болела. Барри Кук пристально смотрел на меня. Джек тихонько переговаривался с Тони Барраклоу. Джек улыбался, Барраклоу кивал. Затем строй распустили, Кук ушел с Барраклоу, а Джек подошел ко мне.

«Прошу прощения», — сказал он.

«Как вы думаете, мне следует выдвинуть обвинение в нападении?»

«Как ты думаешь?»

Я пожал плечами. «Говоришь, у ее парня часто бывают неприятности?»

«Не часто».

«Может быть, она видела меня в суде».

«Да, это возможно. Решил попробовать. Это имеет смысл. А иначе... ну, я имею в виду, вы с Куком — вы мел и сыр».

«Я думаю, что дальше».

«Ну, в любом случае, извини». Он указал на мою щеку. «Я вижу очертания ее пальцев».

Я снова потер щеку. «Надеюсь, это пройдет до того, как я пойду домой».

«Я не знал, что твоя жена такая ревнивая». Джек положил мне руку на плечо. «Родди, эти опознания срабатывают реже, чем ты думаешь. Меня самого раз или два выбирали».

«Нет проблем», — сказал я, пытаясь улыбнуться.

Но я все равно волновалась.


Шок прошел, и у меня возникла идея.

Я хотел узнать, возможно ли, что сам Рэй Бойд мог быть нападавшим на Софи Маршалл. От Джека я знал, что у Бойда был вспыльчивый характер, что он уже попадал в суд за нападение. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти то, что я искал в судебных записях. Но его предыдущие аресты были за нападения на мужчин, а не на женщин. Обычно они происходили в форме односторонних драк возле пабов. Бойд был хорошим бойцом, судя по всему, в том смысле, что он имел тенденцию терять голову и превращаться в вихрь, сплошные руки и манеры, ноги и свирепость. Его не волновало, если вы ударили его в ответ. Он отмахивался от ударов и продолжал избивать. В последний раз потребовалось несколько прохожих, чтобы оттащить его от запуганного противника.

Не было никаких упоминаний о девушке, и я не хотел спрашивать Джека о ней. Я не хотел, чтобы он был вовлечён, не на этом этапе. Но у меня был адрес Бойда, поэтому я поехал туда сам, благодаря Бога, что я ещё не избавился от своего Ford Sierra и не пересел на Mercedes или BMW, которые я себе обещал. Там, где жил Рэй Бойд, даже новенькая Sierra привлекала внимание.

Это был запутанный многоквартирный дом, высотой в восемь этажей и цвета старой помои. Я припарковал машину в нише и посидел некоторое время, размышляя, что делать дальше. К счастью, моя жена — любительница птиц. Поскольку ее собственная машина была сломана на прошлых выходных, она одолжила мою, чтобы вместе со своими товарищами-«дергачами» отправиться в какое-то забытое богом место и поглазеть на редкого сибирского гостя. Ее бинокль все еще был в машине. Это была ее вторая лучшая пара, компактная и одетая в зеленую резину. Я осмотрел ярусы многоэтажки. С другой стороны квартала были только безымянные окна, но я был припаркован на своего рода внутренней арене. С этой стороны были длинные проходы и входные двери, лифтовые шахты и лестничные клетки. Квартира Бойда была 316, что, как я вскоре понял, означало этаж 3, квартира 16.

Сканируя двери третьего этажа, которые я мог видеть, я в конце концов выбрал квартиру 16. Она выглядела не лучше и не хуже своих соседей. Я убрал бинокль и сел там, следя за ней, делая вид, что читаю газету. Даже газета, как я понял, была не для этой части города. Здесь не так много широкоформатных газет.

«Из тебя получится плохой детектив», — сказал я себе.

Несколько детей, игравших с мячом, подошли посмотреть на меня. Не знаю, за кого они меня приняли, но они с должным недоверием отнеслись к властям и вскоре снова ушли. Я мог бы быть полицейским, сборщиком долгов или кем угодно. Мне показалось, насколько это смешно, что я сижу здесь. Но мне хотелось взглянуть на Рэя Бойда; так сказать, оценить его.

Когда дверь его квартиры открылась, Бойд вышел в сопровождении свидетеля. Мне бы хотелось знать ее имя, но, по крайней мере, я знал, где она остановилась, сказал мне Джек. Бойд и его девушка шли пешком. Я попытался последовать за ними на машине, но они шли слишком медленно, чтобы это было возможно, поэтому я припарковался на обочине дороги и пошел пешком. Проехав четверть мили, я прикинул, что знаю, куда они направляются: в квартиру девушки в Horseshoe Estate, где жила Софи Маршалл. Я увидел достаточно; я направился обратно к своей машине. Полицейский уже выписал мне штраф.


Следующим был сам Барри Кук.

Я снова использовал судебные записи. Я даже тихонько поговорил с его адвокатом. Встретившись небрежно, мы поговорили о опознании и посмеялись над этим. Затем я спросил его о Барри Куке. Барраклоу не выглядел удивленным или подозрительным из-за того, что я спрашиваю. Мы были просто двумя юристами, наслаждающимися небольшой беседой.

Чем больше я смотрел на Барри Кука, тем более вероятным все это казалось. Ограбление пошло не так. Насилие зашло слишком далеко. И почерк соответствовал его собственному: я уже знал это. Все, что было на его стороне, — это его алиби, его заявление о невиновности и тот факт, что свидетельница совершенно не смогла его опознать. Он все еще был главным подозреваемым. Однако у полиции не было причин не верить свидетельнице, подозревать, что она играет в какую-то игру. По крайней мере, если не будет доказано, что она это делала. У меня в голове возникла картина: явный свидетель, который выступил не для того, чтобы помочь расследованию, а чтобы оно пошло не так. То, что она выбрала меня, было случайностью; это мог быть кто угодно... кто угодно, но только не настоящий виновник. Мне понравилась эта картина, и я задался вопросом, видит ли ее Джек.

Когда я выходил из суда, я увидел, как из-за угла выскочила фигура. Я подошел к своей машине и посидел в ней немного, делая вид, что ищу что-то в портфеле, но на самом деле не спуская глаз с зеркала заднего вида. Фигура появилась снова, разыскивая меня.

Это был Барри Кук.

Я выехал с парковки и проехал пару сотен ярдов по дороге до ресторана бургерной, где и остановился. Я подождал, но никаких признаков следующей машины не было. Теперь, когда я об этом подумал, я прочитал в одном из судебных отчетов, что Барри Кук не мог водить. Это было на его стороне в деле Маршалла, поскольку, как сказал Барраклаф, алиби Кука состояло в том, что он был на вечеринке в четырех милях от того места, где было найдено тело Софи Маршалл. Он никак не мог пройти это расстояние и вернуться обратно. Кто-то должен был отвезти его туда, что, как сказал Барраклаф с улыбкой, было крайне маловероятно.

Тем не менее, Барри Кук несколько раз бывал в суде. Как и Рэй Бойд. И, по всей вероятности, девушка Бойда тоже. Любой из них мог видеть Софи Маршалл раньше. Может, ее выбрали…

Ничего из этого не дало мне дальнейшего. Главное — доказательства. Полиции нужны были доказательства. Я подождал, но Барри Кука не было видно, поэтому я снова завел машину и поехал домой к жене.


На следующее утро, когда я припарковал машину возле своего офиса, я снова его увидел. Он был хорош в скрытности, но адвокаты постоянно имеют дело с скрытными людьми, и я сразу его заметил. Я запер машину и направился к нему. Сначала я думал, что он собирается убежать, но он решил остаться на месте. Он сунул руки в карманы и ждал меня.

«Вы меня преследуете?» — спросил я.

Барри Кук покачал головой. «У меня есть право быть здесь, не так ли?»

«Я видел тебя вчера, ты крадешься».

Он пожал плечами. «Ну и что?»

«Так почему ты за мной следишь?»

Он обдумывал ответ. Плохие лжецы обычно не торопятся. «Этот свидетель тебя вычислил», — в конце концов сказал он.

'Да?'

«Но копы все еще пристают ко мне».

«Вы хотите, чтобы я что-то с этим сделал?»

Он нахмурился. «Нет, я просто... этот свидетель тебя выбрал». «Не смеши. Она ошиблась, вот и все». Я помолчал. «Может, ей заплатили за ошибку».

Он прищурился. «Что ты имеешь в виду?»

Но я только пожал плечами. «Итак, — сказал я, — вы прекратите меня преследовать или мне позвонить инспектору Престону?»

Он скривился. «Престон, этот ублюдок. Вы все в этом заодно, ребята. Все как один, все одолжения и прочее».

«Я не понимаю, что вы имеете в виду».

Он просто скорчил еще одну рожу и ушел. Я смотрел ему вслед. Затем, немного дрожа, я пошел в свой кабинет и открыл свежую бутылку бренди.


Я знал, что мне нужно поговорить со свидетельницей. Проблема была в том: будет ли она говорить со мной?

Это было трудно. Мне становилось все труднее разобраться в себе. Я знал, что нахожусь на опасной территории, и что все может стать еще хуже. Я провел весь остаток дня, высматривая Барри Кука, но так его и не увидел. Может быть, моего предупреждения было достаточно; может быть, он держался на расстоянии по каким-то своим причинам. Но кто-то все-таки поцарапал мою машину. Я позвонил жене и рассказал ей об этом, объяснив, что после работы я собираюсь получить сметы на перекраску в нескольких автомастерских.

Затем я направился в поместье Софи Маршалл.

Я припарковался поодаль и должен был пройти по тому самому переулку, где на нее напали. Это было унылое место, узкий коридор, окаймленный высокими кирпичными стенами, покрытыми граффити. Рядом проходила железнодорожная линия, мимо с грохотом проносились поезда. Ужасное место для смерти. Мне пришлось остановиться на мгновение и взять под контроль дыхание. Но я пошел дальше.

Трудно, труднее, чем я себе представлял, бродить по этим поместьям, оставаясь незаметным. Люди подходили к окнам, а дети прекращали играть, чтобы поглазеть на меня. Поэтому я поднялся по лестнице и немного прошелся за пределами рядов квартир, делая вид, что знаю, куда иду.

Это было безнадежно. После нервных полчаса я решил вернуться к своей машине. Я сидел на водительском сиденье, сжимая руками руль, пытаясь успокоиться, когда увидел ее. Она шла в громких ботинках на высоком каблуке, шипастых штуках, таких же шипастых, как и она сама. На ней были узкие черные джинсы, порванные на коленях, и мешковатая черная футболка. Она не взяла с собой Бойда, слава богу. Я не хотел иметь дело с Бойдом, если мог. Она опустила голову, либо угрюмо, либо просто чтобы избежать зрительного контакта с другими пешеходами. Стандартная практика в наши дни, как ни печально это говорить.

Она прошла в нескольких футах от моей машины, но даже не взглянула на нее. Я дал ей полминуты, чтобы пройти по переулку, затем вышел из машины, запер ее и пошел за мной. Я дал ей достаточно времени. К тому времени, как я добрался до дальнего конца переулка, она уже пересекла четырехугольник и была где-то в квартале. Затем я увидел, как она появилась на третьем этаже. Она подошла к четвертой двери от лестницы и открыла ее ключом.

Я последовал за ним.

Я простоял у ее двери около минуты, затем наклонился, чтобы заглянуть в ее почтовый ящик. Я слышал музыку, вероятно, радио. Но никаких голосов, никаких других звуков. Я снова встал и посмотрел на табличку на двери. Это был кусок дешевой линованной бумаги, приклеенный к краске скотчем. «БЕДА», — гласило оно. Я постучал в четырехтактном ритме, дружелюбно постучал, затем подождал.

Глазка не было, поэтому, когда она подошла к двери, она ее открыла. Цепи безопасности тоже не было. Я широко распахнул дверь и вошел.

«Эй, — сказала она визжащим голосом, — что за черт...?»

Ее голос замер, когда она узнала меня. Ее щеки покраснели.

«Я просто хочу поговорить, вот и все. Пять минут вашего времени».

«Я закричу «кровавое убийство»», — сказала она.

Я улыбнулся. «Я в этом не сомневаюсь. Послушай, я бы сюда не пришел, но мне нужно с тобой поговорить».

«А что насчет?»

«Я думаю, ты знаешь. Мы можем присесть?»

Она отвела меня в гостиную, которая была не больше, чем хижина. Она пошла прямо к камину, выключила радио, открыла пачку сигарет и закурила одну для себя. Она не сводила с меня глаз. Она выглядела испуганной. Я освободила место и села на диван. Я скрестила ноги, пытаясь выглядеть расслабленной, надеясь, что она не увидит во мне угрозу. Я этого не хотела.

«Чего ты хочешь?» — спросила она.

«Вы знаете молодого человека по имени Барри Кук?»

«Никогда о нем не слышала», — с вызовом заявила она.

«Нет? Он был в том составе вместе со мной. Он стоял прямо рядом со мной. Невысокий, волосы завязаны сзади, неряшливый».

«У вас хватило наглости прийти сюда».

Она взяла себя в руки. Я отдам ей должное: она была волевой.

«Барри Кук», — продолжил я, — «это человек, которого полиция считает убийцей Софи Маршалл. Они надеялись, что вы его опознаете».

«Я узнал тебя. Это тебя я увидел».

Я улыбнулся и посмотрел в пол между нами. «Полиция пытается поймать Барри Кука».

'Ну и что?'

«Итак... вы могли бы им помочь».

'Что?'

«Ты можешь вспомнить что-то о человеке, которого видел той ночью. Ты можешь… передумать». Я полез в карман пиджака и достал конверт.

«Что это?» — спросила она, теперь уже с любопытством.

«Деньги, большие деньги. Единовременная плата за ваше сотрудничество».

«Вы хотите, чтобы Кука осудили?»

«Я хочу, чтобы кто-то был осужден, и пусть это будет он».

Ну, разве я не оставил тело Софи таким образом намеренно, помня о поведении Кука? Разве я не забрал ее деньги и драгоценности? Но я не рассчитывал, что у Кука будет такое сильное алиби. Я не рассчитывал, что будет свидетель.

«Послушай, — сказал я, — возьми деньги».

«Но той ночью я видел именно тебя».

«Это неважно», — сказал я, чувствуя, что это правда. Какое это имело значение, короткая интрижка, которая пошла совсем не так? Угроза рассказать жене и коллегам? Погоня по переулку? Какое это имело значение в более широкой схеме?

«Ты убил ее».

«Я не хотел».

«Но вы это сделали, и теперь хотите пристроить Кука».

«Я хочу, — тихо сказал я, — дать тебе немного денег. Что ты теряешь? Полиция не поверила тебе, когда ты указал на меня на опознании. Они никогда тебе не поверят. Ты можешь взять деньги и рассказать им какую-нибудь другую историю».

Она подошла ко мне, не сводя глаз с конверта. Я передал его ей. Она взяла его и положила на каминную полку. «Барри Кук», — тихо сказала она.

«Низкий», — сказал я, — «неряшливый, с хвостиком, пятнами и несколькими отсутствующими зубами. Он и раньше грабил женщин. Вы окажете обществу услугу».

Она уставилась на меня. «Ладно», — кисло сказала она. «Одолжение».

Я встал и застегнул куртку. «Думаю, мы понимаем друг друга», — сказал я. Затем я вышел в ее холл. Я открывал входную дверь, когда она окликнула меня. Я обернулся. Она стояла в дверном проеме гостиной. Во рту у нее была сигарета, глаза прищурены от дыма, и она обеими руками дергала за край футболки, подтягивая его вверх. Я не понял, что она делает. Потом я увидел. На ее животе были полоски ленты, а к черному передатчику был прикреплен тонкий извивающийся черный провод. Она была подслушивающей.

Я рывком распахнул входную дверь, и передо мной стоял Джек Престон.

«Привет, Родди», — сказал он.


Мы сидели в комнате для интервью А и беседовали.

Джек довольно быстро все объяснил. Как Гейл Аффлик увидела меня в суде, в тот день, когда ее парень Рэй был за нападение, и как она узнала во мне мужчину, которого она видела той ночью. Ее парень сказал ей, что я адвокат, и это ее обеспокоило. Кто поверит ее слову против слова адвоката? Она знала одного порядочного копа, который мог ей поверить: инспектор Джек Престон.

В тот раз в офисе Джека это была подстава, аккуратно разыгранная Джеком и Холливелом, чтобы попасть на опознание, где Гейл Аффлик могла бы меня опознать. Джек хотел посмотреть, как я отреагирую, что буду делать. Он хорошо представлял, что я захочу поговорить со свидетелем потом.

Все сходилось, насколько он был в этом заинтересован. В суде ходили слухи, что Софи Маршалл встречалась с женатым мужчиной. Он решил, что этот мужчина, скорее всего, знал ее по профессиональной жизни. (У нее не было особой светской жизни.) Когда Джек обнаружил, что моя машина была оштрафована на дороге около Horseshoe Estate, далеко от моего обычного участка, он понял, что напал на что-то.

Поэтому он следил за Гейл Аффлик и подключил ее, делая все это осторожно, аккуратно и медленно, потому что он знал, как легко будет потерять меня. Но он не потерял меня. Теперь у него было все, вся история. И у него был я. Он спросил, нужен ли мне адвокат.

«Конечно, мне нужен адвокат».

«Я слышал, что Тони Барраклоу в порядке», — сказал Джек.

Этот запах был в моих ноздрях, этот запах полицейского участка. Я внезапно решил, что есть и худшие запахи, гораздо худшие запахи, в более широкой схеме вещей.

Неизвестные удовольствия

Нелли сидел, обхватив голову руками. Он чувствовал пот, но он был более вязким, чем пот, больше похожим на блеск растительного масла. Лестничная клетка многоквартирного дома пахла жареным котом, а холодная ступенька под ним была в пятнах и потерта. За эти годы тысячи пар ног, должно быть, поднимались сюда, уставшие, пьяные или больные. Но никто за всю историю многоквартирного дома никогда не чувствовал себя так плохо, как он сейчас. Одиннадцать часов, час до наступления тысячелетия, и единственный способ, которым он собирался это сделать, — это раздобыть что-нибудь. Хантер был подлым в лучшие времена, вдвойне подлым в этот праздничный период. «Обратная добрая воля», как он это называл. Снаружи бьют куранты. Нелли насчитала одиннадцать. Толпы соберутся на Принсес-стрит, лазерные шоу и живые группы обещали, а потом фейерверк. Он мог бы устроить свой собственный фейерверк, здесь, на лестнице, но только если бы у него что-то было. Вот почему он поднялся на три пролета к квартире миссис МакИвер. Он знал, что ее нет дома: бар «Кормак» каждый вечер, с восьми до одиннадцати. Ей было за семьдесят, и она не променяла бы свое гнездо на дом престарелых с лифтом и пандусом. Ей было за семьдесят, и она хорошо маринована. Ром и черный. Когда она смеялась, ее язык был чернильным щупальцем. Он ничего не имел против нее, только он решил, что ее дверь будет проще всего, поэтому он толкал ее плечом, пинал и снова толкал плечом. Ничего. Она сломала ее, хотя была всего за углом.

И вот теперь он сидел, обхватив голову руками. Как только боль доберется до него, он покончит с собой, не видя другого выхода. Он оставит записку, подставляющую Хантера: месть из могилы и все такое. В его квартире не было ничего, что стоило бы продавать, и некому было это продавать в это время ночи, в эту ночь из всех ночей. Все были снаружи. Хантер, Шейла, Дики, его мама и бабушка, часть вечеринки, которая была Эдинбургом, целующиеся с незнакомцами и желающие счастливого Нового года меньше чем через час. Стоит ли забывать старого знакомого.

Его знакомый был с большой буквы «Х», и он ни за что не хотел об этом забывать.

Метадон был шуткой. Он продавал его. Некоторые химики начали принимать наркоманов по десять штук за раз, закрывая лавочку, пока выдавалась каждая доза. Стояли в очереди, как бойскауты или что-то в этом роде. Один маленький пластиковый стаканчик... Если желе было трудно достать, какая была альтернатива?

Альтернативы нет, вот что сказал бы героин. Это неправда, что он убьет тебя. Это дерьмо, с которым его смешивают, сделало это. Любой, кто мог позволить себе хорошую, большую привычку к хорошей штуке, мог продолжать вечно. Посмотрите на Кифа. Научился кататься на лыжах, раньше обыгрывал Джаггера в теннис, сделал Изгнание на Мейн-стрит — все время гулял. гулял и играл в теннис. Нелли начала смеяться. Он все еще смеялся, когда звук закрывающейся двери многоквартирного дома раздался с грохотом на лестнице. Медленные, ровные шаги. Он вытер слезы с глаз. Его плечо болело там, где оно соприкоснулось с дверью миссис МакИвер. И вот она сейчас, поднимается к нему.

«В чем шутка, Нелли?»

Он встал, чтобы пропустить ее. Она доставала ключи из сумки. Большая холщовая сумка с надписью «Лас-Вегас» сбоку, написанной красными буквами. Нелли показалось, что это большие красные вены. Он увидел газету, библиотечную книгу и кошелек.

«Да ничего особенного, миссис Макайвер». Кошелек.

«Что ты вообще здесь делаешь?»

«Кажется, я что-то услышал. Хотел проверить, все ли с тобой в порядке».

«Ты, должно быть, что-то слышишь. Я думал, ты будешь в городе, в такую ночь».

«Я как раз собирался уходить». Он вышел на ее площадку. У нее в двери был ключ. «А, миссис МакИвер…?»

Когда она повернула голову, его кулак ударил ее по щеке.

Джонни Хантер вершил суд в своем местном заведении. Он сидел на своем любимом угловом сиденье, обе руки обнимали за шеи блондинок, с которыми он болтал в Chapters в вечер Дня подарков. Он угощал их шампанским, возил их в своем кабриолете Saab, опустив верх, хотя было холодно. Он сказал им, что им нужны шубы, сказал, что померит их. Они посмеялись. Младшей, Марго, он сказал, что так называется дорогое вино. Другая, Джульетта, была потише. Может быть, немного высокомерная, но не собиралась уходить, не с Охотником, швыряющимся своими деньгами и своим весом. Он заключил несколько сделок сегодня вечером, ничего катастрофического. Клиентам нужна была скорость, чтобы двигаться, кокаин, чтобы придать атмосферу праздника новому началу. Вместо этого он направил нескольких из них к героину. Мода циклична, будь то подолы или рекреационные наркотики. Героин снова в моде. Это была его идея.

«И это безопасно», — говорил он им. «Просто следуйте инструкциям на коробке». И, подмигнув, он уходил, поправляя линии своего пиджака от Армани, с открытыми глазами, смотрящими на возможности вокруг него. Марго, казалось, прижималась к нему, может быть, чтобы уйти от Панды, которая сидела рядом с ней. Панда была самым страшным существом в пабе, в этом и заключался весь его смысл. Ему платили за то, чтобы он был сдерживающим фактором, и он также заключал сделки снаружи. Охотник не прикасался к товару, если мог себе это позволить. Копы уже трижды приходили за ним в этом году, но этого никогда не хватало для судебного преследования. А теперь у него была пара ушей в отделе по борьбе с наркотиками: сотня в неделю только за один случайный телефонный звонок. Дешевая страховка, согласился Колдуэлл, когда Хантер рассказал ему об этом. Дешевая для Колдуэлла, во всяком случае.

Хантер не знал, сколько зарабатывает Колдуэлл. Десять, пятнадцать тысяч в неделю, должно быть. Дом в Бордерс, по-видимому, больше замок, чем дом. Шесть машин, каждая лучше Saab. Хантер хотел быть Колдуэллом. Он знал, что может быть Колдуэллом. Он был достаточно хорош. Но у Колдуэлла были связи... и деньги... и мускулы. Колдуэлл заставил людей исчезнуть. И если Хантер не будет продолжать свой бизнес, он может оказаться не на той стороне от своего босса. Там были другие дилеры: молодые, такие же голодные и приближающиеся к отчаянию, что означало безрассудство. Все они хотели бы власти Хантера, его одежды и машины, его женщин и денег. Все они хотели его денег. И теперь Нелли из всех коротышек доставляла ему неприятности — просто своим существованием. Головорезы Колдуэлла убеждались, что Хантер знает, что нужно делать, заставляя его признать, насколько низко он был на лестнице.

«Ты будешь виноват, — сказал один из них. — Либо ты, либо он, так что сделай это чисто».

О, он бы все сделал чисто, если бы это было необходимо. Он знал, что у него нет выбора, как бы он ни любил Нелли.

«Мы что, в клуб ходим или как?»

Билли Бонс разговаривает: тощий, как струйка дыма, сидит по другую сторону от Джульетты, на ноги которой он пялится уже полчаса.

«Еще один», — сказал Хантер. В пабе было шумно, обслуживание столов было невозможным. На столе стояло около дюжины пустых стаканов. Хантер протянул руку и смахнул их на пол.


Патрик Колдуэлл рассматривал себя в большом зеркале в ванной. Он был одет по-деловому: броги, чиносы, желтая рубашка и красный свитер с V-образным вырезом от Ralph Lauren. Приближаясь к пятидесяти, он был рад, что у него все еще хорошая шевелюра, и что единственная седина была добавлена прикосновениями к вискам. Его лицо было загорелым, а глаза сверкали самодовольством. Как говорится в песне, это был очень хороший год: власти арестовали меньше товаров; спрос в некоторых областях был стабильным, в других — увеличивался. Весьма удовлетворительный год. Но что-то все же терзало его. Чем больше денег он зарабатывал, тем более довольным он должен был быть: разве это не мечта? Но то, чего он действительно хотел, все еще казалось неосязаемым. Казалось, что они были дальше, чем когда-либо, но настолько близки, что он почти мог попробовать их на вкус…

Он выключил свет и спустился вниз, где его ждали гости. На стол ставили сырную тарелку. Огромный камин потрескивал и плевался в очаге. Комната была обшита деревянными панелями и имела длину пятьдесят футов, чертовски жарко. Но никто не выглядел смущенным. Виски, шампанское и вина сделали свое дело. Арманьяк еще не пришел, а лучшее шампанское приберегли на полночь. По пути к своему креслу он наклонился и поцеловал жену в голову, что вызвало улыбки у гостей. Их было восемь, все, кроме двоих, остались на ночь. Его водитель отвезет этих двоих домой — так они оба смогут выпить.

«Сегодня вечером я не буду пить», — сказал он им.

Его гости были все профессионалы, богатые сами по себе, и, насколько они знали, Колдуэлл сколотил свое состояние на различных сделках с недвижимостью, операциях с ценными бумагами и иностранных инвестициях. Томкинсоны — Бен и Алисия — сидели ближе всего к Колдуэллу. Бен заработал свои деньги в молодости, в коммуникационной компании в Сити. Он был скромным инженером BT, прежде чем основать свою компанию, пойдя на свой единственный большой риск в жизни. Теперь, двадцать лет спустя, у него были дома в Кенте, Шотландии и Барбадосе, и он любил слишком охотно говорить о рыбалке. Но жена Колдуэлла хорошо ладила с Алисией, которая была на десять лет моложе Бена и была настоящей красавицей.

Джонатан Трент был депутатом парламента в течение двух лет, в конце концов (и это было известно) ушел в отставку, потому что часы работы были слишком длинными, а зарплата смехотворной. Он вернулся в свой торговый банк и в эти дни был одним из многих советников Колдуэлла. Трента не волновало, откуда у Колдуэлла деньги, он не задавал слишком много вопросов. Его первый совет клиенту: наймите лучших бухгалтеров, которых можно купить за деньги. В эти дни Колдуэлл был защищен как своей небольшой армией юристов и финансистов, так и своим громадным Мерседесом и телохранителем. Даже сегодня вечером Криспин был на дежурстве, где-то на территории, открывая себя только любым нежеланным посетителям.

Колдуэлл взглянул на жену Трента, которая, как обычно, выпивала вдвое больше, чем ее муж. Не то чтобы она не могла удержаться, но у Стеллы количество всегда было важнее качества, и это раздражало Колдуэлл. Поставила перед ней лучшее бургундское, и она выпила его так, словно оно было с нижней полки в Thresher's. Он усадил Парнелла Уилсона рядом с ней, надеясь, что загорелая внешность гонщика отвлечет мысли Стеллы от зерна и винограда. Но Уилсон был слишком явно увлечен своей подружкой Фрэн, которая сидела прямо напротив него. По их взглядам Колдуэлл понял, что они играют в какую-то провокационную игру в заигрывания под столом. А почему бы и нет? Фрэн была как все завоевания Уилсона: крошечная и великолепная и выпрыгивала из того платья, которое было, голая кожа была единственной тканью, которая действительно ей подходила.

Колдуэлл имел большую долю в синдикате, владевшем гоночной командой Уилсона. Не то чтобы Колдуэллу нравился этот вид спорта: честно говоря, он не видел в нем никакого смысла. Но ему нравилось путешествовать — Италия, Бразилия, Монте-Карло — и он всегда встречал интересных людей, некоторые из которых перерастали в полезные знакомства.

Последние гости: сэр Артур Лоример и его музейная жена. Лоример был судьей и близким соседом, и Колдуэллу было приятно иметь здесь старого пьяницу. Развивайте истеблишмент: второй совет Трента. Его рассуждение: если вас когда-нибудь раскроют, это плохо отразится на них, и в результате они попытаются игнорировать те проступки, которые смогут. Колдуэлл надеялся, что ему никогда не придется проверять это на практике. Но это может зависеть от Хантера.

Ранее Франц звонил из Дортмунда, чтобы пожелать ему счастливого и успешного Нового года.

«С твоей помощью, Франц», — сказал Колдуэлл. Они никогда не говорили многого по телефону. Никогда не знаешь, кто подслушивает, даже в Хогманае. Все были коды и посредники.

«У тебя сегодня вечеринка?»

«В полном разгаре. Мне жаль, что вы не смогли приехать».

«Дела так часто прерывают мои удовольствия. Но я посылаю тебе небольшой знак внимания, Патрик. Подарок на тысячелетие».

«Франц, тебе не нужно было этого делать».

«О, но это ничего особенного. Я с нетерпением жду встречи с тобой, мой друг. И наслаждайся тем, что осталось от твоей вечеринки».

Наслаждайтесь тем, что осталось.

Они ели десерт, когда раздался звонок в дверь. Колдуэлл решил открыть дверь сам, думая о подарке Франца.

На крыльце стоял мужчина. Он был одет во все черное, улыбался и целился пистолетом прямо в сердце Колдуэлла.


Франц знал, что ему придется отправиться в Данию. Эти проклятые Ангелы Ада и их мелкие склоки. Весь этот племенной строй был так плох для бизнеса. Не то чтобы они заботились о бизнесе, все, что их волновало, это они сами. Они напоминали ему не что иное, как враждующие семьи в какой-то американской книжке с комиксами, противостояние двух горных хижин. Все началось с вопроса территории — почти всегда его деловые споры были связаны с вторжением. Вот почему встречи были так важны, чтобы можно было провести линии разграничения. Но эти байкеры... поместили их в одну комнату, и ненависть была как какой-то пар в воздухе, высасывающий кислород и заменяющий его токсичным газом.

Ему нужны были курьеры в Данию, и Ангелы были хороши в своей работе. Но им не хватало преданности. И ему определенно не нужна была война между соперничающими орденами. Ему это было нужно, как дырка в голове.

Он подумал о даре Колдуэлла и позволил себе улыбнуться.

Никаких посетителей в доме Франца этой ночью. Мало посетителей в этот день года. Он вел дела из офиса в городе и часто путешествовал. Но здесь, в этой крепости, которую он построил, потратив большую часть DM300,000 только на безопасность, здесь он чувствовал себя в безопасности, временами ощущал определенное спокойствие. Это были моменты, когда его мышление было на высоте, когда он мог планировать и спорить. Любимый Моцарт на стереосистеме, и сегодня вечером не Реквием — не в ночь, которая должна быть расцветом надежды и новых намерений.

Его второе свежее намерение: после дипломатической поездки в Данию, еще одна поездка в Афганистан. Он слышал тревожные сообщения об истощении урожая и о том, что посевы и поля сжигаются внезапно эффективными солдатами. Он спросил своего коллегу в Чикаго, что, черт возьми, они думают о происходящем.

«Вините нашего гребаного президента-копателя. Он пытается сделать то же самое дерьмо, что и в Южной Америке. «Будьте моим другом», — говорит он им. «Позвольте мне одолжить вам денег, миллиарды долларов чистых государственных денег. Используйте их, чтобы восстановить вашу инфраструктуру или выстелить ваше личное банковское хранилище в Цюрихе. Но просто избавьтесь от всего дерьма, которое вы выращиваете». Это все политика, как обычно».

Голос из Чикаго был искажен — побочный эффект скремблера. По крайней мере, никто не будет подслушивать.

«Я не понимаю», — сказал Франц, хотя он понимал. «Я думал, мы договорились о том, чтобы друзья были размещены там, где они могли бы нам помочь».

«Что они могут сделать? CBS в прайм-тайм показывают поле горящих маков, а потом появляется президент и говорит, что он это сделал. Его рейтинги подскочили на пару пунктов, Франц, этот парень бы свою дорогую покойную бабушку в задницу за пару пунктов».

Конец разговора.

Действительно грустно думать, что решения, отнятые у континента, могут так сильно повлиять на человека, но и волнительно тоже. Потому что Франц видел себя частью сети, которая охватывала весь земной шар, и чувствовал свою важность, свое место в схеме вещей. Если они когда-нибудь создадут колонии в космосе, он хотел бы снабжать их. Дилер вселенной, по назначению в бесконечность…

Моцарт теперь молчал. Он не заметил, как наступила и прошла полночь. Затем раздался звонок: караульное помещение, один из его людей сообщил ему о вторжении на территорию.


Еще не совсем рассвело, и Кеджан лежал в темноте, как и предыдущие пять часов, его глаза были устремлены вдаль, уши настроены на легкое дыхание его жены. Трое их детей спали в комнате с ними. Хама, самый младший, кашлял и поворачивался, издал легкий стон, прежде чем снова расслабиться. Кеджан не знал, сможет ли он когда-нибудь снова расслабиться в своей жизни, когда-нибудь снова заснуть на этой земле. Исполнят ли солдаты свое обещание и вернутся ли, чтобы поджечь хижины рядом с тем, что когда-то было полями, полными урожая? Эти поля были будущим Кеджана. Не то чтобы он владел ими: владелец был жестоким человеком, надсмотрщиком за рабами. Но у Кеджана были рты, которые нужно было кормить, и какая еще была работа? Теперь, когда поля превратились в пепел, он мог только ждать и гадать: прогонят ли солдаты семьи? Или Боссмен прогонит их со своей земли, теперь, когда для них не было работы?

Это был вопрос времени. Это было ради будущего.

Он пытался представить себе будущее своей жены, своих троих детей. Он не раз ловил Боссмана, уставившегося на свою жену, проводившего языком по нижней губе. И разговаривавшего с ней однажды, хотя она даже не признавалась в этом, держала глаза в земле, отрицая и отрицая.

Кеджан тогда ударил ее, синяк остался на ее скуле и не хотел сходить.

Было много вещей, которых Кеджан не понимал.

Солдаты передавали друг другу зажженные факелы. Их командир, спорящий с Боссманом. Боссман, говорящий, что он всегда платил, что он всегда держал всех в ладу. Командир не слушает, Боссман настойчив. Солдаты перебирают оружие, отмечая, что люди Боссмана лучше вооружены новыми, блестящими автоматическими винтовками.

«Приказ», — повторял командир. И: «Давайте пока продолжим».

«Пока»: это означало, что позже все может быть в порядке, что в этом есть какой-то более глубокий смысл, которым командир не мог поделиться.

Но позже... позже появятся другие рабочие, добровольные рабочие. Новые люди всегда найдутся позже. Для Кеджана важно было сейчас. Он жил от мгновения к мгновению в этой темной, переполненной комнате. Он ждал момента, который, как он знал, наступит, когда будущее станет настоящим, и он будет отправлен в дорогу вместе со своей семьей.

Или, может быть, — пожалуйста, нет — без них. Он ударил свою жену. Боссмен улыбнулся ей. Боссмен заберет ее, и Кеджан не мог быть уверен, что она не уйдет. Заберет ли она его детей? Захочет ли их Боссмен? Будет ли он обращаться с ними правильно?

Дыхание его жены, такое поверхностное. В комнате стало немного светлее, и он мог видеть очертания ее шеи, то, как она была наклонена к мешку, наполненному стеблями, который она использовала в качестве подушки.

Тонкая шея. Хрупкая шея. Кеджан коснулся ее кончиками пальцев, услышал детский кашель и отдернул пальцы, словно они были слишком близко к факелу.

Он сел, посмотрел вниз на темную, изогнутую форму. Изогнул свое тело так, чтобы было легче дотянуться обеими руками.

И услышал звук приближающихся грузовиков на неровной дороге.


Оскорбленный Ангел Ада сидел в кабинете Франца, и Франц еле сдерживался, чтобы не полезть в ящик стола за пистолетом и не разнести мозги мужчины по стенам. Осквернение: вот что это было за чувство. Моторное масло и сигаретный дым вторглись в его самое личное пространство, и даже когда мужчина ушел, эти пятна остались.

Остальная часть банды была снаружи. Один на один: Франц потребовал этого, и главарь согласился. Дюжина из них. Они перелезли через стену периметра. Дюжина из них вооружены, и Франц всего с тремя охранниками на дежурстве. Но теперь их было еще больше: были сделаны вызовы. А тем временем трое охранников сражались с одетыми в кожу бандитами, пока их главарь и Франц сидели, и между ними был только старинный палисандровый стол.

«Хорошее место», — сказал Ангел. Его звали Ларс. Ростом более шести футов, волосы затянуты в тонкий хвост. Джинсовый жилет — все важные «цвета» — поверх кожаной куртки. А его ботфорты на столе Франца.

Он ухмыльнулся, когда Франц не стал говорить ему убрать ноги со стола. Но Франц выжидал, ожидая прибытия остальных своих людей, и желая возвыситься над всем этим, стать дипломатом. Поэтому он предложил Ларсу выпить, и Ларс теперь прислонил бутылку пива к паху и выглядел расслабленным.

«Вы финансируете наших конкурентов», — сказал главарь банды, переходя к делу.

«Каким образом?»

«Мы на войне, и нейтралам здесь места нет. А вы финансируете их сторону».

«Я плачу им за то, чтобы они были моими курьерами, вот и все. Я не финансирую никакой конфликт».

«Но ведь именно на ваши деньги они покупают оружие и боеприпасы».

Франц пожал плечами. «А чьими деньгами ты пользуешься, мой друг? Твои смертельные враги прямо сейчас противостоят твоему работодателю?» Он улыбнулся. «Ты видишь абсурдность ситуации? Я недоволен, потому что ты вторгаешься в мою личную жизнь, и я не думаю, что твой работодатель будет чувствовать себя иначе. Я бизнесмен. Я нейтрален: бизнес всегда нейтрален. То, что ты делаешь в эту секунду, — это трахание моего бизнеса. Мой инстинкт, естественно, подсказывает мне убраться, чего ты и хочешь, да?»

Он потерял байкера, который медленно кивнул.

«Именно так. Но что, если та же мысль приходит в голову вашему работодателю? Куда это вас оставит? Без денег, без перспектив». Франц покачал головой. «Мой друг, лучшее, что вы можете сделать для всех нас, — это начать переговоры с вашими конкурентами, уладить это дело, и тогда мы все сможем вернуться к тому, что мы хотим делать: зарабатывать деньги».

Франц полез в ящик, поднял руку, давая Ларсу понять, что ничего сложного не будет. Он достал толстую пачку немецких марок и бросил ее главарю банды.

«Видишь? — сказал он. — Теперь я финансирую вас обоих. Это делает меня нейтральным?»

Ларс изучил заметки и сунул их в карман на молнии.

«Позвольте мне организовать встречу», — вежливо продолжил Франц, — «собрать все стороны, всех, у кого есть интерес. Так работает бизнес».

«Ты несешь чушь», — сказал байкер, но при этом ухмылялся.

«Если ваш работодатель когда-нибудь захочет отказаться от ваших услуг, — продолжил Франц, — вы можете связаться со мной». Он написал номер на листе бумаги, вырвал его из блокнота. «Это моя частная линия. Может быть, в следующий раз, когда вы надумаете прийти ко мне, мы могли бы договориться о встрече?»

Широкая приятная улыбка. Ларс сдвинул ноги с угла стола. Его каблуки оставили следы на дереве. Когда он потянулся за бумагой, Франц выхватил ее обратно.

«Одно, мой друг. Попробуй сделать что-то подобное еще раз без предварительной записи, и я тебя уничтожу. Это ясно между нами?»

Ларс рассмеялся, взял номер и сунул его в тот же карман, что и деньги.

Зазвонил мобильный телефон Франца. Он лежал в ящике стола, и он снова открыл ящик, пожав плечами, сказав Ларсу, что нет покоя для грешников.

'Привет?'

Приглушенный голос, который он знал. «У нас на прицеле каждый из этих грязных ублюдков».

«Ладно», — сказал Франц, собираясь убрать телефон в ящик и вытащить пистолет на его место. Ларс уже тянулся через стол. Он вытащил боевой нож из одного ботинка. Франц откинулся назад, чтобы прицелиться, когда снаружи началась стрельба.

Колдуэлл был в библиотеке. Он запер дверь, и когда его жена постучала, сказав, что судья и его жена собираются уйти, он зашипел на нее, чтобы она убиралась.

Он сидел в бордовом кожаном кресле, положив руки на колени, в то время как его гость стоял в четырех футах от него, держа пистолет в левой руке.

«Мой телохранитель?» — спросил Колдуэлл.

«Связан снаружи. Будем надеяться, что кто-нибудь освободит его до того, как наступит гипотермия. Ночь выдалась суровая. Мы бы не хотели лишних смертей».

«Вы приехали от Франца?»

Мужчина кивнул. Акцент у него был английский. У него было крепкое тело, толстая шея и стриженые волосы. Бывший полицейский, предположил Колдуэлл.

«С сообщением», — сказал мужчина.

Типичный жест Франца: он всегда должен был демонстрировать свою силу. Колдуэлл подумал, что теперь он знает, о чем идет речь, и почувствовал смесь эмоций: волнение страха, ярость из-за маленькой игры Франца; смущение из-за того, что его гости будут задаваться вопросом, что, черт возьми, происходит.

«Всё готово», — сказал Колдуэлл мужчине.

'Действительно?'

«Есть ли у Франца основания сомневаться во мне?»

«Вот что я здесь и хочу выяснить. Уже почти полночь. К полуночи все должно было быть завершено».

«Все так». Колдуэлл попытался подняться со стула, но пистолет заставил его снова сесть.

«Звенья в цепи, мистер Колдуэлл. Это все, чем мы являемся. Самые слабые звенья должны быть удалены, а сильные — пересоединены».

«Ты думаешь, я бы рискнул собой из-за такой мелочи?»

«Я думаю, вам нравится действовать на расстоянии».

«А Франц нет?»

«Он всегда использует лучших людей. Я не уверен, что Хантер попадает в эту категорию».

«Хантер сделает то, что ему скажут».

«Будет ли он это делать? Я слышал, что у него может быть личная заинтересованность во всем этом».

Колдуэлл нахмурился. «Что ты имеешь в виду?» Его жена снова постучала в дверь, ее голос был искусственно веселым.

«Дорогая, сэр Артур и леди Лоример уезжают. Я попросила Фостера пригнать «Бентли».

Ее голос скрипел. Так было всегда. То, как она говорила сейчас, словно она ходила на курсы ораторского искусства, словно она всю жизнь говорила «Дорогая», «Сэр Это» и «Леди То». А она была всего лишь куском лепешки, который он подобрал в самом начале своих путешествий по жизни. Слишком рано. Он мог бы добиться большего. Все еще мог бы, если бы у него был шанс. Отпустить ее с урегулированием или завести любовницу. Колдуэллу казалось, что он еще и не начал жить по-настоящему.

«Извинитесь, пожалуйста?» — крикнул он. «Я на телефоне. Важное дело». Он снова понизил голос, наполовину думая о своей будущей жизни, наполовину о пистолете перед собой. «Что вы имеете в виду?» — повторил он.

«Видите ли, — сказал мужчина, — вот в чем разница между моим работодателем и вами. Он берет на себя труд узнать все, узнать людей. Он за тысячу миль отсюда, и он знает о вашей работе здесь больше, чем вы».

«Что он знает?» Руки Колдуэлла слегка дрожали. Почему Франц так интересовался территорией Колдуэлла? Если только он не планировал вторжение или не вводил нового оператора. Если только он не считал, что Колдуэлл больше не его лучшая ставка…

«Хантер», — говорил стрелок. «Он крут, но насколько крут? Я имею в виду, что это мы узнаем сегодня вечером, не так ли? Если все пойдет так, как должно».

«Нелли — просто коротышка. У Хантера не будет с ним никаких проблем».

«Нет?» Мужчина прямо посмотрел Колдуэллу в лицо. «А что, если я расскажу тебе кое-что о Нелли?»

«Например?» — голос Колдуэлла едва не сорвался.

«Его фамилия Хантер, ты, гребаный идиот. Он младший брат Джонни Хантера».

Хантер был в клубе, курил одну за другой, глаза повсюду. Он не хотел танцевать. Бас был как сердцебиение Бога, огни Его глаз сияли вниз по маленькому миру. Правое колено Хантера стучало, скорость доходила до кончиков пальцев рук и ног. Он сидел один за столом, Панда не дальше шести футов, просто стоял там, чтобы никто не беспокоил его босса, если только босс не хотел, чтобы его беспокоили. У него не осталось много вещей для продажи. Совсем немного.

Его друзья кричали на танцполе, время от времени махая ему руками. Вероятно, они думали, что он крутой, сидит на танцах, курит свои сигареты. Он засунул в рот кубик льда и с хрустом его проглотил. Другой напиток заменил пустой стакан. Быстрое обслуживание в клубе, потому что он владел тридцатью процентами. Тридцатью процентами всего этого. Но он знал, что пятьдесят один процент был единственным, который имел значение.

Пятьдесят один — контроль.

Он ждал Нелли, надеясь не увидеть его, зная, что он придет сюда в конце концов. Хантер мог пойти куда-нибудь еще, но какое это имело значение? Нелли всегда его находила. Как будто у парня был инстинкт возвращения домой.

Нелли: молодая, чокнутая и неизлечимо глупая.

Хантер всегда старался, чтобы их отношения были строго деловыми. Он мог бы отказаться иметь дело с Нелли, но тогда Нелли ушла бы куда-нибудь еще, возможно, попала бы в худшие неприятности. Но Хантер никогда не оказывал ему никаких услуг. Никакой наркоты лучше, чем кто-либо другой, никаких скидок для семьи.

Строго по делу.

Только сегодня вечером Нелли собирался получить лучшую дурь. Он собирался сделать лучшее. Приказ Колдуэлла.

«Эй, Хантер!» Знакомая ему девушка: короткая юбка, чуть поуже, и ее придется называть кожей. Помахала ему рукой, чтобы он упал на пол. Он помахал в ответ отрицательно. Она все равно послала ему воздушный поцелуй. Марго и Джульетта куда-то ушли: может, в женский туалет, или их утащили другие хищники. Они были мясом, витриной в мясной лавке. Хантеру было на них наплевать.

Ему было наплевать на всех, кроме себя. Номер один. Присматривал за.

Ох, черт, Нелли…

Хантер ударил кулаком по столу. Все дело было в будущем, в противостоянии Нелли и его. Никакого соревнования, не так ли? Нелли все равно облажался, в то время как Хантер только начинал. Никакого соревнования не будет. Но все равно он надеялся, что толпа снаружи, натиск и водоворот этой полуночи тысячелетия удержат Нелли подальше. Может быть, прилив смоет его на Принсес-стрит, и он там наберет очки. Или, может быть, копы схватят его, наконец, заметят того, кого они хотели. А это как раз то, чего Колдуэлл не хотел. Неизвестно, кого Нелли выдаст. Неизвестно, куда приведет след. Так что вместо этого должна была быть сделка. Должен был быть чистейший героин, вещество, которое остановит ваше сердце.

Приказы Колдуэлла. И Колдуэлл тоже действовал по приказу. И человек, стоявший выше Колдуэлла — Хантер подумал, что это какой-то немец или голландец — вот на кого Хантер должен был произвести впечатление. Потому что ему нужно было быстро сделать себе имя, опередить игру, застолбить свое место в качестве замены Колдуэлла.

Пришлось вступить в контакт.

Пришлось исправиться.

«Йоу!»

Его грудь сжалась. Долговязый и обливающийся потом, вряд ли когда-либо пропущенный вышибалами, если они не знают, что он брат Хантера, вот Нелли, кивнув Панде, проскользнул в кабинку и вылил остатки чьего-то пива себе на шею.

«Я думал, что никогда тебя не найду, чувак».

Хантер смотрел на брата, не находя слов.

«С Новым годом, н'а'т», — сказала Нелли.

«Еще не полночь. Еще пара минут».

«О, точно». Нелли кивнула, на самом деле не придавая значения ни этому разговору, ни эмоциям, которые мог испытывать его брат. Ей просто нужно было попробовать.

«Дош», — сказала Нелли, перекладывая деньги.

«Ты знаешь, что делать, Нелли. Панда обо всем позаботится».

Панда: стоит там с одним пакетом в кармане, предназначенным исключительно для Нелли. Приказы Хантера. И когда у Нелли случится передозировка, Панда поймет, что у Хантера есть яйца.

Все бы знали. Никто бы никогда не пытался его обмануть. Слово бы стало плотью. Самоубийство — малая цена за большое светлое будущее.

Нелли уже подумывал встать на ноги. Теперь у него не было дел с Хантером. Его дело, его самое срочное и необходимое дело, было с Пандой. Но ему пришлось немного пообщаться, сделать вид, что он уважает Хантера немного больше, чем на самом деле.

«Эх, чувак, просто чтобы сказать...» Нелли дернулась. «Типа, жаль, что так получилось с ребенком».

'Ты?'

«Боже, мужик, откуда мне было знать, что он выпьет всю дозу? Я не знал, что он девственник».

«Но вы же продали ему свой метадон, верно?»

«Мне нужны были деньги, мужик».

«И ему было четырнадцать?»

Нелли снова дернулась. «Но ведь все будет круто? Я имею в виду, что полиция и газетчики сходят с ума, выискивая...»

«У меня есть друзья, Нелли. Они обо всем позаботятся».

Лицо Нелли прояснилось. «Ты лучший, Джонни». Теперь он на ногах. «Не позволяй ни одному из ублюдков говорить тебе обратное».

Хантер встал. Они обнялись, пожелали друг другу счастливого Нового года, когда в клубе завыла сирена, выпуская воздушные шары. Диджей включил «Auld Lang Syne», и они снова стали детьми, не ложась спать допоздна в эту единственную ночь в году, с имбирным ликером и мадерным пирогом. Прокрались на кухню, чтобы сделать глоток виски и бренди, хихикая над каждым новым удовольствием, которое им открылось.

И когда Хантер отпустил брата и увидел, как тот обнял Панду, и как они исчезли в дымке перед его глазами, он ощутил укол ужаса от того, кем ему придется стать в этом новом тысячелетии, и от всего того, что он сделает, и от каких удовольствий ему придется отказаться.

В кадре – РЕБУСНАЯ ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА

Инспектор Джон Ребус положил письма на свой стол.

Их было три. Маленькие, простые белые конверты, местные франкированные, на каждом аккуратно напечатаны одно и то же имя и адрес. Имя было К. Лейтон. Ребус поднял взгляд от конвертов на мужчину, сидевшего по другую сторону стола. Ему было за сорок, он выглядел хрупким и беспокойным. Он начал говорить, как только вошел в кабинет Ребуса, и, казалось, не собирался останавливаться.

«Первый прибыл во вторник, в прошлый вторник. Я подумал, что это чудак, какая-то злая шутка. Не то чтобы я мог придумать кого-то, кто мог бы сделать что-то подобное». Он поерзал на своем месте. «Мои соседи сзади меня... ну, мы не всегда сходимся во взглядах, но они бы не стали прибегать к этому». Его глаза на секунду скользнули в сторону Ребуса. «А они бы стали?»

«Вы мне скажите, мистер Лейтон».

Как только он это сказал, Ребус пожалел о выборе слов. Несомненно, Кеннет Лейтон сказал бы ему. Ребус открыл клапан первого конверта, вытащил лист писчей бумаги и развернул его. Он сделал то же самое со вторым и третьим письмами и положил все три перед собой.

«Если бы это был только один случай», — говорил Кеннет Лейтон, — «я бы не возражал, но не похоже, что они собираются останавливаться. Вторник, затем четверг, затем суббота. Я провел все выходные, беспокоясь о том, что делать…»

«Вы поступили правильно, мистер Лейтон».

Лейтон съежился от удовольствия. «Ну, они всегда говорят, что нужно идти в полицию. Не то чтобы я думал, что тут что-то серьезное. Я имею в виду, мне нечего скрывать. Моя жизнь — открытая книга…»

Открытая и неинтересная книга, как представлял себе Ребус. Он попытался заглушить голос Лейтона и вместо этого сосредоточился на первой букве.


Г-н Лейтон,

У нас есть фотографии, которые вы не хотели бы показывать своей жене, поверьте нам. Подумайте об этом. Мы свяжемся с вами.


Затем второе:


Мистер Лейтон, 2000 фунтов за фотографии. Это кажется справедливым, не так ли? Вы действительно не хотели бы, чтобы ваша жена их увидела. Получите деньги. Мы свяжемся с вами.


И третье:


Г-н Лейтон,

Мы отправим одну перепечатку, чтобы показать, что мы настроены серьезно. Лучше вам достать ее раньше, чем это сделает ваша жена. Есть еще много копий.


Ребус поднял глаза и поймал взгляд Лейтона, уставившегося на него. Лейтон тут же отвернулся. У Ребуса было такое чувство, что если он встанет позади мужчины и тихонько скажет ему на ухо «бу», Лейтон расплавит весь стул. Он выглядел как человек, который может нажить себе врагов среди соседей, слишком бурно жалуясь на шумную вечеринку или семейную ссору. Он выглядел как чудак.

«Вы еще не получили фотографию?»

Лейтон покачал головой. «Я бы взял его с собой, не так ли?»

«И вы не представляете, что это может быть за фотография?»

«Ни одного. Последний раз меня фотографировали на свадьбе моей племянницы».

«И когда это было?»

«Три года назад. Вы понимаете, что я говорю, инспектор? Это не имеет никакого смысла».

«Это должно иметь смысл хотя бы для одного человека, мистер Лейтон», — Ребус кивнул в сторону писем.

Они были написаны синей шариковой ручкой, той же ручкой, которой писали конверты. Дешевой синей шариковой ручкой, оставляющей пятна и кляксы чернил. Это выглядело как угодно, но не профессионально. Все это выглядело как шутка. С каких это пор шантажисты пишут от руки? Любой, кто хоть немного разбирался в фильмах, полицейских телешоу и триллерах, знал, что вы используете пишущую машинку или вырезанные из газет буквы или что-то еще; все, что может произвести драматический эффект. Эти письма были слишком личными, чтобы выглядеть драматическими. И вежливыми: это использование «мистер Лейтон» в начале каждого. Одно конкретное слово привлекло внимание Ребуса и удержало его. Но затем Лейтон сказал кое-что интересное.

«У меня даже нет жены, по крайней мере сейчас».

«Вы не женаты?»

«Я был. Развелся шесть лет назад. Шесть лет и один месяц».

«А где сейчас ваша жена, мистер Лейтон?»

«Замуж вышла повторно, живет в Гленротесе. Получила приглашение на свадьбу, но не пошла. Не помню, что я им послала в подарок...» Лейтон на мгновение задумалась, затем взяла себя в руки. «Вот видите, если эти письма написаны кем-то, кого я знаю, как они могут не знать, что я разведена?»

Это был хороший вопрос. Ребус размышлял целых пять секунд. Затем он пришел к своему выводу.

«Давайте оставим это на время, мистер Лейтон», — сказал он. «Мы мало что можем сделать, пока не получим эту фотографию… если получим».

Лейтон выглядел оцепеневшим, наблюдая, как Ребус складывает письма и кладет их обратно в конверты. Ребус не был уверен, чего ожидал этот человек. Отпечатки пальцев, снятые с конвертов экспертами-криминалистами? Контрольное волокно, ведущее к аресту? Почерк идентифицирован... слюна с марок и клапанов конвертов проверена... психологи анализируют текст самих сообщений, составляя профиль шантажиста? Все это было хорошо, но не дождливым утром понедельника в Эдинбурге. Не с загруженностью CID и ограничениями бюджета.

«Это все?»

Ребус пожал плечами. Вот и все. Мы всего лишь люди, мистер Лейтон. На мгновение Ребусу показалось, что он действительно высказал свои мысли. Но нет. Лейтон все еще сидел там, бледный и разочарованный, его рот был сжат, как нижняя строка балансовой ведомости.

«Извините», — сказал Ребус, вставая.

«Я только что вспомнил», — сказал Лейтон.

'Что?'

«Шесть бокалов для вина, вот что я им дал. Они тоже были бокалами Кейтнесса».

«Очень мило, я уверен», — сказал Ребус, сдерживая зевок после выходных и открывая дверь кабинета.


Но Ребус был определенно заинтригован.

Ни одной жены за последние шесть лет, а последняя фотография Лейтона датирована тремя годами ранее, с семейной свадьбы. Где был материал для шантажа? Где мотив? Средства, мотив и возможность. Средства: фотография, по-видимому. Мотив: неизвестен. Возможность... Лейтон был никем, государственным служащим средних лет. Он зарабатывал достаточно, но недостаточно, чтобы сделать его материалом для шантажа. Он признался Ребусу, что на его счету в строительном обществе едва ли было 2000 фунтов стерлингов.

«Едва ли хватит, чтобы покрыть их спрос», — сказал он, как будто он действительно собирался заплатить шантажистам, хотя ему нечего было скрывать, нечего было бояться. Просто чтобы отвязаться от них? Или потому, что ему было что скрывать? Большинство людей так и делали, если до этого доходило. Один или два позорных секрета (или больше, гораздо больше) хранились прямо под уровнем сознания, как чемоданы хранятся под кроватями. Ребус задавался вопросом, не является ли он сам материалом для шантажа. Он улыбнулся: Папа Римский был католиком? Главный констебль был масоном? Ему вспомнились слова Лейтона: едва достаточно, чтобы покрыть их спрос. Что за государственный служащий был Лейтон? Ребус нашел номер дневного телефона, который Лейтон оставил вместе со своим домашним адресом и номером телефона. Семь цифр, а затем трехзначный добавочный номер. Он набрал семь цифр на своей трубке, подождал и услышал, как оператор коммутатора сказал: «Добрый день, Налоговая служба». Ребус виновато молчал, положив трубку.


Во вторник утром Лейтон позвонил на станцию. Ребус приехал первым.

«Вы не говорили мне, что вы налоговый инспектор, мистер Лейтон».

'Что?'

«Налоговый инспектор».

«Какое это имеет значение?»

Какое это имело значение? Сколько врагов мог нажить один налоговый инспектор? Ребус проглотил вопрос. Он всегда мог использовать друга в налоговой службе Ее Величества, как для личных, так и для строго профессиональных целей…

«Я знаю, о чем ты думаешь», — говорил Лейтон, хотя Ребус в этом сомневался. «И это правда, что я работаю в офисе сборщика налогов, рассылаю требования. Но моего имени никогда нет в требованиях. Инспектор по налогам может быть упомянут по имени, но я скромный винтик, инспектор».

«Но даже в этом случае иногда нужно писать людям. Может быть, кто-то затаил обиду».

«Я об этом подумал, инспектор. Это была моя первая мысль. Но в любом случае я не имею дела с Эдинбургом».

'Ой?'

«Я имею дело с южным Лондоном».

Ребус отметил, что, звоня с работы, Лейтон звучал менее нервно. Он звучал спокойно, отстраненно. Он звучал как сборщик налогов. Южный Лондон: но на письмах были местные почтовые штемпели — еще одна теория, запечатанные под конверт и отправленные в вечность, без обратного адреса.

«Причина, по которой я звоню, — говорил Лейтон, — в том, что сегодня утром я получил еще одно письмо».

«С фотографией?»

«Да, есть фотография».

'И?'

«Это трудно объяснить. Я мог бы прийти на станцию в обеденное время».

«Не беспокойтесь, мистер Лейтон. Я приду в налоговую инспекцию. Это часть службы».

Ребус думал о подкупах, подарках от благодарных членов общества, всех пабах, где он мог быть уверен в бесплатной выпивке, закусочных, где не брали плату за еду, всех случаях, когда он помогал за услугу, как эти услуги накапливались и выплачивались... Налоговые формы спрашивали вас о полученных чаевых. Ребус всегда оставлял поле пустым. Всегда ли он был точен в суммах банковских процентов? Что еще важнее, несколько месяцев назад он начал сдавать свою квартиру трем студентам, пока жил бесплатно с доктором Пейшенс Эйткен. Он не собирался объявлять... ну, может, и собирался. Помогло знакомство с дружелюбным налоговым инспектором, человеком, который вскоре мог быть ему должен услугу.

«Это очень любезно с вашей стороны, инспектор», — говорил Лейтон.

«Вовсе нет, сэр».

«Только, похоже, все это было ошибкой».

«Ошибка?»

«Вы увидите, когда я покажу вам фотографию».


Ребус увидел.

Он увидел мужчину и женщину. На переднем плане был журнальный столик, уставленный бутылками, стаканами и банками, пепельница, полная до краев. За ним диван, а на диване мужчина и женщина. Лежащие на диване, обнимающие друг друга. Фотограф поймал их такими, их лица только начинали поворачиваться к камере, ухмыляющиеся и раскрасневшиеся от знакомой смеси алкоголя и страсти. Ребус бывал на таких вечеринках, вечеринках, где алкоголь был необходим до того, как могла возникнуть какая-либо страсть. За парой стояли двое мужчин, оживленно беседовавших. Это была хорошая четкая фотография, работа 35-миллиметровой камеры либо с приличной вспышкой, либо без нее.

«А вот и письмо», — сказал Лейтон. Они сидели на неудобном, губчатом диване в приемной налоговой инспекции. Ребус надеялся, что кто-то понюхает за кулисами, но Лейтон работал в офисе с открытой планировкой, где было меньше приватности, чем в приемной. Мало кто из общественности когда-либо посещал здание, а администратор находился на другом конце коридора. Сотрудники бродили по нему по пути к кофемашине или автомату с закусками, туалетам или почтовому отделению, но в остальном здесь было так тихо, как только можно было.

«Немного длиннее остальных», — сказал Лейтон, передавая письмо.


Г-н Лейтон,

Вот фотография. У нас есть еще много, плюс негативы. Дешево, £2000 за лот, и ваша жена никогда не узнает. Деньги должны быть пятерками и десятками, ничего крупнее. Положите их в пакет William Low's и отправляйтесь в Greyfriars Kirkyard в пятницу в 3 часа дня. Оставьте пакет за надгробием Greyfriars Bobby. Уходите. Фотографии и негативы будут отправлены вам.


«Не самое тихое место для передачи», — размышлял Ребус. Хотя сама статуя Грейфрайерса Бобби, расположенная прямо за церковным двором, была более популярна среди туристов, надгробие было достаточно популярной остановкой. Идея тайно оставить там мешок с деньгами была почти смехотворной. Но, по крайней мере, теперь вымогательство было серьезным. Были названы время и место, а также сумма, сумма, которую нужно было оставить в сумке Вилли Лоу. Ребус больше, чем когда-либо, сомневался в профессионализме шантажиста.

«Вы понимаете, что я имею в виду? — сказал Лейтон. — Я могу только думать, что если это не шутка, то это случай ошибочной идентификации».

Действительно, Лейтон не был ни одним из трех мужчин на фотографии, ни при каком усилии воли или воображения. Ребус сосредоточился на женщине. Она была маленькой, тяжелой, каким-то образом умудрялась влезть в платье на два размера меньше ее. Оно было черным и коротким, помятым почти до ягодиц, с большим вырезом на другом конце. На ней также были черные колготки и черные лакированные туфли. Но Ребус почему-то не думал, что смотрит на похороны.

«Я не думаю, — сказал он, — что это твоя жена?»

Лейтон рассмеялся, издав звук рвущейся бумаги.

«Я так и думал», — тихо сказал Ребус. Он переключил свое внимание на мужчину на диване, на мужчину, чьи руки были зажаты под тяжестью ухмыляющейся женщины. Было что-то в этом лице, в этой прическе. Потом Ребус понял, и все начало обретать немного больше смысла.

«Я сначала его не узнал», — сказал он, размышляя вслух.

«Ты хочешь сказать, что знаешь его?»

Ребус медленно кивнул. «Только я никогда раньше не видел, чтобы он улыбался, вот что меня сбило с толку». Он снова изучил фотографию, затем ткнул в нее пальцем. Кончик его пальца лежал на лице одного из других мужчин, тех двоих, что сидели за диваном. «И я его знаю», — сказал он. «Теперь я могу его припомнить». Лейтон выглядел впечатленным. Ребус переместил палец на лежащую женщину. «Более того, я тоже ее знаю. Я знаю ее довольно хорошо».

Лейтон не выглядел впечатленным, он выглядел пораженным, возможно, даже недоверчивым.

«Три из четырех», — сказал Ребус. «Неплохой результат, а?» Лейтон не ответил, поэтому Ребус ободряюще улыбнулся. «Не волнуйтесь, сэр. Я обо всем позабочусь. Вас больше не побеспокоят».

«Ну... спасибо, инспектор».

Ребус поднялся на ноги. «Это часть службы, мистер Лейтон. Кто знает, может быть, вы сможете мне помочь в один прекрасный день…»


Ребус сидел за своим столом, читая файл. Затем, когда он был удовлетворен, он вошел в компьютер и проверил некоторые детали, касающиеся человека, который отбывал приличный срок в тюрьме Питерхед. Когда он закончил, на его лице была широкая улыбка, событие само по себе достаточно необычное, чтобы заставить детектива Сиобхан Кларк неторопливо подойти в сторону Ребуса, стараясь не подходить слишком близко (страх попасться на крючок), но достаточно близко, чтобы проявить интерес. Прежде чем она поняла это, Ребус в любом случае заманил ее.

«Надень пальто», — сказал он.

Она наклонила голову к столу. «Но я в середине...»

«Ты в центре моего водосбора, Шивон. Теперь принеси свое пальто».

Никогда не будь любопытным и всегда держи голову опущенной: каким-то образом Сиобхан Кларк еще не усвоила эти два золотых правила легкой жизни. Не то чтобы что-то было легким, когда Джон Ребус был в офисе. Именно поэтому ей нравилось работать рядом с ним.

«Куда мы идем?» — спросила она.

Ребус рассказал ей по дороге. Он также передал ей файл, чтобы она могла его прочитать.

«Невиновен», — сказала она наконец.

«А я Робби Колтрейн», — сказал Ребус. Они оба говорили о деле, которое было возбуждено несколько месяцев назад. Ветерану-крутому парню было предъявлено обвинение в попытке вооруженного ограбления фургона охраны. Были доказательства его вины — как раз достаточно доказательств — и его алиби было шатким. Он рассказал полиции, что провел рассматриваемый день в баре недалеко от дома своей матери в Мьюирхаусе, вероятно, самом печально известном жилом комплексе города. Множество свидетелей согласились, что он был там весь день. Эти свидетели хвастались такими именами, как Тэм Бэм, Большой Шуг, Отвертка и Дикий Эк. Полиция рассудила, что одного их вида на свидетельской скамье будет достаточно, чтобы убедить присяжных в виновности подсудимого. Но был еще один свидетель…

«Мисс Джун Редвуд», — процитировал детектива Кларка, перечитывая материалы дела.

«Да», — сказал Ребус, — «Мисс Джун Редвуд».

Невинная, одетая в торжественный раздельный купальник, когда она давала показания на суде. Она была социальным работником, заботящимся о самых отчаявшихся в самом отчаянном районе Эдинбурга. Ей нужно было позвонить, и она чувствовала, что с несколькими общественными киосками Мьюирхауса ей не повезет, поэтому она вошла в Castle Arms, вероятно, первая женщина, которую завсегдатаи увидели в баре-салоне с тех пор, как жена хозяина ушла от него пятнадцать лет назад. Она попросила разрешения воспользоваться телефоном, и мужчина подошел к ней из-за стола и, подмигнув, спросил, не хочет ли она выпить. Она отказалась. Она видела, что он выпил несколько — больше, чем несколько. Его стол выглядел так, будто за ним долгое время следили — пустые кружки для пинты были вставлены одна в другую, образуя наклонную башню, пепельница до краев наполнена окурками и пустыми пачками, страница газеты о гонках была густо исписана шариковой ручкой.

Мисс Редвуд дала тихий подробный отчет, вразрез с громкой, уверенной ложью других свидетелей защиты. И она была уверена, что вошла в бар в 3 часа дня, за пять минут до нападения на фургон охраны. Адвокат обвинения старался изо всех сил, добившись от социального работника признания, что она знала мать обвиняемого по своей работе, хотя старушка на самом деле не была ее клиенткой. Прокурор пристально смотрел на пятнадцать присяжных, безуспешно пытаясь посеять в их умах сомнения. Джун Редвуд была надежным свидетелем. Достаточно надежным, чтобы превратить золотое обвинение в вердикт «невиновен». Обвиняемый вышел на свободу. Близко, как гласит ярмарочная поговорка, но определенно не золотая рыбка.

Ребус был в суде, чтобы вынести вердикт, и ушел, пожав плечами и тихо рыча. Охранник лежал в больнице с огнестрельными ранениями. Теперь дело придется пересмотреть, если не Ребусу, то какому-нибудь другому бедолаге, который пройдет по тем же старым шагам, прекрасно зная, кто главный подозреваемый, и зная, что он ходит по улицам, пьет в пабах и посмеивается над своей удачей.

Но это была не удача, а планирование, как теперь знал Ребус.

Детектив Кларк закончила второе чтение файла. «Полагаю, вы в то время проверяли Редвуда?»

«Конечно, мы были. Не женаты, у нас нет бойфрендов. Никаких доказательств — даже самых слабых слухов — что она знала Кита».

Кларк посмотрела на фотографию. «И это она?»

«Это она, и это он — Кит Лейтон».

«И его отправили в…?»

«Оно было адресовано мистеру К. Лейтону. Они неправильно написали. Я проверил в телефонной книге. Бывший телефонный справочник Кита Лейтона. Либо это, либо у него нет телефона. Но наш маленький сборщик налогов там под именем К. Лейтон».

«И они отправили ему письма по ошибке?»

«Они должны знать, что Кит Лейтон тусуется в Мьюирхаусе. Его мама живет в Мьюирхаус-Кресент».

«Где живет Кеннет Лейтон?»

Ребус ухмыльнулся, глядя в лобовое стекло. «Мьюирвуд-Кресент — только это не в Мьюирхаусе, это в Карри».

Шивон Кларк тоже улыбнулась. «Я не верю в это», — сказала она.

Ребус пожал плечами. «Такое случается. Они посмотрели в телефонной книге, подумали, что адрес правильный, и начали рассылать письма».

«Значит, они пытались шантажировать преступника…»

«И вместо этого они нашли налогового инспектора». Теперь Ребус рассмеялся вслух. «Они, должно быть, сумасшедшие, наивные или построены как гидроэлектростанция. Если бы они действительно попробовали провернуть эту аферу с бампотом с Лейтоном, он бы вырыл для них одну или две свежие могилы в Грейфрайарсе. Но я отдам им должное».

'Что это такое?'

«Они знают о жене Кита».

«Его жена?»

Ребус кивнул. «Она живет рядом с мамой. Большая женщина. Ревнивая. Вот почему Кит хранил в тайне любую свою девушку — вот почему он хотел сохранить ее в тайне. Шантажисты, должно быть, думали, что это дает им шанс, что он раскошелится».

Ребус остановил машину. Он припарковался у многоквартирного дома в Оксганге. Квартал был одним из трех, каждый из которых имел форму заглавной буквы H, лежащей на боку. Кэркеттон-Корт: у Ребуса когда-то был роман с дамой из школьной столовой, которая жила на втором этаже…

«Я связался с офисом Джун Редвуд», — сказал он. «Она заболела». Он вытянул шею из окна. «Похоже, десятый этаж, будем надеяться, лифт работает». Он повернулся к Шивон. «В противном случае нам придется прибегнуть к телефону».


Лифт работал, хотя и еле-еле. Ребус и Шивон проигнорировали завернутый в бумагу сверток в углу. Ни один из них не хотел думать о том, что он мог содержать. Тем не менее, Ребус был впечатлен тем, что он мог задерживать дыхание так долго, пока лифт с грохотом поднимался на десять пролетов. Казалось, что десятый этаж сплошь продувается сквозняками и пронзительным ветром. Здание заметно покачивалось, совсем не как в море. Ребус нажал на звонок квартиры Джун Редвуд и подождал. Он нажал снова. Шивон стояла, обняв себя руками, и шаркала ногами.

«Мне бы не хотелось видеть тебя на футбольном поле в январе», — сказал Ребус.

Изнутри послышался какой-то звук, затем дверь открыла женщина с немытыми волосами, с платком у носа, закутанная в толстый халат.

«Привет, мисс Редвуд», — весело сказал Ребус. «Помните меня?» Затем он поднял фотографию. «Несомненно, вы тоже его помните. Мы можем войти?»

Они вошли. Сидя в неопрятной гостиной, Сиобхан Кларк подумала, что у них нет способа доказать, когда была сделана фотография. А без этого у них ничего нет. Допустим, вечеринка состоялась после суда — вполне возможно, что Лейтон и Джун Редвуд встретились тогда. На самом деле, это имело смысл. После освобождения Лейтон, вероятно, захочет устроить вечеринку, и он, безусловно, захочет пригласить женщину, которая была его спасительницей. Она надеялась, что Ребус подумал об этом. Она надеялась, что он не зайдет слишком далеко… как обычно.

«Я не понимаю», — сказала Джун Редвуд, снова вытирая нос.

«Давай, Джун», — сказал Ребус. «Вот доказательство. Вы с Китом в сцеплении. Человек, которого вы назвали на суде, был совершенно незнакомым человеком. Вам часто так комфортно с незнакомцами?»

Это вызвало тонкую улыбку у Джун Редвуд.

«Если так, — продолжил Ребус, — вы должны пригласить меня на одну из ваших вечеринок».

Сиобхан Кларк с трудом сглотнула. Да, инспектор собирался зайти слишком далеко. Разве она когда-нибудь сомневалась в этом?

«Вам повезет», — сказал социальный работник.

«Это известно», — сказал Ребус. Он расслабился в своем кресле. «Не нужно много тренироваться, не так ли?» — продолжил он. «Ты, должно быть, познакомился с Китом через его маму. Вы стали... друзьями, скажем так. Я не знаю, как это назовет его жена». Кровь начала приливать к шее Джун Редвуд. «Ты уже выглядишь лучше», — сказал Ребус. «По крайней мере, я немного подкрасил твои щеки. Ты познакомилась с Китом, начала с ним встречаться. Но это пришлось держать в тайне. Единственное, чего боится Кит Лейтон, — это миссис Кит Лейтон».

«Ее зовут Джойс», — сказал Редвуд.

Ребус кивнул. «Так оно и есть».

«Я могла бы узнать это по суду», — резко ответила она. «Мне не нужно было бы знать его, чтобы это знать».

Ребус снова кивнул. «За исключением того, что ты была свидетелем, Джун. Тебя не было в суде, когда упоминалась Джойс Лейтон».

Теперь ее лицо выглядело так, будто она слишком долго лежала на несуществующем солнце. Но у нее оставался козырь. «Эту фотографию могли сделать в любое время».

Шивон затаила дыхание: да, это был решающий момент. Ребус, похоже, тоже это понял. «Тут ты права», — сказал он. «В любое время... вплоть до месяца до суда над Китом».

В комнате на мгновение стало тихо. Ветер где-то нашел щель и зашевелил паутинное растение у окна, свистя, словно сквозь часто расположенные зубы.

«Что?» — спросила Джун Редвуд. Ребус снова поднял фотографию.

«Мужчина позади тебя, тот, с длинными волосами и татуировкой. Уродливый на вид псих. Его зовут Мик МакКелвин. Должно быть, это была какая-то вечеринка, Джун, когда были приглашены такие громилы, как Кит и Мик. Они не совсем из тех, кто любит коктейли. Они думают, что канапе — это то, что бросают на украденную машину, чтобы ее спрятать». Ребус улыбнулся собственной шутке. Ну, кто-то же должен был.

«К чему ты клонишь?»

«Мик зашел за четыре недели до суда над Китом. Он отбывает три года в Питерхеде. Постоянные B и E. Так что, видите ли, эта вечеринка никак не могла состояться после суда над Китом. Если только охрана Питерхеда не ослабла. Нет, это должно было быть раньше, то есть вы должны были знать его до суда. Знаете, что это значит?» Ребус подался вперед. Джун Редвуд теперь не вытирала нос салфеткой; она пряталась за ней и выглядела испуганной. «Это значит, что вы стояли на свидетельской скамье и солгали, как и сказал Кит. Серьезные неприятности, Джун. У вас может появиться собственный социальный работник или даже тюремный посетитель». Голос Ребуса понизился, как будто у них с Джун был интимный тет-а-тет за ужином при свечах. «Поэтому я действительно думаю, что вам лучше помочь нам, и вы можете начать с разговора о вечеринке. Давайте начнем с фотографии, а?

«Фото?» — Джун Редвуд, казалось, была готова расплакаться.

«Фотография», — повторил Ребус. «Кто ее сделал? Он сделал еще какие-нибудь фотографии вас двоих? В конце концов, сейчас вы смотрите на тюремный срок, но если какие-либо фотографии, подобные этой, попадут к Джойс Лейтон, вы можете в конечном итоге начать собирать подписи». Ребус подождал немного, пока не увидел, что Джун не получила ее. «На ваших гипсовых повязках», — объяснил он.


«Шантаж?» — спросил Раб Митчелл.

Он сидел в комнате для допросов и нервничал. Ребус стоял у стены, скрестив руки, и рассматривал потертые носки своих черных туфель Dr. Martens. Он купил их всего три недели назад. Они были едва разношены — жесткие кожаные каблуки натерли его лодыжки до мозолей — и он уже умудрился поцарапать носки. Он знал, как он это делал: пинал камни, когда выходил из многоквартирного дома Джун Редвуд. Пинал камни от радости. Это научит его не быть таким уж жизнерадостным в будущем. Это не полезно для твоей обуви.

«Шантаж?» — повторил Митчелл.

«Здесь хорошее эхо», — сказал Ребус Сиобхан Кларк, стоявшей у двери. Ребусу нравилось, когда Сиобхан присутствовала на этих интервью. Она заставляла людей нервничать. Крутые мужчины, брутальные мужчины, они ругались и кипели на мгновение, прежде чем вспоминали, что рядом была молодая женщина. Часто она сбивала их с толку, и это давало Ребусу дополнительное преимущество. Но Митчелл, которого его коллеги называли «Роско» (по неизвестной причине), в любом случае нервничал бы. Человек с гордой привычкой выкуривать шестьдесят сигарет в день, он был остановлен неодобрительным Джоном Ребусом.

«Не курить, Роско, здесь нельзя».

'Что?'

«Это некурящий».

«Что за хрень ты несешь?»

«То, что я говорю, Роско. Не курить».

Пять минут спустя Ребус взял сигареты Роско со стола, прикурил одну из них от шотландских спичек Роско и с большим удовольствием затянулся.

«Некурящий!» — буквально взвизгнул Роско Митчелл. «Ты сам так сказал!» Он подпрыгивал, как ребенок, на мягком сиденье. Ребус снова выдохнул.

«Я? Да, я это сделал. Ну что ж…» Ребус сделал третью и последнюю затяжку сигаретой, затем погасил ее под ногой, оставив самый длинный, самый экстравагантный окурок, который Роско, очевидно, когда-либо видел в своей жизни. Он уставился на него с открытым ртом, затем плотно закрыл рот и перевел взгляд на Ребуса.

«Чего ты хочешь?» — спросил он.

«Шантаж», — сказал Джон Ребус.

'Шантажировать?'

«Здесь хорошее эхо».

«Шантаж? Что, черт возьми, ты имеешь в виду?»

«Фотографии», — спокойно сказал Ребус. «Ты сделал их на вечеринке четыре месяца назад».

«Чья партия?»

«Мэтта Беннета».

Роско кивнул. Ребус положил сигареты обратно на стол. Роско не мог оторвать от них глаз. Он взял коробок спичек и поиграл с ним. «Я помню», — сказал он. Слабая улыбка. «Великолепная вечеринка». Ему удалось растянуть слово «блестящая» до четырех отдельных слогов. Так что вечеринка действительно была хорошей.

«Ты сделал несколько снимков?»

«Ты прав. Я только что получил новую камеру».

«Я не буду спрашивать, откуда».

«У меня есть квитанция». Роско кивнул сам себе. «Теперь я вспомнил. Фильм был никуда не годным».

'Что ты имеешь в виду?'

«Я отдал ее на проявку, но ни одна фотография не получилась. Ни одна. Они посчитали, что я неправильно вставил пленку, или открыл коробку, или что-то в этом роде. Все негативы были пустыми. Они показали мне их».

'Они?'

«В магазине. Мне дали бесплатный фильм в качестве утешения».

«Некое утешение, — подумал Ребус. — Некий обмен, если быть точнее». Он положил фотографию на стол. Роско уставился на нее, затем поднял, чтобы получше рассмотреть.

«Как?..» Вспомнив, что здесь присутствует женщина, Роско проглотил остальную часть вопроса.

«Вот», — сказал Ребус, подталкивая пачку сигарет в его сторону. «Тебе кажется, что тебе нужна одна из них».

Ребус послал Сиобхан Кларк и сержанта Брайана Холмса забрать Кейта Лейтона. Он также посоветовал им взять с собой подкрепление. С таким психом, как Лейтон, никогда ничего нельзя было сказать наверняка. Подкрепления было много, просто на всякий случай. В конце концов, это был не только Лейтон; там, возможно, придется иметь дело и с Джойсом.

Тем временем Ребус доехал до Толлкросса, припарковался прямо напротив светофора, втиснулся на автобусной остановке и, под взглядами хмурой очереди, рванул к дверям фотомагазина. Он его вышвыривал, без вопросов. Очередь так плотно сжалась под металлическим навесом автобусной остановки, что порок мог бы выдвинуть против них обвинение в непристойном поведении в общественном месте. Ребус стряхнул воду с волос и толкнул дверь магазина.

Внутри было светло и тепло. Он снова встряхнулся и подошел к стойке. Молодой человек улыбнулся ему.

«Да, сэр?»

«Мне интересно, сможете ли вы помочь», — сказал Ребус. «Мне нужно проявить пленку, только я хочу, чтобы это было сделано за час. Это возможно?»

«Нет проблем, сэр. Это цвет?»

'Да.'

«Тогда все в порядке. Мы сами занимаемся обработкой».

Ребус кивнул и полез в карман. Мужчина уже начал заполнять данные на бланке. Он печатал буквы очень аккуратно, с удовольствием отметил Ребус.

«Это хорошо», — сказал Ребус, доставая фотографию. «В таком случае, вы, должно быть, проявили это».

Мужчина замер и побледнел.

«Не волнуйся, сынок, я не из Кита Лейтона. На самом деле, Кит Лейтон ничего о тебе не знает, что для тебя и хорошо».

Молодой человек положил ручку на бланк. Он не мог оторвать глаз от фотографии.

«Лучше закрой лавочку сейчас», — сказал Ребус. «Ты пойдешь на станцию. Можешь взять с собой остальные фотографии. О, и я бы надел ветровку, это не совсем честно, не так ли?»

«Не совсем».

«И прими мой совет, сынок. В следующий раз, когда надумаешь шантажировать кого-то, убедись, что выбрал нужного человека, ладно?» Ребус сунул фотографию обратно в карман. «Плюс, если ты послушаешь моего совета, не используй в своих шантажных записках такие слова, как «перепечатка». Никто не говорит «перепечатка», кроме таких, как ты». Ребус сморщил нос. «Это просто упрощает задачу для нас, понимаешь?»

«Спасибо за предупреждение», — холодно сказал мужчина.

«Все это часть службы», — сказал Ребус с улыбкой. На самом деле, подсказка ускользнула от него на протяжении всего времени. Не то чтобы он признался в этом Кеннету Лейтону. Нет, он расскажет историю так, как будто он Шерлок Холмс и Филипп Марло в одном лице. Несомненно, Лейтон будет впечатлен. И однажды, когда Ребусу понадобится услуга от налогового инспектора, он поймет, что может поставить Кеннета Лейтона в затруднительное положение.

Признание

«Это была идея Тони», — говорит он, ерзая на сиденье. «Тони — мой брат, на пару лет моложе меня, но он всегда был умнее. Это была полностью его идея. Я просто согласился».

Он все еще пытается устроиться поудобнее. Нелегко устроиться поудобнее в комнате для допросов. Человек из CID мог бы сказать ему это. Он мог бы сказать ему, что стул, на котором он ерзает, был немного модифицирован, у него убрали четверть дюйма с передних ножек. Стул не предназначен для отдыха и расслабления.

«И вот однажды Тони говорит мне: «Иэн, это план, который не может потерпеть неудачу». И он рассказывает мне о нем. Мы тратим немного времени, обдумывая его, понимаете, я пытаюсь найти в нем изъяны. Должен признать, он выглядел довольно хорошо. Ну, в этом-то и проблема на самом деле. Вот почему я здесь. Он был просто чертовски хорош со всех сторон…»

Он снова оглядывается, изучая стены, словно ожидая двусторонних зеркал, секретных подслушивающих устройств. Единственное, чего он не ожидал, так это тишины. Одиннадцать тридцать вечера, будний день. Полицейский участок похож на город-призрак. Он хочет видеть много активности, много униформы. И снова в своей жизни он оказывается обманутым.

Тони заметил съезд. Он ездил из Файфа в Эдинбург почти каждый субботний вечер, беря с собой полную тачку друзей. Они ходили в пабы и клубы, танцевали, болтали с женщинами. Поздняя пицца и, может быть, пара эспрессо перед тем, как вернуться домой. Тони не пил. Он не возражал против того, чтобы оставаться трезвым, пока все вокруг него выпивают. Он всегда любил контролировать ситуацию. На A90 к югу от моста Форт-Роуд он увидел указатель на съезд. Он видел его раньше — должно быть, проезжал мимо него сотню раз — но в эту ночь что-то в нем его беспокоило. На следующее утро он поехал обратно. Знак гласил: «Только зона проверки транспортных средств Департамента транспорта». Он свернул на съезд, оказался на своего рода кольцевой развязке посреди ничего. Он остановил машину и вышел. Посреди дороги росла трава. Он не думал, что этим местом часто пользуются. Рядом была хижина и металлический пандус, который, возможно, был весами. Еще один съезд вел обратно на A90. Он постоял там некоторое время, прислушиваясь к шуму транспорта внизу, и в его голове медленно формировалась идея.

«Видишь ли, — продолжал Иэн, — Тони какое-то время работал охранником, и у него в шкафу все еще висела пара униформ. Он всегда мечтал ограбить что-нибудь, всегда знал, что эта униформа пригодится. Один из его приятелей, парень по имени Малк, работает — я бы сказал, работал — в типографии. Так вот, Тони привел Малка, сказал, что мы можем ему доверять. У тебя есть сигарета?»

Детектив указывает на знак «Не курить», но затем смягчается, протягивает пачку из десяти сигарет и несколько спичек.

«Спасибо. Так что, как видите», — закуривая и шумно выдыхая, — «это была идея Тони, и у Малка тоже был определенный опыт. У меня ничего не было. Просто я был членом семьи, поэтому Тони знал, что может мне доверять. Я не работал восемь лет. Раньше занимался тяжелым машиностроением в Левене, был уволен во время спада. Если бы кто-то мог что-то сделать с обрабатывающей промышленностью в этой стране, преступности было бы намного меньше. Вот небольшой совет, бесплатно». Он стряхивает пепел в пепельницу, стряхивает несколько случайных пылинок со своих брюк. «Я не говорю, что не играл никакой роли. Очевидно, иначе меня бы здесь не было. Я просто хочу, чтобы было зафиксировано, что я не был мозгом операции».

«Думаю, я могу согласиться с этим», — говорит детектив. Ян спрашивает его, не следует ли ему делать заметки или что-то в этом роде. «Мы обучены, парень. Память слона».

Итак, Иэн кивает и продолжает свой рассказ. Комната для интервью маленькая и душная. Она пропитана ароматами каждого человека, который когда-либо через нее проходил, и все они рассказывают свои истории. Некоторые из них даже оказываются правдой…

«Итак, мы делаем несколько разведывательных вылазок, и ни разу не видим, чтобы это место использовалось. Мы останавливали машину на съезде с дороги несколько ночей подряд. Мимо проезжает множество грузовиков, но никто даже не замечает нас и не спрашивает, что мы делаем. Вот что хотел узнать Тони. Мы запланировали это на прошлую среду».

«Почему среда?» — спрашивает детектив.

Йен просто пожимает плечами. «Идея Тони», — говорит он. «Все, что я сделал, это согласился с ним. Он был вдохновителем: именно это слово я и хотел услышать. Вдохновитель». Он снова ерзает на стуле, снова смотрит на стены, вспоминая среду вечером.

Тони и Йен были одеты в униформу. У Тони был друг с грузовиком для перевозки грузов. Его было легко одолжить на ночь. История была в том, что они помогали кому-то переезжать. Малк придумал для них удостоверения личности: они сфотографировались в паспортном столе, и ламинированные карточки, каждая в своем кошельке, выглядели подлинными. Они подъехали на грузовике к кольцевой развязке, оставили машину у подножия съезда. Малк был одет в кожаную куртку и бейсболку. Он должен был быть водителем грузовика. Тони спускался по пандусу и использовал фонарик, чтобы подать сигнал грузовику на съезд. Затем он просил водителя ехать на испытательную площадку, где Йен, по-видимому, брал интервью у другого водителя грузовика. Это было сделано для того, чтобы настоящий водитель ничего не заподозрил.

«Это сработало», — говорит Иэн. «Вот что невероятно. Сначала он остановил грузовик, водитель подъехал к кольцевой развязке, остановился и вышел. Тони подъезжает, выходит из машины. Просит показать накладную, а затем говорит, что хочет проверить груз».

У детектива возникает вопрос: «А что, если это окажется капуста, рыба или что-то еще?»

«Первое, что спросил Тони, было то, что они везут. Если бы это было что-то, что мы не могли продать, он бы их отпустил. Но мы нашли золото с первой попытки. Стиральные машины, две дюжины по триста фунтов за штуку. Единственная проблема была в том, что к тому времени, как мы втиснули их в наш грузовик, у нас не было места ни для чего другого, и мы все равно были навеселе. Иначе, я думаю, мы могли бы ехать всю ночь». Иэн делает паузу. «Ты думаешь о водителе, не так ли? Нас было трое, помнишь. Все, что мы сделали, это связали его, оставили в кабине. Мы знали, что он в конце концов освободится. Там было тихо, мы не хотели, чтобы он умер с голоду. И мы отправились с грузом. У нас было около пятнадцати машин, и мы уже думали, кому их продать. Хранение не было проблемой. У Тони было несколько замков. Мы оставили их там. Есть местный негодяй по имени Энди Хорриган. Он управляет парой пабов и кафе, поэтому я подумал, что, может быть, он будет на рынке. Мы были осторожны, понимаете. Как только появились новости о том, что кто-то слил партию стиральных машин с сушкой... ну, нам пришлось быть осторожными с теми, кому мы продаем. Он делает паузу. "Только мы уже совершили одну фатальную ошибку..."

Одна ошибка. Он просит еще одну сигарету. Его рука трясется, когда он ее закуривает. Он не может выкинуть это из головы, это безумное невезение. Еще до того, как он успел что-то сказать Энди Хорригану, Хорриган уже хотел его кое о чем спросить.

«Вот, Иэн, ты слышал что-нибудь об ограблении? Стирально-сушильные машины, украденные из кузова грузовика?»

«Я ничего не видел в газетах», — ответил Йен. Честно говоря, это их удивило, так как ничего не было ни в прессе, ни по радио, ни по ТВ. Йен видел, что Хорриган рвется ему рассказать. Он сразу понял, что это не может быть хорошей новостью, если она исходит не от Хорригана.

«Об этом не было и никогда не будет написано в газетах».

И пока он продолжал объяснять это, Ян почувствовал, как его жизнь угасает. Он побежал в камеру, найдя там Тони. Тони уже знал: это было написано на его лице. Он знал, что им нужно избавиться от машин, выбросить их где-то. Но это означало, что нужно будет где-то достать другой грузовик.

«Погоди-ка, — сказал Тони, и его мозг включился. — Эдди Харт ведь не гонится за машинами, не так ли? Он хочет только то, что принадлежит ему».

Эдди Харт: при упоминании этого имени у Иэна подгибались колени. «Стойкий Эдди» был крестным отцом Данди, человеком с почти мифическим статусом воротилы, предпринимателя и орудующего молотом маньяка. Если вы пересекали Стойкого Эдди, он вытаскивал свои плотницкие гвозди. И, согласно местному мнению, Эдди был в ярости.

Он, вероятно, много думал над этой схемой. Ему нужно было перевезти наркотики, и он придумал прятать их в бытовой технике. В конце концов, грузовик со стиральными машинами, сушилками или холодильниками с морозильной камерой — они могли бы проехать по всем автомагистралям страны. Все, что вам было нужно, это несколько поддельных квитанций с указанием пункта отправления и пункта назначения. Так уж получилось, что Тони напал на одного из водителей Эдди. И теперь Эдди жаждал крови.

Но Тони был прав: если бы они вернули наркотики, вернули их Эдди каким-то образом, может быть, им позволили бы жить. Может быть, все было бы в порядке. Поэтому они начали срывать упаковку с машин, откручивая заднюю часть каждой, чтобы поискать за барабаном скрытые пакеты. А когда это не удалось, они высыпали из каждой машины бесплатный пакет стирального порошка. Они прошли через оба замочных помещения, проверили и перепроверили каждую машину. И ничего не нашли.

Ян подумал, что, возможно, вещество было спрятано в одной из машин, которые они оставили.

«Пошевели булкой», — сказал ему брат. «Если бы это было правдой, зачем бы он нас преследовал? Хотя, погоди-ка…»

И он вернулся, пересчитывая машины. Одной не хватало. Братья переглянулись и направились к машине Тони. В доме матери Малка Малк только что подключил машину. Старая двухсекционная ванна стояла на дорожке перед домом, ожидая, когда ее выкинут. Мать Малка потирала руки о переднюю часть своей новой стиральной машины с сушкой, рассказывая соседям, собравшимся на кухне, какой славный парень ее сын.

«Накопил денег и купил его в качестве сюрприза».

Даже Ян знал, что теперь у них были настоящие проблемы. Все в городе услышат о новой стиральной машине... и слухи наверняка распространятся.

Они вывели Малка наружу, объяснили ему ситуацию. Он вернулся в дом и вытащил машину из закутка, объяснив, что забыл снять транспортировочные болты. Его руки так дрожали, что он постоянно ронял отвертку. Но в конце концов он снял заднюю часть машины и начал передавать Тони и Яну коричневые бумажные пакеты. Тони объяснил соседям, что это грузики, чтобы машина не скользила и не скользила, когда она находилась в кузове грузовика.

«Как кирпичи?» — спросила одна соседка, и когда он согласился с ней, пот градом катился по его лицу, она добавила еще один вопрос. «Зачем покрывать кирпичи коричневой бумагой?»

Тони, не в силах объяснить, обхватил голову руками и заплакал.


Детектив приносит два стакана кофе, один для себя, один для Яна. Он проверяет, пользуется компьютером, делает пару телефонных звонков. Ян сидит, готовый рассказать ему все до конца.

«Мы не могли просто вернуть вещи, пришлось придумать, как это сделать. Поэтому мы поехали в Данди позавчера вечером. У Steady Eddie есть ночной клуб. Мы положили вещи в один из контейнеров в задней части клуба, затем позвонили в клуб и сказали, где они могут их найти. Дело в том, что клуб получает свой мусор частным образом, и компания работает по ночам. Так что той ночью контейнер опорожнили. Ну, это не имело бы значения, только... только это был я, звонивший... и в телефонной книге было два номера. Вместо офиса я дозвонился до телефона-автомата на стене рядом с баром. Должно быть, ответил какой-то клиент. Я просто сказал свое слово и повесил трубку. Не знаю... может, они выскочили наружу и забрали вещи себе. Может, они меня не услышали или подумали, что я пьян или что-то в этом роде...» Его голос задыхается; он близок к слезам.

«Мистер Харт не получил эту штуку?» — предполагает детектив. Ян согласно кивает. «А теперь ваш брат и Малк пропали?»

«Эдди их достал. Должно быть, он это сделал».

«И вы хотите, чтобы мы вас защитили?»

«Перемещение свидетелей: вы ведь можете это сделать, не так ли? Я имею в виду, что за мою голову теперь назначена цена. Вы должны это сделать!»

Детектив кивает. «Мы можем это сделать», — говорит он. «Но свидетелем чего именно вы стали? Нет никаких записей об угоне грузовика. Никто не сообщал о такой потере. У вас, похоже, нет никаких доказательств, связывающих мистера Харта с чем-то незаконным — как бы мне этого ни хотелось». Детектив придвигает свой стул ближе. «Не спад привел к тому, что вы потеряли работу, Ян. Это были угрозы вашему бригадиру. Ему не понравилось ваше отношение, и вы начали рассказывать ему историю о том, что у вас есть брат-террорист, который подложил бомбу под его машину. Вы напугали беднягу до полусмерти, пока он не узнал правду. Видишь ли, у меня все это есть в файлах, Ян. Чего у меня нет, так это о стиральных машинах, наркотиках, завернутых в коричневую бумагу, или пропавших людях».

Ян вскакивает со своего места, начинает мерить шагами комнату. «Вы можете отправить команду на свалку. Если наркотики там, они их найдут. Или... или пойти в камеры хранения, стиральные машины все еще будут там... если только Стеди Эдди не забрал их. Я бы не стал исключать это из его возможностей. Разве вы не понимаете? Я единственный, кто может дать против него показания!»

Детектив тоже уже на ногах. «Думаю, тебе пора идти, сынок. Я провожу тебя до двери».

«Мне нужна защита!»

Детектив снова подходит к нему. Их лица находятся в нескольких дюймах друг от друга.

«Заставь своего брата-террориста защитить тебя. Его зовут... Билли, не так ли? Только ты не можешь этого сделать, не так ли? Потому что у тебя нет брата по имени Билли. Или брата по имени Тони, если уж на то пошло». Детектив делает паузу. «У тебя никого нет, Иэн. Ты никто. Эти твои истории... это всего лишь истории. Давай, тебе пора домой. Твоя мама будет волноваться».

«На прошлой неделе она получила новую стиральную машину», — тихо говорит Иэн. «Мужчина, который ее доставил, извинился за опоздание. Его остановили на контрольно-пропускном пункте».

В комнате для допросов тихо. Долго тихо, пока Йен не начинает плакать, плакать по брату, которого он только что снова потерял.

Повешенный

Убийца бродил по ярмарочной площади.

Это была передвижная ярмарка, и это был ее первый вечер в Кирколди. Это был четверговый вечер в апреле. Ярмарка не станет по-настоящему оживленной до выходных, к которым она лишится одной из своих второстепенных, хотя и хорошо известных достопримечательностей.

Он уже сделал одну разведку мимо маленького белого фургона с его доской для записей мелом снаружи. К доске были прикреплены несколько выцветших писем от довольных клиентов. Двойная ступенька вела к занавеске из бус. Дверь была завязана открытой шпагатом. Он не думал, что там был кто-то с ней. Если бы был, она бы закрыла дверь. Но все равно, он хотел быть осторожным. «Забота» была его девизом.

Он называл себя киллером. То есть, если бы кто-нибудь спросил его, чем он зарабатывает на жизнь, он бы не использовал никакого другого термина. Он знал, что некоторые в профессии считали, что слово «убийца» звучит более гламурно. Он поискал его в словаре, обнаружил, что оно связано с какой-то старой религиозной сектой и произошло от старого арабского слова, означающего «пожиратель гашиша». Сам он не верил в наркотики; даже не выпил пол-пива перед работой.

Некоторые предпочитали называть это «удар», что делало их «киллерами». Но он не бил людей; он убивал их насмерть. Были и другие, более неясные эвфемизмы, но суть в том, что он был убийцей.

И сегодня ярмарка была его местом работы, его охотничьими угодьями.

Не то чтобы для поиска объекта требовался магический шар. Она сейчас будет в этом фургоне, ожидая клиента. Он даст ей еще десять минут, просто чтобы убедиться, что она не с кем-то — не обязательно клиентом; может быть, делит чашку чая с попутчиком. Десять минут: если никто не выйдет и не войдет, он сделает себя ее следующим и последним клиентом.

Конечно, если бы она была настоящим астрологом, она бы знала, что он приедет, и убежала бы из города. Но он думал, что она здесь. Он знал, что она здесь.

Он притворился, что наблюдает за тремя юнцами на стрельбище. Они совершили элементарную ошибку, прицелившись вдоль ствола. Прицел, конечно, был перекошен; вероятно, и ствол тоже. И если они думали, что собираются сбить одну из движущихся целей, поразив ее... ну, лучше подумать еще раз. Эти цели будут утяжелены, усилены. Шансы всегда были на стороне шоумена.

Рынок тянулся вдоль набережной. Дул сильный ветер, от которого скрипели некоторые деревянные конструкции. Люди откидывали волосы с глаз или заправляли подбородки в воротники курток. Место было не оживленным, но достаточно оживленным. Он ничем не выделялся, ничего запоминающегося в нем не было. Его джинсы, рубашка лесоруба и кроссовки были рабочей одеждой: дома он предпочитал немного больше стиля. Но сегодня он был далеко от дома. Его база находилась на западном побережье, прямо по Клайду от Глазго. Он вообще ничего не знал о Файфе. Кирколди, то немногое, что он видел, не задержалось в его памяти. Он побывал в городах по всей Шотландии и на севере Англии. В его сознании они образовали географию насилия. В Карлайле он использовал нож, сделав это похожим на пьяную субботнюю драку. В Питерхеде это был удар по голове и удушение, с приказом, чтобы тело никогда не было найдено – полторы тысячи капитану рыболовецкого судна позаботились об этом. В Эйрдри, Арброате, Ардроссане… он не всегда убивал. Иногда все, что было нужно, это жестокое и публичное сообщение. В таких случаях он становился почтальоном, доставляющим сообщение по заказу.

Он перешел со стрельбища в другой киоск, где дети пытались прикрепить кольца к призам на карусели. Они справлялись не намного лучше, чем их старшие по соседству. Неудивительно, ведь большинство призов были немного больше окружности каждого кольца. Когда он взглянул на часы, то с удивлением обнаружил, что десять минут уже прошли. Последний раз осмотревшись, он поднялся по ступенькам, постучал в открытую дверь и раздвинул занавеску из бус.

«Входи, любовь», — сказала она. Цыганка Роза, — звала ее табличка снаружи. Ладони гадали, твоя судьба была предсказана. И вот она здесь, ждет его.

«Закрой дверь», — приказала она. Он увидел, что веревка, удерживающая ее открытой, была накинута на согнутый гвоздь. Он ослабил ее и закрыл дверь. Шторы были задернуты — что идеально подходило для его цели — и, при отсутствии внешнего света, интерьер светился от полудюжины свечей, расставленных вокруг. Поверхности были задрапированы отрезками дешевой черной ткани. Черная ткань лежала и на столе, на ней были вышиты узоры солнца и луны. И вот она села, жестом показывая ему, чтобы он втиснул свое большое тело на банкетку напротив. Он кивнул. Он улыбнулся. Он посмотрел на нее.

Она была средних лет, ее лицо было морщинистым и накрашенным. В молодости она была красавицей, он это видел, но алая помада теперь делала ее рот слишком большим и влажным. Она носила черный муслин поверх головы, золотой обруч удерживал его на месте. Ее костюм выглядел достаточно аутентичным: черное кружево, красный шелк, с астрологическими знаками, вышитыми на рукавах. На столе стоял хрустальный шар, накрытый пока белым платком. Красные ногти одной руки постукивали по колоде карт Таро. Она спросила его, как его зовут.

«Это необходимо?» — спросил он.

Она пожала плечами. «Иногда это помогает». Они были как свидания вслепую в ресторане, когда внешний мир перестал иметь значение. Ее глаза мерцали в свете свечей.

«Меня зовут Морт», — сказал он ей.

Она повторила имя, и оно ее, по-видимому, развеселило.

«Сокращение от Мортон. Мой отец родился там».

«Это также французское слово, означающее смерть», — добавила она.

«Я не знал», — солгал он.

Она улыбалась. «Ты многого не знаешь, Морт. Вот почему ты здесь. Гадаешь по руке, да?»

«Что еще вы предлагаете?»

«Мяч». Она кивнула в его сторону. «Карты».

Он спросил, что бы она порекомендовала. В свою очередь, она спросила, был ли это его первый визит к целителю-экстрасенсу — так она себя называла, «целитель-экстрасенс»: «потому что я исцеляю души», — добавила она в качестве пояснения.

«Я не уверен, что мне нужно лечение», — утверждал он.

«О, дорогая, нам всем нужно какое-то исцеление. Никто из нас не целостен. Посмотри на себя, например».

Он выпрямился в кресле, впервые осознав, что она держит его правую руку ладонью вверх, ее пальцы поглаживают его костяшки. Она посмотрела на ладонь, немного нахмурилась в сосредоточении.

«Ты ведь гость, не так ли, дорогая?»

'Да.'

«Я бы сказал, по делу».

«Да», — он изучал ладонь вместе с ней, словно пытаясь прочесть написанные на ней иностранные слова.

«Ммм». Она начала проводить кончиком одного пальца по четко очерченным линиям, которые пересекали его ладонь. «Не щекотно?» — усмехнулась она. Он позволил ей самую короткую улыбку. Глядя на ее лицо, он заметил, что оно казалось мягче, чем когда он впервые вошел в караван. Он пересмотрел ее возраст в сторону уменьшения, почувствовал легкое давление, когда она, казалось, сжала его руку, как будто принимая комплимент.

«Но у тебя все хорошо, — сообщила она ему. — Я имею в виду в финансовом отношении; с этим проблем нет. Нет, дорогой, все твои проблемы проистекают из твоей конкретной работы».

«Моя работа?»

«Ты уже не так расслаблен, как раньше. Было время, когда ты бы не стал думать о чем-то другом. Легкие деньги. Но теперь это уже не так, не так ли?»

В фургоне было тепло, душно, без доступа воздуха и со всеми этими горящими свечами. Металлический груз прижимался к его паху, груз, который он всегда находил таким успокаивающим в прошлые времена. Он сказал себе, что она использует дешевую психологию. Его акцент не был местным; он не носил обручального кольца; его руки были чистыми и ухоженными. По таким деталям можно было многое сказать о человеке.

«Разве мы не должны сначала договориться о цене?» — спросил он.

«Зачем нам это делать, дорогая? Я же не проститутка, правда?» Он почувствовал, как уши у него краснеют. «И, кроме того, ты можешь себе это позволить, мы оба знаем, что можешь. Какой смысл позволять деньгам вставать на пути?» Она держала его руку все крепче. У нее была сила, у этой; он будет помнить об этом, когда придет время. Он не будет играть, не будет растягивать ее страдания. Быстрое нажатие на курок.

«У меня такое чувство, — сказала она, — что ты задаешься вопросом, зачем ты здесь. Это правда?»

«Я точно знаю, почему я здесь».

«Что? Здесь, со мной? Или здесь, на этой планете, живя той жизнью, которую ты выбрал?»

«Или… и то, и другое». Он говорил слишком быстро, чувствовал, как его пульс учащается. Ему нужно было успокоиться, нужно было успокоиться, когда придет время. Часть его говорила: «Сделай это сейчас». Но другая часть говорила: «Выслушай ее». Он извивался, пытаясь устроиться поудобнее.

«Но я имела в виду, — продолжила она, — что ты больше не уверен, почему ты делаешь то, что делаешь. Ты начал задавать вопросы». Она посмотрела на него. «В той сфере бизнеса, в которой ты работаешь, у меня такое чувство, что ты просто должен делать то, что тебе говорят. Так ведь?» Он кивнул. «Никаких возражений, никаких вопросов. Ты просто делаешь свою работу и ждешь зарплаты».

«Мне платят авансом».

«Разве ты не счастливчик?» Она снова усмехнулась. «Но денег ведь недостаточно, не так ли? Они никогда не смогут компенсировать отсутствие счастья или удовлетворения».

«Я могла бы почерпнуть это из журнала Cosmopolitan моей девушки».

Она улыбнулась, а затем хлопнула в ладоши. «Я бы хотела попробовать тебя с картами. Ты в игре?»

«Это что, игра?»

«Ты забавляешься словами, дорогая. Эвфемизмы — вот и все слова».

Он старался не ахнуть: она словно прочитала его мысли раньше – все эти эвфемизмы для слова «убийца». Она не обращала на него никакого внимания, была занята тасовкой огромной колоды Таро. Она попросила его трижды коснуться колоды. Затем она выложила три верхние карты.

«Ах», — сказала она, лаская пальцами первую букву. «Le soleil». Это означает солнце».

«Я знаю, что это значит», — резко сказал он.

Она надула губы. «Я думала, ты не знаешь французского».

Он застрял на мгновение. «Там, на карточке, есть изображение солнца», — наконец сказал он.

Она медленно кивнула. Его дыхание снова участилось.

«Вторая карта», — сказала она. «Сама Смерть. La mort. Интересно, что французы придают этому слову женский род».

Он посмотрел на изображение скелета. Он ухмылялся, пританцовывая. На земле рядом с ним стояли фонарь и песочные часы. Свеча в фонаре погасла; песок в песочных часах весь высыпался.

«Не волнуйтесь, — сказала она, — это не всегда предвещает смерть».

«Какое облегчение», — сказал он с улыбкой.

«Последняя карта интригует — повешенный. Она может означать многое». Она подняла ее так, чтобы он мог ее увидеть.

«А все трое вместе?» — спросил он, теперь уже с любопытством.

Она сложила руки, как будто в молитве. «Я не уверена», — сказала она наконец. «Необычное сочетание, конечно».

«Смерть и повешенный: может быть, самоубийство?»

Она пожала плечами.

«Важен ли пол? Я имею в виду, что это мужчина?»

Она покачала головой.

Он облизнул губы. «Может, мяч поможет», — предположил он.

Она посмотрела на него, в ее глазах отражался свет свечей. «Возможно, ты прав». И она улыбнулась. «Пойдем?» Словно они теперь были не будущими любовниками, а детьми, а хрустальный шар — не более чем недозволенным вызовом.

Когда она потянула к ним маленький стеклянный шар, он снова пошевелился. Ствол пистолета натирал ему бедро. Он потер карман куртки, в котором был глушитель. Ему придется сначала ударить ее, просто чтобы она замолчала, пока он будет приделывать глушитель к пистолету.

Она медленно подняла платок с мяча, словно поднимая занавес на каком-то миниатюрном сценическом представлении. Она наклонилась вперед, вглядываясь в стекло, давая ему возможность увидеть крепированное декольте. Ее руки порхали над мячом, не совсем касаясь его. Если бы он был геронтофилом, в этом акте был бы намек на эротичность.

«Не думай так!» — резко бросила она. Затем, увидев удивленное выражение его лица, подмигнула. «Мяч часто все проясняет».

«О чем я думал?» — выпалил он.

«Хочешь, чтобы я сказал это вслух?»

Он покачал головой, посмотрел в шар, увидел там отражение ее лица, вытянутого и искаженного. И где-то внутри плавало его собственное лицо, окруженное лижущим пламенем.

«Что ты видишь?» — спросил он, желая узнать это сейчас.

«Я вижу человека, который спрашивает, почему он здесь. У одного человека есть ответ, но он еще не спросил этого человека. Он обеспокоен тем, что ему предстоит сделать, — справедливо обеспокоен, по-моему».

Она снова посмотрела на него. Ее глаза были цвета полированного дуба. Крошечные прожилки крови, казалось, пульсировали в белках. Он откинулся на спинку сиденья.

«Ты ведь знаешь, не так ли?»

«Конечно, я знаю, Морт».

Он чуть не опрокинул стол, когда встал на ноги и вытащил пистолет из-за пояса. «Как?» — спросил он. «Кто тебе сказал?»

Она покачала головой, не глядя на пистолет, по-видимому, не заинтересованная в нем. «Однажды это произойдет. В тот момент, когда ты вошел, я почувствовала, что это ты».

«Ты не боишься». Это было утверждение, а не вопрос.

«Конечно, я боюсь». Но она этого не показала. «И немного грустная».

Он вытащил глушитель из кармана, но у него были проблемы с координацией рук. Он тренировался сотню раз в темноте, и никогда не испытывал таких проблем. У него были жертвы вроде нее: те, кто принимал, кто, возможно, даже был немного благодарен.

«Знаешь, кто хочет твоей смерти?» — спросил он.

Она кивнула. «Думаю, да. Возможно, я ошиблась в своих предсказаниях, но в своей жизни я нажила очень мало врагов».

«Он богатый человек».

«Очень богато», — признала она. «Не все это честные деньги. И я уверена, что он привык получать то, что хочет». Она отодвинула мяч, снова достала карты и начала их тасовать. «Так что задай мне свой вопрос».

Он прикручивал глушитель к концу ствола. Пистолет был заряжен, оставалось только снять предохранитель. Он снова облизнул губы. Здесь так жарко, так сухо…

«Почему?» — спросил он. «Почему он хочет, чтобы гадалка умерла?»

Она встала и пошла открывать шторы.

«Нет», — приказал он, направив на нее пистолет и сняв его с предохранителя. «Держи их закрытыми».

«Боишься застрелить меня при дневном свете?» Когда он не ответил, она отдернула одну занавеску, затем задул свечи. Он держал пистолет направленным на нее: выстрел в голову, быстрый и всегда смертельный. «Я скажу тебе», — сказала она, снова опускаясь на свое место. Она жестом пригласила его сесть. После минутного колебания он так и сделал, держа пистолет неподвижно в правой руке. Струйки дыма от погасших свечей поднимались по обе стороны от нее.

«Мы были молоды, когда встретились», — начала она. «Я уже работала на ярмарке — не на этой. Однажды ночью он решил, что с меня хватит ухаживаний». Она пристально посмотрела ему в глаза, в его собственные глаза цвета дуба. «О да, он привык получать то, что хочет. Понимаешь, о чем я говорю?» — тихо продолжила она. «Не было и речи о согласии. Я пыталась родить ребенка тайно, но трудно хранить секреты от такого человека, как он, человека с деньгами, от того, кого все боятся. Моего ребенка у меня украли. Тогда я начала путешествовать, и с тех пор я путешествую. Но всегда держа ухо востро, всегда прислушиваясь». Теперь ее глаза были влажными. «Понимаешь, я знала, что придет время, когда мой ребенок станет достаточно взрослым, чтобы начать задавать вопросы. И я знала, что отец ребенка не захочет, чтобы правда вышла наружу». Она протянула дрожащую руку, коснулась его щеки мимо пистолета. «Я просто не думала, что он будет таким жестоким».

'Жестокий?'

«Настолько жесток, что послал своего собственного сына — нашего сына — совершить убийство».

Он снова вскочил на ноги, ударил кулаками по стене фургона. Опустил голову и зажмурил глаза, дубовые глаза — зеркала ее собственных — которые сказали ей все, что ей нужно было знать. Он оставил пистолет на столе. Она подняла его, удивленная его весом, и повертела в руке.

«Я убью его, — простонал он. — Клянусь, я убью его за это».

С улыбкой она поставила предохранитель на место, положила пистолет обратно на стол. Когда он повернулся к ней, смаргивая слезы, она выглядела совершенно спокойной, почти безмятежной, словно ее вера в него наконец-то была вознаграждена. В руке она держала карту Таро.

Повешенный.

«Это должно выглядеть как несчастный случай», — сказала она. «Либо это, либо самоубийство».

Снаружи крики испуганных детей: вальсисты, колесо обозрения и поезд-призрак. Одна его рука легко легла на ее, другая потянулась к пистолету.

«Мать», — сказал он со всей нежностью, на которую была способна его иссохшая душа.

Окно возможностей – РЕБУС-ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА

Побеги Берни Фью из тюрьмы были искусством.

И с годами он оттачивал свое мастерство. Его побеги из тюрьмы, его отстранение от охранников и тюремных надзирателей, его исчезновение были предметом историй в тюрьмах по всей Шотландии. Его называли «The Grease-Man», «The Blink» и многими другими именами, включая очевидное «Гудини» и не столь очевидное «Клод» (Клод Рейнс играл роль оригинального Невидимки).

Берни Фью был прекрасен. Как мелкий вор он был безнадежен, но после поимки он начал показывать свое настоящее мастерство. Он не был создан для того, чтобы быть взломщиком; но он, безусловно, блистал как взломщик. Он запихивал себя в мусорные мешки и почтовые мешки, занял место трупа в одной тюремной больнице, выдавливал свое жилистое тело из невозможно маленьких окон (иногда намазывая маслом свой голый торс перед этим), и забивался в вентиляционные шахты и отопительные трубы.

Но у Берни Фью была проблема. Как только он перелезал высокие стены, пробирался через канализацию, выбегал из тюремного автобуса или бил охранника по голове, как только он делал все это и снова оказывался на улице, дышал свободным воздухом и растворялся в толпе... его движения были как часы. Вся его изобретательность, казалось, исчерпала себя. Тюремные психологи говорили об этом по-другому. Они говорили, что он действительно хотел, чтобы его поймали. Для него это была игра.

Но для детектива-инспектора Джона Ребуса это было больше, чем игра. Это был шанс выпить.

Берни сделает три вещи. Во-первых, он пойдет и бросит камень в окно гостиной своей бывшей жены. Во-вторых, он встанет посреди Принсес-стрит и пошлет всех к черту (и в другие места тоже). И, в-третьих, он напьется в баре Скотта. В эти дни первый вариант был для Берни сложным, поскольку его бывшая жена не только переехала, не оставив адреса для пересылки, но и, по предложению Ребуса, поселилась на одиннадцатом этаже многоквартирного дома в Оксганге. Больше никаких камней в окно гостиной, если только Берни не умеет обращаться с веревками и кошками.

Ребус предпочел подождать Берни в баре Скотта, где отказывались разбавлять виски или язык. «Скотт» был злодейским пабом, одним из самых грязных в Эдинбурге. Ребус узнал половину лиц в этом месте, даже в унылый день среды. Лица, подающие залог, лица, подающие апелляцию. Они тоже узнали его, но никаких проблем не будет. Каждый из них знал, зачем он здесь. Он поднялся на барный стул и закурил. Телевизор был включен, показывая спутниковый спортивный канал. Крикет, какой-то матч между Англией и Вест-Индией. Распространено заблуждение, что шотландцы не смотрят крикет. Завсегдатаи эдинбургских пабов будут смотреть что угодно, особенно если в деле замешана Англия, и тем более если Англия имеет все шансы получить взбучку. «Скотт», самое унылое заведение, какое только можно себе представить, перенеслось на Карибы по такому случаю.

Затем дверь в туалет открылась с нервным визгом, и оттуда выскочил мужчина. Он был высоким и тощим, с неуклюжими конечностями, волосы падали на глаза. Он держал руку на ширинке, просто проверяя перед выходом, а глаза были устремлены в пол.

«Тогда увидимся», — сказал он никому, открывая входную дверь, чтобы уйти. Никто не ответил. Дверь оставалась открытой дольше, чем следовало. Кто-то еще входил. Глаза на мгновение сверкнули от телевизора. Ребус допил свой напиток и поднялся со стула. Он знал человека, который только что вышел из бара. Он хорошо его знал. Он также знал, что то, что только что произошло, было невозможно.

Новый клиент, невысокий мужчина с горстью монет, хриплым от крика голосом заказал пинту. Бармен не двинулся с места. Вместо этого он посмотрел на Ребуса, который смотрел на Берни Фью.

Затем Берни Фью посмотрел на Ребуса.

«Бернни, ты был на Принсес-стрит?» — спросил Ребус.

Берни Фью вздохнул и потер усталое лицо. «Пришло время для короткого разговора, мистер Ребус?»

Ребус кивнул. Он и сам мог бы обойтись без другого. У него на уме было несколько вещей, и ни одна из них не была Берни Фью.


Полицейские любят и ненавидят операции по наблюдению примерно в равной степени. Есть скука, но даже это лучше, чем быть привязанным к столу CID. Часто на слежке царит хорошее настроение, плюс есть этот прилив адреналина, когда что-то в конце концов происходит.

Текущее наблюдение велось в квартире на втором этаже, владельцы которой были отправлены в караван на побережье на две недели. Если операция длилась дольше двух недель, их отправляли к родственникам.

Наблюдатели работали группами по два человека и посменно по двенадцать часов в сутки. Они следили за квартирой на втором этаже многоквартирного дома через дорогу. Они следили за бандитом по имени Ребра Маккей. Его прозвали Ребра, потому что он был очень худым. У него была героиновая зависимость, и он платил за нее, продавая наркотики. Только его ни разу не поймали за этим, и Эдинбургский уголовный розыск стремился исправить это положение.

Проблема была в том, что с тех пор, как началась слежка, Рибс не высовывался. Он оставался в квартире, выбираясь только на короткие вылазки в угловой магазин. Он покупал пиво, водку, молоко, сигареты, иногда хлопья для завтрака или банку арахисового масла, и всегда дополнял свои покупки полудюжиной плиток шоколада. Вот и все. Должно было быть больше, но больше не было. В любой день операция могла быть объявлена замороженной.

Они старались содержать квартиру в чистоте, но с беспорядком ничего не поделаешь. С любопытными соседями тоже не поделаешь: все на лестничной клетке гадали, кто эти незнакомцы в доме Тулли. Некоторые задавали вопросы. Некоторым не нужно было ничего говорить. Ребус встретил на лестнице старика. Он тащил сумку с покупками на третий этаж, останавливаясь, чтобы передохнуть на каждой ступеньке.

«Помочь тебе с этим?» — предложил Ребус.

«Я справлюсь».

«Это не доставит никаких хлопот».

«Я сказал, что справлюсь».

Ребус пожал плечами. «Как хочешь». Затем он поднялся на площадку и привычно постучал в дверь квартиры Талли.

Констебль Джамфлар приоткрыл дверь, увидел Ребуса и распахнул ее настежь. Ребус проскользнул внутрь.

«Вот», — сказал он, протягивая бумажный пакет, — «колечки из теста».

«Благодарю вас, сэр», — сказал Джамфлэр.

В тесной гостиной констебль Коннот сидел на обеденном стуле у сетчатой занавески, глядя сквозь сетку в окно. Ребус присоединился к нему на мгновение. Окно Рибса Маккея было грязным, но сквозь грязь можно было увидеть обычную гостиную. Не то чтобы Рибс часто подходил к окну. Коннот не концентрировался на окне. Он метался между окном второго этажа и дверью на первом этаже. Если Рибс покидал квартиру, Джамфлар гнался за ним, в то время как Коннот следил за продвижением Рибса из окна и докладывал по радио своему коллеге.

Первоначально в квартире был один мужчина, а другой в машине на уровне улицы. Но мужчина на уровне улицы не был нужен, и в любом случае выглядел подозрительно. Улица не была главной магистралью, а была соединительным звеном между Клерк-стрит и Бакклю-стрит. На уровне дороги было несколько магазинов, но они имели вид постоянного закрытия.

Коннот взглянул в окно. «Добрый день, сэр. Что привело вас сюда?»

«Его следы есть?» — спросил Ребус.

«Даже твита нет».

«Думаю, я знаю, почему. Твоя птичка уже улетела».

«Никаких шансов», — сказал Джамфлэр, откусывая кусок теста.

«Я видел его полчаса назад в баре Скотта. Это довольно далеко отсюда».

«Должно быть, это был его двойник».

Но Ребус покачал головой. «Когда ты видел его в последний раз?»

Джамфлар проверил блокнот. «Мы не видели его в эту смену. Но сегодня утром Купер и Снеддон наблюдали, как он пошел в угловой магазин и вернулся. Это было в семь пятнадцать».

«И ты придешь в восемь?»

«Да, сэр».

«И с тех пор вы его не видели?»

«Там кто-то есть», — настаивал Коннот. «Я видел движение».

Ребус медленно заговорил. «Но ты не видел Рибса Маккея, а я видел. Он на улице, занимается своими делами». Он наклонился ближе к Конноту. «Да ладно, сынок, что случилось? Прохлаждаешься? Полчаса в пабе, немного жажды утолить? Поспать на диване? Диван выглядит удобным».

Джамфлар пытался проглотить кусок теста, который внезапно стал сухим. «Мы делали свою работу!» — сказал он, разбрызгивая крошки.

Коннахт просто смотрел на Ребуса горящими глазами. Ребус верил этим глазам.

«Ладно», — признал он, — «значит, есть и другое объяснение. Задняя дверь, удобная водосточная труба».

«Задняя дверь заложена кирпичом», — сухо сказал Коннот. «Там есть водосточная труба, но Ребра не смогли по ней спуститься».

'Откуда вы знаете?'

«Я знаю», — Коннахт посмотрел сквозь занавеску.

«Тогда что-то еще. Может быть, он использует маскировку».

Джамфлар, все еще жуя, пролистал блокнот. «Все, кто выходит и входит, отмечены».

«Он наркоман», — сказал Коннот. «Он недостаточно умен, чтобы обмануть нас».

«Ну, сынок, именно это он и делает. Ты смотришь на пустую квартиру».

«Телевизор только что включили», — сказал Коннот. Ребус выглянул из-за занавески. Конечно же, он увидел анимированный экран. «Ненавижу эту программу», — пробормотал Коннот. «Хотел бы я, чтобы он переключил канал».

«Может, он и не может», — сказал Ребус, направляясь к двери.


Он вернулся к наблюдению тем вечером, взяв с собой кого-то. Возникли некоторые трудности, чтобы все организовать. Никто не хотел, чтобы он ушел из станции с Берни Фью. Но Ребус взял на себя всю ответственность.

«Черт возьми, так и будет», — сказал его босс, подписывая форму.

Джамфлар и Коннахт были на поле, Купер и Снеддон — на поле.

«Что это я слышу?» — спросил Купер, открывая дверь Ребусу и его спутнику.

«О ребрышках?»

«Нет», — сказал Купер, — «о том, чтобы ты принёс дневной смене выбор кондитерских изделий».

«Иди и посмотри», — позвал Снеддон. Ребус подошел к окну. В гостиной Рибса горел свет, а жалюзи не были закрыты. Рибс открыл окно и смотрел вниз на ночную улицу, наслаждаясь сигаретой. «Видишь?» — сказал Снеддон.

«Понятно», — сказал Ребус. Затем он повернулся к Берни Фью. «Иди сюда, Берни». Фью подошел к окну, шаркая, и Ребус все ему объяснил. Берни задумался, потирая рукой подбородок, затем задал те же вопросы, которые Ребус ранее задавал Джамфлару и Коннахту. Затем он еще немного подумал, глядя сквозь занавеску.

«Ты следишь за окном на втором этаже?» — спросил он Купера.

'Это верно.'

«А главная дверь?»

'Да.'

«Вы когда-нибудь думали поискать что-нибудь еще?»

Купер не понял, Снеддон тоже.

«Продолжай, Берни», — сказал Ребус.

«Посмотри на верхний этаж», — предложил Берни Фью. Ребус посмотрел. Он увидел треснувшее и заляпанное грязью окно, закрытое рваными кусками картона. «Думаешь, там кто-нибудь живет?» — спросил Берни.

'Что вы говорите?'

«Я думаю, он тебя здорово подменил. Поменялся ролями, типа». Он улыбнулся. «Ты не смотришь «Ребрышки Маккея». Он смотрит на тебя».

Ребус кивнул, быстро сообразив. «Смена смен». Берни тоже кивнул. «Есть минута или две, когда одна смена уходит, а другая приходит».

«Окно возможностей», — согласился Берни. «Он наблюдает, видит, как приходит новая смена, и спускается вниз и выбегает за дверь».

«А через двенадцать часов», — сказал Ребус, — «он ждет на улице, пока не увидит, что следующая смена уже на подходе. Затем он возвращается».

Снеддон покачал головой. «Но свет, телик…»

«Таймеры», — небрежно ответил Берни Фью. «Ты думаешь, что видишь, как там ходят люди. Может, и видишь, но не Рибс. Может, это просто тени, или ветерок колышет занавески».

Снеддон нахмурился. «Кто ты?»

«Эксперт-свидетель», — сказал Ребус, похлопав Берни Фью по плечу. Затем он повернулся к Снеддону. «Я иду туда. Присматривай за Берни здесь. И я имею в виду, присматривай за ним. То есть не выпускай его из виду».

Снеддон моргнул, затем уставился на Берни. «Ты — Баттери Берни».

Берни пожал плечами, принимая прозвище. Ребус уже уходил.


Он пошел в бар на дальнем углу улицы и заказал виски. Он прополоскал рот жидкостью, чтобы она стала тяжелой для его дыхания, затем вышел из бара и поплелся к дому Рибса Маккея, просто еще один замоченный, пытающийся найти дорогу домой. Он стянул пиджак набок и расстегнул пару пуговиц на рубашке. Он мог это сделать. Иногда он делал это слишком хорошо. Он пьянел от этого метода.

Он толкнул дверь многоквартирного дома и оказался в тускло освещенном коридоре с изношенными каменными ступенями, изгибающимися вверх. Он схватился за перила и начал подниматься. Он даже не остановился на втором этаже, но услышал музыку из-за двери Рибса. И он увидел, что дверь была укреплена, как раз такая, которую устанавливают дилеры. Это давало им те жизненно важные дополнительные секунды, когда приезжала группа по борьбе с наркотиками, приглашая кувалдами и топорами. Секунд было достаточно, чтобы смыть улики или проглотить их. В наши дни перед облавой на дом группа по борьбе с наркотиками открывала канализацию и оставляла там человека, готового к смыву…

На площадке верхнего этажа Ребус остановился, чтобы перевести дух. Дверь напротив него выглядела грубой, поцарапанной, сколотой и битой. Табличка с именем была снята, оставив глубокие отверстия от шурупов в дереве. Ребус постучал в дверь, готовый с оправданиями и своей пьяной позицией с опущенной головой. Он подождал, но ответа не было. Он прислушался, затем посмотрел на почтовый ящик. Темнота. Он попробовал дверную ручку. Она повернулась, и дверь распахнулась внутрь. Когда он подумал об этом, незапертая дверь имела смысл. Ребрам нужно было приходить и уходить в спешке, а замки требовали времени.

Ребус тихо вошел в короткий коридор. Некоторые внутренние двери были открыты, принося с собой лучики уличного света. В помещении пахло плесенью и сыростью, и было холодно. Мебели не было, а обои отклеились от стен. Длинные полосы теперь лежали сморщенными кучками, словно чулки старухи, лежащие у ее лодыжек. Ребус шел на цыпочках. Он не знал, насколько хороши полы, и не хотел, чтобы кто-то внизу его услышал. Он не хотел, чтобы его услышал Ребрышки Маккей.

Он вошел в гостиную. Она была идентична по форме гостиной для наблюдения. На полу лежали газеты, ковер был свернут у одной стены. Клочья ковра были разбросаны по полу. Мыши, очевидно, брали кусочки для гнезда. Ребус подошел к окну. Там была небольшая щель, где два куска картона не совсем соприкасались. Через эту щель он хорошо видел квартиру для наблюдения. И хотя свет был выключен, уличный фонарь освещал сетчатую занавеску, так что любой, кто двигался за занавеской, становился теневой марионеткой. Кто-то, Снеддон, или Купер, или Берни Фью, только что двигался.

«Ты умный маленький коротышка», — прошептал Ребус. Затем он поднял что-то с пола. Это была однообъективная зеркальная камера с прикрепленным телеобъективом. Не такая вещь, которую можно найти в заброшенных квартирах. Он поднял ее и навел камеру на окно напротив. Теперь у него не было никаких сомнений. Это было так просто. Рибс прокрался сюда, наблюдал за наблюдением через телеобъектив, пока они думали, что следят за ним, и в восемь часов быстро вышел из многоквартирного дома и занялся своими делами.

«Ты просто золото, Берни», — сказал Ребус. Затем он положил камеру на место, где ее взял, и на цыпочках прошел обратно по квартире.


'Где он?'

Глупый вопрос, если учесть обстоятельства. Снеддон просто пожал плечами. «Ему нужно было в туалет».

«Конечно, он это сделал», — сказал Ребус.

Снеддон провел его в ванную. Там было небольшое окно высоко на одной из стен. Окно было открыто. Оно вело не наружу, а просто обратно в коридор около двери на лестничную клетку квартиры.

«Он был здесь некоторое время, поэтому я пришел посмотреть. Постучал в дверь, ответа не было, удалось силой открыть ее, но его здесь не было». Лицо и шея Снеддона были красными от смущения; или, может быть, это было просто упражнение. «Я сбежал вниз, но его не было».

«Я не верю, что он мог вылезти из этого окна», — скептически сказал Ребус. «Даже Берни Фью». Окно было примерно двенадцать на девять дюймов. До него можно было дотянуться, встав на край ванны, но стены были из белой плитки, и Ребус не видел никаких следов царапин. Он посмотрел на унитаз. Его крышка была опущена, но не находилась на одном уровне с унитазом. Ребус поднял крышку и обнаружил, что смотрит на полотенца, несколько из них, засунутые в унитаз.

«Что за…?» Снеддон не мог поверить своим глазам. Но Ребус мог. Он открыл небольшой сушильный шкаф под раковиной. Он был пуст. Полка была вынута и поставлена вертикально в задней части шкафа. Внутри было как раз достаточно места, чтобы спрятаться. Ребус улыбнулся недоверчивому Снеддону.

«Он подождал, пока ты спустишься вниз».

«А что потом?» — спросил Снеддон. «Ты имеешь в виду, что он все еще в квартире?»

Ребус задумался. «Нет», — сказал он наконец, качая головой. «Но подумайте о том, что он нам только что рассказал, о том, как Ребра нас обманывали».

Он вывел Снеддона из квартиры, но вместо того, чтобы спуститься, он поднялся на еще один пролет на верхний этаж. В потолок был встроен световой люк, и он тоже был открыт.

«Прогулка по крышам», — сказал Ребус.

Снеддон только покачал головой. «Извините, сэр», — произнес он.

«Неважно», — сказал Ребус, зная, однако, что его босс так и сделает.


В семь утра следующего дня Рибс Маккей вышел из своей квартиры и бодро направился в угловой магазин, за ним следовал Снеддон. Затем он вернулся, наслаждаясь сигаретой, ни о чем не беспокоясь. Он показал себя группе наблюдения, и теперь у них было что рассказать новой смене, чем занять их во время смены.

Как обычно, смена произошла в восемь. И ровно через минуту после того, как Джамфлэр и Коннот вошли в многоквартирный дом, дверь напротив открылась, и Рибс Маккей вылетел.

Ребус и Снеддон, уютно устроившиеся в машине Ребуса, смотрели ему вслед. Затем Снеддон вышел, чтобы последовать за ним. Он не оглянулся на Ребуса, но помахал рукой, давая понять, что его начальник был прав. Ребус надеялся, что Снеддон будет лучше в роли хвоста, чем в роли наблюдателя. Он надеялся, что они поймают Ребра с этим товаром, возможно, раздающим его или принимающим поставку от собственного поставщика. Таков был план. Таков был план с самого начала.

Он включил зажигание и выехал на улицу Бакклю. Бар Скотта открылся рано, и у Джона Ребуса там была назначена встреча.

Он был должен Берни Фью выпивку.

Спина Змеи

Это было, заметьте, в 1793 или 1794 году. Эдинбург тогда был лучше. Сейчас здесь ничего не происходит, но тогда... тогда все происходило.

В те времена кэдди был незаменим, если вы приезжали в город. Если вам нужно было кого-то найти, если нужно было доставить сообщение, если вам нужна была кровать на ночь, свежие устрицы, портной или местный шоп, вы приходили к кэдди. А если вас одолевал кларет, кэдди благополучно доставлял вас домой.

Видите ли, город не был безопасным, Господи, нет. Улицы были подлыми. Высокомерные люди покидали старый город и пересекали Нор-Лох в Новый. Они жили на Принсес-стрит и Джордж-стрит, или жили, пока не могли больше выносить вонь. К тому времени старый лох был открытой канализацией, и старый город был не намного лучше.

Меня называли Каллендер, Калли для моих друзей. Никто не знал моего имени. Им достаточно было сказать «Каллендер», и им указывали в моем направлении. Так было с молодым мастером Гисборном. Он недавно прибыл на карете из Лондона и боялся, что больше никогда не сядет…


«Вы Каллендер? Мой хороший друг мистер Уилкс сказал мне спросить о вас».

«Уилкс?»

«Он был здесь несколько недель. Студент-медик».

Я кивнул. «Я особенно хорошо помню этого молодого джентльмена», — солгал я.

«Мне понадобится чистая комната, ничего лишнего, мои карманы не бездонны».

«Как долго вы пробудете здесь, хозяин?»

Он огляделся. «Я не уверен. Я подумываю о карьере в медицине. Если мне понравится факультет, я, возможно, поступлю».

И он потрогал края своего пальто. Это было бледно-голубое пальто с яркими серебряными пуговицами. Как и у мастера Гисборна, оно было слишком вычурным и не совсем подходило друг другу. Лицо у него было толстым, как у щенка, но телосложение было худым, а глаза сияли. Его кожа не страдала ни от болезней, ни от недоедания. Я полагаю, он был достаточно хорошим экземпляром, но я видел прекрасные экземпляры и раньше. Многие из них остались, соблазненные Эдинбургом. Я видел их ежедневно в едких ховфах или сутулящимися в узких проходах, опустив головы. Никто из них не выглядел таким свежим в эти дни. Если бы это были угри, торговки рыбой бросили бы их в ведро и продали бы только самым доверчивым.

Самыми доверчивыми, конечно, оказались новоприбывшие в город.

За мастером Гисборном нужно будет присматривать. Он был надменным на поверхности, самоуверенным, но я знал, что он был обеспокоен, размышляя, как долго он сможет выдерживать акт мирской жизни. У него были деньги, но не в безграничном количестве. Его родители были профессионалами, а не дворянами. Некоторые местные жители одурачили бы его перед ужином. Я? Я не решил.

Я поднял его чемодан. «Мне позвать коляску?» Он нахмурился. «Здесь улицы слишком узкие и крутые для карет, ты не заметил? Знаешь, почему они узкие?» Я подошел к нему. «Там внизу зарыта змея». Он выглядел не в своей тарелке, поэтому я рассмеялся. «Это просто история, хозяин. Мы используем колясок вместо лошадей. Хороший, сильный скот Хайленда».

Я знал, что он уже прошел большой путь в поисках меня, таща за собой свой сундук. Он устал, но тоже считал свои деньги.

«Давайте прогуляемся, — решил он, — и ты познакомишь меня с городом».

«Город, хозяин, — сказал я, — сам вас с собой познакомит».

Мы устроили его в Lucky Seaton's. Lucky сама когда-то была шлюхой, потом перешла в умеренное движение и теперь содержала христианский дом для ночлега.

«Мы все знаем о студентах-медиках, не так ли, Калли?» — сказала она, пока Гисборн осматривал его комнату. «Самые грешные люди в христианском мире».

Она похлопала мастера Гисборна по пухлой щеке, и я повел его обратно вниз по коварной лестнице.

«Что она имела в виду?» — спросил он меня.

«Посетите несколько пивных, и вы все поймете», — сказал я ему. «Студенты-медики — самая известная группа алкоголиков в городе, если не считать юристов, судей, поэтов, лодочников и лордов тех и се».

«Что такое хауфф?»

Я повел его прямо в одну из них.

В воздухе царила общая духота. Трубки яростно курили, а окон не было, поэтому затхлый дым тяжело лежал на уровне глаз. Я слышал смех, ругань и визги женщин, но это было похоже на то, как если бы я смотрел сквозь густую рясу. Я увидел одноногого Джека, балансирующего с девкой на здоровом колене. За соседним столиком сидели два адвоката, головы которых были близко друг к другу. Поэт с небольшой репутацией что-то строчил, сидя на полу. А вокруг было вино, вино в кувшинах, бокалах и бутылках, его кислый запах соперничал с запахом табака.

Но больше всего шума было за большим круглым столом в самом дальнем углу, где под мерцающим светом лампы проходило заседание Ежемесячного клуба. Я подвел Гисборна к столу, пообещав ему, что Эдинбург познакомится с ним. За столом сидело пять джентльменов. Один из них сразу узнал меня.

«Дорогой старый Калли! Какие новости из верхнего мира?»

«Нет новостей, сэр».

«Лучше этого ничего нет!»

«Какая встреча состоится в этом месяце, господа?»

«Клуб любителей погорячее, Калли». Оратор произнес тост. «Мы празднуем десятую годовщину боя мистера Тайтлера на Монгольфье над этим самым городом».

Пришлось снова поднять тост, пока я объяснял мастеру Гисборну, что Ежемесячный клуб регулярно менял свое название, чтобы было что праздновать.

«Я вижу, ты принес свежую кровь, Калли».

«Мистер Гисборн, — сказал я, — недавно приехал из Лондона и надеется изучать медицину».

«Я надеюсь, что он тоже так сделает, если он намерен практиковаться».

Раздался смех и бокалы наполнились.

«Этот джентльмен, — сообщил я своему хозяину, — мистер Вальтер Скотт. Мистер Скотт — адвокат».

«Не сегодня», — сказал другой из группы. «Сегодня он — полковник Грогг!»

Еще больше смеха. Гисборна спросили, что бы он выпил.

«Стакан портвейна», — ответил мой незадачливый подопечный.

За столом стало тихо. Скотт улыбался лишь половиной рта.

«В этих краях нечасто пьют портвейн. Он напоминает некоторым людям о Союзе. Некоторые предпочли бы выпить виски и поднять тост за своего якобитского «Короля над водой». Кто-то за столом действительно так и сделал, не обращая внимания на тон голоса Скотта. «Но теперь мы одна нация», — продолжил Скотт. Этот человек действительно хотел произнести речь. «А если вы выпьете с нами немного кларета, мы, возможно, еще помиримся».

Пьяница, который выпил за Красавчика Принца Чарли, еще одного адвоката по имени Уркухарт, теперь обратился к Гисборну со своей обычной жалобой на англичан. «“Правь, Британия”, — сказал он, — была написана шотландцем. Джона Буля придумал шотландец!»

Он откинулся назад, по его мнению, высказав свою точку зрения. Мастер Гисборн выглядел так, будто он упал в Бедлам.

«Ну-ну», — успокоил Скотт. «Мы здесь, чтобы праздновать монгольфьеров». Он протянул Гисборну бокал без ножки, наполненный до краев. «И новых прибывших. Но вы пришли в опасное место, сэр».

«Как же так?» — спросил мой хозяин.

«Подстрекательство к мятежу процветает». Скотт помолчал. «Как и убийства. Сколько их уже, Калли?»

«Трое за последние две недели». Я перечислил имена. «Доктор Бенсон, гробовщик Макстей и негодяй по имени Хоуисон».

«Все заколоты», — сообщил Скотт Гисборну. «Представьте себе, убийство гробовщика! Это все равно, что пытаться убить саму Смерть!»


Как это обычно и случалось, Ежемесячный клуб переместился в другое заведение, чтобы принять участие в комплексном обеде, а оттуда в другое, где Скотт пил шампанское и вел обсуждение «сундука».

Сундук, о котором идет речь, был найден, когда в замке открыли коронную комнату во время поиска каких-то документов. По словам адвоката, коронная комната была открыта по особому ордеру в соответствии с руководством по королевскому знаку. Никто не имел полномочий вскрывать сундук. Коронную комнату снова заперли, а сундук все еще находился внутри. Во время объединения с Англией королевские регалии Шотландии исчезли. Скотт утверждал, что эти регалии — корона, скипетр и меч — лежали в сундуке.

Гисборн слушал с увлечением. Где-то по пути он потерял свое чувство экономии. Он заплатит за шампанское. Он заплатит за ужин. Бордель обсуждался как следующий пункт назначения... К счастью, Скотт проявлял к нему интерес, так что карманы Гисборна были все еще довольно полны, хотя его мозги были пусты.

Я сидел в стороне, беседуя с изгнанным графом д'Артуа, который бежал из Франции в начале революции. Он сохранил привычку поглаживать свою шею на счастье, его счастье было в том, что она все еще соединяла его голову с туловищем. У него были причины нервничать. Подстрекаемые событиями во Франции, мятеж витал в воздухе. Были беспорядки, и теперь зачинщиков судили.

Мы обсуждали дьякона Броди, повешенного шесть лет назад за серию взломов. Броди, столяр-краснодеревщик и слесарь, ограбил то самое помещение, в которое вмонтировал замки. Уважаемый днем, он был подлым ночью. Для графа (который разбирался в таких вещах) это было просто «человеческое состояние».

Я вдруг заметил, что сижу в тени. Надо мной стоял человек. У него были полные толстые губы, мясистый нос и брови, которые сходились в центре, как это иногда бывает у враждующих сил.

'Дуршлаг?'

Я покачал головой и отвернулся.

«Ты Каллендер», — сказал он. «Это тебе». Он хлопнул лапой по столу, затем повернулся и протиснулся сквозь толпу. На дереве, где только что была его рука, лежал аккуратно сложенный листок бумаги. Я развернул его и прочитал.

Возле Толбута, без четверти полночь.

Записка была неподписанной. Я передал ее графу.

«Ты пойдешь?»

Было уже больше двенадцати. «Пусть еще один бокал решит».


Tolbooth был городской тюрьмой, где сам Броди провел свои последние дни, распевая арии из The Beggar's Opera. Ночь была как смола, никто не удосужился зажечь свои лампы, и со стороны Лейта пронесся хаар.

В темноте я наступил на что-то, что мне было неинтересно изучать, и чистил ботинок о краеугольный камень Толбута, когда услышал совсем рядом голос.

'Дуршлаг?'

Женский голос; даже если говорить шепотом, я знал это. Сама леди была одета с ног до головы в черное, ее лицо было глубоко под капюшоном плаща.

«Я Каллендер».

«Мне сказали, что вы оказываете услуги».

«Я не министр, леди».

Может быть, она улыбнулась. Появился небольшой мешочек, и я взял его, взвешивая монеты внутри.

«В городе ходит книга, — сказала моя новая хозяйка. — Я очень хочу ее заполучить».

«У нас в Лакенбутсе есть несколько прекрасных книготорговцев…»

«Вы болтливы, сэр».

«А ты загадочный».

«Тогда я буду откровенен. Я знаю только об одном экземпляре этой книги, в частном издании. Она называется «Второй беспристрастный список рейнджера»…»

«О дамах для удовольствий в Эдинбурге».

«Ты знаешь это. Ты видел это?»

«Это не для таких, как я».

«Я хотел бы увидеть эту книгу».

«Хочешь, чтобы я его нашел?»

«Говорят, ты знаешь всех в городе».

«Все, кто имеет значение».

«Тогда вы сможете его найти?»

«Это возможно». Я осмотрел свои туфли. «Но сначала мне нужно узнать немного больше…»

Когда я снова поднял глаза, ее уже не было.


В Кресте кэдди тихо переговаривались с председателями. Мы, кэдди, организовались в компанию, хвастаясь письменными стандартами и Магистратом кэдди, отвечающим за всех. Мы считали себя выше председателей, простых мускулистых мигрантов из Хайленда.

Но мой лучший друг и самый надежный союзник, мистер Мак, был председателем. Однако в The Cross его не было. Работа на ночь почти закончилась. Последние таверны выгоняли последних напившихся клиентов. Только бордели и кабины пилотов все еще работали. Не сумев найти мистера Мака, я обратился к товарищу-кадди, старому работнику по имени Драйден.

«Мистер Драйден», — сказал я деловито, — «мне нужны ваши услуги, гонорар будет согласован между нами».

Драйден, как всегда, был готов. Я знал, что он будет работать всю ночь. Он был известен многим владельцам борделей и мог задавать свои вопросы осторожно, как я мог бы сделать сам, если бы гонорар дамы не был достаточным, чтобы сделать меня работодателем.

Я же направился домой, поднявшись по одинокой лестнице в свои апартаменты на чердаке и к холодному матрасу. Я нашел сон, как карманник находит свою чайку.

То есть, легко.


На следующее утро Драйден умер.

Молодой кэдди по имени Колин пришел, чтобы рассказать мне. Мы отправились к Нор-Лоху, где тело все еще лежало лицом вниз в иле. Городская стража — «городские крысы» за спиной — перебирала свои топоры Лохабера, поправляла высокие треуголки и пыталась выглядеть важно. Один из них, краснолицый человек по имени Фэрли, спросил, знаем ли мы жертву.

«Драйден», — сказал я. «Он был кэдди».

«Его пронзили кинжалом, — с удовольствием рассказал мне Фэрли. — Так же, как и тех троих».

Но я не был в этом так уверен…

Я тихонько захохотал, выпивка успокоила мое настроение. Драйден, как я предположил, был убит таким образом, чтобы он выглядел еще одной жертвой городского убийцы. Я знал, что, по всей вероятности, его убили из-за вопросов, которые он задавал... вопросов, которые я послал его задать. Был ли я в безопасности сам? Раскрыл ли Драйден что-нибудь своему убийце? И что было такого в миссии моей госпожи, что делало ее такой смертельно опасной?

Пока я размышлял об этом, в бар на хрупких ногах вошел молодой Гисборн.

«Я пил что-нибудь вчера вечером?» — спросил он, держась за голову.

«Хозяин, ты пил так, словно это был твой последний день жизни».

Наша хозяйка уже наполняла мой кувшин вина. «Убить или вылечить», — сказал я, наливая два бокала.

Гисборн видел, что я обеспокоен, и спросил о сути проблемы. Я был благодарен, что рассказал ему. Любой слушатель был бы достаточен. Имейте в виду, я немного сдержался. Это знание оказалось опасным, поэтому я не упомянул о леди и ее книге. Я перескочил от посланника к моим словам с Драйденом.

«Тогда самое главное, — сказал мой молодой хозяин, — это проследить путь в обратном направлении. Найти посланника».

Я вспомнил предыдущий вечер. Примерно в то время, когда прибыл посыльный, адвокат Уркухарт уже прощался с ежемесячным клубом.

«Мы поговорим с Уркухартом», — сказал я. «В этот час он будет в своих покоях. Следуйте за мной».

Гисборн последовал за мной из хоффа и через улицу прямо в другой. Там, в кабинке, перед ним лежали бумаги, а рядом стояла бутылка вина, сидел Уркухарт.

«Рад вас видеть», — объявил адвокат. Глаза у него были налиты кровью, нос — как обкуренная вишня. Его дыхания я вообще избегал. В возрасте где-то тридцати лет Уркухарт был опытным распутником. Он хотел, чтобы мы взяли с собой бокал.

«Сэр, — начал я, — вы помните, как вчера вечером покинули компанию?»

«Конечно. Мне только жаль, что пришлось уйти так рано. Свидание, понимаешь?» Мы обменялись улыбками. «Скажи мне, Гисборн, в каком доме дурной славы поселилась банда?»

«Я не помню», — признался Гисборн.

Уркухарту это понравилось. «Тогда скажи мне, ты проснулся в постели или в канаве?»

«Ни в том, ни в другом случае, мистер Уркухарт. Я проснулся на полу кухни в доме, которого не знал».

Пока Уркарт наслаждался этим, я спросил, взял ли он вчера вечером стул из таверны.

«Конечно. Ваш друг был фаворитом».

«Мистер Мак?» Уркухарт кивнул. «Вы случайно не видели гротеск, сэр?» Я описал ему посланника. Уркухарт покачал головой.

«Я слышал, что вчера вечером убили кэдди», — сказал Уркухарт. «Мы все знаем, что от «Городских крыс» нельзя ожидать, что они кого-то привлекут к ответственности». Он доверительно наклонился ко мне. «Ты ищешь справедливости, Калли?»

«Я не знаю, что я ищу, сэр».

Что было ложью. Сейчас я искал мистера Мака.


Я оставил Гисборна с Уркухартом и нашел Мака в «Кроссе».

«Да», — сказал он. «Я видел, как входил этот парень. Большой, с толстыми губами и сросшимися на переносице бровями».

«Вы видели его раньше?»

Мак кивнул. «Но не здесь, за озером».

«Новый город?» Мак кивнул. «Тогда покажи мне, где». Мак и его коллега-председатель понесли меня вниз по крутому склону к строительной площадке. Да, к строительной площадке, хотя Принсес-стрит и Джордж-стрит были закончены, все же еще больше улиц искусно возводилось. Прямо сейчас строители были заняты на том, что назовут Шарлотт-сквер. Мы пошли по более простому маршруту, мимо больницы Тринити и колледжа Кирк, затем по самой Принсес-стрит. Планировалось превратить Нор-Лох либо в канал, либо в регулярные сады, но на данный момент это была свалка. Я избегал смотреть на нее и старался не думать о бедном Драйдене. Между озером и старым городом находился Курган — подходящее название для коварной кучи нового городского щебня.

«Все изменилось, а, Калли? — крикнул мне мистер Мак. — Скоро в старом городе не останется дел для таких, как ты и я».

Он был прав. Дворянство уже покинуло старый город. Теперь на их больших землях жили колесники, чулочники и учителя. Теперь они все жили в новом городе, на некотором расстоянии от толпящегося черни. Так что здесь закладывались основы, не только для нового города, но и для смерти старого.

Мы вышли на Джордж-стрит, и портшез был остановлен. «Именно здесь я его и увидел», — сказал мистер Мак. «Он шел по улице так, словно это место было его собственностью».

Я встал со стула и потер ушибленный зад. Спутники мистера Мака уже заметили еще одного подходящего пассажира. Я отмахнулся от них. Мне нужно поговорить с хозяйкой, а это означало найти ее слугу. Поэтому я сел на ступеньку и стал наблюдать, как мимо проезжают рабочие тележки, перегруженные камнями и щебнем. День прошел довольно приятно.

Возможно, прошло два часа, когда я увидел его. Я не мог быть уверен, из какого дома он вышел; он был где-то на улице. Я спрятался за перилами и наблюдал, как он направляется к Принсес-стрит. Я следовал за ним на разумном расстоянии.

Он был неуклюж, его походка неуклюжа, и я с легкостью последовал за ним. Он поднялся обратно в старый город и направился к Luckenbooths. Здесь он вошел в книжный магазин, заставив меня остановиться.

Магазин принадлежал мистеру Уайтвуду, который считал себя не только продавцом книг, но и поэтом и писателем. Я тихо вошел в помещение и услышал повышенный голос Уайтвуда. Он находился в глубине своего магазина, декламируя льстивой аудитории других столь далеких писателей и людей, для которых книги были просто модой.

Слуга проталкивался вперед к небольшой группе. Уайтвуд стоял на низкой шаткой трибуне и читал, держа в руке белый платок, которым он размахивал для драматического эффекта. Ему нужна была вся возможная помощь. Я ежедневно имел дело с «улучшателями», самопровозглашенными «литераторами». Я вам сейчас расскажу, что такое улучшатель, он — бесенок, который бродит. Я видел, как они волокут свои туши по сточной канаве, подстерегают трактирщики и дерутся с туристами.

Слуга достиг подиума, и продавец книг увидел его. Не останавливаясь на середине строфы, Уайтвуд передал негодяю записку. Это было сделано в одно мгновение, и слуга повернулся к двери. Я выскользнул наружу и спрятался, наблюдая, как слуга направляется, словно в суд.

Я последовал за ним в здание суда. Я последовал за ним в один конкретный суд... и там его остановили.

Лорд Брэксфилд, судья по виселице, решал дело. Он сидел в парике за скамьей и макал овсяные лепешки в бордо, громко посасывая печенье и сверля обвиняемого взглядом. Их было трое, и я знал, что они обвинялись в подстрекательстве к мятежу, будучи лидерами народного съезда за парламентскую реформу. В то время только около тридцати человек в Эдинбурге имели право голосовать за члена парламента. Эти три печальных создания хотели изменить это и многое другое.

Я взглянул на присяжных — несомненно, лично отобранных Брэксфилдом. Обвиняемого высекут и отправят в Ботани-Бей. Публичная галерея была неспокойной. Между населением и скамьей стояли охранники. Один из охранников кивнул слуге, и он передал Брэксфилду записку Уайтвуда. Затем он быстро повернулся и вышел через другую дверь. Я собирался последовать за ним, когда судья по повешению заметил меня.

«Каллендер, подойди к скамье!»

Я прикусил губу, но знал, что лучше не бросать вызов Брэксфилду, даже если это означало потерять мою добычу. Охранники пропустили меня. Я воздержался от взгляда на обвиняемых, когда проходил мимо них.

«Да, мой господин?»

Брэксфилд откусил еще одно из своих адских печений. Он выглядел так, будто тоже хорошо выпил. «Каллендер, — сказал он, — вы один из наименее честных и цивилизованных людей в этом городе, я прав?»

«У меня есть конкуренты, мой господин».

Он захохотал, сплевывая крошки с мокрых губ. «Но скажите мне вот что: вы бы оставили в живых человека, совершившего измену?»

Я сглотнул, чувствуя за спиной три пары глаз. «Я мог бы спросить себя о его мотивах, милорд».

Брэксфилд наклонился над скамейкой. Он был несомненно уродлив, глаза черные как ночь. В свои семьдесят он становился все более эксцентричным. Он был тем, что считалось законом в этом городе. «Тогда хорошо, что я ношу этот парик, а не ты!» — пронзительно прокричал он. Он погрозил пальцем, ноготь на котором болел и нуждался в подстрижении. «Однажды ты увидишь Австралию, мой друг, если не будешь осторожен. А теперь уходи, мне нужно вершить правосудие».

Прошло много времени с тех пор, как Брэксфилд и «правосудие» были хотя бы поверхностно знакомы.

Снаружи слуга давно ушел. Проклиная свою удачу и суды, я направился к Канонгейту.


Я воспользовался услугами мистера Мака относительно книги моей леди, предупредив его быть особенно бдительным и сообщив ему о кончине Драйдена. Он предложил обратиться к властям, а затем понял, что говорит. Закон был столь же эффективен, как надушенный носовой платок против оспы, и мы оба это знали.

Я сидел в хоффе и ел блюдо устриц. Мастер Гисборн, побывавший в университете, присоединился ко мне.

«Когда все будет готово, все будет хорошо», — таково его мнение.

Я допил остатки сока и поставил тарелку. «Помнишь, я рассказывал тебе о змее, хозяин?»

Глаза у него были красные, лицо опухшее от избытка. Он кивнул.

«Ну, — задумчиво продолжил я, — возможно, это не так уж и глубоко под поверхностью, как я думал. Вам нужно только поскребти, и вы увидите это. Помните об этом, даже будучи пьяными».

Он выглядел озадаченным, но кивнул снова. Затем он, казалось, что-то вспомнил и полез в свою кожаную сумку. Он протянул мне упакованный сверток.

«Калли, ты можешь сохранить это в надежном месте?»

'Что это такое?'

«Просто подержи его для меня день или около того. Ты сделаешь это?»

Я кивнул и положил посылку к своим ногам. Гисборн выглядел очень облегченным. Затем дверь хауффа распахнулась внутрь, и появились Уркухарт и другие, уводя Гисборна с собой. Я допил вино и вернулся в свою комнату.

На полпути я встретил портного, семья которого жила двумя этажами ниже меня.

«Калли, — сказал он, — тебя ищут люди».

«Какие мужчины?»

«Такие, которые тебя не нашли бы. Они стоят на страже на лестнице и не шевелятся».

«Спасибо за предупреждение».

Он держал меня за руку. «Калли, дела идут медленно. Если бы ты мог убедить некоторых своих клиентов в качестве моей ткани…?»

«Положитесь на это». Я вернулся на холм к Кресту и нашел мистера Мака.

«Вот», — сказал я, протягивая ему посылку. «Оставь это мне».

'В чем дело?'

«Я не уверен. Думаю, я наступил на что-то еще менее приятное, чем думал. Есть новости о списке?»

Мак покачал головой. Он выглядел обеспокоенным, когда я его оставил; не за себя, а за меня.

Я продолжал подниматься в гору, к самому Замку. Под Замковым холмом лежали катакомбы, где прятались жители города, когда его грабили. И где все еще обитали самые низменные из негодяев Эдинбурга. Там я был бы в безопасности, поэтому я направился в туннели и подальше от света, отводя лицо, где это было возможно, от каждого заинтересованного, недружелюбного взгляда.

Человек, которого я искал, сидел, сгорбившись у одной из изогнутых стен, положив руки на колени. Он мог сидеть так часами, размышляя. Он был гигантом, и были истории, соответствующие его размерам. Говорили, что он был мятежником, возмутителем спокойствия, пиратом и контрабандистом. Он почти наверняка убивал людей, но в эти дни он затаился. Его звали Ормонд.

Он наблюдал, как я сижу напротив него, не мигая.

«У тебя проблемы», — сказал он наконец.

«Разве я был бы здесь в противном случае? Мне нужно где-то переночевать сегодня».

Он медленно кивнул. «Это все, что нужно каждому из нас. Здесь ты будешь в безопасности, Каллендер».

И я был таким.

Но на следующее утро Ормонд разбудил меня рано утром.

«Люди снаружи», — прошипел он. «Ищут тебя».

Я протер глаза. «Есть ли другой выход?»

Ормонд покачал головой. «Если вы зайдете еще глубже в этот лабиринт, вы можете потеряться навсегда. Эти норы тянутся до самого Канонгейта».

«Сколько мужчин?» Я уже стоял, полностью проснувшись.

«Четыре».

Я протянул руку. «Дайте мне кинжал, я разберусь с ними». Я имел это в виду. Я был ломким, раздражительным и усталым от беготни. Но Ормонд покачал головой.

«У меня есть план получше», — сказал он.

Он повел меня обратно через туннель к его входу. Туннель становился все более многолюдным по мере того, как мы приближались к внешнему миру. Я слышал, как мои преследователи впереди, изучающие лица, рычащие, когда каждое из них оказывалось ложным. Затем Ормонд наполнил свои легкие.

«Цены на кукурузу будут повышены!» — проревел он. «Новые налоги! Новые законы! Все на Крест!»

Раздался гневный голос, и люди вскочили на ноги. Ормонд поднимал толпу. Эдинбургская толпа была удивительным явлением. Она могла устроить бунт на улицах, а затем снова раствориться в тени. Были беспорядки в Портеусе, антикатолические беспорядки, беспорядки из-за повышения цен и прореволюционные беспорядки. Каждый раз подавляющее большинство избегало ареста. Толпа могла подняться за минуту и рассеяться за минуту. Даже Брэксфилд боялся толпы.

Ормонд ревел передо мной. Что касается меня, то я был просто еще одним из негодяев. Я прошел мимо людей, которые искали меня. Они стояли, ошеломленные, посреди этого зрелища. Как только толпа достигла рынка Лоун, я отцепился, помахав рукой Ормонду, проскользнул в переулок и снова остался один.

Но ненадолго. Пройдя мимо Лакенбутов, я снова увидел слугу, и на этот раз он не ускользнул от меня. Он пошел вниз к Принсес-стрит, по тропинке Джорди Бойда, тропинке, которая вскоре станет достаточно широкой для экипажей. Он пересек Принсес-стрит и направился к Джордж-стрит. Там я наконец увидел, как он спустился по ступенькам и вошел в дом через дверь для слуг. Я остановил портшез. Оба председателя знали меня через мистера Мака.

«Вот тот дом?» — спросил один из них в ответ на мой вопрос. «Он принадлежал лорду Торпу до того, как он уехал в Лондон. Его у него купил книготорговец».

«Мистер Уайтвуд?» — спросил я беспечно. Председатель кивнул. «Признаюсь, я не очень хорошо знаю этого джентльмена. Он женат?»

«Да, замужем, но ты об этом не знаешь. Ее редко видят, не так ли, Дональд?»

«Редко, очень редко», — согласился второй председатель.

«Почему это? У нее оспа или что-то в этом роде?»

Они посмеялись над этим обвинением. «Откуда мы можем знать такие вещи?»

Я тоже рассмеялся, поблагодарил их и попрощался. Затем я подошел к входной двери дома и постучал как следует.


Слуга, когда открыл дверь, был в ливрее. Он посмотрел на меня с удивлением.

«Передай своей госпоже, что я хочу с ней поговорить», — резко сказал я.

Он появился как минимум в двух головах, но я обошел его и оказался в прекрасном вестибюле.

«Подождите здесь», — прорычал слуга, закрывая входную дверь и открывая другую. «Я спрошу у моей госпожи, соблаговолит ли она вас принять».

Я обошел гостиную. Это было похоже на прогулку по выставке, хотя, по правде говоря, единственная выставка, которую я когда-либо осматривал, была «Бедлам» в воскресенье днем, и то только для того, чтобы найти своего друга.

Дверь открылась, и вошла хозяйка дома. Она сильно напудрила щеки, чтобы скрыть красноту — то ли от смущения, то ли от гнева. Ее глаза избегали моего взгляда, что дало мне возможность изучить ее. Ей было около двадцати пяти, она не была невысокой и обладала приятной фигурой. Ее губы были полными и красными, глаза жесткими, но, на мой взгляд, соблазнительными. Она была находкой, но когда она говорила, ее голос был грубым, и я задавался вопросом о ее истории.

'Что ты хочешь?'

«Чего, по-твоему, я хочу?»

Она взяла в руки красивую статуэтку. «Мы знакомы?»

«Я так думаю. Мы встретились возле Толбута».

Она попыталась недоверчиво рассмеяться. «В самом деле? Это место, где я никогда не была».

«Вы не хотели бы видеть его внутренности, леди, но вы можете это сделать, если продолжите в том же духе».

Никакое количество пудры не могло бы скрыть ее цвет. «Как ты смеешь сюда приходить!»

«Моя жизнь в опасности, леди».

Это ее успокоило. «Почему? Что ты наделала?»

«Ничего, кроме того, о чем ты меня просил».

«Вы нашли книгу?»

«Еще нет, и я собираюсь вернуть вам ваши деньги».

Она поняла, к чему я клоню, и ужаснулась. «Но если ты в опасности... клянусь, это не может быть связано со мной!»

«Нет? Человек уже умер».

«Мистер Каллендер, это всего лишь книга! Это не то, за что кто-то готов убить».

Я почти поверила ей. «Зачем тебе это?»

Она отвернулась. «Это не твоя забота».

«Моя главная забота — моя шея, леди. Я спасу ее любой ценой».

«Повторяю, вам не грозит опасность от поиска этой книги. Если вы считаете, что ваша жизнь в опасности, то должна быть какая-то другая причина». Она пристально смотрела на меня, пока говорила, и проклятие было в том, что я ей верил. Я верил, что смерть Драйдена, угроза Брэксфилда, люди, преследовавшие меня, что все это не имеет к ней никакого отношения. Она увидела перемену во мне и улыбнулась лучезарной улыбкой, улыбкой, которая увлекла меня за собой.

«Теперь убирайся», — сказала она. И с этими словами она вышла из комнаты и начала подниматься по лестнице. Ее слуга ждал меня у входной двери, держа ее открытой наготове.


Моя голова была полна головоломок. Все, что я знал наверняка, это то, что мне надоело прятаться. Я направился обратно в старый город с планом в голове, таким же полусырым, как объедки, которые пекарь бросил бездомным.

Я обошел городские сплетни, начав с торговок рыбой. Затем я направился в Крест и пошептался на ухо избранным кэдди и председателям. Затем я отправился в трактиры и столовые, и я был рад запить свой тяжелый труд бокалом-другим вина.

Моя история транслировалась, я отправился в свое жилище и лег на соломенный матрас. На лестнице меня не ждали мужчины. Кажется, я даже немного поспал. Было темно, когда я в следующий раз выглянул в световой люк. История, которую я распространял, заключалась в том, что я знал, кто убил Драйдена, и просто выжидал, прежде чем предупредить Городских Крыс. Попадется ли кто-нибудь на эту уловку? Я не был уверен. Я снова задремал, но открыл глаза, услышав шум на лестнице.

Лестница на мой чердак была гнилой, и с ней нужно было обращаться ловко. Мой гость — одинокий человек, как я предполагал — старался изо всех сил. Я сел на матрасе и наблюдал, как дверь начала открываться. В глубокой тени в мою комнату вошла фигура, закрыв за собой дверь с некоторой окончательностью.

«Добрый вечер, Калли».

Я сухо сглотнул. «Значит, эти истории были правдой, дьякон Броди?»

«Правда», — сказал он, подходя ближе. Его лицо было почти неузнаваемым, гораздо старше, более измученным, и на нем не было ни парика, ни знаков джентльмена. В правой руке он держал тонкий кинжал.

«Я обманул виселицу, Калли», — сказал он со своей прежней гордостью.

«Но я был там и видел, как ты упал».

«И ты видел, как мои люди срезали меня и утащили». Он ухмыльнулся теми зубами, что у него остались. «Деревянный ошейник спас мое горло, Калли. Я сам его придумал».

Я вспомнил красный шелк, который он демонстративно носил вокруг шеи. Шарф от поклонницы, как гласит история. Он мог бы скрыть как раз такое устройство.

«Ты долго прятался», — сказал я. Кинжал был в нескольких дюймах от меня.

«Я сбежал из Эдинбурга, Калли. Я отсутствовал последние пять с половиной лет».

«Что привело тебя обратно?» Я не мог оторвать глаз от кинжала.

«Да», — сказал Броди, поняв, о чем я думаю. «Врач, который констатировал мою смерть, и гробовщик, который должен был меня похоронить. У меня не может быть живых свидетелей... не сейчас».

«А остальные, Драйден и негодяй Хоуисон?»

«Оба меня узнали, будь они прокляты. Потом ты начал шнырять вокруг, и тебя не нашли».

«Но почему? Почему ты вернулся?»

Кинжал теперь касался моего горла. Я забился в угол кровати. Мне некуда было идти. «Меня искушали вернуться, Калли. Искушение, которому я не мог противиться. Драгоценности короны».

'Что?'

Его голос был лихорадочным шепотом. «Сундук в коронной комнате. Я заберу его содержимое, мою последнюю и величайшую кражу».

«В одиночку? Невозможно».

«Но я не один. У меня есть могущественные союзники». Он улыбнулся. «Брэксфилд, например. Он считает, что кража драгоценностей спровоцирует шотландскую революцию. Но ты и так это знаешь, Калли. Тебя видели наблюдающим за Брэксфилдом. Тебя видели в магазине Уайтвуда».

«Уайтвуд тоже в этом участвует?»

«Ты же знаешь, какой он романтичный дурак». Острие кинжала пронзило мою кожу. Я чувствовал, как кровь струится по моему горлу. Если я снова заговорю, это будут мои последние слова. Мне захотелось рассмеяться. Броди так ошибался в своих подозрениях. Все было не так. Внезапный шум на лестнице повернул голову Броди. Мой собственный кинжал был спрятан у меня под бедром. Я схватил его одной рукой, другой рукой борясь с клинком Броди.

Когда Гисборн открыл дверь, то, что он увидел, сразу же отрезвило его.

Броди освободился и повернулся, чтобы противостоять молодому англичанину, держа кинжал наготове, но недостаточно. Гисборн не колеблясь пронзил его. Броди замер, а затем рухнул, ударившись головой о доски с глухим мертвым звуком.

Гисборн теперь был статуей. Он смотрел на растекающуюся кровь.

Я быстро поднялся на ноги. «Где ты взял клинок?» — спросил я, пораженный.

Гисборн сглотнул. «Я купил его сегодня новым, прислушавшись к твоему совету».

«Вы спасли мне жизнь, молодой господин». Я уставился на труп Броди. «Но почему вы здесь?»

Гисборн пришел в себя. «Я слышал, ты ищешь книгу».

«Я был. И что с того?» Мы оба уставились на Броди.

«Только чтобы сказать вам, что я владею им. Или владел им. Мне его дал адвокат Уркухарт. Он сказал, что он, несомненно, будет мне полезен... Кто этот человек?»

Я проигнорировал вопрос и сердито посмотрел на него. «У тебя есть книга?»

Он покачал головой. «Я не смею держать его в своей комнате, потому что боюсь, что его найдет моя хозяйка».

Я моргнул. «Этот пакет?» Гисборн кивнул. Я чувствовал себя дураком, тупым дураком. Но нужно было избавиться от трупа Броди. Я не видел смысла сообщать об этом, его второй кончине, властям. Мастеру Гисборну будут задавать вопросы, а молодой англичанин не всегда может получить справедливое слушание, особенно с Брэксфилдом на скамье. Боже, нет, от тела нужно избавиться тихо.

И я знал это место.


Мистер Мак помог нам дотащить кишки до нового города, подперев Броди в портшезе. Обмякший труп больше всего напоминал спящего пьяницу.

На площади Шарлотты мы нашли несколько свежих фундаментов и похоронили останки Дьякона Броди внутри. К тому времени, как мы закончили, мы все трое были в поту. Я сел на большой камень и вытер лоб.

«Что ж, друзья, — сказал я, — это правильно и уместно».

«Что такое?» — спросил Гисборн, тяжело дыша.

«У старого города есть свой змей, а теперь и у нового города тоже». Я наблюдал, как Гисборн снова надел пиджак. Это был синий пиджак с серебряными пуговицами. На нем была кровь и грязь.

«Я знаю одного портного, — начал я, — который может сшить что-нибудь новое по отличной цене...»


На следующее утро, умытый и накрахмаленный, я вернулся в дом моей госпожи. Я помахал посылкой перед носом слуги, и он поспешил наверх.

Моя леди быстро спустилась, но не обратила на меня внимания. Она смотрела только на книгу. Книга? Это была не более чем рваная брошюра, ее страницы были сильно замусолены, поля исписаны — а также комментарии к той или иной записи или добавление новой. Я протянул ей том.

«Вход, который вам нужен, находится сзади», — сказал я ей. Она выглядела пораженной. «Вы, я полагаю, и есть та самая Дама в маске, о которой там идет речь? Дама, которая встречается только днем, всегда в маске и говорит шепотом?»

Ее щеки покраснели, когда она рвала книгу, разбрасывая ее обрывки.

«Лучше бы подмести пол», — сказал я ей. «Ты же не хочешь, чтобы мистер Уайтвуд нашел хоть какой-то след. Это было твоей причиной с самого начала, не так ли? Он известный ловелас. Это был лишь вопрос времени, прежде чем он прочтет о Даме в маске и заинтересуется встречей с ней».

Ее голова была высоко поднята, как будто она разглядывала карнизы комнаты.

«Мне не стыдно», — сказала она.

«И вам не следует этого делать».

Она поняла, что я издеваюсь над ней. «Я здесь пленница, и у меня не больше жизни, чем у куклы».

«Значит, вы мстите по-своему? Я понимаю, леди, но вы должны понять вот что. Двое мужчин погибли из-за вас. Не напрямую, но для них это не имеет значения. Только один заслуживал смерти. А другой...» Я позвенел мешочком с деньгами, который она дала мне в первую ночь. «Эти монеты купят ему похороны».

Затем я пожелал ей доброго дня и оставил позади весь этот сияющий новый город, с его шумом строительства и суеты. Пусть они строят все свои могучие здания, они не смогут стереть пятно. Они не смогут стереть настоящий город, старый город, город, который я знал так близко. Я вернулся в хофф, где меня ждали Гисборн и Мак.

«Я решил, — сказал молодой мастер, — изучать юриспруденцию, а не медицину, Калли». Он налил мне выпить. «Эдинбургу нужен еще один юрист, как думаешь?»

Образ Брэксфилда невольно возник у меня в голове. «Как будто ему нужна еще одна чума, хозяин».

Но я все равно поднял за него бокал.

Никакого здравомыслия – РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ИСТОРИЯ-РЕБУС ОБ ИНСПЕКТОРЕ

Во всем виноват Эдгар Аллан По. Либо он, либо шотландский парламент. Джоуи Бриггс проводил большую часть своих дней в преддверии Рождества, укрываясь от пронизывающих декабрьских ветров Эдинбурга. Однажды он шел по мосту Георга IV и наблюдал, как нищий ковылял в Центральную библиотеку. Джоуи колебался. Он не был нищим, по крайней мере, пока. Может быть, он скоро им станет, если Скалли Эйтчисон, член парламента, добьется своего, но пока у Джоуи была комната и струйка государственных денег. Дело в том, что ничто не заставляло вас скучать по деньгам больше, чем Рождество. Витрины магазинов демонстрировали свою магнитную притягательность. У банкоматов выстраивались очереди. Дети дергали родителей за рукава, готовые что-то новое добавить к текущему списку. Бойфренды покупали золото, в то время как семьи нагружали тележку едой.

А потом был Джоуи, девять недель на свободе, и никто не мог назвать его другом. Он знал, что в родном городе его никто не ждет. Его жена забрала детей и на цыпочках ушла из его жизни. Сестра Джоуи написала ему в тюрьму с новостями. Итак, одиннадцать месяцев спустя Джоуи вошел в ворота тюрьмы Сотон, сел на первый автобус до центра города, купил вечернюю газету и начал искать жилье.

С комнатой было все в порядке. Это была одна из четырех комнат в подвале многоквартирного дома недалеко от улицы Саут-Клерк, с общей кухней и ванной. Остальные мужчины работали, не говоря много. В комнате Джоуи был газовый камин с монетным счетчиком рядом, слишком дорогой, чтобы поддерживать его горящим весь день. Он пытался сидеть на кухне с зажженной плитой, пока хозяин не поймал его. Затем он пытался понежиться в ванне, доливая горячую. Но вода всегда становилась холодной после половины ванны.

«Вы можете попытаться устроиться на работу», — сказал хозяин дома.

Не так-то просто с тюремным послужным списком. Большинство работ были в охране и ночном дежурстве. Джоуи не думал, что он там далеко продвинется.

Следовать за бродягой в библиотеку было одной из его лучших идей. Униформа за столом бросила на него взгляд, но ничего не сказала. Джоуи прошелся по стеллажам, выбрал книгу и сел. И все. Он стал постоянным посетителем, персонал приветствовал его кивком, а иногда даже улыбкой. Он вел себя презентабельно, не засыпал, как некоторые старики. Он читал большую часть дня, чередуя художественную литературу, биографии и учебники. Он читал о местной истории, сантехнике и Уинстоне Черчилле, романах Найджела Трантера и садах Национального фонда. Он знал, что библиотека закроется на Рождество, и не знал, что он будет делать без нее. Он никогда не брал книги, потому что боялся, что они внесут его в какой-нибудь черный список: осужденный взломщик и мелкий вор, которому нельзя доверять давать взаймы материалы.

Он мечтал провести Рождество в одном из шикарных отелей города, с видом на Принсес-стрит-Гарденс и Замок. Он заказывал бы обслуживание номеров и смотрел телевизор. Он принимал бы столько ванн, сколько хотел. Ему бы чистили его одежду и возвращали ее в номер. Он мечтал о подарках, которые он себе купит: большой радиоприемник с CD-плеером, несколько новых рубашек и пар обуви; и книги. Множество книг.

Сон стал для него почти реальным, так что он обнаружил себя задремавшим в библиотеке, приходя в себя, когда его голова касалась страницы, которую он читал. Затем ему приходилось концентрироваться, только чтобы обнаружить, что он снова погружается в теплый сон.

Пока он не встретил Эдгара Аллана По.

Это была книга стихов и рассказов, среди которых было «Похищенное письмо». Джоуи это понравилось, он подумал, что это действительно умный способ спрятать что-то, положив это прямо перед людьми. Что-то, что не выглядело бы неуместным, люди просто проигнорировали бы это. В Соутоне был парень, отбывающий срок за мошенничество. Он сказал Джоуи: «Три вещи: костюм, стрижка и дорогие часы. Если у тебя это есть, удивительно, что тебе может сойти с рук». Он имел в виду, что клиенты доверяли ему, потому что они увидели что-то, с чем им было комфортно, что они ожидали увидеть. Чего они не увидели, так это того, что было прямо у них перед носом, а именно: акулу, того, кто собирался отхватить большой кусок от их сбережений.

Когда взгляд Джоуи снова метнулся к рассказу По, у него начала возникать идея. Он начал понимать то, что, по его мнению, было действительно очень хорошей идеей. Проблема была в том, что ему нужно было то, что мошенник назвал «стартапом», то есть немного денег. Он случайно посмотрел туда, где один из старых бродяг сидел, развалившись на стуле, с нераскрытой газетой перед ним. Джоуи огляделся: никто не смотрел. Место было мертвым: у кого было время ходить в библиотеку, когда Рождество уже не за горами? Джоуи подошел к старику, сунул руку в карман пальто. Нащупал монеты и купюры, сжал их пальцами. Он взглянул на газету. Там была статья о кампании Скалли Эйчисон. Эйчисон был депутатом парламента, который хотел, чтобы все правонарушители были занесены в центральный реестр, открытый для всеобщего ознакомления. Он сказал, что законопослушные люди имеют право знать, является ли их сосед вором или убийцей — как будто воровство было тем же самым, что и убийство! Там была также небольшая фотография Эйтчисона, сияющего самодовольной улыбкой, его очки сверкали. Если Эйтчисон добьется своего, Джоуи никогда не выберется из колеи.

Если только его план не оправдается.


Джон Ребус увидел, как его девушка целует Санта-Клауса. В Princes Street Gardens был немецкий рынок. Именно там Ребус должен был встретиться с Джин. Он не ожидал найти ее в обнимку с мужчиной в красном костюме, черных ботинках и с белоснежной бородой. Санта вырвался и ушел, как раз когда Ребус приближался. Грохочут немецкие народные песни. На лице Джин отразилось удивление.

«Что это было?» — спросил он.

«Не знаю». Она смотрела вслед удаляющейся фигуре. «Думаю, у него просто слишком много праздничного настроения. Он подошел и схватил меня». Ребус хотел последовать за ним, но Джин остановила его. «Пошли, Джон. Сезон доброй воли и все такое».

«Это нападение, Жан».

Она рассмеялась, вернув себе самообладание. «Вы собираетесь отвезти Святого Николая на станцию и посадить его в камеру?» Она потерла его руку. «Давайте забудем об этом, а? Веселье начнется через десять минут».

Ребус не был уверен, что вечер будет «веселым». Он проводил каждый день, увязая в преступлениях и трагедиях. Он не был уверен, что «таинственный ужин» принесет облегчение. Это была идея Джин. Прямо через дорогу был отель. Вы все пошли на ужин, вам вручили конверты, в которых говорилось, какой персонаж вы будете играть. Было обнаружено тело, и тогда вы все стали детективами.

«Будет весело», — настаивала Джин, выводя его из сада. У нее с собой было три сумки с покупками. Он задавался вопросом, не для него ли какая-нибудь из них. Она попросила составить список его рождественских желаний, но пока все, что он придумал, — это пара компакт-дисков String Driven Thing.

Когда они вошли в отель, они увидели, что таинственный вечер проходит на антресольном этаже. Большинство гостей уже собрались и наслаждались бокалами кавы. Ребус тщетно просил пива.

«Кава включена в цену», — сказала ему официантка. Мужчина в викторианском костюме проверял имена и раздавал пакеты.

«Внутри», — сказал он Джин и Ребусу, — «вы найдете инструкции, секретную подсказку, которую знаете только вы, свое имя и предмет одежды».

«О», — сказала Джин, — «Я — Маленькая Нелл». Она надела на голову чепчик. «Кто ты, Джон?»

«Мистер Бамбл», — Ребус достал свой бейдж и желтый шерстяной шарф, который Джин настояла повязать ему на шею.

«Это диккенсовская тема, особенно для Рождества», — признался ведущий, прежде чем отправиться на встречу с другими своими жертвами. Все выглядели немного смущенными, но большинство старалось проявить энтузиазм. Ребус не сомневался, что пара бокалов вина за ужином расслабит несколько эдинбургских гостей. Было несколько лиц, которые он узнал. Одной была журналистка, обнимавшая за талию своего парня. Другим был мужчина, который, казалось, был со своей женой. У него был один из тех взглядов, которые говорят, что вы должны его знать. Она была блондинкой, миниатюрной и примерно на десять лет моложе своего мужа.

«Разве это не MSP?» — прошептал Джин.

«Его зовут Скалли Эйчисон», — сказал ей Ребус.

Джин читала свой информационный листок. «Сегодняшняя жертва — некто Эбенезер Скрудж», — сказал он.

«И ты убил его?»

Она ударила его по руке. Ребус улыбнулся, но его глаза были устремлены на депутата парламента. Лицо Эйтчисона было ярко-красным. Ребус догадался, что он пил с обеда. Его голос прогремел по всему залу, сообщая новость о том, что они с Катрионой забронировали номер на ночь, так что им не придется ехать обратно в избирательный округ.

Они все тусовались на антресольной площадке. Комната, где они обедали, была справа, ее двери были все еще закрыты. Гости начали спрашивать друг друга, каких персонажей они играют. Когда одна пожилая дама — мисс Хэвишем на ее бейджике — подошла, чтобы спросить Джин о Маленькой Нелл, Ребус увидел, как наверху лестницы появился мужчина в красном костюме. Санта нес что-то похожее на полупустой мешок. Он начал пробираться по полу, но был остановлен Эйчисоном.

«J'accuse!» — заорал член парламента. «Ты убил Скруджа из-за его бесчеловечности по отношению к ближнему!» Жена Эйтчисона пришла на помощь, оттаскивая мужа, но глаза Санты, казалось, следовали за ними. Когда он прошел мимо Ребуса, Ребус впился в него взглядом.

«Жан, — спросил он, — это тот самый…?»

Она поймала только затылок Санты. «Для меня они все одинаковые», — сказала она.

Санта направлялся к следующему лестничному пролету. Ребус проводил его взглядом, затем повернулся к остальным гостям, все они теперь были одеты в странные предметы одежды. Неудивительно, что Санта выглядел так, будто он забрел в психушку. Ребус вспомнил строчку из Marx Brothers, когда Граучо пытался вписать имя Чико в контракт, требуя подписать пункт о здравомыслии.

Но, как сказал Чико, все знали, что такого понятия, как «пункт о здравомыслии», не существует.


Джоуи взломал свою третью комнату за ночь. Костюм Санты сработал на ура. Ладно, было жарко и неудобно, а борода чесала шею, но это сработало! Он проскочил через ресепшен и поднялся по лестнице. Пока он бродил по коридорам, все, что он услышал, это несколько шутливых комментариев. Никто из охраны не спросил его, кто он такой. Ни один из гостей не проявил подозрения. Он отлично вписался, и он был прямо у них под носом.

Да благословит Бог Эдгара Аллана По.

Женщина в магазине карнавальных костюмов даже бросила туда мешок, сказав, что он захочет его наполнить. Как верно: в первой спальне он вывалил скомканные листы старых газет и начал наполнять мешок — одеждой, драгоценностями, содержимым мини-бара. То же самое и со второй комнатой: постучал в дверь, чтобы убедиться, что никого нет дома, затем вставил стамеску в замок и вуаля. Дело в том, что в комнатах было не так уж много вещей. Объявление в гардеробе гласило, что клиенты должны запереть все ценные вещи в сейфе отеля на ресепшене. Тем не менее, у него было несколько приятных вещей: фотоаппарат, кредитные карты, браслет и ожерелье. Пот лился ему в глаза, но он не мог позволить себе сбросить маскировку. У него начали появляться безумные мысли: хорошенько отмокнуть; позвонить в обслуживание номеров; найти номер, который не был занят, и обосноваться там на время. В третьей комнате он сел на кровать, чувствуя головокружение. Рядом с ним стоял открытый портфель, просто куча бумаг. Его желудок заурчал, и он вспомнил, что его последним приемом пищи был ужин из батончика «Марс» накануне. Он открыл банку с соленым арахисом, включил телевизор, пока ел. Когда он поставил пустую банку, он случайно взглянул на содержимое портфеля. «Парламентский брифинг… Подкомитет по праву и правосудию…» Он увидел список имен на верхнем листе. Одно из них было закрашено желтым маркером.

Скалли Эйчисон.

Пьяный мужчина внизу... Вот откуда Джои его знал! Он вскочил на ноги, пытаясь думать. Он мог бы остаться здесь и хорошенько надрать задницу MSP. Он мог бы... Он взял меню обслуживания номеров, позвонил вниз и заказал копченого лосося, стейк, по бутылке лучшего красного вина и солодового виски. Затем услышал, как он говорит эти самые сладкие слова: «Поставь это на мой номер, ладно?»

Затем он снова устроился ждать. Снова пролистал бумаги. Выскользнул конверт. Внутри карточка, а внутри карточки письмо.

Дорогая Скалли, началось. Надеюсь, это не моя вина, эта твоя идея с реестром правонарушителей…


«Понятия не имею», — сказал Ребус.

Он тоже. Ужин закончился, актер, игравший Скруджа, лежал на антресольном этаже, а Ребус был так же далек от раскрытия преступления, как и всегда. К счастью, открылся бар, и большую часть времени он проводил, сидя на высоком табурете, делая вид, что читает справки, потягивая пиво. Джин подцепила мисс Хэвишем, в то время как жена Эйтчисона развалилась в одном из кресел, затягиваясь сигаретой. Сам MSP играл инспектора манежа и дважды противостоял Ребусу, требуя, чтобы он раскрыл себя как злодей.

«Невиновен, милорд», — вот и все, что сказал Ребус.

«Мы думаем, это Мэгвич», — сказала Джин, внезапно запыхавшись, рядом с Ребусом, ее чепчик был небрежно сдвинут набок. «Он и Скрудж познакомились в тюрьме».

«Я не знал, что Скрудж отбывал срок», — сказал Ребус.

«Это потому, что ты не задаешь вопросов».

«Мне это не нужно. Мне нужно, чтобы вы мне рассказали. Вот что делает детектива хорошим».

Он смотрел, как она уходит. Четверо обедающих окружили беднягу, играющего в Мэгвича. Ребус тоже питал подозрения... но теперь он думал о тюремном сроке и о том, как он влияет на тех, кто его отбывает. Это придавало им определенный вид, вид, который они возвращали в мир после освобождения. Тот же взгляд, который он видел в глазах Санты.

И вот Санта спускается по лестнице, его мешок перекинут через плечо. Пересекает антресольный этаж, словно ищет кого-то. И находит их: Скалли Эйтчисон. Ребус поднялся со своего табурета и побрел.

«Ты хорошо себя вел в этом году?» — спрашивал Санта Эйчисона.

«Не хуже остальных», — ухмыльнулся депутат.

«Уверен?» — Санта прищурился.

«Я бы не стал лгать Деду Морозу».

«А как насчет вашего плана, реестра правонарушителей?»

Эйчисон моргнул пару раз. «Что с того?»

Санта поднял листок бумаги и повысил голос. «Твой собственный племянник отбывает срок за мошенничество. Тебе удалось сохранить это в тайне, не так ли?»

Эйчисон уставился на письмо. «Где, черт возьми…? Как…?»

Журналист шагнул вперед. «Не возражаете, если я взгляну?»

Санта передал письмо, снял шапку и бороду. Начал спускаться по лестнице. Ребус преградил ему путь.

«Пора раздавать подарки», — тихо сказал он. Джоуи посмотрел на него и сразу понял, скинул мешок с плеча. Ребус взял его. «Теперь иди».

«Вы меня не арестуете?»

«Кто будет кормить Дэнсера и Прэнсера?» — спросил Ребус.

Набив желудок стейком и вином, положив в просторный карман костюма бутылку солода, Джоуи с улыбкой вернулся во внешний мир.

Смерть — это не конец — РЕБУС-ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА

Один

Искупается ли потеря памятью? Или память просто раздувает чувство потери, становясь врагом? Язык потери — это язык памяти: воспоминание, мемориал, памятный знак. Люди постоянно уходят из нашей жизни: с некоторыми мы встречались лишь мельком, других знали с рождения. Они оставляют нам воспоминания — которые со временем искажаются — и не более того.


Молчаливый танец продолжался. Пары извивались и шаркали, запрокидывали головы или проводили руками по волосам, взгляды метались по танцполу, выискивая будущих партнеров, может быть, или прошлую любовь, чтобы вызвать ревность. Телевизионный монитор придавал всему сальный вид.

Никакого звука, только картинки, запись с танцпола, главного бара, второго бара, туалетного коридора, затем входного фойе, внешнего фасада и внешнего заднего двора. Внешний задний двор представлял собой залитый лужами переулок, полный мусорных баков и «мерса», принадлежащего владельцу клуба. Ребус слышал об этом переулке: прошлым летом там ножом ударили клиента. Мистер Мерк жаловался на кровавое пятно на пассажирском окне. Жертва выжила.

Клуб назывался Gaitanos, никто не знал почему. Владелец просто сказал, что это звучит по-американски и немного джазово. Большая часть клиентов выбрала себе прозвище «Guisers», и именно это вы слышали в пабах в пятницу и субботу вечером – «Пойдете в Guisers позже?» Молодые люди будут одеты в элегантно-повседневную одежду, женщины будут благоухать небесами и всеми станциями на юг. Они уйдут из пабов около десяти или половины одиннадцатого – вот когда в Guisers начнется оживление.

Ребус сидел в маленьком неудобном кресле, которое само стояло в душной тускло освещенной комнате. Другое кресло занимал аудиовизуальный техник, вооруженный двумя пультами. Его редкие отрыжки — о которых он, казалось, блаженно не подозревал — свидетельствовали о недавнем перекусе чипсами из зеленого лука и Айрн-Брю.

«На самом деле меня интересуют только главный бар, фойе и вход», — сказал Ребус.

«Я мог бы смонтировать их на другой кассете, но мы потеряем четкость. Запись и так достаточно плохая». Техник почесал подмышкой своей черной футболки.

Ребус немного наклонился вперед, указывая на экран. «Сейчас». Они ждали. Вид переместился с переулка на танцпол. «Сейчас». Еще один кадр: главный бар, очередь из трех человек. Технику не нужно было ничего говорить, и он заморозил картинку. Она была не столько черно-белой, сколько сепией, цветом мертвых фотографий. Внутренний свет, объяснил аудиовизуальный волшебник. Теперь он настраивал трекинг и перемещал действие по одному кадру за раз. Ребус приблизился к экрану, согнувшись так, что одно колено упиралось в пол. Его палец касался лица. Он достал из кармана подборку фотографий и поднес их к экрану.

«Это он», — сказал он. «Раньше я был почти уверен. Ты не можешь подойти поближе?»

«Пока что это самое лучшее, что может быть. Я смогу поработать над этим позже, закинуть на компьютер. Проблема в исходном материале, а именно: одно дерьмовое видео с камер безопасности».

Ребус откинулся на спинку стула. «Ладно», — сказал он. «Давайте побежим вперед на половинной скорости».

Камера оставалась на главном баре еще пятнадцать секунд, затем переключилась на второй бар и все точки на компасе. Когда она вернулась на главный бар, толпа пьющих, казалось, не сдвинулась с места. Непроизвольно техник снова заморозил запись.

«Его там нет», — сказал Ребус. Он снова приблизился к экрану, коснулся его пальцем. «Он должен быть там».

«Рядом с богиней секса», — снова рыгнул техник.

Да. Пряди серебристых волос, почти как облако сахарной ваты, темные глаза и губы. Пока все вокруг были сосредоточены на том, чтобы поймать взгляды персонала бара или танцпола, она смотрела в сторону. У ее платья не было плеч.

«Давайте проверим фойе», — сказал Ребус.

Двадцать секунд там показали постоянный поток входящих в клуб, но никто не выходящих. Внешний фасад показал очередь, ожидающую входа парой вышибал, и несколько прохожих.

«В туалете, может быть», — предположил техник. Но Ребус уже дюжину раз просмотрел запись, и хотя он посмотрел ее еще раз, он знал, что больше не увидит этого молодого человека — ни в баре, ни на танцполе, ни за столиком, где его приятели ждали — со все возрастающим недоверием и нетерпением — когда он получит свою порцию.

Молодого человека звали Дэймон Ми, и, согласно таймеру в правом нижнем углу экрана, он исчез из мира где-то между 23:44 и 23:45 в пятницу 22 апреля.

«Где это место вообще? Я его не узнаю».

«Керколди», — сказал Ребус.

Техник посмотрел на него. «Как он здесь оказался?»

Хороший вопрос, подумал Ребус, но не тот, на который он собирался отвечать. «Вернись к тому шоту в баре», — сказал он. «Сделай его снова медленно и аккуратно».

Техник направил свой правый пульт. «Да, сэр, мистер Демилль», — сказал он.


Апрель в Эдинбурге еще не означал весну. Несколько солнечных дней, конечно, почки дергались, гадая, не заплатила ли зима выкуп. Но в небе все еще висит снег цвета куриных костей. Офисные разговоры: как «Рейнджерс» собираются сохранить чемпионство; почему «Хартс» и «Хибс» никогда его не выиграют — не пора ли двум местным командам наконец подружиться, сформировать одну команду, которая могла бы — могла бы — иметь хоть какой-то шанс? Как кто-то сказал, их соперничество было неотъемлемой частью облика города. Трудно представить, что «Рейнджерс» и «Селтик» думают о браке одинаково или даже о быстром тычке на задней лестнице.

После многих лет наблюдения за футболом только по телевизору в пабах и на задворках ежедневного таблоида Ребус снова начал ходить на матчи. Виновата была констебль Сиобхан Кларк, которая одним унылым днем уговорила его пойти на игру Hibs. Мужчины на зеленом газоне были и вполовину не такими интересными, как зрители, которые поочередно оказывались остроумными, вульгарными, проницательными и неисправимыми. Сиобхан отвела его на свое обычное место. Те, кто был поблизости, казалось, знали ее довольно хорошо. Это был добродушный день, даже если Ребус не мог сказать, кто забил в конечном итоге три гола. Но Hibs победили: объятия Сиобхан после финального свистка были тому доказательством.

Ребусу было интересно, что, несмотря на все барьеры вокруг стадиона, это было место, где сбрасывались щиты. Через некоторое время это место показалось ему одним из самых безопасных, где он когда-либо был. Он вспомнил матчи, на которые его отец водил в пятидесятых и начале шестидесятых — домашние игры Кауденбита и толпа, исчислявшаяся сотнями; чтобы добраться туда, приходилось пересаживаться с одного автобуса на другой, Ребус и его младший брат дрались за то, кто мог держать рулон билетов. Их мать к тому времени уже умерла, а отец пытался вести себя как прежде, словно они могли не заметить ее отсутствия. Эти субботние походы на футбол должны были заполнить пробел. На террасах можно было увидеть много отцов и сыновей, но не так много матерей, и это само по себе было достаточным напоминанием. Рядом с ними стоял мальчик в возрасте Ребуса. Однажды Ребус подошел к нему и выпалил правду.

«У меня нет мамы дома».

Мальчик молча смотрел на него.

С тех пор футбол напоминал ему о тех днях и о его матери. В эти дни он стоял на террасах один и в основном следил за игрой — движениями, которые могли быть грациозными, как балет, или такими же резкими, как свободная ассоциация, — но иногда обнаруживал, что его куда-то уносит, в место, совсем не неприятное, и все время окруженное сообществом тел и воль.

«Я расскажу вам, как победить «Рейнджерс», — сказал он теперь, обращаясь ко всему офису.

«Как?» — спросила Шивон Кларк.

«Клонируйте Стиви Скулара полдюжины раз».

Послышались одобрительные возгласы, а затем в дверь просунулась голова Фермера.

«Джон, мой офис».


Фермер (в лицо ему бросился старший суперинтендант Уотсон) наливал кружку кофе из своей кофемашины, когда Ребус постучал в открытую дверь.

«Садись, Джон». Ребус сел. Фермер сделал знак пустой кружкой, но отклонил предложение и подождал, пока его босс сядет в свое кресло, и дело в шляпе.

«У меня скоро день рождения», — сказал Фермер. Это был новый день рождения Ребуса, который молчал. «Я хотел бы получить подарок».

«Значит, в этом году это не просто открытка?»

«Джон, мне нужен Топпер Гамильтон».

Ребус позволил этому осознать себя. «Я думал, Топпер в наши дни — мистер Чистюля?»

«Не в моих книгах». Фермер сложил руки вокруг своей кофейной кружки. «В прошлый раз он испугался и, конечно, старался не высовываться, но мы оба знаем, что лучшие злодеи имеют мало или вообще не имеют никакого профиля».

«Так чем же он занимался?»

«Я слышал историю о том, что он является спящим партнером в нескольких клубах и казино. Я также слышал, что он купил таксомоторную фирму у Big Ger Cafferty, когда Big Ger пошел в Barlinnie».

Ребус вспоминал три года назад, к их большому натиску на Топпера Гамильтона: они установили слежку, использовали немного давления здесь и там, заставили нескольких человек поговорить. В конце концов, это было не столько горой бобов, сколько пердежом в пустой банке. Прокурор решил не доводить дело до суда. Но затем Бог или Судьба, называйте это как хотите, придали истории поворот. Не эпидемия фурункулов или что-то в этом роде для Топпера Гамильтона, а противный маленький рак, который принес ему больше горя, чем вся полиция Лотиана и Бордерса. Он лежал и выписывался из больницы, перенес химиотерапию и все остальное и стал более стройной фигурой во всех смыслах.

Фермер, который однажды уладил спор в офисе, перечислив книги Ветхого и Нового Заветов, еще не был удовлетворен тем, что Бог и жизнь сделали с Топпером все самое худшее, или что возмездие было отмерено каким-то таинственным божественным образом. Он хотел, чтобы Топпер предстал перед судом, даже если бы его пришлось везти туда на каталке.

Это было личное дело.

«В последний раз, когда я это проверял, — сказал Ребус, — инвестиции в казино не были незаконными».

«Это так, если ваше имя не всплывало во время процедуры проверки. Думаете, Топпер сможет получить игорную лицензию?»

«Справедливо. Но я все еще не вижу...»

«Я слышал еще кое-что. У вас есть стукач, который работает крупье».

'Так?'

«То же самое казино, в котором Топпер замешан».

Ребус увидел все это и начал качать головой. «Я дал ему обещание. Он расскажет мне о игроках, но ничего о руководстве».

«И ты предпочтешь сдержать это обещание, чем сделать мне подарок на день рождения?»

«Такие отношения… это как яичная скорлупа».

Глаза фермера сузились. «Ты думаешь, наш не такой? Поговори с ним, Джон. Заставь его заняться хорьком».

«Я могу потерять хорошего осведомителя».

«Там еще много болтунов». Фермер наблюдал, как Ребус поднимается на ноги. «Я искал тебя раньше. Ты был в видеокомнате».

«Пропавший человек».

'Подозрительный?'

Ребус пожал плечами. «Может быть. Он пошел в бар выпить и не вернулся».

«Мы все так делали в свое время».

«Его родители обеспокоены».

'Сколько ему лет?'

'Двадцать три.'

Фермер задумался. «Тогда в чем проблема?»

Два

Проблема была в прошлом. Неделю назад ему позвонил призрак.

«Инспектор Джон Ребус, пожалуйста».

'Говорящий.'

«О, привет. Ты, наверное, меня не помнишь». Короткий смешок. «Это было своего рода шуткой в школе».

Ребус, невосприимчивый к любым телефонным звонкам, счёл это чудаком. «Почему это?» — спросил он, гадая, в какую изюминку он вляпался.

«Потому что это мое имя: Ми». Звонивший произнес его по буквам. «Брайан Ми».

В голове Ребуса внезапно возникла размытая фотография — рот, полный выдающихся зубов, веснушчатый нос и щеки, стрижка под кухонный стул. «Барни Ми?» — спросил он.

На линии раздался еще один смех. «Да, они называли меня Барни. Не уверен, что когда-либо знал, почему».

Ребус мог бы сказать ему: в честь Барни Раббла из «Флинтстоунов». Он мог бы добавить, потому что ты был тупым маленьким ублюдком. Но вместо этого он спросил, как поживает этот призрак из его прошлого.

«Ничего плохого, ничего плохого». Снова смех; теперь Ребус понял, что это признак нервозности.

«Итак, что я могу для тебя сделать, Брайан?»

«Ну, мы с Дженис думали... Ну, на самом деле, это была идея моей мамы. Она знала твоего отца. И моя мама, и мой папа знали его, только мой отец умер, типа. Они все выпивали в «Готе».

«Ты все еще в Боухилле?»

«Так и не сбежал. Ах, все в порядке на самом деле. Я работаю в Гленротсе. Повезло, что в последнее время у меня есть работа, а? Заметь, ты неплохо устроился, Джонни. Тебя все еще так называют?»

«Я предпочитаю Джона».

«Я помню, ты ненавидел, когда тебя называли Джоком». Еще один хриплый смех. Теперь фотография стала еще четче, окаймленная белой окантовкой, как всегда было на фотографиях в прошлом. Приличный футболист, немного терьер, шерсть рыжевато-коричневая. Волочит свою сумку по земле, пока швы не стерлись. Всегда с какой-то огромной твердой сладостью во рту, хрустит ею, из носа течет. И один случай: он стащил несколько журналов с обнаженной натурой из-под кровати отца и принес их в туалет рядом с Институтом горняков, чтобы там их изучали, как учебники. После этого полдюжины двенадцатилетних мальчиков переглянулись, их головы кипели от вопросов.

«Итак, что я могу для тебя сделать, Брайан?»

«Как я уже сказал, это была идея моей мамы. Только она вспомнила, что ты работаешь в полиции Эдинбурга — некоторое время назад увидела твое имя в газете — и подумала, что ты, возможно, сможешь помочь».

«С чем?»

«Наш сын. Я имею в виду, мой и Дженис. Его зовут Дэймон».

«Что он сделал?» — подумал Ребус: что-то незначительное и, в любом случае, далеко за пределами его территории.

«Он исчез».

'Убегать?'

«Больше похоже на дым. Он был в этом клубе со своими приятелями, понимаете, и он пошел...»

«Вы пробовали позвонить в полицию?» Ребус спохватился. «Я имею в виду полицию Файфа».

«О, да». Ми звучала пренебрежительно. «Они задали несколько вопросов, типа, немного поразнюхали, а потом сказали, что ничего не могут сделать. Дэймону двадцать три. Они говорят, что он имеет право свалить, если захочет».

«Они правы. Люди все время убегают, Брайан. Может, проблемы с девушками».

«Он был помолвлен».

«Может быть, он испугался?»

«Хелен — милая девушка. Они никогда не повышали голос».

«Он оставил записку?»

«Ничего. Я прошел через это с полицией. Он не взял никакой одежды или чего-либо еще. У него не было никаких причин идти».

«Так ты думаешь, с ним что-то случилось?»

«Я знаю, о чем думают эти ублюдки. Они говорят, что мы должны дать ему еще неделю или около того, чтобы вернуться или хотя бы выйти на связь, но я знаю, что они начнут что-то делать только тогда, когда обнаружат тело».

И снова Ребус мог бы подтвердить, что это было разумно. И снова он знал, что Ми не захочет этого слышать.

«Дело в том, Брайан», — сказал он, — «что я работаю в Эдинбурге. Файф — не мой участок. Я имею в виду, что я могу сделать пару телефонных звонков, но мне сложно придумать, что еще делать».

Голос был близок к отчаянию. «Ну, если бы вы могли что-нибудь сделать. Что угодно. Мы были бы очень признательны. Это бы нас успокоило». Пауза. «Моя мама всегда хорошо отзывается о вашем отце. Его помнят в этом городе».

«И похоронен там же», — подумал Ребус. Он взял ручку. «Дай мне свой номер телефона, Брайан». И, почти вспомнив, «Лучше дай мне и адрес».


В тот вечер он выехал на север из Эдинбурга, заплатил пошлину на мосту Форт-Бридж и пересек Файф. Не то чтобы он никогда там не был — у него был брат в Кирколди. Но хотя они разговаривали по телефону раз в месяц или около того, навещали его редко. Он не мог вспомнить ни одной другой семьи, которая у него еще была в Файфе. Это место любило называть себя «Королевством», и были те, кто согласился бы, что это другая страна, место со своей собственной языковой и культурной валютой. Для такого маленького места оно казалось почти бесконечно сложным — таким казалось Ребусу даже в детстве. Для посторонних это место означало прибрежные пейзажи и собор Святого Эндрю или участок автомагистрали между Эдинбургом и Данди, но западно-центральный Файф детства Ребуса был совсем другим: здесь правили угольные шахты и линолеум, доки и химические заводы, промышленный ландшафт, сформированный базовыми потребностями, и рождались люди осторожные и замкнутые, с самым черным юмором, который только можно найти.

Они построили новые дороги с момента последнего визита Ребуса и снесли еще несколько достопримечательностей, но это место не ощущалось таким уж отличным от того, что было тридцать с лишним лет назад. В конце концов, это был не такой уж большой промежуток времени, если не считать человеческих понятий; может быть, даже тогда. Въезжая в Карденден — Боухилл исчез с дорожных знаков в 1960-х годах, хотя местные жители все еще знали его как деревню, отличную от соседней — Ребус замедлил шаг, чтобы посмотреть, будут ли воспоминания сладкими или кислыми. Затем он увидел китайскую еду на вынос и подумал: и то, и другое, конечно.

Дом Брайана и Дженис Ми было достаточно легко найти: они стояли у ворот, ожидая его. Ребус родился в сборном доме, но вырос в доме, похожем на тот, перед которым он сейчас припарковался. Брайан Ми практически открыл ему дверцу машины и пытался пожать ему руку, пока Ребус все еще вылезал из своего сиденья.

«Пусть человек переведет дух!» — рявкнула Дженис Ми. Она все еще стояла у ворот, скрестив руки. «Как дела, Джонни?»

И Ребус понял, что Брайан Ми женился на Дженис Плейфэр, единственной девушке за всю его долгую и полную проблем жизнь, которой удалось сбить его с ног.


Узкая гостиная с низким потолком была переполнена — не только Ребус, Дженис и Брайан, но и мать Брайана, мистер и миссис Плейфэр. Пришлось представиться, и Ребуса провели к «месту у огня». Комната была перегрета. Принесли чайник, а на столе у кресла Ребуса лежало столько кусков торта, что хватило бы накормить толпу болельщиков футбольной команды.

«Он умный парень», — сказала мать Дженис, вручая Ребусу фотографию Дэймона Ми в рамке. «Куча сертификатов из школы. Усердно работает. Копит деньги на свадьбу. Дата назначена на следующий август».

На фотографии был изображен улыбающийся чертенок, недавно окончивший школу. «У тебя есть что-нибудь поновее?»

Дженис протянула ему пачку снимков. «С прошлого лета».

Ребус медленно просматривал их. Это избавляло его от необходимости смотреть на лица вокруг него. Он чувствовал себя врачом, от которого ожидали немедленного диагноза и лечения. На фотографиях был изображен мужчина лет двадцати с небольшим, все еще сохраняющий озорную улыбку, но заметно старше. Не совсем измученный заботами, но с чем-то за глазами, некоторым разочарованием во взрослой жизни. На нескольких фотографиях были изображены родители Дэймона.

«Мы пошли все вместе», — объяснил Брайан. «Мама и папа Дженис, моя мама, Хелен и ее родители».

Пляжи, большой белый отель, игры у бассейна. «Где это?»

«Лансароте», — сказала Джанис, подавая ему чай. На нескольких фотографиях она была в бикини — хорошее тело для ее возраста, или любого возраста. Он старался не задерживаться.

«Могу ли я оставить себе пару крупных планов?» — спросил он. Дженис посмотрела на него. «Дэймона». Она кивнула, и он положил остальные фотографии обратно в пакет.

«Мы очень благодарны», — сказал кто-то. Мама Дженис? Мама Брайана? Ребус не мог сказать.

«Хелен живет здесь?»

«Практически за углом».

«Я хотел бы поговорить с ней».

«Я подарю ей колокольчик», — сказал Брайан Ми, вскакивая на ноги.

«Дэймон выпивал в каком-то клубе?»

«Guisers», — сказала Дженис, раздавая сигареты. «Это в Керколди».

«На выпускном?»

Она покачала головой, выглядя точно так же, как в тот вечер на школьных танцах... покачав головой, она сказала ему, что это так и все. «В городе. Раньше здесь был универмаг».

«На самом деле он называется Гайтанос», — сказал мистер Плейфэр. Ребус тоже его запомнил. Он был уже стариком.

«Где работает Дэймон?» Постарайтесь придерживаться настоящего времени.

Брайан Ми вернулся в комнату. «Там же, где и я. Мне удалось устроить его на работу в отдел упаковки. Он учится основам, скоро будет заниматься менеджментом».

Непотизм рабочего класса; работа передавалась от отца к сыну. Ребус был удивлен, что она все еще существовала.

«Хелен будет через минуту», — добавил Брайан.

«Вы что, не едите пирожных, инспектор?» — спросила миссис Плейфэр.


Хелен Казинс не смогла добавить многого к портрету Дэймона, составленному Ребусом, и не была там в ту ночь, когда он исчез. Но она познакомила его с тем, кто был, Энди Питерсом. Энди был частью группы в Гаитаносе. Их было четверо. Они учились в одном классе и все еще встречались раз или два в неделю, иногда, чтобы посмотреть Raith Rovers, если погода была хорошей и настроение позволяло, в других случаях для вечернего сеанса в пабе или клубе. Это был всего лишь их третий или четвертый визит в Guisers.

Ребус думал нанести визит в клуб, но знал, что сначала ему следует поговорить с местной полицией, и решил, что все это может подождать до утра. Он знал, что прыгает через обручи. Он не ожидал найти что-то, что местные жители пропустили. В лучшем случае он мог заверить семью, что все возможное было сделано.

На следующее утро он сделал несколько телефонных звонков из своего офиса, пытаясь найти кого-то, кто мог бы потрудиться ответить на несколько случайных вопросов коллеги из Эдинбурга. У него был один союзник — детектив-сержант Хендри из отдела уголовных расследований Данфермлина, — но дозвонился до него только с третьей попытки. Он попросил Хендри об одолжении, затем положил трубку и вернулся к своей работе. Но сосредоточиться было трудно. Он продолжал думать о Боухилле и о Дженис Ми, урожденной Плейфэр. Что привело его — в конечном итоге — к виноватым мыслям о Дэймоне. Более молодые беглецы, как правило, выбирали один и тот же маршрут: на автобусе, поезде или автостопом в Лондон, Ньюкасл, Эдинбург или Глазго. Были организации, которые следили за беглецами, и даже если они не всегда раскрывали их местонахождение обеспокоенным семьям, по крайней мере они могли подтвердить, что кто-то жив и невредим.

Но двадцатитрехлетний, кто-то немного осмотрительнее и с деньгами под рукой... может быть где угодно. Никакое место назначения не было слишком далеким — у него был паспорт, и он не появился. Ребус также знал, что у Дэймона был текущий счет в местном банке, полный наличной карты, и процентный счет в строительном обществе в Кирколди. Банк, возможно, стоил того, чтобы попробовать. Ребус снова поднял трубку.

Менеджер сначала настаивал, что ему нужно что-то в письменном виде, но смягчился, когда Ребус пообещал позже отправить ему факс. Ребус ждал, пока менеджер ушел проверять, и к тому времени, как мужчина вернулся, нарисовал половину деревни, с ручьем, парком и школой.

«Последнее снятие было в банкомате в Кирколди. Сто фунтов двадцать второго числа».

'Сколько времени?'

«Я не могу знать».

«С тех пор других снятий не было?»

'Нет.'

«Насколько актуальна эта информация?»

«Очень. Конечно, чек, особенно датированный более поздним числом, будет ждать дольше».

«Не могли бы вы следить за этим аккаунтом и дать мне знать, если кто-то снова начнет им пользоваться?»

«Я мог бы, но мне нужно будет сделать это в письменном виде, и мне также может потребоваться одобрение головного офиса».

«Ну, посмотрим, что вы сможете сделать, мистер Брейн».

«Это Bain», — холодно сказал менеджер банка, кладя трубку.

Сержант Хендри связался с ним только поздно вечером.

«Gaitanos», — сказал Хендри. «Я не знаю этого места лично. Местные называют его Guisers. Это довольно изысканное заведение. В прошлом году произошло два ножевых ранения, одно внутри самого клуба, другое в переулке, где владелец паркует свой «мерс». Местные жители всегда жалуются на шум, который поднимается, когда это место сдает свои двери».

«Как зовут владельца?»

«Чарльз Маккензи, по прозвищу «Чармер». Кажется, он чист. Несколько полицейских говорили с ним о Дэймоне Ми, но рассказывать было нечего. Знаете, сколько людей пропадает каждый год? Они не являются первоочередным приоритетом. Бог знает, были времена, когда мне самому хотелось сбежать».

«Разве мы все не так думали? А шерстяные костюмы разговаривали с кем-нибудь еще в клубе?»

'Такой как?'

«Обслуживающий персонал бара, посетители».

«Нет. Кто-то посмотрел видеозапись с камер наблюдения за ту ночь, когда там был Дэймон, но они ничего не увидели».

«Где сейчас видео?»

«Вернулся к законному владельцу».

«Не наступлю ли я кому-то на ногу, если попрошу показать мне это?»

«Думаю, я смогу тебя прикрыть. Я знаю, ты сказал, что это личное, Джон, но откуда такой интерес?»

«Я не уверен, что смогу объяснить». Были слова — сообщество, история, память, — но Ребус не думал, что их будет достаточно.

«Там, должно быть, недостаточно тебя нагружают».

«Всего двадцать четыре часа каждый день».

Три

Мэтти Пейн мог рассказать несколько историй. Он объездил весь мир в качестве крупье. Он работал на круизных лайнерах и в Неваде. Он провел пару лет в Лондоне, раздавая карты и вращая колесо для некоторых из самых богатых людей в стране, лица которых вы узнаете по телевизору и газетам. Магнаты, королевские особы, звезды — Мэтти видел их всех. Но его лучшая история — та, в которую люди иногда не верили — была о том, как его наняли работать в казино в Бейруте. Это было в разгар гражданской войны, среди бомбежек и обломков, дыма и обугленных зданий, беженцев и регулярных очередей из стрелкового оружия. И, что удивительно, посреди всего этого (или, если честно, на краю всего этого) — казино. Не совсем законное. Бегали из подвала отеля с факелами, когда сломался генератор, и не было особых закусок, но не было недостатка в игроках — ставки наличными, только доллары — и команда из трех менеджеров, которые рыскали по заведению, как доберманы, поскольку не было никакого наблюдения и не было другого способа проверить, что игры ведутся честно. Один из них простоял рядом с Мэтти целых сорок минут в течение одной сессии, заставив его вспотеть, несмотря на кондиционер. Он напомнил Мэтти о инспекторах казино, которых нанимали для проверки учеников. Он знал, что инспекторы были там, чтобы защищать его так же, как и игроки — были профессиональные игроки, которые выматывали стажеров, наблюдали за ними часами, целыми ночами и неделями, выискивая изъян, который дал бы им преимущество над заведением. Например, когда вы начинали, вы не всегда меняли силу, с которой вращали колесо или запускали шарик, и если они могли догадаться, то получали довольно хорошее представление о том, в каком квадранте шарик остановится. Хорошие крупье были невосприимчивы к этому. Действительно хороший крупье — один из очень избранной, очень уважаемой группы — мог овладеть колесом и заставить шарик приземлиться довольно хорошо там, где он хотел.

Конечно, это может быть и против интересов заведения. И в конце концов, именно поэтому контролеры были там, патрулируя столы. Они присматривали за заведением. В конце концов, все свелось к заведению.

И когда в Лондоне стало слишком жарко, Мэтти вернулся домой, имея в виду Эдинбург, хотя на самом деле он был из Галлейна — возможно, единственный мальчик, который вырос там и не проявил ни малейшего интереса к гольфу. Его отец играл — его мать тоже, если уж на то пошло. Может, она и сейчас играет; он не поддерживал с ними связь. Был неловкий момент в казино, когда сосед со времен Галлейна, старый деловой друг его отца, появился, немного потрепанный и в сопровождении трех других игроков среднего возраста. Сосед время от времени поглядывал в сторону Мэтти, но в конце концов покачал головой, не в силах вспомнить лицо.

«Он тебя знает?» — тихо спросил один из всевидящих старост, выискивая какую-нибудь аферу против дома.

Мэтти покачал головой. «Сосед из тех времен, когда я рос». Вот и все; просто призрак из прошлого. Он предположил, что его мать все еще жива. Он, вероятно, мог бы узнать это, открыв телефонную книгу. Но ему было не так уж интересно.

«Делайте ставки, дамы и господа».

В разных заведениях был разный стиль. Вы либо вели свою речь на английском, либо на французском. Правила заведения тоже менялись. Сильными сторонами Мэтти были рулетка и блэкджек, но на самом деле он был счастлив, управляя любой игрой — большинству заведений нравилось, что он был гибким, это означало, что было меньше шансов, что он попытается смошенничать. Это были однотонные чудеса, которые пробовали мелкие, глупые мошенничества. Его последние работодатели казались довольно спокойными. Они управляли чистым казино, которое могло похвастаться только очень редкими крупными игроками. Большинство игроков были деловыми людьми, достаточно обеспеченными, но осторожными. К вам приходили мужья и жены, доказательство расслабленной атмосферы. Были и молодые игроки — многие из них были азиатами, в основном китайцами. Деньги, которые они меняли, по словам кассира, имели странный вкус и запах.

«Это потому, что они держат его в нижнем белье», — сказал ей начальник.

Азиаты... кем бы они ни были... иногда работали в местных ресторанах; на их мятых куртках и рубашках чувствовался запах кухни. Яростные игроки, ни одна игра не была сыграна достаточно быстро, чтобы им понравиться. Они швыряли свои фишки, как будто они были в игре на детской площадке. И они много говорили, почти никогда по-английски. Старикам это не нравилось, они никогда не могли понять, что они замышляют. Но их деньги были хорошими, они редко доставляли неприятности, и они теряли процент, как и все остальные.

«Тупые ублюдки», — сказал ночной менеджер. «Знаете, что они делают с крупным выигрышем? Идите и тратьте его на джи-джи. Какой в этом смысл?»

Где, в самом деле? Нет смысла отдавать свои деньги букмекеру, если казино с радостью заберет их себе.

Крупье не особо дружили с клиентами, но иногда это случалось. И это не могло не случиться с Мэтти и Стиви Скулар, поскольку они учились в одном классе. Не то чтобы они хорошо знали друг друга. Стиви был гением футбола, также более чем хорош в беге на сто и двести метров, плавании и баскетболе. Мэтти, с другой стороны, прогуливал игры, когда это было возможно, забывая принести свою форму или заставляя маму писать ему заметки. Он был хорош в паре предметов — математике и столярном деле — но никогда не сидел рядом со Стиви на уроках. Они даже жили на противоположных концах города.

Во время игр и обеда Мэтти играл в карты — в основном в трехкарточное хвастовство, иногда в понтун — играя на деньги на ужин, карманные деньги, сладости и комиксы. Несколько карт были стянуты по углам, но другие игроки, казалось, не замечали этого, и Мэтти получил репутацию «счастливчика». Он также принимал ставки на скачках, иногда передавая ставки старшему мальчику, которого не отвергал местный букмекер. Однако часто Мэтти просто клал деньги в карман, и если чья-то лошадь выигрывала, он говорил, что не успел сделать ставки вовремя, и возвращал ставку.

Он не мог сказать вам точно, когда Стиви начал тратить меньше времени на перерыв, обводя полдюжины отчаявшихся пар ног, и больше на то, чтобы болтаться по краям карточной школы. Что касается хвастовства тремя картами, то не нужно много времени, чтобы его усвоить, и даже идиот может попробовать поиграть. Довольно скоро Стиви начал проигрывать свои деньги на ужин вместе с остальными, а карманы Мэтти были почти набиты мелочью. В конце концов, Стиви, казалось, осознал, отошел от игры и вернулся к игре и обводке. Но он был на крючке, в этом нет сомнений. Может быть, всего на несколько недель, но большую часть этих обеденных перерывов он провел, выпрашивая сладости и яблочные огрызки, чтобы лучше утолить голод.

Даже тогда Мэтти думал, что снова увидит Стиви. Просто прошла большая часть десятилетия, вот и все.

Когда Стиви Скулар вошел в казино, люди посмотрели в его сторону. Это было принято. Он был элегантно одетым, молодым, обычно его сопровождали женщины, похожие на моделей. Когда Стиви впервые вошел в Morvena, сердце Мэтти упало. Они не виделись со школы, и вот Стиви, местный парень, преуспевший, герой, фотография в газетах и куча денег в банке. Вот мечта школьника, ставшая плотью. А кем был Мэтти? У него были истории, которые он мог рассказать, но это все. Поэтому он надеялся, что Стиви не украсит его стол, или если и украсит, то не узнает его. Но Стиви увидел его, казалось, сразу узнал и подскочил.

'Мэтти!'

«Привет, Стиви».

Это было действительно лестно. Стиви не стал заносчивым или что-то в этом роде. Он воспринял все это – то, как пошла его жизнь – как шутку на самом деле. Он заставил Мэтти пообещать встретиться с ним за выпивкой, когда его смена закончится. Во время всего разговора Мэтти замечал, что вокруг него крутятся осветители, и когда Стиви отошел к другому столу, один из них что-то пробормотал Мэтти на ухо, и другой крупье сменил его.

Он не так часто бывал в шикарном офисе, только для первого собеседования и обсуждения пары крупных проигрышей за своим столом. Владелец казино, мистер Мандельсон, смотрел футбольный матч по Sky Sports. Он был крепкого телосложения, лет сорока пяти, его лицо было в рябинах от детских прыщей. Его волосы были черными, зачесанными назад со лба, длинными у воротника. Казалось, он всегда знал, что делает.

«Как сегодня стол?» — спросил он.

«Послушайте, мистер Мандельсон, я знаю, что нам не положено быть слишком дружелюбными с игроками, но мы со Стиви вместе учились в школе. С тех пор мы не виделись — до сегодняшнего вечера».

«Полегче, Мэтти, полегче». Мандельсон жестом пригласил его сесть. «Что-нибудь выпить?» Улыбка. «Никакого алкоголя на смене, заметьте».

«Эээ… может быть, колу».

«Помогите себе сами».

В дальнем углу стоял холодильник, заполненный белым вином, шампанским и безалкогольными напитками. Пара женщин-крупье сказали, что Мандельсон пробовал это с ними, угощая их выпивкой. Но он, казалось, не был расстроен отказом: у них все еще была работа. Всего было семь женщин-крупье, и только две говорили об этом с Мэтти. Это заставило его задуматься об остальных пяти.

Он взял колу и снова сел.

«Итак, ты и Стиви Скулар, а?»

«Я его здесь раньше не видел».

«Я думаю, он только недавно узнал об этом месте. Он был там несколько раз, сделал несколько крупных ставок». Мандельсон уставился на него. «Ты и Стиви, да?»

«Послушай, если ты волнуешься, просто убери меня с того стола, за которым он играет».

«Ничего подобного, Мэтти». Лицо Мандельсона расплылось в улыбке. «Приятно иметь друга, а? Приятно снова встретиться после всех этих лет. Не беспокойся ни о чем. Стиви — король Эдинбурга. Пока он продолжает забивать голы, мы все его подданные». Он помолчал. «Приятно знать кого-то, кто знает короля, это почти заставляет меня самого чувствовать себя королевской особой. Давай, Мэтти».

Мэтти встал, оставив бутылку колы неоткрытой.

«И не расстраивай этого молодого человека. Мы ведь не хотим отвлекать его от игры, не так ли?»

Четыре

Потребовалось несколько дней, чтобы получить запись от Гайтаноса. Сначала они думали, что стерли ее, а потом отправили запись не того дня. Но в конце концов Ребус получил нужную запись и просмотрел ее дома полдюжины раз, прежде чем решил, что ему нужен кто-то, кто знает, что он делает... и видеоаппарат, который будет делать стоп-кадр, не создавая на экране впечатления технической неполадки.

Теперь он увидел все, что можно было увидеть. Он наблюдал, как молодой человек перестал существовать. Конечно, Хендри был прав, каждый год исчезало множество людей. Иногда они появлялись снова — живыми или мертвыми — а иногда нет. Какое отношение это имело к Ребусу, помимо обещания семье, что он позаботится о том, чтобы полиция Файфа ничего не упустила? Может быть, тяга была не к Дэймону Ми, а к самому Боухиллу; и, может быть, даже тогда, к Боухиллу его прошлого, а не к городу, который был сегодня.

Он работал над делом Дэймона Ми в свободное время, которое, поскольку он был в дневную смену в St Leonard's, означало вечера. Он снова проверил в банке — с двадцать второго числа деньги не снимались ни с одного банкомата — и в строительном обществе Дэймона. С этого счета тоже не снимались деньги. Даже это не было чем-то необычным в случае сбежавших; иногда они хотели сбросить всю свою историю, что означало отказаться от своей личности и всего, что с ней было связано. Ребус передал описание Мэтти в хостелы и пункты приема в Эдинбурге и отправил то же самое описание по факсу в аналогичные центры в Глазго, Ньюкасле, Абердине и Лондоне. Он также отправил данные по факсу в Национальное бюро пропавших без вести в Лондоне. Он проверил у коллеги, который знал о «MisPers», что он сделал все, что мог.

«Недалеко от истины», — подтвердила она. «Это как искать иголку в стоге сена, не зная, с какого поля начать».

«Насколько это серьезная проблема?»

Она надула щеки. «Последние цифры, которые я видела, касались всей Британии. Думаю, их около 25 000 в год. Это зарегистрированные MisPers. Вы можете добавить несколько тысяч для тех, кого никто не замечает. На самом деле, есть хорошее различие: если никто не знает, что вы пропали, вы действительно пропали?»

После этого Ребус позвонил Дженис Ми и сказал ей, что она могла бы подумать о том, чтобы распечатать несколько листовок и развесить их на видных местах в близлежащих городах, возможно, даже раздавать их субботним покупателям или вечерним выпивохам в Кирколди. Фото Дэймона, краткое описание внешности и то, во что он был одет в ту ночь, когда уехал. Она сказала, что уже думала об этом, но это сделало бы его исчезновение таким окончательным. Затем она сломалась и заплакала, а Джон Ребус, находившийся в тридцати с лишним милях от нее, спросил, хочет ли она, чтобы он «заскочил».

«Со мной все будет в порядке», — сказала она.

'Конечно?'

'Хорошо… '


Ребус рассудил, что он в любом случае поедет в Файф. Он должен был вернуть запись Гайтаносу и хотел посмотреть клуб, когда там было оживленно. Он возьмет с собой фотографии Дэймона и покажет их всем. Он спросит о блондинке с сахарной ватой. Техник, который работал с видеозаписью, перенес стоп-кадр на свой компьютер и сумел повысить качество. У Ребуса в кармане были несколько печатных копий. Может, другие люди, которые стояли в очереди у бара, что-то вспомнят.

Может быть.

Однако первой его остановкой было кладбище. У него не было цветов, чтобы положить на могилу родителей, но он присел рядом с ней, касаясь пальцами травы. Надпись была простой, на самом деле только имена и даты, а ниже: «Не умер, но покоится в объятиях Господа». Он не был уверен, чья это была идея, не его точно. Резные буквы на надгробии были инкрустированы золотом, но оно уже потускнело с имени его матери. Он коснулся поверхности мрамора, ожидая, что он будет холодным, но найдя там остаточное тепло. Черный дрозд неподалеку пытался выщипать еду с земли. Ребус пожелал ему удачи.

К тому времени, как он добрался до Janis, Брайан уже вернулся с работы. Ребус рассказал им, что он сделал до сих пор, после чего Брайан кивнул, извинился и сказал, что у него встреча Burns Club. Двое мужчин пожали друг другу руки. Когда дверь закрылась, Janis и Rebus обменялись взглядами, а затем улыбнулись.

«Я вижу, что этот синяк наконец-то исчез», — сказала она.

Ребус потер правую щеку. «Это был чертовски сильный удар».

«Забавно, каким сильным ты становишься, когда злишься».

'Извини.'

Она рассмеялась. «Поздновато извиняться».

«Это было просто…»

«Это было всем», — сказала она. «Приближались летние каникулы, мы все уходили из школы, ты уезжал в армию. Последний школьный бал перед всем этим. Вот что это было». Она замолчала. «Знаешь, что случилось с Митчем?» Она увидела, как Ребус покачал головой. «Последнее, что я слышала», — сказала она, «он жил где-то на юге. Вы двое были так близки».

'Да.'

Она снова рассмеялась. «Джонни, это было давно, не смотри так серьезно». Она помолчала. «Иногда я задавалась вопросом… ах, не в течение многих лет, но время от времени я задавалась вопросом, что бы случилось…»

«Если бы ты меня не ударил?»

Она кивнула. «Если бы мы остались вместе. Ну, время не повернешь вспять, да?»

«Стал бы мир лучше, если бы мы могли?»

Она уставилась в окно, не видя его по-настоящему. «Дэймон все еще был бы здесь», — тихо сказала она. Слеза скатилась с ее глаз, и она засуетилась в кармане в поисках носового платка. Ребус встал и направился к ней. Тут открылась входная дверь, и он отступил.

«Моя мама», — улыбнулась Дженис. «Она обычно заглядывает в это время. Здесь как на железнодорожной станции, трудно найти хоть какое-то уединение».

Затем в гостиную вошла миссис Плейфэр.

«Здравствуйте, инспектор, я думал, это ваша машина. Есть какие-нибудь новости?»

«Боюсь, что нет», — сказал Ребус. Дженис встала на ноги и обняла мать, и ее плач возобновился.

«Ну, ну, лапочка», — тихо сказала миссис Плейфэр. «Ну, ну».

Ребус прошел мимо них двоих, не сказав ни слова.


Было еще рано, когда он добрался до Гаитаноса. Он перекинулся парой слов с одним из вышибал, который грелся в вестибюле, пока все не стало оживленнее, и тот поплелся за Чарльзом Маккензи, он же Чармер. Ребусу это показалось странным: вот он, стоит в том самом фойе, на которое так долго пялился на видеомонитор. Камера была высоко в углу, и ничто не показывало, работает ли она. Ребус все равно помахал ей. Если он исчезнет сегодня вечером, это может стать его прощанием с миром.

«Инспектор Ребус». Они говорили по телефону. Мужчина, который подошел пожать руку Ребусу, был ростом около пяти футов и четырех дюймов и был худым, как коктейльный бокал. Ребус определил, что ему было лет пятьдесят с небольшим. На нем был пудрово-голубой костюм и белая рубашка с открытым воротом, под которым виднелись загар и золотые украшения. Волосы у него были серебристые и редеющие, но такие же аккуратно подстриженные, как и костюм. «Проходите в офис».

Ребус последовал за Маккензи по ковровому коридору к глянцево-черной двери с табличкой «Частный». Дверной ручки не было. Маккензи отпер дверь и жестом пригласил Ребуса войти.

«После вас, сэр», — сказал Ребус. Никогда не знаешь, что может ждать за запертой дверью.

На этот раз Ребуса встретил офис, который, казалось, был также шкафом для метел. Швабры и пылесос стояли у одной стены. Ряд экранов, расположенных на трех картотечных шкафах, показывал, что происходит внутри и снаружи клуба. В отличие от видео, которое смотрел Ребус, эти экраны показывали определенное место.

«Это запись?» — спросил Ребус. Маккензи покачал головой.

«У нас есть роуминговый монитор, и это единственная запись, которую мы получаем. Но таким образом, если мы заметим где-либо проблему, мы сможем наблюдать, как она разворачивается».

«Как та поножовщина в переулке?»

«Испортил мой «Мерседес».

«Так я и слышал. Это тогда вы вызвали полицию? Когда ваша машина перестала быть свидетелем?»

Маккензи рассмеялся и погрозил пальцем, но не ответил. Ребус не мог понять, где он заслужил свое прозвище. У парня было все обаяние наждачной бумаги.

«Я принес твое видео», — Ребус положил его на стол.

«Можно ли теперь записать поверх?»

«Полагаю, что так». Ребус протянул ему обработанную на компьютере фотографию. «Пропавший человек находится немного правее центра, во втором ряду».

«Это его кукла?»

«Вы ее знаете?»

«Хотел бы я этого».

«Ты ее раньше не видел».

«Она не похожа на ту, которую я мог бы забыть».

Ребус забрал фотографию обратно. «Не против, если я покажу ее?»

«Место практически пустое».

«Я подумал, что, возможно, останусь здесь».

Маккензи нахмурился и посмотрел на тыльную сторону своих ладоней. «Ну, знаешь, дело не в том, что я не хочу помочь или что-то в этом роде…»

'Но?'

«Ну, это вряд ли способствует созданию атмосферы вечеринки, не так ли? Это наш лозунг — «Лучшая вечеринка в твоей жизни, каждую ночь!» — и я не думаю, что полицейский, слоняющийся без дела и задающий вопросы, добавит атмосферы».

«Я прекрасно понимаю, мистер Маккензи. Я был легкомыслен». Маккензи поднял руки, ладонями к Ребусу: никаких проблем, говорили руки.

«И вы совершенно правы», — продолжил Ребус. «На самом деле, я бы справился гораздо быстрее, если бы у меня была некоторая помощь — скажем, дюжина человек в форме. Тогда я бы не «слонялся без дела» так долго. На самом деле, давайте сделаем это парой десятков. Мы будем входить и выходить, быстро, как первый тычок девственницы. Не возражаете, если я воспользуюсь вашим телефоном?»

«Ого, подожди минутку. Послушай, я только и говорил, что... Послушай, сколько ты хочешь?»

«Простите, сэр?»

Маккензи полезла в ящик стола, достала пачку двадцаток и вытащила около пяти купюр. «Этого хватит?»

Ребус откинулся назад. «Правильно ли я понял, что вы пытаетесь предложить мне денежное поощрение за то, чтобы я покинул помещение?»

«Как скажешь. Просто сваливай, а?»

Ребус встал. «Для меня, мистер Маккензи, это открытое приглашение остаться».

Поэтому он остался.

Взгляды, которые он получил от персонала, заставили его почувствовать себя футбольным фанатом, запертым на поле противника. По тому, как они все покачали головами, как только он поднял фотографию, он понял, что слух пошел. Ему повезло немного больше с игроками. Пара парней уже видели эту женщину раньше.

«На прошлой неделе, да?» — спросил один другого. «Может быть, на позапрошлой неделе».

«Во всяком случае, не так давно», — согласился другой. «Она крутая, не правда ли?»

«Она была там с тех пор?»

«Я ее не видел. Только в тот вечер. Не хватило смелости пригласить ее на танец».

«Она была с кем-нибудь?»

«Понятия не имею».

Хотя они не узнали Дэймона Ми. Они сказали, что никогда не обращали особого внимания на парней.

«Мы к этому не склонны, милая».

Место было еще только наполовину заполнено, но бас был достаточно громким, чтобы Ребус почувствовал тошноту. Он умудрился заказать апельсиновый сок в баре и просто сидел там, разглядывая фотографию. Женщина заинтересовала его. То, как была наклонена ее голова, как был открыт ее рот, она могла что-то говорить Дэймону. Через минуту он ушел. Она сказала, что встретится с ним где-то? Что-то произошло на той встрече? Он показал фотографию друзьям Дэймона с того вечера. Они помнили, что видели ее, но клялись, что Дэймон не представился.

«Она казалась какой-то холодной», — сказал один из них. «Знаете, как будто она хотела, чтобы ее оставили в покое».

Ребус снова изучил видео, наблюдал, как она продвигается к бару, не проявляя никакого явного интереса к уходу Дэймона. Но затем она повернулась и начала проталкиваться сквозь толпу, не предъявив ни одного напитка за долгое ожидание.

Ровно в полночь она вышла из ночного клуба. Последний кадр был, когда она поворачивала налево по тротуару, за ней наблюдали несколько человек, ожидавших, чтобы войти. И теперь Чарльз Маккензи хотел дать Ребусу денег.

Возможно, ему стоило взять апельсиновый сок за три фунта.


Если бы здесь было гулко, он, возможно, их бы не заметил.

Он допивал второй напиток и старался не чувствовать себя прокаженным в детском отделении, когда узнал одного из швейцаров. С ним был еще один мужчина, высокий, толстый и бледный. Его идея тусоваться, вероятно, была связана с связью бейсбольной биты с черепом. Вышибала указал ему на Ребуса. Ну вот, подумал Ребус. Они привели профессионалов. Толстяк что-то сказал вышибале, и они оба отступили в фойе, оставив Ребуса с пустым стаканом и только одной веской причиной заказать еще выпивку.

«Покончи с этим», — подумал он, сползая со своего барного стула и проходя по танцполу. Всегда был пожарный выход, но он вел в переулок, и если его там ждали, единственным свидетелем был «Мерседес» Маккензи. Он хотел, чтобы все было максимально публично. Улица снаружи будет оживленной, не будет недостатка в зеваках и возможных добрых самаритянах. Или, по крайней мере, кто-то, кто вызовет скорую помощь.

Он остановился в фойе и увидел, что вышибала вернулся на свой пост у входной двери. Никаких признаков толстяка. Затем он бросил взгляд вдоль коридора в сторону офиса Маккензи и увидел толстяка, стоящего за дверью. Он скрестил руки на груди и никуда не собирался уходить.

Ребус вышел наружу. Воздух редко был таким вкусным. Он попытался успокоиться, сделав несколько глубоких вдохов. На обочине была припаркована машина, золотистый Rolls-Royce, на водительском сиденье никого не было. Ребус был не единственным, кто любовался машиной, но, вероятно, он был единственным, кто запоминал ее номерной знак.

Он переместил свою машину туда, где мог видеть Roller, затем сел. Полчаса спустя толстяк появился, глядя налево и направо. Он подошел к машине, отпер ее и держал открытой заднюю дверь. Только сейчас из клуба появилась еще одна фигура. Ребус уловил развевающееся черное пальто во всю длину, гладкие волосы и точеное лицо. Мужчина скользнул в машину, а толстяк закрыл дверь и втиснулся за руль.

Нравились они вам или нет, но Rollers нельзя было не восхищаться. Они перевозили тоннаж.

Пять

Вернувшись в Эдинбург, он припарковал машину и сел в нее, выкуривая одиннадцатую сигарету за день. Иногда он играл с собой в такую игру: «Сегодня вечером я выкурю еще одну, а завтра вычту одну из кармана». Или он утверждал, что любая сигарета после полуночи берется из запаса на следующий день. Он сбился со счета, но считал, что к настоящему моменту должен обходиться без сигареты целыми днями, чтобы свести баланс. Ну, если уж на то пошло, десять сигарет в день или двенадцать, тринадцать, четырнадцать — какая разница?

Улица, на которой он припарковался, была тихой. По большей части жилой, с большими домами. На углу был подвальный бар, но в основном он работал в обеденное время из офисов на соседних улицах. К десяти это место обычно закрывалось. Мимо него проносились такси, и случайные пьяные, засунув руки в карманы, медленно петляли по направлению к дому. Несколько такси останавливались прямо перед ним и высаживали пассажиров, которые затем поднимались на полдюжины ступенек и открывали дверь казино Morvena. Ребус никогда не был внутри этого места. Он делал случайные ставки на лошадей, но это было все. Бросил делать футбольные ставки. Он купил билет Национальной лотереи, когда появилась возможность, но часто не удосужился проверить цифры. У него валялось полдюжины билетов, любой из которых мог оказаться его состоянием. Ему очень нравилась мысль о том, что он мог выиграть миллион и не знать об этом; на самом деле, он предпочитал это идее того, что миллион действительно был на его банковском счете. Что бы он сделал с миллионом фунтов? То же самое, что и с пятьюдесятью тысячами — самоуничтожился.

Только быстрее.

Дженис спрашивала его о Митче – Рое Митчелле, лучшем друге Ребуса в школе. Чем больше времени Ребус проводил с ней, тем меньше он видел Митча. Они вместе собирались вступить в армию, надеясь, что попадут в один полк. Пока Митч не потерял глаз. На этом все и закончилось. Армия больше его не хотела. Ребус уехал, отправил Митчу пару писем, но к тому времени, как пришел его первый отпуск, Митч уже покинул Боухилл. После этого Ребус перестал писать…

Когда дверь Морвены открылась в следующий раз, это было сделано для того, чтобы восемь или девять молодых людей могли выйти. Смена смен. Трое из них повернули в одну сторону, остальные в другую. Ребус наблюдал за группой из трех человек. На первом светофоре двое продолжили движение, а один пересек дорогу и повернул налево. Ребус завел двигатель и последовал за ними. Когда загорелся зеленый свет, он подал сигнал налево и посигналил, затем остановил машину и опустил стекло.

«Мистер Ребус», — сказал молодой человек.

«Привет, Мэтти. Поехали кататься».


Офицеры из других городов, люди, с которыми Ребус встречался время от времени, отмечали, как ему уютно в Эдинбурге. Такое красивое место и процветающее. Так мало преступлений. Они считали, что опасный город должен выглядеть опасным. Лондон, Манчестер, Ливерпуль — эти места были опасны в их глазах. Не Эдинбург, не эта сонная пешеходная экскурсия с ее памятниками и музеями. Помимо туризма, источником жизненной силы города была его торговля, а торговля Эдинбурга — банковское дело, страхование и тому подобное — была скрытной. Город хорошо скрывал свои секреты, а также свои пороки. Потенциально опасные элементы были перемещены в обширные муниципальные кварталы, которые окружали столицу, и любые преступления, совершенные за толстыми каменными стенами многоквартирных домов и домов в центре города, часто приглушались этими же стенами. Вот почему каждому хорошему детективу нужны были его связи.

Ребус повел их по кругу — от Кэнонмиллс до Ферри-роуд, обратно до Комли-Бэнк и через Стокбридж снова в Новый город. И они поговорили.

«Я знаю, что у нас было своего рода джентльменское соглашение, Мэтти», — сказал Ребус.

«Но я скоро узнаю, что ты не джентльмен?»

Ребус улыбнулся. «Ты меня опередил».

«Я думал, сколько времени это займет». Мэтти замолчал, глядя в лобовое стекло. «Ты же знаешь, я скажу нет».

'Вы будете?'

«Я сказал с самого начала, что не буду стучать ни на кого, с кем или на кого я работаю. Только на игроков».

«Их даже не так много. Я же не доил тебя, Мэтти. Держу пари, у тебя есть десятки историй, которые ты мне не рассказал».

«Я работаю за столом, мистер Ребус. Люди не делают ставки, а потом не начинают нести чушь о проделанной работе или проворачиваемом ими мошенничестве».

«Нет, но они встречаются с друзьями. Они выпивают, расслабляются. Это расслабляющее место, так я слышал. И, возможно, тогда они разговаривают».

«Я ничего не утаил».

«Мэтти, Мэтти». Ребус покачал головой. «Забавно, я как раз сегодня думал о той ночи, когда мы встретились. Ты помнишь?»

Как он мог забыть? Пара напитков после работы, машина, взятая у друга, который уехал в отпуск. Мэтти вернулся не так давно. Ехать по городу было здорово, особенно под кайфом. Улицы блестели после дождя. Поздняя ночь, в основном такси для компании. Он просто ехал и ехал, и, когда улицы стали тише, он немного нажал на педаль газа, поймал череду зеленых огней, а затем увидел, как один из них стал красным. Он не знал, насколько хороши шины, представлял себе резкое торможение и занос на мокрой дороге. Черт возьми, он нажал на педаль газа.

Чуть не сбил велосипедиста. Парень ехал на зеленый и ему пришлось сильно вывернуть переднее колесо, чтобы избежать контакта, затем он покачнулся и упал на дорогу. Нога Мэтти отпустила акселератор, подумала о тормозе, затем снова нажала на акселератор.

Вот тогда он увидел полицейскую машину. И подумал: я не могу себе этого позволить.

Они взяли у него пробу на алкоголь и отвезли в больницу Св. Леонарда, где он сидел и позволял машинам его пережевывать. Дойдет ли дело до суда? Будет ли отчет в газетах? Как он мог сделать так, чтобы его имя не стало известно? Он довел себя до нужного состояния к тому времени, как инспектор-детектив Джон Ребус сел напротив него.

«Я не могу себе этого позволить», — выпалил Мэтти.

'Извини?'

Он сглотнул и попытался придумать историю. «Я работаю в казино. Любая черная метка против меня, и меня выгонят. Послушайте, если это вопрос компенсации или чего-то еще... например, я куплю ему новый велосипед».

Ребус взял листок бумаги. «Вождение в нетрезвом виде... на арендованной машине, на которую у вас не было страховки... проезд на красный свет... оставление места аварии...» Ребус покачал головой, еще раз перечитал листок, затем отложил его и посмотрел на Мэтти. «В каком казино, ты сказал, ты работаешь?»

Позже он дал Мэтти две визитки, на обеих был его номер телефона. «Первую ты должен разорвать от отвращения», — сказал он. «Вторую оставь себе. Мы договорились?»

«Послушайте, мистер Ребус, — сказал Мэтти, когда машина остановилась на светофоре на Рэйберн-Плейс, — я делаю все, что могу».

«Я хочу знать, что происходит за кулисами «Морвены».

«Я не знаю».

«Все, что угодно, неважно, насколько это кажется незначительным. Любые истории, сплетни, что-нибудь подслушанное. Видел ли ты, как владелец развлекает людей в своем офисе? Может быть, открывает место для частной вечеринки? Имена, лица, все, что угодно. Сосредоточься на этом, Мэтти. Просто сосредоточься на этом».

«Они сдерут с меня кожу живьем».

«Кто они?»

Мэтти сглотнул. «Мистер Мэндельсон».

«Он ведь владелец, да?»

'Верно.'

«По крайней мере, на бумаге. Мне нужно знать, кто может дергать его за ниточки».

«Я не вижу никого, кто бы дергал его за ниточки».

«Вы будете удивлены. Крутой ублюдок, да?»

«Я бы так сказал».

«Тебя огорчило?» Мэтти покачал головой. «Ты часто его видишь?»

«Не так уж много», — сказал Мэтти. «Нет», — мог бы он добавить, — по крайней мере, до недавнего времени.

Ребус высадил его у подножия Бротон-стрит, направился обратно к Лейт-Уок и по Йорк-Плейс на Квин-стрит. Он снова проехал мимо казино и замедлил ход, нахмурившись. На следующем светофоре он развернулся, чтобы убедиться. Да, это был Роллер из Гаитаноса, никаких сомнений.

Припаркован возле Морвены.

Шесть

«Не возражаете, если я к вам присоединюсь?»

Ребус завтракал в столовой и желал, чтобы в кофе было больше кофеина, или больше кофе в кофе, если уж на то пошло. Он кивнул на пустой стул, и Шивон села.

«Тяжёлая ночь?» — спросила она.

«Хотите верьте, хотите нет, но я пил апельсиновый сок».

Она откусила кусочек кекса, запив его молоком. «Гарри сказал мне, что ты заставила его работать над записью».

'Гарри?'

«Наш видеоволшебник. Он сказал, что это пропавший человек. Для меня это новость».

«Это неофициально. Сын моего старого школьного друга».

«Стоишь в баре, а в следующую минуту уже нет?» Ребус посмотрел на нее, и она улыбнулась. «Гарри — большой любитель сплетен».

«Я работаю над этим в свободное время».

«Нужна помощь?»

«Ты умеешь обращаться с хрустальным шаром, да?» Но Ребус полез в карман и вытащил кадр из видео. «Вот там Дэймон», — сказал он, указывая.

«Кто это с ним?»

«Хотел бы я знать. Она не с ним. Я не знаю, кто она».

«Вы поспрашивали вокруг?»

«Я был в клубе вчера вечером. Несколько посетителей ее запомнили».

«Мужчины-клиенты?» Она подождала, пока Ребус кивнул. «Ты спросил не о том поле. Любой мужчина бросил бы на нее беглый взгляд, но только поверхностный. Женщина же, с другой стороны, увидела бы в ней соперницу. Ты никогда не замечал женщин в ночных клубах? У них глаза как лазеры. Плюс, что, если она зашла в туалет?»

Ребус теперь заинтересовался. «А что, если бы она это сделала?»

«Вот где женщины разговаривают. Может, кто-то с ней заговорил, может, она что-то ответила. Уши бы услышали». Шивон уставилась на фотографию. «Забавно, как будто у нее есть аура».

'Что ты имеешь в виду?'

«Как будто она сияет».

«Внутреннее освещение».

'Точно.'

«Нет, это сказал твой друг Гарри. Это внутреннее освещение дает такой эффект».

«Возможно, он не знал, что говорил».

«Я не уверен, что понимаю, о чем ты говоришь».

«Некоторые религии верят в духовных наставников. Предполагается, что они проведут вас в загробный мир».

«Ты хочешь сказать, что это не конец?»

Она улыбнулась. «Зависит от вашей религии».

«Ну, мне этого вполне достаточно», — он снова посмотрел на фотографию.

«Знаете, я как бы пошутил, что она — духовный наставник».

'Я знаю.'


В тот вечер он встретился с Хелен Казенс. Они поговорили за выпивкой в Auld Hoose. Ребус не был в этом месте четверть века, и произошли изменения. Они установили бильярдный стол.

«Тебя не пригласили в тот вечер?» — спросил ее Ребус.

Она покачала головой. Ей было двадцать, на три года моложе Дэймона. Пальцы ее правой руки играли с ее обручальным кольцом, перекатывая его, снимая с костяшки и снова опуская. У нее были короткие, безжизненные каштановые волосы, темные, усталые глаза и прыщи вокруг рта.

«Я гуляла с девчонками. Вот как мы играли. Раз в неделю мальчики уходили одни, а мы куда-то шли. А потом на другой вечер мы все собирались вместе».

«Знаете ли вы кого-нибудь, кто был в Gaitanos в ту ночь? Кроме Дэймона и его приятелей?»

Она пожевала нижнюю губу, размышляя. Кольцо соскользнуло с ее пальца и подпрыгнуло один раз, прежде чем удариться об пол. Она наклонилась, чтобы поднять его.

«Он всегда так делает».

«Будь осторожен, а то потеряешь».

Она надела кольцо обратно. «Да», — сказала она, — «Коринн и Джеки были там».

«Коринна и Джеки?» Она кивнула. «Где я могу их найти?»

Телефонный звонок привел их в Auld Hoose. Ребус включился в раунд: Bacardi с колой для Коринн, Bacardi с черной смородиной для Джеки, вторая водка с апельсином для Хелен и еще одна бутылка безалкогольного лагера для себя. Он окинул взглядом оптику за стойкой бара. Его жалкий маленький напиток стоил больше, чем виски. Что-то подсказывало ему, что пора побаловаться Teacher's. Может, это мой духовный наставник, подумал он, отбрасывая эту идею.

У Коринны были длинные черные волосы, завитые щипцами для завивки. Ее подруга Джеки была крошечной, с крашеными платиновыми волосами. Когда он вернулся к столу, они сидели в кучку, обмениваясь сплетнями. Ребус снова достал фотографию.

«Смотрите», — сказала Коринн, — «вот Дэймон». Так что все хорошенько рассмотрели. Затем Ребус коснулся пальцем ауры без бретелек.

«Помнишь ее?»

Хелен заметно поежилась. «Кто она?»

«Да, она была там», — сказал Джеки.

«Она была с кем-нибудь?»

«Не видел, чтобы она танцевала».

«Разве не за этим люди ходят в клубы?»

«Ну, это одна из причин». Все трое рассмеялись.

«Вы с ней не разговаривали?»

'Нет.'

«Даже в туалетах?»

«Я видела ее там», — сказала Коринн. «Она красила глаза».

«Она что-нибудь сказала?»

«Она казалась какой-то… высокомерной».

«Сноб», — согласился Джеки.

Ребус попытался придумать другой вопрос, но не смог. Они некоторое время игнорировали его, обмениваясь новостями. Казалось, что они не виделись целый год. В какой-то момент Хелен встала, чтобы воспользоваться туалетом. Ребус ожидал, что остальные двое составят ей компанию, но так поступила только Коринн. Он посидел с Джеки немного, а затем, не имея больше слов, спросил ее, что она думает о Дэймоне. Он имел в виду исчезновение Дэймона, но она не восприняла это так.

«Ах, с ним все в порядке».

«Все в порядке?»

«Ну, знаешь, у Дэймона сердце в порядке, но он немного туговат. Немного медлителен, я имею в виду».

«Правда?» Впечатление, которое Ребус получил от семьи Дэймона, было о будущем гении. Он внезапно осознал, насколько поверхностным был его собственный портрет Дэймона. Слова Шивон должны были быть предупреждением — до сих пор он слышал только одну сторону Дэймона. «А Хелен он нравится?»

«Я так полагаю».

«Они помолвлены».

«Так бывает, не так ли? У меня есть друзья, которые обручились только для того, чтобы устроить вечеринку». Она оглядела бар, затем наклонилась к нему. «У них были мега-споры».

«А что насчет?»

«Ревность, я полагаю. Она бы увидела, что он обратил внимание на кого-то, или он бы сказал, что она позволила какому-то парню заигрывать с ней. Как обычно». Она повернула фотографию так, чтобы она была обращена к ней. «Она выглядит как мечта, не так ли? Я помню, что она была одета так, чтобы убивать. Заставила остальных из нас плеваться».

«Но вы никогда ее раньше не видели?»

Джеки покачала головой. Нет, никто, похоже, ее раньше не видел, никто не знал, кто она такая. Тогда вряд ли она была местной.

«Были ли автобусы в ту ночь?»

«В Гаитаносе такого не бывает», — сказала она ему. «Это уже не «модно». В Данфермлине появилось новое место. Туда приезжают автобусы». Джеки постучал по фотографии. «Думаешь, она ушла с Дэймоном?»

Ребус посмотрел на нее и увидел за подводкой острый ум. «Это возможно», — тихо сказал он.

«Я так не думаю», — сказала она. «Ей бы это не было интересно, а у него бы не хватило смелости».


По дороге домой Ребус заехал в St Leonard's. Сумма, которую он платил за проезд по мосту, он думал о сезонном абонементе. На его столе лежал факс. Ему обещали его днем, но произошла задержка. В нем говорилось, что владельцем Rolls-Royce был мистер Ричард Мандельсон с адресом в Джунипер-Грин. У мистера Мандельсона не было непогашенной судимости, будь то за нарушение правил дорожного движения или что-то еще. Ребус попытался представить себе бедного смотрителя парковки, пытающегося выписать штраф Roller с толстяком за рулем. Было еще несколько фактов о мистере Мандельсоне, включая последнее известное занятие.

Управляющий казино.

Семь

Мэтти и Стиви Скулар теперь виделись в обществе. Стиви иногда звонил и приглашал Мэтти на какую-нибудь вечеринку или ужин, или просто выпить. В то же время, когда Мэтти был польщен, он действительно задавался вопросом, какова точка зрения Стиви, даже вышел и спросил его.

«Я имею в виду, — сказал он, — я просто тряпка со школьной игровой площадки, а ты... ну, ты СуперСтиви, ты король».

«Да, если верить газетам». Стиви допил свой напиток — Perrier, на следующий день у него была игра. «Не знаю, Мэтти, может, я просто скучаю по всему этому».

«Что все?»

«Школьные годы. Тогда это было смешно, не правда ли?»

Мэтти нахмурился, не вспоминая толком. «Но жизнь, которую ты имеешь сейчас, Стиви, мужик. Люди готовы убить за нее».

И Стиви кивнула, внезапно погрустнев.

В другой раз несколько детей попросили автограф у Стиви, а затем повернулись и попросили у Мэтти свой, думая, что кем бы он ни был, он должен быть кем-то. Стиви посмеялся над этим, сказал что-то о том, что это урок смирения. Мэтти снова не понял. Были времена, когда Стиви, казалось, был на другой планете. Может быть, это было понятно, давление, которое он испытывал. Стиви, казалось, помнил о школе гораздо больше, чем Мэтти: имена учителей, все такое. Они также говорили о Галлейне, о том, какое скучное место для взросления. Иногда они вообще не разговаривали много. Просто достали пару кукол: Стиви всегда приводила одну с собой для Мэтти. Она была не такой великолепной, как у Стиви, но это ничего. Мэтти мог это понять. Он впитывал все это, наслаждался, пока это длилось. У него была полуидея, что Стиви и он будут лучшими друзьями на всю жизнь, и еще одна, что Стиви скоро его бросит и найдет себе какое-нибудь другое развлечение. Он думал, что Стиви нуждается в нем сейчас гораздо больше, чем он в Стиви. Поэтому он впитывал то, что мог, начал откладывать истории для будущего использования, подправляя их тут и там...

Сегодня вечером они зашли в пару баров, немного покатались на «Бумере» Стиви: он предпочитал BMW Porsche, больше места для пассажиров. Они оказались в клубе, но не задержались надолго. На следующий день у Стиви была игра. Он всегда был очень добросовестным в этом плане: Perrier и ранние ночи. Стиви высадил Мэтти возле своей квартиры, нажав на гудок и уехав. Мэтти не заметил другую машину, но услышал, как открывается дверь, посмотрел через дорогу и сразу узнал Малибу. Малибу был водителем мистера Мандельсона. Он вылез из «Роллера» и придерживал заднюю дверь, глядя на Мэтти.

Итак, Мэтти перешел улицу. Когда он это сделал, он вошел в тень Малибу, отбрасываемую натриевым уличным фонарем. В этот момент, хотя он и не знал, что сейчас произойдет, он понял, что заблудился.

«Садись, Мэтти».

Голос, конечно, принадлежал Мандельсону. Мэтти сел в машину, а Малибу закрыла за ним дверь, а затем оставила охрану снаружи. Они никуда не собирались.

«Ты когда-нибудь катался на роликах, Мэтти?»

«Я так не думаю».

«Ты бы помнил, если бы знал. Я мог бы иметь его несколько лет назад, но только покупая подержанный. Я хотел подождать, пока у меня появятся деньги на хороший новый. Этот запах кожи — вы не получите его ни от одной другой машины». Мандельсон закурил сигару. Окна были закрыты, и машина начала наполняться кислым дымом. «Знаешь, как я смог позволить себе новенький Roller, Мэтти?»

«Тяжёлая работа?» У Мэтти пересохло во рту. Машины, подумал он: Ребуса, Стиви, а теперь и эта. Плюс, конечно, та, которую он одолжил той ночью, та, которая привела его к этому.

«Не будь идиотом. Мой отец тридцать лет проработал в магазине, шесть дней в неделю, и он все равно не смог внести первоначальный взнос. Вера, Мэтти, вот в чем суть. Ты должен верить в себя, а иногда тебе приходится доверять другим людям — некоторым из них незнакомцам, или людям, которые тебе не нравятся, людям, которым трудно доверять. Это азартная игра, которую жизнь делает с тобой, и если ты делаешь ставку, иногда тебе везет. Только это не удача — не совсем. Видишь ли, есть шансы, как в любой игре, и вот тут-то и вступает в силу суждение. Мне нравится думать, что я хорошо разбираюсь в людях».

Только теперь Мандельсон повернулся, чтобы посмотреть на него. Мэтти показалось, что за глазами ничего нет, вообще ничего.

«Да, сэр», — сказал он за неимением лучшего.

«Это Стиви тебя высадил, а?» Мэтти кивнул. «Теперь, твой парень Стиви, у него есть что-то еще, что мы еще не обсуждали. У него есть дар. Ему, конечно, пришлось потрудиться, но эта вещь была там изначально. Не спрашивай меня, откуда она взялась или почему ее должны были дать именно ему — это для философов, а я не претендую на звание философа. Я бизнесмен… и игрок. Только я не ставлю на кляч, собак или на то, как расположатся карты, я ставлю на людей. Я ставлю на тебя, Мэтти».

'Мне?'

Мандельсон кивнул, едва заметный в облаке дыма. «Я хочу, чтобы ты поговорил со Стиви от моего имени. Я хочу, чтобы ты заставил его оказать мне услугу».

Мэтти потер лоб пальцами. Он знал, что сейчас произойдет, но не хотел этого слышать.

«Я видел недавнее интервью», — продолжил Мандельсон, — «где он сказал репортеру, что всегда выкладывался на сто десять процентов. Все, что я хочу, — это скинуть, может быть, двадцать процентов на игру в следующую субботу. Понимаете, о чем я?»

В следующую субботу... Выездная ничья в Кирколди. Стиви рассчитывал обыграть оборону Рэйт Роверс.

«Он этого не сделает», — сказал Мэтти. «Если уж на то пошло, то и я тоже».

«Нет?» — рассмеялся Мандельсон. Рука опустилась на бедро Мэтти. «Ты облажался в Лондоне, сынок. Они знали, что ты в конечном итоге найдешь работу крупье где-то в другом месте, это единственное, что ты умеешь делать. Поэтому они обзвонили всех и в конце концов позвонили мне. Я сказал им, что никогда о тебе не слышал. Это может измениться, Мэтти. Хочешь, я снова с ними поговорю?»

«Я бы сказал им, что ты солгал им в первый раз».

Мандельсон пожал плечами. «Я могу с этим жить. Но что ты думаешь, что они с тобой сделают, Мэтти? Они были очень рассержены на твою аферу. Я бы сказал, они были в ярости».

Мэтти чувствовал, что его сейчас стошнит. Он вспотел, его легкие были отравлены. «Он этого не сделает», — повторил он.

«Будь убедителен, Мэтти. Ты его друг. Напомни ему, что его счет увеличился до трех с половиной. Все, что ему нужно сделать, это расслабиться на одну игру, и история счета. И Мэтти, я узнаю, говорил ли ты с ним или нет, так что никаких игр, а? Или ты можешь обнаружить, что тебе больше негде спрятаться».

Восемь

Ребус обыскал его квартиру, но нашел только полдюжины снимков: два с его бывшей женой Роной, позирующей с Самантой, их дочерью, когда Сэмми было семь или восемь лет; еще два снимка Сэмми в подростковом возрасте; на одном его отец был молодым человеком, целующим женщину, которая станет матерью Ребуса; и последняя фотография, семейная группа, на которой были дяди, тети и кузены, имен которых Ребус не знал. Конечно, были и другие фотографии — по крайней мере, были, — но не здесь, не в квартире. Он предположил, что Рона все еще хранит некоторые, может быть, его брат Майкл хранит другие. Но они могут быть где угодно. Ребус не считал себя человеком, который проводит долгие ночи с семейным альбомом, используя его как опору для памяти, всегда со страхом, что воспоминания уступят место сентиментальности.

Если я умру сегодня ночью, подумал он, что я завещаю миру? Оглядевшись вокруг, он получил ответ: ничего. Эта мысль напугала его, и хуже всего, она заставила его захотеть выпить, и не один напиток, а дюжину.

Вместо этого он поехал на север обратно в Файф. Весь день было пасмурно, а вечер был теплым. Он не знал, что делает, знал, что ему нечего сказать ни одному из родителей Дэймона, и все же именно там он и оказался. Он все время держал в уме пункт назначения.

Дверь открыл Брайан Ми, одетый в элегантный костюм и как раз заканчивающий завязывать галстук.

«Извини, Брайан», — сказал Ребус. «Ты куда-то ушел?»

«Через десять минут. Заходите в любом случае. Это Дэймон?»

Ребус покачал головой и увидел, как напряжение на лице Брайана сменилось облегчением. Да, личный визит не был бы хорошей новостью, не так ли? Хорошие новости нужно было сообщать немедленно по телефону, а не стуком в дверь. Ребус должен был понять; он достаточно часто был носителем плохих новостей в свое время.

«Извини, Брайан», — повторил он. Они были в коридоре. Сверху раздался голос Дженис, спрашивавшей, кто это.

«Это Джонни», — крикнул ей муж. Затем Ребусу: «Можно тебя так называть?»

«Конечно. Это ведь мое имя, не так ли?» Он мог бы добавить: снова, после всего этого времени. Он посмотрел на Брайана, вспоминая, как они иногда плохо обращались с ним в школе: не то чтобы «Барни» как будто возражал, но кто мог сказать наверняка? А потом в тот вечер на последнем школьном балу… Брайан был там ради Митча. Брайан был там; Ребуса не было. Он был слишком занят потерей Дженис и потерей сознания.

Она как раз спускалась вниз. «Я вернусь через секунду», — сказал Брайан, проходя мимо нее.

«Ты выглядишь потрясающе», — сказал ей Ребус. Синее платье было хорошо подобрано, макияж подчеркивал все нужные черты ее занятого лица. Она выдавила улыбку.

«Нет новостей?»

«Извините», — снова сказал он. «Просто подумал, что стоит узнать, как вы».

«О, мы чахнем». Еще одна улыбка, на этот раз с оттенком стыда. «Это ужин-танец, мы купили билеты несколько месяцев назад. Это для Jolly Beggars».

«Никто не ожидает, что ты будешь сидеть дома каждый вечер, Дженис».

«Но все равно…» Ее щеки вспыхнули, и она поискала его взглядом. «Мы ведь его не найдем, правда?»

«Это нелегко. Мы уверены, что он сам свяжется с нами».

«Если сможет», — тихо сказала она.

«Давай, Дженис». Он положил руки ей на плечи, словно они были незнакомцами и собирались танцевать. «Ты можешь услышать от него завтра, а можешь и через несколько месяцев».

«А жизнь тем временем продолжается, а?»

«Что-то вроде того».

Она снова улыбнулась, смаргивая слезы. «Почему бы тебе не пойти с нами, Джон?»

Ребус убрал руки с ее плеч. «Я не танцевала много лет».

«Так что ты будешь ржавым».

«Спасибо, Дженис, но не сегодня».

«Знаете что? Держу пари, они играют те же пластинки, под которые мы танцевали в школе».

Настала его очередь улыбаться. Брайан спускался вниз, приглаживая волосы.

«Ты будешь рад присоединиться к нам, Джонни», — сказал он.

«У меня еще одна встреча, Брайан. Может, в следующий раз, а?»

«Давайте дадим себе это обещание».

Они вместе вышли к своим машинам. Дженис чмокнула его в щеку, Брайан пожал ему руку. Он проводил их взглядом, а затем направился на кладбище.

Было темно, и ворота были заперты, поэтому Ребус сидел в своей машине и курил сигарету. Он думал о своих родителях и остальной семье и вспоминал истории о Боухилле, истории, которые казались неотделимыми от семейной истории: трагедии на шахте; девочка, найденная утонувшей в реке Ор; автокатастрофа на празднике, которая стерла целую семью. А еще был Джонни Томсон, вратарь «Селтика», получивший травму во время матча «Старой фирмы». Ему было чуть больше двадцати, когда он умер, и его похоронили за этими воротами, недалеко от родителей Ребуса. Не мертвый, но покоящийся в объятиях Господа.

Лорд должен был быть бодибилдером.

От семьи он обратился к друзьям и попытался вспомнить дюжину имен, чтобы сопоставить их с лицами, которые он помнил со школьных лет. Другие друзья: люди, которых он знал в армии, в SAS. Все люди, с которыми он имел дело во время своей карьеры в полиции. Злодеи, которых он посадил, некоторые из которых ускользнули от него. Люди, которых он допрашивал, подозревал, допрашивал, которым сообщал самые ужасные новости. Знакомые из Оксфордского бара и всех других пабов, где он когда-либо был завсегдатаем. Местные владельцы магазинов. Господи, список был бесконечным. Все эти люди, которые сыграли свою роль в его жизни, в формировании того, кем он был, как он действовал, как он относился к вещам. Все они, где-то там и нигде, собрались вместе только в его голове. И главные из них сегодня вечером, Брайан и Дженис.

В тот вечер школьных танцев… Он был пьян – воодушевлен. Он чувствовал, что может сделать что угодно, стать кем угодно. Потому что в тот день он принял решение – он не пойдет в армию, он останется в Боухилле с Дженис, устроится на работу в доки. Его отец сказал ему не быть таким глупым – «близоруким» было то слово, которое он использовал. Но что родители знают о желаниях своих детей? Поэтому он выпил немного пива и отправился на танцы, думая только о Дженис. Сегодня вечером он расскажет ей. И Митчу, конечно. Ему придется рассказать Митчу, сказать ему, что он пойдет в армию один. Но Митч не будет против, он поймет, как и должны лучшие друзья.

Но пока Ребус был снаружи с Дженис, его друга Митча загнали в угол четверо подростков, которые считали себя его врагами. Это был их последний шанс отомстить, и они жестко набросились, пиная и кулачно. Четверо против одного... пока Барни не ввалился, уклоняясь от ударов, и не оттащил Митча в безопасное место. Но один удар нанес урон, сместив сетчатку. Зрение Митча оставалось нечетким в этом глазу несколько дней, а затем исчезло. И где был Ребус? Без сознания на бетоне возле велосипедных сараев.

И почему он никогда не благодарил Барни Ми?

Он моргнул и принюхался, гадая, не простудился ли он. Когда он вернулся в Боухилл, у него была эта идея, что это место покажется ему неисправимым, что он сможет сказать себе, что оно утратило чувство общности, стало просто еще одним городом, через который он может проехать. Может быть, он хотел оставить это позади. Ну, это не сработало. Он вышел из машины и огляделся. Улица была мертва. Он поднялся, перелез через железные перила и прошел по кругу кладбища в течение часа или около того, и почувствовал странное умиротворение.

Девять

«Так в чем причина паники, Мэтти?»

После домашней ничьей с «Рейнджерс» Стиви был готов к вечеру в городе. Один-один, и, конечно, он забил единственный гол своей команды. Репортеры будут заняты заполнением своих копий, говоря в сотый раз, что он был героем своей команды, что без него они были бы очень обычной командой. «Рейнджерс» знали это: маркер Стиви жаждал крови, скользя шипами вперед в захваты, которых Стиви делал все возможное, чтобы избежать. Он вышел из игры с парой свежих синяков и ссадин, ссадиной на колене, но, к слишком ощутимому облегчению своего менеджера, был в форме, чтобы снова играть в середине недели.

«Я спросил, что за паника?»

Мэтти беспокоился без сна. Он знал, что у него есть несколько вариантов. Поговорить со Стиви, это был один из них. Другой — не говорить с ним, но сказать Мэндельсону, что он это сделал. А затем все зависело бы от того, поверит ли ему Мэндельсон. Вариант третий: сбежать; только Мэндельсон был прав — у него заканчивались места, где можно было бы спрятаться. Когда два босса казино жаждут его крови, как он мог когда-нибудь получить еще одну работу крупье?

Если бы он поговорил со Стиви, он бы потерял новообретенного друга. Но молчать... ну, в этом было очень мало смысла. И вот он здесь, в квартире Стиви, требуя встречи с ним. В углу телевизор проигрывал запись дневного матча. Не было никаких комментариев, только звуки террас и землянок.

«Без паники», — сказал он, пытаясь выиграть время.

Стиви уставился на него. «Ты в порядке? Хочешь выпить или еще чего-нибудь?»

«Может быть, водку».

«В нем что-нибудь есть?»

«Я приму все как есть».

Стиви налил ему выпить. Мэтти был здесь уже полчаса, а они все еще не разговаривали. Телефон почти не умолкал: вопросы репортеров, поздравления от семьи и друзей. Стиви отмахнулся от превосходных степеней.

Мэтти взял напиток, проглотил его, размышляя, сможет ли он все еще уйти. Затем он вспомнил Малибу и увидел падающие тени.

«Дело в том, Стиви, — сказал он. — Ты знаешь моего босса в «Морвене», мистера Мандельсона?»

«Я должен ему денег, конечно, я его знаю».

«Он говорит, что мы можем что-то с этим сделать».

«Что? Мой счет?» Стиви смотрел на себя в зеркало, переодевшись в городскую одежду. «Я не понимаю», — сказал он.

«Ну, Стиви, — подумал Мэтти, — приятно было познакомиться с тобой, приятель. — Тебе просто нужно расслабиться в следующую субботу».

Стиви нахмурился и отвернулся от зеркала. «К Рэйту?» Он подошел и сел напротив Мэтти. «Он сказал тебе сказать мне?» Он подождал, пока Мэтти не кивнул. «Вот ублюдок. Что ему за это?»

Мэтти поерзал на кожаном диване. «Я думал об этом. У Рэйт сейчас нелегкие времена, но ты же знаешь, что если тебя убрать из уравнения…»

«Тогда им придется не так уж много играть. Мой босс сказал всем, чтобы они передавали мяч мне. Если они будут делать это всю игру, а я ничего с этим не сделаю…»

Мэтти кивнул. «Я думаю, что шансы на то, что ты забьешь, велики. Никто не будет ожидать, что Рэйт забьет гол».

«Значит, деньги Мандельсона будут в случае нулевой ничьей?»

«И он получит шансы, распределив множество мелких ставок...»

«Ублюдок», — снова сказал Стиви. «Как он втянул тебя в это, Мэтти?»

Мэтти снова пошевелился. «Что-то, что я сделал в Лондоне».

«Секреты, а? Тяжело хранить». Стиви встал, снова подошел к зеркалу и просто стоял, опустив руки по бокам, глядя в него. В его голосе не было никаких эмоций, когда он заговорил.

«Скажи ему, что он может идти куда подальше».

Мэтти пришлось выдавить слова. «Ты уверен, что это сообщение?»

«Привет, Мэтти».

Мэтти неуверенно поднялся на ноги. «Что мне делать?»

«Привет, Мэтти».

Стиви был неподвижен, как статуя, когда Мэтти подошел к двери и вышел.


Мандельсон сидел за своим столом, играя с ручкой Cartier, которую он взял у игрока в тот день. Мужчина просрочил платеж. Ручка была подарком.

«Ну и что?» — спросил он Мэтти.

Мэтти сел на стул и облизнул губы. Сегодня никто не предложил выпить; это был просто бизнес. Малибу стоял у двери. Мэтти сделал глубокий вдох — последний поступок утопающего.

«Все началось», — сказал он.

Мандельсон посмотрел на него. «Стиви пошел на это?» «В конце концов», — сказал Мэтти.

«Ты уверен?»

«Насколько я могу быть уверен».

«Ну, лучше бы он был водонепроницаемым, иначе вам придется плавать с тяжелыми ногами. Понимаете, о чем я?»

Мэтти выдержал темный взгляд и кивнул.

Мандельсон взглянул в сторону Малибу, оба они улыбались. Затем он поднял трубку. «Знаешь, Мэтти», — сказал он, набирая цифры. «Я делаю тебе одолжение. Ты делаешь себе одолжение». Он послушал трубку. «Мистер Гамильтон, пожалуйста». Затем Мэтти: «Видишь, то, что ты делаешь, — это спасаешь свою работу. Я перенапрягся, Мэтти. Мне бы не хотелось, чтобы об этом узнали, но я доверяю тебе. Если это получится — и это будет лучше — то ты заслужил это доверие». Он постучал по трубке. «Это были не все мои собственные деньги. Но это сохранит Морвену живой и здоровой». Он жестом пригласил Мэтти уйти. Малибу похлопал его по плечу в знак поощрения.

«Топпер?» — говорил Мандельсон, когда Мэтти выходил из комнаты. «Оно заперто. Сколько ты получишь?»

Мэтти выжидал и ждал, пока его смена не закончится. Он вышел из шикарного здания в Новом городе, как современный Лазарь, и нашел ближайший таксофон, затем ему пришлось рыться во всем хламе в карманах, в вещах, которые когда-то, должно быть, что-то значили, пока он не нашел карточку.

Карточка с номером телефона.


В следующую субботу Стиви Скулар забил единственный гол своей команды в матче против «Рэйт Роверс», который они выиграли со счетом 1:0, а Мандельсон сидел один в своем офисе, следя за результатами телетекста.

Его рука лежала на телефонной трубке. Он ждал звонка от Топпера Гамильтона. Казалось, он не мог перестать моргать, как будто в каждом глазу была песчинка. Он позвонил в приемную, сказал им передать Малибу, что его ждут. Мандельсон не знал, сколько у него времени, но он знал, что он заставит его это сделать. Поговорить со Стиви Скуларом, узнать, действительно ли Мэтти сделал ему предложение. Потом сам Мэтти... Мэтти был определен, несмотря ни на что. Мэтти собирались вывести из игры.

Стук в дверь, должно быть, был из Малибу. Мэндельсон рявкнул, чтобы он вошел. Но когда дверь открылась, двое незнакомцев вошли, словно они были хозяевами этого места. Мэндельсон откинулся на спинку стула, положив руки на стол. Он почти успокоился, когда они представились как полицейские.

«Я детектив-инспектор Ребус», — сказал младший, — «это старший суперинтендант Уотсон».

«И вы пришли по поводу Благотворительного фонда, да?»

Ребус сел, не дожидаясь приглашения, его взгляд метнулся к экрану телевизора и результатам, вывешенным на нем. «Похоже, вы только что потеряли пакет. Мне жаль это слышать. Топпер тоже пострадал?»

Мандельсон сжал кулаки. «Вот мерзавец!»

Ребус покачал головой. «Мэтти старался изо всех сил, но кое-чего он не знал. Кажется, ты тоже не знал. Топпер будет вдвойне разочарован».

'Что?'

Фермер Уотсон, все еще стоя, дал ответ. «Вы когда-нибудь слышали о Биг Джере Кафферти?»

Мандельсон кивнул. «Он уже некоторое время в Барлинни».

«Раньше он был самым крупным гангстером на восточном побережье. Наверное, и сейчас им является. И он фанат Стиви, получает видеозаписи всех его игр. Он чуть ли не посылает ему любовные письма».

Мандельсон нахмурился. «И что?»

«Так что Стиви в безопасности», — сказал Ребус. «Попробуй с ним поиздеваться, ты просишь Большого Джера прогнуться. Твое маленькое предложение, вероятно, уже дошло до Кафферти».

Мандельсон сглотнул и внезапно почувствовал сухость во рту.

«Стиви ни за что не собирался проиграть эту игру», — тихо сказал Ребус.

«Мэтти…» — Мандельсон запнулся.

«Тебе же сказали, что это починили? Он был напуган до чертиков, что еще он мог сказать? Но Мэтти мой. Ты его не трогай».

«Не то чтобы у тебя был шанс», — добавил Фермер. «Не с Топпером и Кафферти, которые охотятся за твоей кровью. Малибу будет большой помощью, учитывая, как он уехал пять минут назад на Roller». Уотсон подошел к столу, возвышаясь над Мандельсоном, как гора. «У тебя два выбора, сынок. Ты можешь говорить или можешь бежать».

«У тебя ничего нет».

«Я видел тебя тем вечером в Гаитаносе», — сказал Ребус. «Если ты собираешься делать большие ставки, то где лучше, чем в Файфе? Оптимистичные фанаты Рэйта могли бы поставить на нулевую ничью. Ты заставил Чармера Маккензи делать ставки локально, распределяя их. Так это выглядело менее подозрительно».

Вот почему Маккензи хотел, чтобы Ребус убрался оттуда любой ценой: он собирался заняться каким-то делом...

«Кроме того», продолжил Ребус, «когда дело доходит до дела, какой у тебя есть выбор?»

«Либо ты поговоришь с нами…», — сказал Фермер.

«Или исчезнешь. Люди постоянно так делают».

И это никогда не прекращается, мог бы добавить Ребус. Потому что это часть танца — смена партнеров, людей, с которыми ты делил танцпол, все это менялось. И это заканчивалось только тогда, когда ты исчезал из зала.

А иногда... иногда на этом дело даже не заканчивалось.

«Хорошо», — наконец сказал Мандельсон, как они и ожидали, его лицо побледнело, голос стал глухим, — «что вы хотите знать?»

«Начнем с Топпера Гамильтона», — сказал фермер голосом ребенка, разворачивающего свой подарок на день рождения.


В среду утром Ребусу позвонил некий мистер Бэйн. Ему потребовалось время, чтобы вспомнить имя: банковский менеджер Дэймона.

«Да, мистер Бэйн, что я могу для вас сделать?»

«Дэймон Ми, инспектор. Вы хотели, чтобы мы следили за всеми транзакциями».

Ребус наклонился вперед в своем кресле. «Верно».

«Было зафиксировано два случая снятия денег в банкоматах, оба в центре Лондона».

Ребус схватил ручку. «Где именно?»

«Три дня назад был Tottenham Court Road: пятьдесят фунтов. На следующий день был Finsbury Park, та же сумма».

Пятьдесят фунтов в день: достаточно, чтобы прожить, достаточно, чтобы оплатить дешевую кровать и завтрак, а также два дополнительных приема пищи.

«Сколько осталось на счете, мистер Бэйн?»

«Чуть меньше шестисот фунтов».

Хватит на двенадцать дней. Было несколько вариантов развития событий. Дэймон мог устроиться на работу. Или, когда деньги закончатся, он мог попытаться попрошайничать. Или он мог вернуться домой. Ребус поблагодарил Бэйна и позвонил Дженис.

«Джон, — сказала она, — сегодня утром мы получили открытку».

Открытка с сообщением о том, что Дэймон в Лондоне и у него все хорошо. Открытка с извинениями за то, что он их напугал. Открытка с сообщением о том, что ему нужно время, чтобы «привести голову в порядок». Открытка, которая заканчивалась словами «До скорой встречи». На лицевой стороне была изображена пара грудей, раскрашенных британскими флагами.

«Брайан считает, что нам следует пойти туда», — сказала Дженис. «Попытаться найти его».

Ребус подумал о том, сколько гостевых домов будет в Финсбери-парке. «Ты можешь просто прогнать его», — предупредил он. «С ним все в порядке, Дженис».

«Но почему он это сделал, Джон? Я имею в виду, это что-то, что сделали мы?»

Новые вопросы и страхи заменили старые. Ребус не знал, что ей сказать. Он не был членом семьи и не мог начать отвечать на ее вопрос. Не хотел начинать отвечать на него.

«С ним все в порядке», — повторил он. «Просто дай ему немного времени». Теперь она тихо плакала. Он представил ее с опущенной головой, с волосами, падающими на телефонную трубку.

«Мы сделали все, Джон. Ты не представляешь, как много мы ему дали. Мы всегда ставили себя на второе место, ни минуты не думая ни о чем, кроме него…»

«Дженис…» — начал он.

Она глубоко вздохнула. «Ты приедешь ко мне, Джон?»

Ребус оглядел офис и в конце концов остановил взгляд на своем столе и сложенных на нем бумагах.

«Я не могу, Янис. Я бы хотел, но не могу. Видишь ли, это не так, как если бы я…»

Он не знал, как закончит предложение, но это не имело значения. Она положила телефон. Он откинулся на спинку стула и вспомнил, как танцевал с ней, каким хрупким казалось ее тело. Но это было полжизни назад. С тех пор они сделали так много выборов. Пришло время отпустить прошлое. Сиобхан Кларк сидела за своим столом. Она смотрела на него. Затем она изобразила, будто пьет чашку кофе, и он кивнул и поднялся на ноги.

Он слегка пританцовывал, направляясь к ней.


***


«Trip Trap» Авторские права (C) 1992 Ян Ранкин (впервые опубликовано в 1st Culprit издательства Chatto & Windus, 1992).

«Кто-то добрался до Эдди» Авторские права (C) Ян Ранкин (впервые опубликовано в 3rd Culprit издательства Chatto & Windus, 1994).

«Глубокая дыра» Авторские права (C) Ян Ранкин (впервые опубликовано в London Noir издательством Serpent's Tail, 1994).

«Естественный отбор» Авторские права (C) Ян Ранкин (впервые опубликовано в Fresh Blood издательством The Do-Not Press, 1996).

«Facing the Music» Авторские права (C) Ian Rankin (впервые опубликовано в Midwinter Mysteries 4 издательством Little, Brown and Company, 1994).

«Принципы учета» Авторские права (C) Яна Ранкина (впервые опубликовано в журнале Ellery Queen Mystery Magazine, август 1995 г.).

«Единственный настоящий комик» Авторские права (C) Ян Рэнкин (впервые опубликовано в журнале Ellery Queen Mystery Magazine, февраль 2000 г.).

«Герберт в движении» Авторские права (C) Ян Ранкин (впервые опубликовано в Perfectly Criminal издательства Severn House, 1996, переиздано в журнале Ellery Queen Mystery Magazine, сентябрь/октябрь 1997).

«Glimmer» Авторские права (C) Ian Rankin (впервые опубликовано в Blue Lightning издательством Slow Dancer Press, 1998).

«Не везет в любви, не везет в картах» Авторские права (C) Ян Ранкин (впервые опубликовано в журнале Ellery Queen Mystery Magazine, март 2000 г.).

«Видео, Насти» Авторские права (C) Яна Ранкина (впервые опубликовано в Constable New Crime 2 издательства Constable, 1993).

Авторские права на «Ток-шоу» принадлежат Иэну Ранкину (впервые опубликовано в журнале Winter's Crimes 23 издательства Macmillan, 1991).

«Castle Dangerous» Авторские права (C) Ian Rankin (впервые опубликовано в журнале Ellery Queen Mystery Magazine, октябрь 1993 г.).

«The Wider Scheme» Авторские права (C) Ian Rankin (впервые опубликовано в журнале Ellery Queen Mystery Magazine, август 1996 г.).

«Неизвестные удовольствия» Авторские права (C) Ян Рэнкин (впервые опубликовано в Mean Time издательством The Do-Not Press, 1998).

«В кадре» Авторские права (C) Яна Ранкина (впервые опубликовано в Winter's Crimes 24 издательства Macmillan, 1992).

«Исповедь» Авторские права (C) Ян Рэнкин (впервые опубликовано в журнале Ellery Queen Mystery Magazine, июнь 2000 г.).

«Повешенный» Авторские права (C) Ян Ранкин (впервые опубликовано в журнале Ellery Queen Mystery Magazine, сентябрь/октябрь 1999 г., перепечатано в Something Wicked издательством Polygon, 1999 г.).

«Окно возможностей» Авторские права (C) Ян Ранкин (впервые опубликовано в журнале Ellery Queen Mystery Magazine, декабрь 1995 г.). «Спина змеи» Авторские права (C) Ян Ранкин (впервые опубликовано в Midwinter Mysteries 5 издательства Little, Brown and Company, 1995 г., перепечатано в журнале Ellery Queen Mystery Magazine, апрель 1998 г.).

«Оговорка об отсутствии здравомыслия» Авторские права (C) Ян Ранкин (впервые опубликовано в Daily Telegraph, декабрь 2000 г.).

«Смерть — это не конец» Авторские права (C) Ян Ранкин 1998.

Ян Рэнкин


Родившийся в королевстве Файф в 1960 году, Ян Ранкин окончил Эдинбургский университет в 1982 году, а затем провел три года за написанием романов, когда должен был работать над докторской диссертацией по шотландской литературе. Его первый роман-ребус, Knots & Crosses, был опубликован в 1987 году, а книги серии Rebus теперь переведены на более чем тридцать языков и являются бестселлерами по всему миру.

Ян Рэнкин был избран стипендиатом Hawthornden, а также в прошлом становился лауреатом премии Chandler-Fulbright Award. Он является обладателем четырех премий Crime Writers' Association Dagger Awards, включая престижную премию Diamond Dagger в 2005 году. В 2004 году Ян получил знаменитую американскую премию Edgar Award за книгу Resurrection Men. Он также был номинирован на премию Anthony Awards в США и получил датскую премию Palle Rosenkrantz Prize, французскую Grand Prix du Roman Noir и Deutscher Krimipreis. Ян Рэнкин также является обладателем почетных степеней университетов Abertay, St Andrews, Edinburgh, Hull и Open University.

Он также был автором Newsnight Review на BBC2, а также вел собственный телесериал Ian Rankin's Evil Thoughts. Он получил орден Британской империи за заслуги в литературе, решив получить награду в своем родном городе Эдинбурге. Недавно он также был назначен на должность заместителя лейтенанта Эдинбурга, где он живет со своим партнером и двумя сыновьями. Посетите его веб-сайт www.ianrankin.net.

***