# Цикл: "Габриэль Аллон"

Дэниел Сильва

Дэниел Силва

Мастер убийств

И сказал Господь Моисею:

Пошли людей на разведку земли Ханаанской, дарованной мною детям Израилевым; пусть старейшины каждого племени изберут для этого по одному человеку, и пусть человек этот будет князем народа своего.

Стих 13:1-2

Веди войну с помощью обмана и хитрости, и так победишь.

Девиз МОССАДа

Посвящается Джейми и всем людям, с чьей помощью эта книга увидела свет.

Предисловие автора

«Мастер убийств» – беллетристическое произведение, и должно рассматриваться как таковое. Все герои и события романа являются вымышленными. Хотя географические пункты и их названия абсолютно реальны, автор вставляет их в текст по своему усмотрению, повинуясь исключительно собственной воле и логике развития событий романа. Всякое сходство героев с реальными людьми – живыми или умершими – не более чем совпадение. При всем том, чтобы придать произведению достоверность, я взял на себя смелость использовать в тексте некоторые эпизоды действительных событий, имевших место в секретной войне между израильской разведкой и палестинскими партизанами. К примеру, убийство в 1988 году одного из лидеров боевиков Фронта освобождения Палестины Абу-Джихада описано в романе почти так, как это происходило в действительности. Далее: упомянутый в книге художник итальянского Возрождения, брат Тициана Франческо Вичеллио, хотя и малоизвестен широкой публике, существовал в действительности, но его работа «Поклонение Пастырю», о которой говорится в романе, есть плод авторского воображения. Никогда не существовали в действительности, хотя это и печально, изображенная в романе лондонская художественная галерея, как, равным образом, и ее владелец.

Пролог

Вена. Январь 1991 года

Реставратор сдвинул на лоб бинокулярную лупу и выключил лампы. Подождав, пока глаза привыкнут к царившему в соборе вечернему полумраку, он еще раз оглядел крохотный фрагмент картины – чуть ниже раны от стрелы на ноге святого Стефана. За многие века краска в этом месте растрескалась и осыпалась до холста. Однако мастер восстановил картину с таким искусством, что без специального оборудования отличить реставрированный участок от подлинного живописного полотна не представлялось возможным. А это значит, что реставратор выполнил свою работу на совесть.

Стоя на реставрационной платформе, мастер вытер кисти и мольберт, после чего уложил тюбики с красками в прямоугольный ящик из полированного дерева. Вечерний сумрак затемнил высокие, украшенные витражами окна собора; недавно выпавший снег приглушал доносившийся с улицы шум большого города. В соборе Святого Стефана установилась такая непривычная тишина, что реставратор нисколько бы не удивился, если бы заметил средневекового служку с масляным фонарем в руках, пробирающегося вдоль стены придела.

Реставратор спускался с лесов с ловкостью и сноровкой домашней кошки и уже через минуту неслышно ступил на каменный пол собора. Кучка запоздалых туристов следила за работой мастера на протяжении нескольких последних минут. Реставратору не нравилось, когда на него глазели. По этой причине пару дней назад он велел завесить свою платформу серым брезентом. Теперь под взглядами туристов он вынужден одеваться – натягивать короткое, похожее на морской бушлат, двубортное пальто и покрывать голову шерстяной, с козырьком, шапкой. Отвесив созерцавшим его людям короткий поклон и пробормотав при этом «буэна сера», реставратор машинально всмотрелся в открывшиеся его взгляду лица, привычно запоминая их в статике, как если бы они были написаны маслом на холсте.

Симпатичная девушка – туристка из Германии попыталась заговорить с реставратором, неуверенно выговаривая итальянские слова. Реставратор, чья мать жила до войны в Шарлоттенбурге, ответил на хорошем немецком языке с берлинским акцентом, что опаздывает на важную встречу и разговаривать с ней не имеет времени. Удивительное дело: немки всегда вызывали у него в душе странное беспокойство. Рассматривая свою собеседницу, он скользил глазами по ее большим округлым грудям и длинным стройным ногам. Немка отметила этот пристальный взгляд, ошибочно приняв его за приглашение к флирту, улыбнулась и, отведя от лица светлый вьющийся локон, предложила мастеру выпить кофе в кофейне на противоположной стороне площади. Реставратор извинился и повторил, что торопится. «Кроме того, – добавил он, поднимая глаза к сводам, – это собор Святого Стефана, фрейлейн, а не бар, где можно подцепить парня».

Минутой позже он вышел на улицу и зашагал по Стефан-плац. Реставратор был среднего роста, с короткими черными волосами, тронутыми на висках сединой. Его длинный нос с резким изломом на переносице был будто бы вырублен из дерева. Широкий прямоугольный подбородок смягчали полные губы. В очертаниях глаз проступало что-то славянское: они имели миндалевидную форму, обладали ярким изумрудно-зеленым цветом и удивительно быстрым взглядом. Его зрение оставалось необычайно острым, несмотря на утомительную для глаз работу.

Шел он уверенно, с легкостью передвигаясь по широкой заснеженной площади. Висевший у него на плече деревянный ящик, где хранились краски, палитра и кисти, упирался своим нижним краем в некий металлический предмет, который он постоянно носил на левом бедре.

Пройдя площадь, он зашагал по Ротентурмштрассе – широкой пешеходной улице, по сторонам которой сверкали яркими огнями витрины кафе и дорогих магазинов. Время от времени он останавливался, рассматривая выставленные в витринах авторучки «Монблан» или часы фирмы «Ролекс», хотя никакой нужды в этих вещах у него не было. В следующий раз он остановился под запорошенным снегом тентом тележки разъездного торговца, продававшего горячие сосиски, и купил «кёзевурст» – колбаску, которую, даже не удосужившись надкусить, через сто ярдов выбросил в мусорный ящик. Потом зашел в телефонную будку, бросил в щель таксофона шиллинг и набрал наугад какой-то номер; пока пальцы нажимали кнопки, он просматривал улицу, витрины и двери кафе и магазинов. Механический голос в трубке сообщил, что он неправильно набрал номер. Он повесил трубку, забрал выпавший на металлический лоток шиллинг, вышел из будки и продолжил прогулку.

Реставратор направлялся в небольшой итальянский ресторанчик, расположенный в Еврейском квартале. До нацистов в Вене проживало около двухсот тысяч евреев, которые доминировали в культурной и коммерческой жизни города. Теперь их осталось всего несколько тысяч. В основном это были выходцы из Восточной Европы. Что же до Еврейского квартала как такового, то его в эти дни составляла всего пара дюжин магазинов готового платья, ресторанов и ночных клубов, которые окаймляли Юденплац, иначе говоря, Еврейскую площадь. Среди жителей Вены этот район носил негласное название «Бермудского треугольника», которое оскорбляло чувства реставратора.

Жена реставратора и сын ждали его в ресторане. Женщина сидела за дальним столиком лицом к входной двери – то есть так, как велел ей муж. Мальчик расположился рядом с матерью, втягивая в себя розовыми губами длинные маслянистые спагетти. Реставратор сквозь стекло витрины несколько секунд разглядывай женщину, давая оценку ее красоте, как если бы оценивал произведение портретной живописи. Учитывалось все: изящество исполнения, краски, композиция. Ее оливкового оттенка кожа, овальные карие глаза и длинные черные волосы, заплетенные в косу, конец которой покоился на правом плече.

Он вошел в ресторан, приблизился к столику и поцеловал ребенка в макушку. Потом, перекинувшись несколькими словами по-итальянски с человеком, стоявшим за стойкой бара, опустился на стул. Его жена стала наливать ему вино.

– Только не очень много. Сегодня ночью мне придется поработать.

– В соборе?

Он пожевал губами, вскинул голову и спросил:

– Ты уже пакуешь веши?

Она кивнула, после чего перевела взгляд на экран телевизора, стоявшего над стойкой бара. Над Тель-Авивом завывали сирены воздушной тревоги: очередная ракета «скад» иракского производства проникла в воздушное пространство Израиля. Жители Тель-Авива надевали противогазы и бежали в бомбоубежища. Потом картинка на экране изменилась. Камера показывала, как с ночного неба в направлении города падала огненная стрела. Жена реставратора наклонилась к мужу и дотронулась до его руки.

– Я хочу домой.

– Скоро поедем, – ответил реставратор и добавил себе вина.

* * *

Она оставила свою машину на улице неподалеку от ресторана. Это был темно-синий «мерседес»-седан, зарегистрированный в Вене, но записанный на небольшую химическую компанию в Берне. Реставратор усадил сына на заднее сиденье и застегнул на нем ремень безопасности. Потом поцеловал жену.

– Если меня не будет к шести, значит, что-то пошло не так. Ты помнишь, что надо делать в подобном случае?

– Ехать в аэропорт, сообщить пароль и секретный цифровой код, после чего о нас позаботятся.

– Итак, шесть часов, – повторил он. – Если к этому времени я не войду в двери, езжай прямиком в аэропорт. Оставь машину на парковке, а ключи выброси. Ты все поняла?

Она кивнула.

– Обязательно будь дома к шести.

Реставратор захлопнул дверцу машины, махнул рукой жене и зашагал по улице. Прямо перед ним, над крышами домов Старого города, парил в воздухе подсвеченный прожекторами купол кафедрального собора. Еще одна ночь, подумал он. А потом на несколько недель домой. Пока не появится новая работа.

Он слышал, как у него за спиной заработал стартер «мерседеса». Но потом звук поплыл и прервался, как если бы пластинку на проигрывателе неожиданно переключили на другую скорость. Реставратор остановился и резко обернулся.

– Нет! – закричал он, но жена повернула ключ в замке во второй раз.

Часть первая

Обретение

## Глава 1


Порт Навас. Корнуолл. Наши дни

По странному совпадению Тимоти Пиил приехал в деревню в ту же неделю июля, что и незнакомец. Пиил и его мать поселились в ветхом коттедже на берегу морского залива. Мать привезла с собой очередного любовника по имени Дерек, который называл себя драматургом, но пьес не писал, а все больше пьянствовал. Кроме того, он терпеть не мог детей. Двумя днями позже появился незнакомец. Он избрал местом жительства старый домик, принадлежавший смотрителю фермы по разведению устриц. Домик стоял у самой воды неподалеку от коттеджа, где жил Пиил.

Пиилу в этой глуши делать было особенно нечего. Поэтому когда мать, утомившись от любовных игр, отправлялась с Дереком на романтическую прогулку среди прибрежных скал, он занимался наблюдениями. Мальчик решил разузнать все о поселившемся на берегу незнакомце и с какой целью тот приехал в Корнуолл. Одиннадцатилетний Пиил был единственным сыном находившейся в разводе пары. Возможно, именно по этой причине он в совершенстве постиг науку наблюдения за взрослыми и научился понимать скрытый смысл их поступков. В этой связи Пиилу – как и всякому занимавшемуся слежкой агенту – требовалось оборудовать себе постоянный наблюдательный пост. Обойдя коттедж, мальчик пришел к выводу, что лучшего места для наблюдения, чем собственная спальня, окно которой выходило на залив, ему не найти. Исследовав сарай, где хранился всякий хлам, Пиил нашел в нем древний цейссовский бинокль; кроме того, купил в деревенском магазине записную книжку и шариковую ручку, чтобы вести, так сказать, дневник наблюдений.

Занявшись слежкой за незнакомцем, Пиил первым делом отметил, что этот человек любит старые вещи. Так, ездил он на старинном спортивном автомобиле «МГ-роудстер». Со своего наблюдательного пункта Пиил видел, как незнакомец часами копается в моторе этой антикварной машины, выставив из-под капота на всеобщее обозрение спину. На основании этого Пиил заключил, что его новый сосед – человек великого терпения, постоянства и умственной сосредоточенности.

Через месяц незнакомец исчез. Прошло несколько дней, неделя, потом две, а он все не появлялся. Пиил стал опасаться, что незнакомец заметил слежку и сбежал. Пиил, лишившись излюбленного занятия, заскучал и в результате попал в беду. Дерек, сидевший в деревенской чайной, заметил из окна, как мальчик карабкался на скалу, и приговорил его к неделе одиночного заключения в спальне.

Однако в тот вечер Пиилу все-таки удалось ускользнуть из дома со своей цейссовской оптикой. Он прошел по берегу залива, миновал домик, где жил незнакомец, садки устричной фермы и остановился неподалеку от того места, где в залив впадала Хелфорд-Ривер. Приставив к глазам бинокль, он наблюдал, как в дельту реки входили с приливом парусные лодки и яхты. Заметив двигавшееся к берегу маленькое судно с мотором, он подкрутил резкость и стал разглядывать фигуру стоявшего за штурвалом человека.

Судном управлял незнакомец, который вернулся-таки в порт Навас.

* * *

Судно нуждалось в капитальном ремонте, более того – в реставрации. И незнакомец приступил к делу с точно такими же усердием и терпением, которые продемонстрировал, ремонтируя свой древний «МГ». Каждый день он работал над восстановлением судна по несколько часов. Он драил его наждаком, полировал, красил, натирал до блеска все латунные и бронзовые детали, заменял негодные доски обшивки, плел снасти и шил из полотна тент и паруса. Когда погода была хорошая, он раздевался до пояса, и Пиил невольно сравнивал его торс с торсом Дерека. Плоть у Дерека была мягкой и рыхлой; незнакомец же был, что называется, крепко сбит и, казалось, целиком вырезан из твердой породы дерева. С первого взгляда стало ясно, что схлестнуться с таким парнем означало нажить кучу неприятностей. К концу августа его кожа потемнела от загара и почти сравнялась по оттенку с коричневой полировочной пастой, которой он методично обрабатывал доски палубы.

Иногда он выводил свою лодку на большую воду и исчезал в неизвестном направлении на несколько дней. К сожалению, у Пиила не было никакой возможности проследить, куда он ходит на своем суденышке, поэтому мальчику ничего не оставалось, как фантазировать на эту тему. Неужели этот человек выходил по Хелфорд-Ривер в залив и дальше – в море? Кто знает? Может статься, что он добирался аж до самого мыса Святого Ива!

Потом Пиил стал носиться с еще одной мыслью, казавшейся ему чрезвычайно занятной. Корнуолл с древнейших времен был известен как пристанище пиратов, которых потом сменили контрабандисты. Поэтому ничего удивительного не было бы в том, если незнакомец выходил в море, чтобы встретиться там с другим судном, забрать с него запрещенный груз и переправить на берег.

Когда незнакомец в следующий раз вернулся в порт, Пиил смотрел в свой бинокль не меньше часа, ни на секунду не отрываясь. Он надеялся зафиксировать факт переправы контрабандного груза, однако когда незнакомец спрыгнул наконец с носа своего суденышка на пирс, в руках у него ничего, кроме рюкзака и пластикового мешка с мусором, не оказалось.

Судя по всему, незнакомец выходил в море ради собственного удовольствия, а вовсе не для наживы.

Пиил достал свою записную книжку, раскрыл на нужной странице, вздохнул и длинной чертой зачеркнул выведенное им прежде слово «контрабандист».

* * *

В первую неделю сентября незнакомец получил посылку – здоровенный деревянный ящик, не уступавший по размерам двери амбара. Посылка прибыла в фургоне с лондонскими номерами в сопровождении чрезвычайно нервного человека, одетого в костюм в тонкую полоску. После этого ритм жизни незнакомца совершенно переменился. Теперь у него по ночам в верхнем этаже горел свет – но это не было обычное желтоватое электрическое освещение. По наблюдениям Пиила, огонь имел ослепительно белый цвет. По утрам, когда Пиил отправлялся в школу, незнакомец уже выходил в залив на своем судне, возился с «МГ» или, надев видавшие виды подкованные гвоздями сапоги, уходил куда-то по горной тропинке. Пиил предположил, что он отсыпается днем. Но он не сомневался, что незнакомец относится к тому типу людей, которые могут в случае нужды подолгу обходиться и совсем без сна.

Более всего Пиилу не давал покоя вопрос, чем незнакомец занимается по ночам. Однажды поздно вечером он решил отправиться на разведку. Натянув свитер и пальто, он выскользнул из дому, не поставив об этом в известность мать. Стоя на пирсе, он рассматривал дом незнакомца. Окна были открыты, и в воздухе разливался какой-то резкий запах – не то денатурата, не то бензина. Кроме того, из дома доносились приглушенные звуки пения и музыки – возможно, это была опера.

Пиил уже собрался подойти к дому поближе, как вдруг ему на плечо легла тяжелая мужская рука. Пиил вздрогнул, повернулся и увидел Дерека. Его глаза блестели от едва сдерживаемого гнева.

– Ты что это здесь делаешь, а? – взревел он. – Твоя мать вся извелась от беспокойства.

– Если она так уж волновалась, то почему послала на розыски тебя?

– Изволь ответить на мой вопрос, парень! Почему ты здесь стоишь? Что высматриваешь?

– Тебя это не касается!

В темноте Пиил не заметил, как Дерек замахнулся, чтобы отвесить ему оплеуху. Секундой позже в левом ухе у Пиила зазвенело, а на глаза навернулись слезы.

– Ты не мой отец! И не имеешь никакого права.

– Да, ты не мой сын, но пока ты живешь в моем доме, тебе придется делать то, что скажу я.

Пиил сделал попытку убежать от Дерека, но тот грубо схватил его за воротник пальто и, как щенка, поднял в воздух.

– Немедленно меня отпусти!

– Так или иначе, но ты сейчас же отправишься домой.

Дерек, не выпуская Пиила, сделал несколько шагов, но вдруг замер. Пиил крутанулся, чтобы посмотреть, что происходит, и увидел стоявшего посреди тропы незнакомца. Тот скрестил руки на груди, а голову чуть отклонил в сторону.

– Что вам надо? – рявкнул Дерек.

– Я услышал шум и вышел узнать, не случилось ли чего.

Пиил подумал, что впервые слышит голос человека, за которым столько времени наблюдал. Тот говорил по-английски очень чисто, но, если вслушаться, в его речи можно было разобрать неуловимый, едва заметный акцент. Дикция у него была такая же, как его тело: он произносил звуки и слова четко, твердо и уверенно. В его голосе, если так можно выразиться, не было ни капли жира – сплошь сухожилия и мускулы.

– Ничего особенного не случилось, – ответил Дерек. – Просто мальчишка позволяет себе шляться по ночам, хотя должен сидеть дома.

– Обращайтесь с ним как с человеком, а не как со щенком, – он и не будет шляться.

– Сдается мне, вы суете нос не в свое дело…

Дерек отпустил Пиила и одарил незнакомца тяжелым взглядом. Какое-то время Пиил думал, что Дерек набросится на него с кулаками. Потом мальчик вспомнил, какие у этого человека твердые мускулы, и решил, что тот сумеет дать Дереку отпор. Должно быть, Дерек тоже это почувствовал, поскольку, так больше ни слова и не сказав, повернулся, взял Пиила за руку и повел в сторону коттеджа. По пути Пиил бросил взгляд через плечо и увидел, что незнакомец все в том же положении – скрестив на груди руки и отклонив голову несколько набок – стоит на прежнем месте и смотрит им вслед. В темноте его силуэт напоминал часового.

К тому времени, как Пиил добрался до своей спальни и выглянул из окна, незнакомец уже ушел, но свет в его доме продолжал гореть – яркий, ослепительно белый, как огонь в горне.

* * *

Когда осень подходила к концу, Пиила стало глодать чувство досады. Он так и не узнал ничего важного про этого человека. Даже не выяснил, как его зовут, хотя в деревне высказывались по этому поводу кое-какие догадки и даже назывались какие-то имена – по преимуществу с латинскими корнями. Нечего и говорить, что Пиил по-прежнему не знал, чем незнакомец занимается по ночам. И тогда мальчик решил предпринять еще одну разведывательную операцию – самого решительного свойства.

Поутру, когда незнакомец уселся в свой антикварный «МГ» и покатил к центру деревни, Пиил добежал до пирса, поднялся к дому и влез в него через открытое окно, выходившее в сад.

Прежде всего он обратил внимание на то, что незнакомец использовал гостиную в качестве спальни.

Поеживаясь от пробиравшего его нервного озноба, Пиил торопливо поднялся по лестнице на второй этаж.

Там были снесены почти все перегородки между комнатами – по-видимому, для создания свободного пространства. В центре просторного помещения стоял большой белый стол. Сбоку к столу был прикреплен микроскоп с манипулятором в виде механической руки. На другом столе – поменьше – выстроились в ряд флаконы и бутыли со всевозможными химикатами. Вот что было источником доносившегося из дома резкого запаха, подумал Пиил; в следующее мгновение он увидел на столе оптические приборы, напоминавшие забрана со вставленными в смотровые щели толстыми увеличительными линзами. В углу стояла металлическая конструкция с флуоресцентными лампами, являвшимися источниками того яркого, ослепительно белого света, который Пиил так часто видел ночью.

В комнате находились другие приборы и инструменты, которые Пиил затруднялся определить, но эти вещи не вызвали у него тревогу. В комнате на двух массивных подрамниках стояли две картины. Одна была большая, очень старая на вид, с запечатленной на полотне какой-то религиозной сценой. Местами живописный слой растрескался и осыпался до холста. На втором подрамнике находился групповой портрет, изображавший какого-то старика, молодую женщину и ребенка. Пиил исследовал подпись в правом нижнем углу картины. Там было начертано: «Рембрандт».

Мальчик повернулся, чтобы уйти, и… столкнулся нос к носу с незнакомцем.

– Что ты здесь делаешь?

– П-простите меня, сэр, – пролепетал Пиил. – Я думал, вы дома…

– Ничего подобного. Ты знал, что я уехал, поскольку следил за моим домом из окна своей спальни с самого утра. Если разобраться, ты следил за мной чуть ли не со дня моего приезда.

– Я думал, что вы, возможно, контрабандист.

– И что же, позволь узнать, навело тебя на эту мысль?

– Ваша лодка, – соврал Пиил.

Незнакомец улыбнулся.

– Но теперь-то ты, надеюсь, узнал правду?

– Не совсем, сэр, – сказал Пиил.

– Я – реставратор. Восстанавливаю старинные картины, предметы обихода и прочие вещи. Согласись, временами они нуждаются-таки в реставрации и ремонте. Как этот дом, к примеру.

– Или лодка, – сказал Пиил.

– Или лодка, – согласился незнакомец. – Некоторые старинные вещи – такие, например, как эти картины, – представляют огромную ценность.

– Они что же – дороже яхты?

– Гораздо дороже. Но хватит об этом… Теперь, когда ты знаешь, что у меня здесь хранится, у нас возникла серьезная проблема.

– Я никому не скажу, – проблеял Пиил. – Честно.

Незнакомец провел ладонью по его коротко стриженным волосам.

– Знаешь что? Мне, возможно, понадобится помощник, – негромко произнес он. – Человек, который следил бы за моим домом, когда я буду в отлучке. Ты как – согласен взяться за такую работу?

– Да.

– Между прочим, я собираюсь выйти на своем судне в залив. Хочешь ко мне присоединиться?

– Да.

– Тебе нужно получить для этого разрешение у своих родителей?

– Дерек не мой отец. А матери все равно.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно.

– И как же тебя зовут?

– Пиил. А вас?

Незнакомец не ответил и лишь обвел глазами комнату, как бы желая удостовериться, что Пиил не нанес никакого ущерба находившимся в помещении приборам и ценным вещам.

## Глава 2


Париж

Заполненный трудовыми буднями карантин, в котором пребывал незнакомец в Корнуолле, мог бы завершиться без всяких происшествий, если бы Эмили Паркер не встретила человека по имени Рене на вечеринке, устроенной иорданской студенткой по имени Лейла Калифа дождливым вечером в конце октября. Как и незнакомец, Эмили Паркер жила в своеобразной добровольной ссылке: она приехала в Париж в надежде, что сможет исцелить свое разбитое сердце. У Эмили не имелось тех физических совершенств, которыми обладал незнакомец. Ее походка была развинченной, ноги слишком длинны, бедра чрезмерно широки, а груди – тяжеловаты. Когда она двигалась, создавалось такое впечатление, что все части ее тела находятся между собой в постоянном конфликте. Ее гардероб не отличался разнообразием: большей частью она носила потертые джинсы с модными сквозными разрезами на коленях и стеганый, подбитый ватином жакет, придававший ее торсу сходство с большой диванной подушкой. Лицом она тоже, что называется, не вышла. Мать утверждала, что у нее черты польской крестьянки – круглые щеки, толстогубый рот, тяжелый подбородок и тусклые, близко посаженные карие глаза. «Боюсь, у тебя лицо отца, – говаривала она, – и отцовское же ранимое сердце».

Эмили познакомилась с Лейлой в музее на Монмартре. Лейла училась в Сорбонне; это была удивительно привлекательная молодая женщина с блестящими черными волосами и огромными темными глазами. Ее детство и юность прошли в Аммане, Риме и Лондоне. Она свободно говорила на полудюжине восточных и европейских языков и отличалась всеми теми качествами, которыми природа обделила Эмили, – была красивой, светской, уверенной в себе особой с замашками космополитки. Постепенно Эмили выложила новой знакомой все свои секреты. Рассказала, как мать с детства приучала ее к мысли, что она безобразна. Потом она поведала Лейле, какую душевную боль испытывает оттого, что ее бросил жених, а также об укоренившемся в ней страхе, что ее так никто и не полюбит. Лейла пообещала разрешить все ее проблемы одним махом, познакомив с человеком, с которым она позабудет обо всех своих прежних горестях.

Встреча произошла во время устроенной Лейлой вечеринки, где собралось человек двадцать гостей, целиком заполнивших небольшую квартирку иорданки на Монмартре. Гости пристроились со своими тарелками где могли – сидели на диване, на кровати, даже на полу. Все эти люди считались представителями парижской богемы, поэтому особых претензий к угощению не предъявляли. Они с удовольствием поедали жареных цыплят, купленных в ресторанчике на углу, готовые салаты и сыр из ближайшего гастронома и запивали все это огромным количеством дешевого бордо. На вечеринке присутствовали несколько студентов из Сорбонны, некий никому не известный художник, начинающий немецкий литератор-эссеист, сын итальянского графа, красивый англичанин с вьющимися светлыми волосами, называвший себя лордом Регги, и джазовый музыкант, игравший на гитаре в манере Аль-Димеолы. Разноголосица в комнате царила ужасная – как в Вавилонской башне. Гости болтали по-французски, потом переходили на английский, с английского – на итальянский, а с итальянского – на испанский. Эмили сидела в углу, наблюдая, как ловко двигалась среди всего этого столпотворения Лейла, рассыпая улыбки, даря поцелуйчики и щелкая зажигалкой, чтобы гости могли прикурить. Эмили восхищалась той легкостью, с какой Лейла заводила друзей, и ее умением собирать их воедино.

– Между прочим, Эмили, здесь человек, в которого ты обязательно влюбишься, – предупредила Лейла.

Его звали Рене. Он был родом с юга Франции – из деревни, названия которой Эмили никогда не слышала. Запомнила только, что она находилась где-то в холмистой местности под Ниццей. Рене унаследовал от родителей порядочное состояние и не имел ни времени, ни желания работать. Зато Рене много путешествовал и перечитал множество книг. Он ненавидел политику и политиков. «Политика, Эмили, – говорил он, – занятие для кретинов. Политика не имеет ничего общего с реальной жизнью». На первый взгляд лицо у Рене было незапоминающееся – в толпе вряд ли кто обратил бы на него внимание, – но стоило только к нему приглядеться, как становилось ясно, что это человек весьма привлекательный, а его глаза подсвечены изнутри странным огнем, источника которого Эмили не могла и представить.

Рене затащил Эмили в постель в ночь их знакомства, с его помощью она испытала чувства, о существовании которых даже не подозревала. Оказывается, Рене собирался пробыть в Париже еще несколько недель. «Нельзя ли мне остановиться на это время у тебя, Эмили? – попросил он. – У Лейлы для меня места нет. Ты же знаешь Лейлу: много тряпок, всякого другого барахла – и слишком много мужчин». Эмили и не думала возражать – ведь Рене снова сделал ее счастливой. Правда, существовала опасность, что он способен разбить ей сердце, которое сам же и исцелил.

Фактически он начал ускользать от нее после первой же ночи, которую они провели вместе. Она не могла отделаться от мысли, что с каждым днем он все больше и больше отдаляется. Уходил куда-то каждый день, часами не показывался дома, и не говорил, когда вернется. Когда она спрашивала, где он был, отвечал весьма уклончиво. Эмили опасалась, что Рене встречается с другой женщиной – какой-нибудь чувственной костлявой француженкой, которую не надо обучать искусству плотской любви.

Как-то раз Эмили шла по узким улочкам Монмартра, направляясь в сторону рю Норвин. Остановившись у бистро и раздумывая, войти или нет, она машинально глянула в окно.

И узнала Рене, расположившегося за столиком неподалеку от двери. Почему-то, когда они ходили в кафе или ресторан, Рене всегда выбирал столик поближе к двери. Рядом с Рене сидел темноволосый мужчина, который был значительно моложе его. Когда Эмили зашла в бистро, темноволосый мужчина резко поднялся и торопливо покинул заведение. Эмили сняла пальто и уселась за столик Рене. Он молча налил ей вина.

– Кто это? – осведомилась женщина.

– Один знакомый парень.

– Как его зовут?

– Жан, – ответил Рене. – Не желаешь ли ты?..

– По-моему, твой знакомый забыл свой рюкзачок, – кивнула Эмили.

– Это мой рюкзак, – возразил Рене, протягивая к нему руку.

– Правда? Что-то я не замечала, чтобы ты прежде носил такую штуку.

– Поверь, Эмили, он принадлежит мне. Ты, часом, не голодна?

Опять пытается переменить тему, подумала Эмили, но ответила другое:

– Я просто умираю от голода. Представь, я ни разу не перекусила, хотя и проходила по холоду весь день.

– Неужели? И что же подвигло тебя на такую прогулку?

– Хотелось кое о чем подумать.

Рене снял рюкзачок со стула, где сидел его приятель, и поставил на пол рядом с собой.

– И о чем же ты думала? – поинтересовался он.

– Да так… Обо всяких пустяках. Ничего серьезного.

– Мне казалось, что от меня у тебя нет секретов.

– Это верно. Но ты мне о своих секретах никогда не рассказывал.

– Тебе по-прежнему не дает покоя этот рюкзак?

– Ну, я бы так не сказала… Просто мне было любопытно – вот и все.

– Ладно, расскажу, если хочешь. Это – сюрприз.

– Для кого?

– Для тебя! – Он нежно улыбнулся. – Я собирался тебе его подарить. Правда, чуть позже.

– Ты купил мне рюкзачок? Что и говорить, вещь полезная… Это так романтично, Рене! – Она не смогла удержаться от сарказма.

– Сюрприз не сам рюкзак, а то, что в нем находится.

– Не люблю сюрпризов.

– Это почему же?

– По моему жизненному опыту, сюрпризы не оправдывают ожиданий и в большинстве случаев оказываются неприятными. Я имею право так говорить, потому что меня слишком часто в этом смысле подводили. И мне не хочется, чтобы это произошло снова.

– Эмили, я никогда тебя не подведу, потому что очень люблю.

– Уж лучше бы ты не говорил этого, Рене.

– Но это правда. Давай что-нибудь поедим, а потом прогуляемся. Хорошо?

* * *

Посол Зев Элияху стоял в центральном зале Музея Орсе, используя все свои способности и немалый опыт дипломата, чтобы не показать окружающим, что ему до смерти скучно. Стройный, атлетически сложенный и, несмотря на дождливую парижскую осень, бронзовый от загара посол, казалось, едва сдерживал рвущуюся из него наружу энергию. Посещения подобных мероприятий всегда вызывали у него скуку и раздражение, но не потому, что Элияху не любил искусства вообще, а потому, что ему постоянно не хватало времени. У посла были психология и этика «кибуцника», и он предпочитал представительской деятельности дипломата игру на бирже, приносившую миллионы.

Он согласился принять участие в сегодняшнем приеме только по той причине, что на этом светском рауте могла представиться возможность переброситься несколькими словами с министром иностранных дел Франции в неофициальной обстановке. В эти дни отношения между Францией и Израилем находились в стадии «охлаждения», так как французам удалось схватить двух израильских секретных агентов, которые пытались завербовать чиновника из министерства обороны. Нечего и говорить, что этот факт донельзя разозлил французов. Израильтяне же были недовольны французами за то, что те дали согласие на продажу реактивных истребителей и технологий по созданию ядерного реактора одной из арабских стран, которую израильтяне считали враждебно настроенной по отношению к Израилю. Однако когда посол Элияху, улучив минутку, подошел к министру иностранных дел Франции, последний, почти демонстративно его проигнорировав, подхватил под руку посла Египта и завел с ним оживленный разговор о перспективах мирного урегулирования на Среднем Востоке.

Элияху испытал немалое раздражение, а в конце вечера еще и заскучал. Тем более, что в этом здании ему больше делать нечего – на следующий день он должен был вылететь в Израиль для консультаций в министерстве иностранных дел. Элияху надеялся ненадолго задержаться на родине и съездить на недельку в Эйлат, что на берегу Красного моря. Посол с нетерпением ждал этой поездки, так как скучал по Израилю – его пестроте, всегдашней суете, запаху сосен, клубам пыли по дороге в Иерусалим и зимним дождям над Галилеей.

Официант в белом смокинге предложил ему бокал шампанского. Элияху отрицательно покачал головой и попросил:

– Принесите мне, пожалуйста, кофе.

Он окинул музейный зал пристальным взглядом, пытаясь отыскать в толпе свою жену Ханну. Она стояла рядом с секретарем посольства Моше Сафиром, профессиональным дипломатом, который благодаря таким качествам, как высокомерие, заносчивость и самонадеянность, лучше, чем кто-либо, подходил для работы в Париже.

Вернулся официант и подал Элияху на серебряном подносе чашку черного кофе.

– Унесите, – бросил Элияху и стал пробираться сквозь толпу к жене и секретарю посольства.

– Как прошел разговор с министром иностранных дел? – осведомился Сафир.

– Он повернулся ко мне спиной.

– Вот ублюдок!

Посол никак не прокомментировал слова секретаря и, дотронувшись до руки жены, сказал:

– Пойдем отсюда. Я по горло сыт всей этой чепухой.

– Не забудьте про завтрашнее утро, – сказал Сафир. – В восемь часов вас ожидает завтрак с сотрудниками газеты «Монд».

– Я бы предпочел, чтобы мне вырвали зуб.

– Но это важная встреча, Зев.

– Не беспокойся. Я буду само очарование.

Сафир кивнул, принимая слова посла к сведению.

– Значит, там завтра и увидимся.

* * *

Мост императора Александра III был любимым местом Эмили в Париже. Ей нравилось стоять здесь вечерами и смотреть на Сену или в сторону Нотр-Дам де Пари. Справа открывался вид на Дом инвалидов, а слева – на Гранд-Пале.

К удивлению Эмили, после обеда Рене повел ее именно на этот мост. Они шли вдоль парапета, мимо изукрашенных орнаментом фонарей и скульптурных изображений нимф и херувимов. Когда они оказались на середине моста, Рене достал из рюкзака небольшую прямоугольную коробочку, завернутую в подарочную бумагу, и протянул женщине.

– Это мне?

– Конечно, тебе! Кому же еще?

Эмили разорвала бумагу с нетерпением ребенка и открыла обтянутый сафьяном футляр. В бархатном гнезде покоился золотой браслет, украшенный жемчугом, бриллиантами и изумрудами. Судя по всему, эта вещица стоила целое состояние.

– Бог мой, Рене! Какая красота! – воскликнула Эмили.

– Позволь, я помогу тебе его надеть.

Эмили выставила вперед руку и поддернула рукав пальто. Рене обернул браслетом ее запястье и защелкнул замочек. Эмили подняла руку, чтобы полюбоваться игрой камней в свете фонаря, и, прижавшись спиной к груди Рене, глядя на Сену, произнесла:

– Сейчас не жалко и умереть.

Рене ее не слушал. Его лицо словно обратилось в камень, а жесткий взгляд карих глаз был устремлен в сторону Музея Орсе.

* * *

Официант, разносивший на серебряном подносе куски пряной курятины, приправленной индийскими специями, не спускал глаз с посла Элияху. Заметив, что посол направился к выходу, он вынул из внутреннего кармана белого смокинга мобильный телефон и нажал на кнопку автоматического набора номера. В трубке послышались два гудка, а потом на фоне парижского уличного шума прорезался мужской голос:

– Да?

– Он уходит.

В трубке послышался щелчок: абонент отключил свой мобильник.

* * *

Посол Элияху взял Ханну за руку и повел сквозь толпу к двери, часто останавливаясь, чтобы попрощаться с тем или иным из гостей. При выходе из музея к послу и его супруге присоединились два телохранителя. Выглядели они довольно безобидно, но Элияху знал, что это хорошо натренированные профессионалы, которые готовы на все, чтобы защитить его жизнь. И это успокаивало.

Когда они спускались по ступенькам, втягивая в себя холодный ночной воздух, внизу лестницы их уже поджидал черный лимузин с работающим мотором. Один из телохранителей уселся на сиденье для пассажира рядом с водителем, второй устроился на откидном сиденье в задней части лимузина вместе с послом и его супругой. Машина сразу же рванулась с места, вырулила на рю де Бельшосс и помчалась по набережной Сены.

Элияху откинулся на подушки сиденья, прикрыл глаза и сказал жене:

– Разбуди меня, когда подъедем к дому, Ханна.

* * *

– Кто это звонил, Рене?

– Никто. Неправильно набрали номер.

Эмили снова закрыла глаза, но секундой позже послышался еще один звук, более громкий: на мосту столкнулись две машины. Микроавтобус врезался в корму легковушки-седана «пежо»; на асфальт посыпались осколки стекол, движение остановилось. Водители попавших в аварию автомобилей выскочили и стали орать друг на друга. Хотя ругались они по-французски, Эмили поняла, что это не французы, а скорее всего арабы или какие-нибудь другие выходцы из Северной Африки. Рене подхватил свой рюкзачок и, выйдя на проезжую часть, зашагал по мосту, обходя остановившиеся из-за аварии машины.

– Рене! Что ты делаешь? Куда ты?

Но Рене продолжал целеустремленно двигаться вперед, не обращая на слова Эмили никакого внимания. Направлялся он, однако, не к месту аварии, а к застрявшему в пробке длинному черному лимузину. По пути он расстегнул на рюкзаке застежку «молния» и вытащил из него некий предмет, который при ближайшем рассмотрении оказался небольших размеров автоматом.

Эмили не верила своим глазам. Рене, ее любовник, человек, который, подобно метеору, ворвался в ее жизнь и похитил ее сердце, шел по проезжей части моста Александра III с автоматом в руках! В скором времени, правда, элементы головоломки стали выстраиваться в определенном порядке и становиться на свои места. Недаром она подозревала Рене в том, что у него есть свои секреты. В эту схему хорошо укладывались и его постоянные отлучки из дома, и темноволосый парень, с которым он встречался в бистро. Неужели за всем этим стоит Лейла?

То, что случилось потом, представлялось ей в виде кадров прокручивавшегося на замедленной скорости фильма, снятого с неправильно установленной резкостью. Перед глазами у нее все расплывалось и выглядело так, будто она наблюдала происходящее сквозь слой мутной воды.

Рене перебежал через мост и швырнул свой рюкзак под колеса лимузина. Грохнул взрыв, блеснула ослепительная вспышка, и в лицо Эмили ударила волна горячего воздуха. Потом послышались перемежавшиеся пронзительными воплями автоматные очереди. К месту схватки подкатил на мотоцикле какой-то человек в черной лыжной маске, сквозь дырки которой холодно сверкали два больших черных глаза и влажно блестели губы. Рука в черной перчатке с раструбом нервно подкручивала резиновую ручку подачи топлива. Но внимание Эмили приковали к себе темные глаза мотоциклиста. Это были самые красивые глаза, которые ей только доводилось видеть.

Через какое-то время в отдалении послышалось разложенное на два тона пиликанье сирен французских полицейских машин. Эмили на секунду отвела от мотоциклиста взгляд и увидела пробиравшегося к ней сквозь дым и обломки Рене. Он на ходу извлек из автомата пустой магазин, вставил новый и оттянул назад ручку затвора.

Эмили пятилась от него до тех пор, пока не уперлась спиной в парапет моста. Она чуть повернулась и глянула в черные воды плескавшейся под мостом Сены.

– Ты чудовище! – крикнула она по-английски, поскольку в панике напрочь забыла, что знает французский язык. – Чертов монстр! Ну кто, кто ты такой?

– Не пытайся от меня сбежать, – произнес он на том же, что и она, языке. – Это только все усложнит.

Он поднял ствол автомата и выпустил несколько пуль ей в сердце. Убойная сила оружия была такова, что Эмили перекинуло через парапет и она почувствовала, как падает в воду. В падении она растопырила руки и увидела, как у нее на запястье сверкнул браслет – тот самый, что ей подарил Рене каких-нибудь четверть часа назад. Какая великолепная вещь – и как все то, что с ней произошло, ужасно, гадко и стыдно!

Эмили коснулась поверхности реки и сразу же ушла под воду. Она открыла было рот, чтобы крикнуть, но вода хлынула ей в горло и легкие. Одновременно она ощутила во рту вкус собственной крови. Затем перед глазами что-то вспыхнуло, и она услышала голос матери, звавший ее по имени. А потом ее объяла тьма. Глухая и непроницаемая. И наступил ужасный, вселенский холод.

## Глава 3


Тибериас. Израиль

Несмотря на события в Париже, незнакомец вполне еще мог вести уединенное существование в Корнуолле, если бы неожиданно не пробудился к жизни легендарный мастер шпионажа Ари Шамрон. В принципе, в ту ночь Шамрона и будить-то было не надо, так как он давно уже забыл, что такое сон. По ночам он вел себя настолько беспокойно, что Рами – молодой шеф его личной службы безопасности – наградил его прозвищем «Призрак Тибериаса». Поначалу Шамрон думал, что бессонница – это признак надвигающейся старости. Как-никак недавно ему исполнилось шестьдесят пять и он впервые задумался о том, что когда-нибудь ему придется умереть. Во время ежегодной диспансеризации его доктор набрался смелости и даже позволил себе высказать предложение – «Это предложение, Ари, не более, потому что не могу же я отдавать тебе приказы» – сократить количество ежедневно потребляемых им кофеина и табака, а именно: двенадцати чашек черного кофе и шестидесяти крепких сигарет турецкого производства. Признаться, это предложение вызвало у Шамрона некоторое удивление.

Шамрон всерьез занялся поисками причин своей хронической бессонницы лишь после вынужденного увольнения со службы, когда у него появились время и возможность мысленно совершать длительные путешествия в свое прошлое, что, в общем, было для него нехарактерно. Как выяснилось, он так часто в своей жизни предавал и обманывал и нагородил вокруг себя столько лжи, что подчас ему не удавалось отделить реальность от вымысла. Ну и разумеется, на его нервной системе не лучшим образом сказались совершенные им убийства, а убивать ему таки приходилось. Он убивал собственными руками или отдавал приказы о ликвидации живых существ другим, более молодым людям. Но когда существование человека почти целиком построено на лжи, предательстве и насилии, за это всегда приходится расплачиваться. Некоторые люди, оказавшиеся в сходном с ним положении, сходили с ума или сгорали, как свечки, Ари Шамрон же был осужден до конца своих дней бодрствовать.

Шамрон, хотя это далось ему и непросто, заключил со своей немощью своего рода мирное соглашение – другими словами, не паниковал, принял ее как данность и превратился в странника ночи. Он бродил в ночной тьме по своей сложенной из песчаника вилле, чьи окна выходили на Галилейское море, или, если погода была хорошая, сидел на террасе, глядя на водную гладь и на залитые лунным светом просторы Верхней Галилеи. Иногда он спускался в свою студию-мастерскую и предавался лелеемой им с детства страсти – ремонтировал старые радиоприемники. Это было единственное занятие, позволявшее ему, пусть и на короткое время, забыть о прежней работе.

Бывали случаи, когда он направлялся к воротам своей виллы и, расположившись в помещении для охранников, посвящал несколько часов болтовне с Рами и другими парнями, вспоминая под кофе и сигареты различные истории. Рами больше всего нравился рассказ об операции по захвату Эйхмана. Всякий раз, когда в команду охраны принимали нового сотрудника, Шамрон – по настоянию Рами – повторял свою историю снова. Рами хотел, чтобы новый сотрудник проникся важностью доверенной ему миссии по охране лучшего секретного агента Израиля, которого называли также суперменом из Шабры или еврейским ангелом-мстителем.

В ту ночь Рами в который раз упросил его рассказать об этих событиях. И как обычно, это вернуло его в прошлое. Старых радиоприемников, нуждавшихся в ремонте, у Шамрона не оказалось, на террасе было холодно из-за дождливой погоды, так что ему ничего не оставалось, как лечь в постель. Лежа в кровати с широко открытыми глазами, он перебирал в памяти старые операции, в которых участвовал, анализировал слабости своих врагов и строил планы по их уничтожению. Неожиданно зазвонил стоявший на тумбочке у его постели правительственный телефон. Шамрон, испытывая приятное чувство от того, что о нем вспомнили, протянул руку и снял трубку.

* * *

Рами вышел из помещения для охраны и стал наблюдать за тем, как старик спускается по подъездной дорожке к воротам. Он был лыс и толст, на носу у него красовались очки в стальной оправе. Кожа на лице была сухая и с глубокими морщинами – как земля в пустыне Негев, подумал Рами. По обыкновению, старик носил брюки цвета хаки и старую кожаную летную куртку, порванную у правой подмышки. Среди охранников относительно этого ходили разнообразные слухи. Кое-кто считал, что этот след на одежде Шамрона оставила пуля во время рейда на территорию Иордании в середине пятидесятых годов. Другие утверждали, что куртку разорвал умирающий террорист, которого Шамрон придушил шнурком в одном из узких переулков Каира. Шамрон же, когда его спрашивали, говорил, что истина куда прозаичнее – дескать, он разодрал куртку об угол автомобильной дверцы, когда вылезал из салона. Но охранники эту версию никогда всерьез не принимали.

Старик ходил, как если бы постоянно ожидал нападения со спины – растопырив локти и наклонив вперед голову. Его походка, да и вся повадка вообще, казалось, говорили: «Проваливайте с дороги, ублюдки, а не то я съем на завтрак ваши яйца». При виде Шамрона у Рами всякий раз усиливалось сердцебиение. Если бы старик приказал ему прыгнуть со скалы, он бы прыгнул. А если бы он приказал ему замереть в воздухе, Рами, задействовав все свои умственные и физические способности, обязательно изыскал бы средство, чтобы выполнить и это приказание. Так, во всяком случае, ему казалось.

По мере того, как Шамрон приближался к воротам, Рами все лучше видел его лицо. По мнению охранника, линии вокруг рта обозначились у старика чуть глубже, чем обычно. Он сердился – Рами видел это по его глазам; при всем том на его губах проступала тень улыбки. И какого дьявола он, спрашивается, улыбается? – задался вопросом охранник. Разведчиков такого уровня беспокоят после полуночи только в случае крайней необходимости – большей частью, когда приключается какая-нибудь большая беда. Неожиданно Рами понял, почему улыбался Шамрон. Призрак Тибериаса просто-напросто радовался тому, что эту бессонную ночь сможет посвятить делу борьбы с врагами.

* * *

Сорок пять минут спустя принадлежавший Шамрону бронированный автомобиль «пежо» вкатился в подземный гараж одного весьма мрачного на вид здания, расположенного на бульваре Царя Саула в северной части Тель-Авива. Старик выбрался из машины, вошел в персональный лифт и поднялся в свой офис на верхнем этаже. Квин Эстер – старшая секретарша, проработавшая с ним бок о бок много лет, оставила для него на столе нераспечатанную пачку турецких сигарет и наполненный горячим кофе термос. Шамрон сразу же закурил и опустился на стул.

Получив приказ вернуться к исполнению своих обязанностей, Шамрон первым делом велел убрать из офиса принадлежавшую его предшественнику помпезную мебель скандинавского производства. Позже он велел передать ее в распоряжение прибывших из России эмигрантов. Теперь его офис напоминал полевую штаб-квартиру боевого генерала. Другими словами, стиль и красота были принесены здесь в жертву функциональности и мобильности. В качестве рабочего места Шамрон выбрал исцарапанный и видавший виды большой библиотечный стол. У противоположной от окна стены выстроились в ряд забитые секретными файлами стальные шкафы. На полке рядом с письменным столом стоял изготовленный тридцать лет назад коротковолновый немецкий радиоприемник. Шамрон не нуждался в ежедневных докладах офицера из офиса по подготовке радиосводок, так как свободно говорил на полудюжине восточных и европейских языков, а воспринимал на слух и понимал еще с полдюжины. Кроме того, если бы приемник начал барахлить или сломался, он мог отремонтировать его собственными руками. В принципе он мог отремонтировать любой электрический или электронный прибор. Ну почти любой. Когда старшие офицеры его штаба прибыли на совещание, они застали Шамрона за починкой принадлежавшего Квин Эстер видеомагнитофона.

Единственное, что указывало в офисе Шамрона на современность, были большие телеприемники, стоявшие напротив его рабочего стола. Использовав пульт дистанционного управления, он один за другим все их включил. Поскольку старик был туговат на ухо, ему пришлось чуть ли не до предела увеличить громкость. Так что у всякого, кто проходил мимо дверей кабинета, складывалось ощущение, что там на повышенных тонах выясняют отношения француз, англичанин и американец.

В приемной, находившейся между офисами Эстер и Шамрона, возбужденно переговаривались штабные офицеры, напоминавшие группу каноников, дожидавшихся аудиенции у архиепископа. Среди них были похожий на поджарого гончего пса Эли из отдела планирования и первый заместитель руководителя службы Талмудик Мордехай. Кроме того, в приемной находились гениальный Йосси из европейского отдела, прослушавший курс гуманитарных наук в Оксфорде, и Лев – обладавший взрывным темпераментом глава оперативного отдела, который посвящал редкие свободные от службы часы собиранию коллекции хищных насекомых. Казалось, из всех присутствующих один только Лев не испытывал страха перед Шамроном. Каждые пять минут он просовывал свою угловатой формы голову в двери кабинета и кричал: «Имей же совесть, Ари! Когда мы начнем? Как-никак на дворе ночь!»

Признаться, Шамрон не особенно торопился разговаривать со своими офицерами, так как не сомневался, что знает об ужасных событиях в Париже куда больше, чем им когда-либо суждено узнать.

* * *

На протяжении часа Шамрон, не выпуская сигареты изо рта, с каменным выражением лица смотрел новости одновременно по Си-эн-эн интернэшнл, Би-би-си и французскому государственному телевидению. Он не слишком прилежно вслушивался в слова корреспондентов – после известных событий прошло совсем немного времени, и они почти ничего не знали о том, что случилось. Его больше интересовали показания свидетелей, которые собственными глазами видели, как произошло убийство. Именно эти люди должны были дать те сведения, которые ему требовались.

Молодая немка, которую интервьюировал репортер Си-эн-эн, сообщила о предшествовавшей нападению аварии.

– Столкнулись две машины – какой-то микроавтобус и легковой седан. Возможно, это был «пежо», но я в этом не уверена. Когда произошла авария, движение на мосту замерло буквально через несколько секунд.

Шамрон с помощью дистанционного пульта приглушил репортаж Си-эн-эн и увеличил громкость телевизора, показывавшего новостную программу Би-би-си. На экране парижский таксист с Берега Слоновой Кости описывал внешность убийцы. По его словам, это был хорошо одетый, симпатичный темноволосый парень, державший себя с удивительным хладнокровием. Когда на мосту произошла авария, рядом с ним стояла девушка.

– Блондинка, малость полновата, определенно не француженка.

Кроме этого, водитель такси ничего добавить не смог, так как потом грохнул взрыв и он укрылся за приборной доской, из-за которой выглянул только после того, как прекратилась стрельба.

Шамрон достал из нагрудного карманчика рубашки записную книжку в кожаном переплете, открыл ее на чистой странице и мелким четким почерком написал одно-единственное слово: «Девушка».

Потом его взгляд снова вернулся к экрану телевизора. Молодая красивая англичанка по имени Беатрис возбужденно описывала корреспонденту Би-би-си, как происходило нападение. Она сказала, что из-за столкновения микроавтобуса и легкового седана движение на мосту сразу же прекратилось и лимузин посла угодил в ловушку. Убийца, оставив свою подругу, направился прямо к машине посла, доставая на ходу из сумки автомат. Затем он швырнул сумку под колеса лимузина, дождался взрыва, спокойно подошел к машине и расстрелял всех, кто в ней находился.

Потом Беатрис добавила, что убийца, завершив свое дело, медленным шагом подошел к девушке, которую за минуту до этого страстно целовал, и несколько раз выстрелил ей в грудь.

Шамрон облизал кончик карандаша и вывел на странице записной книжки под словом «Девушка» еще одно слово – мужское имя Тарик.

* * *

Шамрон поднял трубку защищенного от прослушивания специального телефона и связался с Узи Навотом – главой его службы в Париже.

– У них был свой человек на приеме. Тот, кто сообщил находившейся на улице команде о том, что посол уезжает. Они знали его маршрут и устроили аварию, чтобы перекрыть движение и не позволить водителю уехать из опасного места.

Навот согласился. Он всегда соглашался с Шамроном.

– В том здании находятся очень ценные произведения искусства, – продолжал развивать свою мысль Шамрон. – А коли так, там наверняка установлены современные системы наблюдения. Ты как думаешь, Узи?

– Ясное дело, установлены, босс.

– Сообщи нашим друзьям из французской службы, что мы хотели бы направить в Париж специальную миссию, которая осуществляла бы надзор за расследованием этого дела и оказала бы при необходимости всю возможную помощь следственной группе. Не забудь также наложить лапу на видеопленки с камер слежения и привези их мне.

– Сделаем.

– Теперь о мосте. Там установлены полицейские камеры слежения? Если установлены, мы могли бы получить видеозапись нападения, а также подготовки к нему.

– Я займусь этим лично.

– Что-нибудь от лимузина осталось?

– Не много. Взорвался бензобак, и огонь пожрал почти все, включая тела жертв.

– Как ему удалось скрыться?

– Вскочил на заднее сиденье мотоцикла и исчез в считанные секунды.

– Он больше нигде не объявлялся?

– Нигде, босс.

– Какие-нибудь ниточки к нему ведут?

– Если такие и есть, парижская полиция меня в известность об этом не поставила.

– А что ты можешь сказать относительно других членов этой команды?

– Тоже сбежали. Это была хорошо подготовленная группа, босс. Очень хорошо подготовленная.

– Кто погибшая девушка?

– Американка.

Шамрон прикрыл глаза и тихонько выругался. Меньше всего ему хотелось, чтобы в это дело влезли еще и американцы.

– Американцев уже поставили об этом в известность?

– Сейчас на мосту пасется половина сотрудников их посольства.

– Выяснил, как зовут эту девушку?

– Эмили Паркер.

– Что она делала в Париже?

– Очевидно, приехала, чтобы немного расслабиться после сдачи выпускных экзаменов в колледже.

– Как это мило. И где она проживала?

– На Монмартре. Французские детективы уже отрабатывают соседей. Суют носы во все дырки, задают вопросы. Короче, пытаются узнать все, что только возможно.

– Ну и как? Узнали что-нибудь?

– Неизвестно, босс.

– Утром поезжай на Монмартр. Посмотри все сам. Задай пару-тройку вопросов. Но только чтобы все тихо, Узи. Может быть, кто-нибудь в доме, где она жила, или в кафе, куда она ходила, видел ее любовника.

– Хорошая мысль, босс.

– И еще одно. Прихвати с собой фотографии Тарика.

– Вы думаете, за этим делом стоит он?

– Пока предпочитаю выводов не делать и в выборе фигурантов себя не ограничивать. Но мало ли что…

– Даже если люди этого парня и видели, старые фотографии вряд ли помогут его опознать. С тех пор он менял свое обличье раз, наверное, сто.

– Ты меня утешил, – произнес Шамрон и, швырнув трубку на рычаг, оборвал беседу.

* * *

На улице все еще стояла тьма, когда бронированный «пежо» Шамрона, промчавшись по прибрежной равнине, стал забирать в сторону Иудейских гор и выехал на дорогу к Иерусалиму. Шамрон снял очки и потер покрасневшие глаза. Прошло шесть месяцев с тех пор, как его отозвали из бессрочного отпуска и вернули на прежнее место службы, поставив перед ним одну-единственную задачу: восстановить былой высокий престиж секретной службы, основательно подмоченный после нескольких непомерно раздутых прессой неудач и скандалов, связанных с персоналом. Другими словами, ему предстояло позаботиться о возрождении боевитости, корпоративной морали и чувства товарищества у личного состава, которыми в прежние времена славилась его служба.

Ему, что называется, удалось остановить кровотечение – скандалов, унижавших и порочивших службу, больше не было, хотя его предшественник, организовавший неуклюжее покушение на фанатичного мусульманского проповедника в Аммане, которое с треском провалилось, основательно подпортил разведчикам репутацию. С другой стороны, особых успехов тоже не было. Шамрон же лучше, чем кто-либо, знал, что, избегая скандалов и проявляя осторожность, авторитета не заработаешь. Его служба была обязана своей высокой репутацией прежде всего активным действиям. В добрые старые времена сотрудники израильской разведки похищали МИГи, вербовали агентов во дворцах друзей и врагов и сеяли ужас и панику среди тех людей, которые пытались терроризировать народ Израиля. Шамрону не нужна служба, которая была бы знаменита только тем, что не совершает ошибок. Ему требовалась спаянная боевая организация, способная по мановению его руки наносить удары в любой части света. Он хотел, чтобы шефы других разведок мира при упоминании о его службе удивленно качали головами и разводили руками.

Он знал, что времени в его распоряжении осталось немного. Далеко не всех на бульваре Царя Саула устраивало его воцарение в этом офисе. Многие считали, что времена Шамрона уже давно прошли и что для государства было бы куда лучше и спокойнее, если бы он продолжал ремонтировать приемники у себя на вилле в Тибериасе, передав эстафету новому поколению. По мнению противников Шамрона, новым шефом службы должен был стать Мордехай, который много лет занимался секретными операциями. Они также утверждали, что все качества, необходимые для главы службы, есть и у Эли – просто ему надо чуть меньше внимания уделять Европе и шире смотреть на вещи. Даже глава оперативного отдела Лев считался вполне подходящим кандидатом на этот пост, хотя он из-за своей несдержанности успел за годы службы нажить себе немало врагов.

Между тем Шамрону приходилось иметь дело именно с этими людьми, так как в праве на кадровые перестановки среди руководящего звена службы ему было отказано. Если разобраться, он находился в окружении хищников, которые, допусти он хотя бы малейшую ошибку, готовы были его растерзать. В этом смысле самым кровожадным был Лев, именовавший себя персональным Брутом Шамрона.

Бедный маленький Лев, подумал Шамрон. Он не представляет, на кого тявкает.

* * *

– Зев Элияху был моим личным другом, – сказал премьер-министр, когда Шамрон опустился на стул. – Кто лишил его жизни?

Премьер разлил кофе по чашкам и передвинул одну из них по сверкающей поверхности стола Шамрону. При этом он не спускал с него глаз. Однако пронизывающий взгляд премьера не оказал на Шамрона никакого действия. Люди в своем большинстве представлялись ему овечками, волком же был только он, Шамрон.

– Пока ничего не могу сказать со всей уверенностью, но подозреваю, что это сделал Тарик.

Просто Тарик. Без фамилии. К чему фамилия, когда резюме этого человека было выжжено у Шамрона в мозгу? Тарик эль-Хоурани, сын деревенского старосты из Верхней Галилеи. Родился и вырос в лагере палестинских беженцев в Южном Ливане, получил образование в Бейруте и Европе. Его старший брат являлся членом террористической организации «Черный сентябрь» и был убит людьми из специального подразделения, которое возглавлял Шамрон. Тарик посвятил свою жизнь тому, чтобы отомстить за брата. В Ливане он вступил во Фронт освобождения Палестины, принимал участие в гражданской войне, а затем перешел в группу особого назначения номер 17, которая охраняла Ясира Арафата, а также проводила подрывные операции против Израиля. В середине восьмидесятых Тарик проходил специальную подготовку за «железным занавесом» – в Восточной Германии, Румынии и Москве. После окончания курсов он был переведен из группы номер 17 в «Джихаз эль-Ражд» – службу безопасности и разведки при Фронте освобождения Палестины. Со временем Тарик возглавил подразделение, задачей которого была борьба с израильской разведкой и дипломатическим персоналом. В начале девяностых Тарик порвал с Арафатом по причине того, что последний решил начать переговоры с израильтянами, и создал собственную террористическую организацию, имевшую одну-единственную цель: противодействовать мирным усилиям со стороны Арафата.

Услышав имя Тарик, премьер-министр сверкнул глазами, но быстро овладел собой и в прежней деловой манере осведомился:

– Что навело тебя на мысль, что это сделал Тарик?

– Исходя из полученных нами предварительных сведений, можно сделать вывод, что эта акция имеет характерные черты, присущие операциям, проводимым Тариком. Она была удивительно хорошо спланирована и подготовлена. – Шамрон закурил и выпустил в воздух клуб голубоватого дыма. – Убийца – человек хладнокровный и безжалостный. Кроме того, с ним была девушка. Я бы сказал, от этого дела просто пахнет Тариком.

– Значит, ты подозреваешь Тарика? – уточнил премьер-министр.

– Это больше, чем подозрение, – со значением сказал Шамрон, пытаясь преодолеть скептицизм, проступавший в голосе премьера. – Недавно мы получили донесение относительно того, что организация Тарика собирается возобновить свою деятельность. Вы должны об этом помнить, потому что я лично докладывал вам об этом, премьер-министр.

Премьер согласно кивнул.

– Я помню также, что ты просил меня попридержать эти сведения. Между тем, если бы мы своевременно передали эту информацию министру иностранных дел, Зев Элияху, возможно, остался бы жив.

Шамрон скомкал сигарету и сунул ее в пепельницу.

– Даже намек на то, что служба каким-то образом виновата в смерти посла, кажется мне оскорбительным. Зев Элияху был и моим другом. И, между прочим, коллегой. Он работал в нашем офисе на протяжении пятнадцати лет. Я полагаю, что Тарик избрал его своей жертвой именно по этой причине. Что же касается моей просьбы попридержать информацию, это объясняется просто: я хотел защитить источник, который мне эту информацию предоставил. Когда дело связано с разведкой, такие предосторожности иногда просто необходимы, премьер-министр.

– Только не надо читать мне лекций, Ари. Ты можешь доказать, что это дело рук Тарика?

– Возможно.

– Положим, ты предоставишь мне доказательства. Что дальше?

– В случае, если мне удастся доказать, что это сделал Тарик, я хотел бы получить у вас разрешение на его ликвидацию.

Премьер улыбнулся.

– Ты собираешься ликвидировать Тарика? Для начала тебе надо его найти. Ты уверен, что служба справится с этим делом? Мы не можем позволить себе нового скандала вроде того, что произошел в Аммане. Не сейчас по крайней мере, когда мирные переговоры находятся в решающей стадии.

– Операция в Аммане была из рук вон плохо спланирована и проведена. Частично из-за грубого вмешательства и беспрецедентного давления со стороны человека, занимавшего до недавнего времени мой офис. Если вы дадите мне «добро» на охоту за Тариком, уверяю вас, это будет операция совершенно иного уровня и с иными результатами.

– Откуда у тебя такая уверенность, что тебе удастся найти Тарика? О его ликвидации я уже не говорю…

– У меня сейчас для этого больше шансов, чем когда-либо.

– Это из-за того источника информации?

– Точно так.

– Расскажи в таком случае об этом своем источнике.

Шамрон ухмыльнулся, после чего прикусил ноготь большого пальца правой руки.

– Я лично начал операцию по его внедрению – задолго до того, как мне сообщили, что на бульваре Царя Саула в моих услугах больше не нуждаются. Это долговременная операция из разряда тех, на которые иногда уходят годы. Теперь мой источник принимает участие в разработке и планировании операций в организации Тарика.

– А твой источник знал о том, что должно было произойти в Париже?

– Разумеется, нет. Если бы источник поставил меня об этом в известность, я бы предупредил о намечающейся акции всех кого нужно – даже рискуя подставить источник.

– Что ж, коли ты так в себе уверен, – сказал премьер-министр, – можешь приступать к охоте на Тарика. Пусть заплатит за смерть Элияху и всех тех, кого убил за свою жизнь. И уж если ты намерен его убрать, сделай это с гарантией – так, чтобы он нам больше неприятностей не доставлял.

– Вы готовы к осложнениям, которые могут возникнуть в связи с его ликвидацией?

– Если операция будет как следует спланирована и проведена, никаких осложнений не последует.

– Палестинские лидеры и их друзья в Вашингтоне и Европе вряд ли благожелательно отреагируют на убийство – пусть даже это будет убийство Тарика.

– В таком случае не оставляй следов. И пусть твои парни не попадают в плен, как это случилось с теми чертовыми недоучками, которых послали в Амман. Как только я подпишу приказ, операция будет находиться исключительно в твоем ведении. Избавься от этого типа любым способом, который покажется тебе приемлемым, – только избавься от него. Народ Израиля не позволит мне подписать мирное соглашение с Арафатом, если Тарик и ему подобные будут разгуливать на свободе, убивая наших граждан.

– Чтобы система пришла в движение, мне потребуется соответствующий документ за вашей подписью.

– Ты получишь его в конце дня.

– Благодарю вас, премьер-министр.

– Итак, что ты надумал в связи с этим делом?

– Я полагал, у вас нет намерений как-либо в него вмешиваться.

– Я просто хочу знать, кого ты собираешься задействовать в этом деле. Сомневаюсь, что это можно расценивать как вмешательство.

– Я собирался подключить к этой операции Аллона.

– Габриеля Аллона? Мне представлялось, что после Вены он ушел из офиса.

Шамрон пожал плечами. Такого рода обстоятельства не являлись препятствием к исполнению своего долга для людей вроде Аллона.

– У нас давно уже не было подобного дела. А если и были, наши сотрудники имели обыкновение их заваливать. Впрочем, у меня есть еще одна причина, чтобы привлечь к этой операции Аллона. Тарик в основном действует в Европе. Аллон же хорошо изучил этот континент и знает, как добиться там успеха и при этом не наследить.

– Где он сейчас?

– Насколько я знаю, в последнее время живет где-то в Англии.

Премьер-министр покривил губы в улыбке.

– У меня такое впечатление, что тебе будет легче разыскать Тарика, нежели Аллона.

– Не беспокойтесь, я найду Аллона, а он найдет Тарика. – Шамрон с видом завзятого фаталиста посмотрел на премьера. – И тогда дело будет сделано.

## Глава 4


Самос. Греция

Паром из Турции опаздывал на двенадцать часов из-за сильного волнения в проливе. Тарик не любил плавать на морских или речных судах – его пугал водный простор, не предоставлявший возможности для быстрого исчезновения. Он стоял на носу, подняв воротник, чтобы защититься от ночного ветра, и ждал, когда паром подойдет к Самосу. Впереди вырисовывались освещенные лунным светом вершины двух самых высоких на острове гор: Ампелос на переднем плане и Керкис – на заднем.

В течение пяти дней, прошедших после убийства посла, он целеустремленно двигался на юг Европы, меняя паспорта и внося некоторые изменения в свою внешность. Шесть раз он менял автомобили. Последнюю машину – темно-зеленый микроавтобус «вольво» – он оставил на стоянке около морского вокзала в Кусадаси, на турецкой стороне пролива. Позже эту машину должен был забрать агент из его организации.

За время этой одиссеи он соблазнил трех женщин: официантку в Мюнхене, парикмахершу в Бухаресте и владелицу маленькой гостиницы в Софии. Каждой из них он рассказал о себе различные истории. Так, немке он поведал, что является итальянским фабрикантом тканей и едет в Париж по делу. Румынке сказал, что он египетский торговец, который надеется сделать кое-какой бизнес на Украине. Хозяйке болгарской гостиницы он отрекомендовался французом с состоятельными родителями, который в свое удовольствие путешествует по свету и читает книги по философии. Даже любовью он занимался с ними по-разному. Немку он слегка отшлепал и никакого стремления к удовлетворению ее сексуального чувства не проявлял. Румынке он, напротив, доставил множество оргазмов и подарил золотой браслет. Болгарка была темноволосой девушкой с оливкового оттенка кожей. Она напоминала ему палестинских женщин. Занимаясь любовью всю ночь, они угомонились только под утро, когда болгарке надо было собираться на работу. Когда она ушла, он испытал чувство легкой элегической грусти.

Наконец паром вошел в защищенную от волн бухту и пришвартовался. Тарик сошел на берег и направился к ярко освещенной таверне. Как и было обещано, на парковочной площадке у заведения стоял темно-синий мотороллер с треснутым зеркальцем заднего вида. Ключ от этого мотороллера лежал у него в кармане. Тарик пристегнул свою дорожную сумку к багажнику и завел мотор. Несколько секунд спустя он уже катил по узкой дороге, которая вела в горы.

Его одежда не подходила для ночной поездки на таком виде транспорта. Тонкий кожаный пиджак, низко вырезанные мокасины и черные джинсы плохо защищали от холода. Тем не менее он дал своей маленькой машине полный газ и стал на максимально возможной скорости подниматься по пологому холму, находившемуся у подножия горы Керкис. Перевалив через вершину, он поехал по склону холма, поросшему виноградником, внизу которого открывался вид на маленькую долину. За виноградниками виднелись оливковые рощи, окаймленные рядами кипарисов, чьи стройные силуэты проступали на фоне звездного неба. В воздухе пахло дымом с легким ароматом кипариса и пригорелым животным жиром: где-то неподалеку на костре жарилось мясо. Этот запах напомнил ему о Ливане. Хорошо оказаться в это время года за пределами Парижа, подумал он. Поздней осенью Париж, как никогда, скучен и сер, и ему не сравниться с Восточным Средиземноморьем.

Узкая асфальтированная дорога неожиданно сменилась глубокой заезженной грунтовой колеей. Тарик сбавил газ: глупо ехать по незнакомой разбитой дороге на большой скорости. С другой стороны, в последнее время он не раз подвергал свою жизнь бессмысленному в общем-то риску. Впервые после отъезда из Парижа он подумал об американке, но чувства сожаления или вины за содеянное не испытал. Просто было необходимо ее убрать.

Дорога стала чуть получше, и Тарик, снова увеличив скорость, въехал в крошечную долину. Ведя мотороллер, он размышлял о своей странной потребности находиться во время операции рядом с какой-нибудь женщиной. Возможно, это связано с тем, что он провел свои детские и юношеские годы в лагере беженцев под Сидоном. Его отец умер, когда он был еще мальчишкой. В скором времени после этого погиб и его старший брат Махмуд – его убили евреи. Тарика воспитывали мать и старшая сестра. В их хижине в лагере была только одна комната и одна кровать, так что Тарику, матери и сестре приходилось спать в одной постели. Тарик спал посередине, положив голову на грудь матери, в то время как сестра прижималась своим худеньким телом к его спине. Иногда среди ночи он просыпался от рокота лопастей израильских геликоптеров, осуществлявших патрульные полеты над лагерем. Лежа без сна и вслушиваясь в производимый вертолетами шум, он думал о своем отце, который скончался в этой жалкой хижине, хотя в кармане у него хранились ключи от собственного дома в Верхней Галилее. А еще он вспоминал о бедняге Махмуде, которого застрелили агенты израильской секретной службы. Он ненавидел евреев до такой степени, что временами у него из-за этого начинало болеть за грудиной. Но страха он не испытывал. Особенно когда лежал в своей постели под защитой близких ему женщин.

Выстроенная из белого камня вилла стояла на вершине скалы между деревушками Месогион и Пиргос. Чтобы добраться до нее, Тарику нужно было пройти по узкой обрывистой тропе, которая тянулась, петляя, вдоль старых кустов виноградника. Он остановил мотороллер, выключил мотор и на мгновение поразился установившейся вокруг звенящей тишине. Тарик вынул из кармана пистолет «Макаров», взвел курок и неслышно двинулся по направлению к воротам. Добравшись до виллы, он вставил в дверь ключ, медленно его повернул, проверяя, нет ли в замке каких-нибудь повреждений, и вошел в помещение, держа пистолет наготове. Как только закрылась дверь, в гостиной неожиданно вспыхнуло электричество, осветив сидевшего на диване молодого человека с длинными волосами. Тарик едва не нажал на спуск, но в последний момент заметил, что парень держит руки вверх, а его пистолет лежит на столе перед диваном.

Тарик направил ствол «Макарова» в лицо молодого человека.

– Кто такой?

– Ахмед. Меня прислал Кемаль.

– Я чуть тебя не убил. А если бы убил, так никогда бы и не узнал, зачем тебя прислал Кемаль.

– Вы должны были приехать утром, а ждать вас мне было негде.

– Паром опоздал. Ты и сам мог бы узнать об этом, если бы удосужился поднять телефонную трубку и сделать один звонок. Так что тебе велел передать Кемаль?

– Он сказал, что хочет с вами встретиться. Ему нужно обсудить с вами один вопрос. Разговор настолько важный, что он не решился прибегнуть к обычным средствам коммуникации.

– Кемаль знает, что я не люблю встречаться с кем-либо лично.

– Он принял все возможные меры предосторожности.

– Какие?

– Извините, вы не могли бы не тыкать в меня своим пистолетом?

– Не могу. Откуда мне знать, что тебя в самом деле прислал Кемаль? Вдруг твое настоящее имя Итцхак или Джонатан? Может быть, ты израильтянин? Или работаешь на ЦРУ? Что, если Кемаля схватили, он все рассказал и тебя послали меня убить?

Молодой человек тяжело вздохнул и начал выкладывать необходимую Тарику информацию:

– Кемаль хочет встретиться с вами через три дня, считая с сегодняшнего, в купе первого класса курсирующего между Цюрихом и Прагой поезда. Вы можете сесть в него на любой промежуточной станции, когда убедитесь, что за вами нет «хвоста».

– Билет у тебя есть?

– Есть.

– Дай сюда.

Ахмед сунул руку во внутренний карман своего блейзера.

Тарик взмахнул у него перед носом пистолетом.

– Медленно.

Ахмед выудил из кармана билет, продемонстрировал его Тарику и медленно положил на стол. Тарик скользнул взглядом по билету, потом снова сосредоточил внимание на сидевшем перед ним длинноволосом молодом человеке.

– Сколько времени ты уже здесь находишься?

– Большую часть дня.

– Большую часть дня?

– Я ходил в деревню где-то после полудня.

– Зачем?

– Хотел купить что-нибудь поесть и осмотреться.

– Ты говоришь по-гречески?

– Немного.

Вот это здорово, подумал Тарик. Парень, который знает по-гречески несколько слов, да и те произносит с арабским акцентом, позволил себе шляться в общественном месте. Он мигом представил себе сценарий возможного развития событий. Какой-нибудь греческий торговец, заметив разгуливающего по деревне без дела арабского парня, вполне мог проникнуться к нему подозрениями и позвонить в полицию. По идее после этого должен приехать полицейский, чтобы взглянуть на подозрительного типа собственными глазами. А если у этого полицейского приятель или кузен работает в греческой секретной службе, то… Черт возьми! Остается только удивляться, что после всего этого Тарика не взяли за шиворот, как только он сошел с парома на берег.

– И где ты собирался провести эту ночь?

– Я думал, что смогу остановиться здесь.

– Это нереально. Отправляйся в таверну Петрино. Она находится рядом с гаванью. Там ты сможешь недорого снять комнату. А утром на первом же пароме отбудешь в Турцию.

– Как скажете.

Ахмед наклонился, чтобы взять со стола свой пистолет, и Тарик дважды выстрелил ему в макушку.

Из раны хлынула кровь и мигом залила каменный пол гостиной. Тарик посмотрел на мертвое тело, но не испытал ничего, кроме чувства глубокого разочарования. Он-то собирался провести в этом месте несколько дней, чтобы отдохнуть и набраться сил перед следующей операцией. Он устал и нервы были на пределе. Кроме того, его беспокоили бесконечные головные боли. Но теперь ничего не оставалось как снова пуститься в путь – и все потому, что сильное волнение задержало этот чертов паром, а Кемаль позволил себе послать к нему с важным известием какого-то идиота.

Тарик сунул пистолет «Макаров» за пояс, взял со стола железнодорожный билет и вышел на улицу.

## Глава 5


Тель-Авив

Узи Навот отправился в Тель-Авив на следующее утро. В офис Шамрона он проник незамеченным – то есть его не видели ни Лев, ни другие старшие офицеры штаба. В своей могучей руке каменщика он держал изящный стальной атташе-кейс, какие носят бизнесмены, не желающие доверять свои драгоценные бумаги чемоданчикам из обыкновенной кожи. В отличие от других пассажиров, поднявшихся в то утро на борт самолета авиакомпании «Эль-Аль», обслуживающий персонал его ручную кладь проверять не стал. Загорелые парни и девушки из службы безопасности этой авиакомпании никаких вопросов ему не задавали. Опустившись на стул в офисе Шамрона, Навот набрал на кодовом замке стального чемоданчика определенную комбинацию цифр и открыл его – в первый раз с тех пор, как вышел из израильского посольства в Париже. Протянув руку, он выложил на стол одну-единственную вещь: видеокассету.

Старик столько раз прокручивал видеопленку, что Навот сбился со счета. Возможно, он проделал это двадцать раз, тридцать, а может быть, и все пятьдесят. При этом он выкурил такое количество турецких сигарет, что Навот сквозь плававшие в кабинете клубы дыма едва видел телеэкран. Шамрон находился в трансе. Сложив на груди руки и чуть приподняв голову, чтобы иметь возможность следить за мелькавшими на экране силуэтами сквозь очки в стальной оправе, он прирос к месту, будто обратившись в соляной столп. Навот время от времени вставлял комментарии по ходу дела, но Шамрон прислушивался лишь к звучавшему у него в сознании собственному внутреннему голосу.

– Согласно сведениям, полученным от сотрудников безопасности музея, Элияху, его супруга и охрана сели в машину в 10.27 вечера, – сказал Навот. – Араб же, если верить показаниям индикатора времени в правом нижнем углу экрана, сделал телефонный звонок в 10.26.

Шамрон ничего не сказал, отмотал с помощью дистанционного пульта видеопленку назад и стал просматривать этот фрагмент снова.

– Посмотрите на его руку, – произнес Навот, задыхаясь от густого табачного дыма. – Очевидно, что номер абонента находился в памяти мобильника. Парень нажал большим пальцем пару раз на кнопку кода и сразу после этого начал говорить.

Если даже Шамрона и заинтересовал комментарий Навота, он никак этого не продемонстрировал.

– Возможно, чуть позже мы получим распечатку этого разговора от телефонной компании, – продолжал Навот. – Очень может быть, мы узнаем и номер абонента, который может привести нас к Тарику.

Шамрон, если бы ему вдруг пришло на ум заговорить, сообщил бы молодому Навоту, что связь между официантом, Тариком и французской телефонной компанией могла осуществляться и не напрямую, так что подобное исследование, хотя, без сомнения, нужное и важное, почти наверняка завело бы в тупик.

– Скажи мне одну вещь, Узи, – обратился Шамрон к своему парижскому агенту. – Какого рода закуски разносил этот парень на своем серебряном подносе?

– Что вы сказали, босс?

– Какую жратву он разносил, Узи?

– Цыпленка, босс.

– Какого цыпленка, Узи? Как была приготовлена курятина?

– Не знаю, босс. Цыпленок – и все тут.

Шамрон укоризненно покачал головой.

– Это была пряная курятина, приправленная индийскими специями, Узи.

– Как скажете, босс.

– Итак, курятина со специями и пряностями по-индийски, – повторил Шамрон. – Это любопытная деталь. Ты должен был знать об этом, Узи.

* * *

Навот взял машину из служебного гаража и помчался на большой скорости по дороге в Цезарею. Он проделал отличную работу – раздобыл и доставил в Израиль копию видеопленки из Музея Орсе, – но старика, как казалось, из всего им увиденного заинтересовало только одно: какое блюдо разносил официант-араб и как был приготовлен цыпленок. Какая разница, была ли это курятина с пряностями на индийский манер или жареный цыпленок по-кентуккийски? Быть может, Лев прав и Шамрон и впрямь динозавр, переживший свое время? Но коли так, пошел он к черту!

В тот год среди сотрудников службы получила распространение одна поговорка: «Чем больше времени прошло со дня последнего скандала, тем меньше его осталось до нового». И Шамрону этого нового скандала не избежать. Рано или поздно он наступит-таки в дерьмо, и его снова отправят в отставку. На этот раз – навсегда.

Поругивая про себя старика, Навот тем не менее осознавал, что мнение Шамрона о нем чрезвычайно его волнует. Как и большинство офицеров его возраста, он почитал «великого» Шамрона – более того, ему приходилось выполнять по его приказанию грязную работу, которую никто не хотел делать. Об этом никто из членов штаба не знал – даже Лев. Как ни странно, Навот и теперь был готов на многое – почти на все, – чтобы снова войти к старику в милость.

Въехав в Цезарею, Навот припарковался у многоквартирного дома, находившегося в нескольких кварталах от моря. Пройдя через вестибюль, он сел в лифт и поднялся на четвертый этаж. Ключ от квартиры у него все еще был, но он предпочел постучать. Ведь он не позвонил и не предупредил, что приедет. Вполне возможно, у нее мужчина. У Беллы было много мужчин.

Открывшая дверь Белла носила выцветшие джинсы и старую порванную рубашку. У нее были длинное тело и красивое лицо с вечно проступавшим на нем траурным выражением. Посмотрев на Навота с плохо скрытой враждебностью, она сделала шаг в сторону от двери, чтобы пропустить его в помещение. Ее квартира напоминала лавку по продаже букинистических книг и всяческих древностей, и в ней даже немного попахивало ладаном. Белла была писательницей, историком, экспертом по арабским проблемам и временами консультировала службу по вопросам современной политики Сирии и Ирака. До того как офис отправил Навота в Европу, они были любовниками. Белла осуждала Навота за то, что он уехал на континент, не поставив ее предварительно об этом в известность. Но как бы то ни было, она почти не сопротивлялась, когда Навот, поцеловав ее, повлек за собой в спальню.

Когда все закончилось, она спросила:

– О чем ты сейчас думаешь?

– Не о чем, а о ком. Я думаю о Шамроне.

– С чего бы это?

Он рассказал ей о последних событиях – самую суть и не вдаваясь в подробности.

– Ну ты же знаешь методы Шамрона, – сказала женщина. – Прежде чем о чем-либо попросить, он старается продемонстрировать тебе твое ничтожество. Так что выбор у тебя невелик. Ты можешь, послав его к черту, вернуться в Париж и обо всем этом забыть или поехать на его виллу в Тибериасе и спросить у старого пердуна лично, какие у него на твой счет планы.

– Может, я об этом и знать ничего не желаю.

– Чушь, Узи. Ты, конечно же, хочешь об этом знать. Если бы я сказала, что видеть тебя не хочу, ты бы принял мои слова к сведению и больше здесь не объявлялся. Но когда старик смотрит на тебя, презрительно сощурив глаза, ты готов наизнанку вывернуться, чтобы ему угодить.

– Ты ошибаешься, Белла.

– Относительно первой или второй части моей сентенции?

– Первой. Если ты скажешь, что не хочешь меня видеть, я уволюсь со службы и сделаю тебе предложение.

Она поцеловала его в губы и сказала:

– Я не желаю тебя больше видеть.

Навот улыбнулся и прикрыл глаза.

Белла сказала:

– Какой же ты ужасный лгун, Узи Навот.

– Скажи, в Цезарее есть индийский ресторан?

– Есть – и очень хороший. Кстати, он находится недалеко отсюда.

– А там подают пряного цыпленка со специями по-индийски?

– Это то же самое, что спросить в итальянском ресторане, подают ли у них спагетти.

– Одевайся. Мы сейчас же идем в этот ресторан.

– Я что-нибудь здесь приготовлю. Мне не хочется сегодня уходить из дома.

Но Навот уже натягивал брюки.

– Одевайся, говорю тебе. Мне просто не терпится отведать курятины с пряностями на индийский манер.

* * *

Последующие семьдесят два часа Ари Шамрон действовал как человек, который почувствовал запах дыма и со всей поспешностью ищет источник возгорания. Один только слух об овладевшем им боевом настрое прогонял сотрудников из курилок, холлов и коридоров вернее, чем брошенная в помещение противопехотная осколочная граната. Старик носился по коридорам штаб-квартиры службы на бульваре Царя Саула, являясь незваным на совещания и врываясь в кабинеты различных подразделений, дабы побудить людей работать еще лучше и заставить исполнять свой долг на совесть. При этом он постоянно задавал вопросы: «Когда в последний раз поступала информация о Тарике?» «Что известно о других членах парижской боевой группы?» «Были ли в последнее время интересные электронные перехваты?» «Планируют ли террористы нанести новый удар?»

– У Шамрона приступ лихорадки, – ворчал Лев, устремив свой оловянный взор на Мордехая, когда они поздно вечером ужинали в столовой при офисе. – Он жаждет крови, и его надо поместить в изолятор, пока он здесь всех не заразил. А еще лучше отправить его в пустыню. Пусть воет на луну, пока приступ не пройдет.

Второй прорыв в деле об убийстве посла наметился через двадцать четыре часа после того, как Навот доставил старику видеопленку из Музея Орсе. Открытие сделал интеллектуал по имени Шимон из исследовательского отдела. Он ворвался в кабинет Шамрона босой и в майке, сжимая в пальцах с изгрызенными ногтями некий файл, и крикнул:

– Это Мохаммед Азис, босс! В прошлом он был членом Народного фронта, но когда Фронт высказался в пользу мирного соглашения, перешел в группу Тарика.

– Но какое отношение этот Мохаммед Азис имеет к нашему делу? – спросил Шамрон, щурясь от дыма и с любопытством поглядывая на странного парня.

– А такое, что это человек из Музея Орсе. Я приказал техникам из фотолаборатории сделать с видеопленки цифровую запись, потом отпечатал фотографии официанта и прогнал их через нашу базу данных. Теперь у меня нет никаких сомнений в том, что официант с мобильником не кто иной, как Мохаммед Азис.

– Ты уверен, что это Азис?

– Абсолютно, босс.

– И ты, значит, утверждаешь, что теперь он работает на Тарика?

– Голову готов прозакладывать, что это так.

– Выбирай слова, когда говоришь, Шимон…

Парень положил файл на стол и вышел из кабинета. Шамрон получил наконец желаемое: исчерпывающие доказательства того, что нападение на машину посла в Париже осуществили Тарик и его люди. Часом позже в кабинет Шамрона зашел Йосси с покрасневшими от усталости глазами.

– Узнал кое-что интересное, босс, – сказал он.

– Выкладывай, что узнал, Йосси.

– Один наш приятель из греческой службы безопасности только что передал весточку нашей станции в Афинах. Он утверждает, что на греческом острове Самос два дня назад двумя выстрелами в голову был убит палестинец по имени Ахмед Натур. Труп был найден в пустующей вилле.

– Кто такой Ахмед Натур?

– Мы точно не знаем. Сейчас Шимон проводит по этому поводу изыскания.

– А кто владелец виллы?

– Это, пожалуй, самый интересный вопрос. Вилла была арендована на имя англичанина Патрика Рейнолдса. Сейчас греческая полиция пытается его разыскать.

– И что же?

– А то, что Патрик Рейнолдс по указанному в договоре об аренде лондонскому адресу не проживает. Кроме того, в лондонской телефонной книге такого абонента тоже нет. Британские и греческие компетентные органы полагают, что Патрика Рейнолдса не существует в природе.

* * *

Старик куда-то засобирался – шестое чувство Рами упорно ему об этом сигнализировало.

Прошлую ночь Шамрон провел особенно беспокойно – даже по запредельным стандартам Призрака Тибериаса. Долгое время он разгуливал из стороны в сторону по террасе, а потом несколько часов паял проводки в древнем приемнике фирмы «Филко», присланном ему из Штатов. В постель он не ложился, по телефону не разговаривал, зато принимал посетителя – Узи Навота, который явился к нему с виноватым видом. Старик разговаривал с ним на террасе минут пятнадцать, после чего Узи уехал, дав своей машине полный газ. Рами отметил, что, когда Узи возвращался к воротам, выражение лица у него было совсем другое – в глазах сверкала мрачная решимость, а губы кривились в довольной усмешке. Рами подумал, что, когда старика вызвали в ночь убийства посла телефонным звонком в Тель-Авив, у него на лице было точно такое же выражение.

Худшие подозрения Рами подтвердились, когда на террасе появилась дорожная сумка. Это была дорогая вещь итальянского производства, из черной кожи с позолоченными пряжками и застежками, воплощавшая собой шик и роскошь, охотником до которых старик никогда не был. На привязанной к ручке бирке были проставлены имя некоего Рудольфа Хеллера, а также адрес в Берне и бернский же номер телефона. Приняв все это в рассуждение, Рами окончательно пришел к выводу, что Шамрон собирается путешествовать инкогнито.

За завтраком Рами был сдержан и холоден – как мать, чье великовозрастное дитя собралось в поездку, не удосужившись заручиться ее согласием. Рами даже не присел за стол, а стоял в стороне, яростно пролистывая раздел спорта в газете «Маарив».

– Скажи мне, Рами, – произнес Шамрон. – Ты в самом деле читаешь или пытаешься выбить из газеты какое-то признание?

– Позвольте мне поехать с вами, босс.

– Больше никогда об этом не заикайся. Тебе, понятное дело, трудно в это поверить, но уверяю тебя, я знаю, что такое работа в поле. Я был «катса» – нелегальным агентом – еще в те годы, когда твои родители даже при всем своем желании не смогли бы произвести тебя на свет.

– Вы уже не так молоды, как прежде, босс.

Шамрон опустил утреннюю газету, которую просматривал за завтраком, и посмотрел на Рами поверх своих очков для чтения.

– Когда решишь, что созрел для этого, можешь лично проверить, в какой физической форме я нахожусь.

Рами наставил на Шамрона указательный палец и сказал:

– Бах, бах – и вы мертвы, босс.

В ответ на это Шамрон лишь улыбнулся и снова погрузился в свою газету. Десятью минутами позже Рами проводил старика к воротам и помог ему уложить сумку в багажник автомобиля. Потом Рами стоял в воротах, наблюдая за тем, как машина Шамрона отъезжала от виллы. Он не спускал с нее глаз до тех пор, пока она окончательно не скрылась из виду, словно растворившись в клубах розоватой галилейской пыли.

## Глава 6


Цюрих

«Шлосс фармацевтикал» считалась крупнейшей компанией по производству лекарств в Европе и одной из крупнейших в мире. Ее исследовательские лаборатории, производственные помещения и дистрибьютерские центры были разбросаны по всему земному шару. Но штаб-квартира корпорации находилась в величественном сером здании на Банхофштрассе, одной из самых респектабельных улиц Цюриха, проходившей неподалеку от берега Цюрихского озера. Поскольку наступила среда, шефы различных подразделений и старшие вице-президенты собрались в обшитом деревянными панелями просторном зале на девятом этаже, где проводились еженедельные совещания руководящего звена. Мартин Шлосс сидел во главе большого стола для заседаний под портретом основателя компании, своего прадедушки Вальтера Шлосса. Мартин был стройным, элегантным мужчиной с седыми, аккуратно подстриженными волосами. Ровно в 12.30 он посмотрел на часы и поднялся с места, давая тем самым понять, что совещание окончено. Несколько сотрудников самого высокого ранга подошли к шефу обменяться с ним несколькими словами.

Кемаль Азоури собрал свои вещи и выскользнул из зала. Кемаль имел правильные черты лица, зеленые глаза, а также отличался высоким ростом и аристократически стройной фигурой. В фармацевтической империи Шлосса он занимал довольно видное место – и не только благодаря своей внешности. Воистину замечательной была и история его жизни. Родившись в лагере беженцев под Бейрутом, он получил медицинское образование в Бейрутском университете, после чего перебрался в Европу, где занялся исследовательской работой. Со временем он получил место в отделе продаж корпорации Шлосса. На этом поприще он продемонстрировал такие впечатляющие успехи, что через пять лет возглавил отдел по продажам ближневосточного подразделения компании. Эта деятельность требовала от него постоянных разъездов, оставляя мало времени для забот о семье и вообще какой-либо личной жизни. Но Кемаль, казалось, не испытывал никакого неудовольствия по поводу того, что ему так и не пришлось обзавестись женой и детьми. Его прельщали соблазны совсем иного свойства. Так, год назад ему пообещали, что через некоторое время он возглавит отдел продаж всей компании. Кроме того, за годы работы в компании он – не без помощи Шлосса, разумеется, – стал миллионером. Теперь Кемаль жил в большом доме с окнами, выходившими на реку Лиммаг, и разъезжал по Цюриху в служебном «мерседесе» с персональным водителем.

Спустившись на лифте, Кемаль вошел в свой офис – светлую просторную комнату с высоким потолком, устланными иранскими коврами полами и датской мебелью из ценных пород дерева. Из окон офиса открывался великолепный вид на Цюрихское озеро. Опустившись в стоявшее у письменного стола кресло, он извлек из атташе-кейса и просмотрел заметки, сделанные им во время совещания.

В кабинет вошла секретарша.

– Доброе утро, герр Азоури. Надеюсь, совещание прошло хорошо?

Она говорила с ним на немецком языке, и он ответил ей на столь же безупречном немецком:

– Очень хорошо, Маргарита, благодарю вас. Какие-нибудь сообщения были?

– Я оставила их на вашем столе, герр Азоури. Там же лежат билеты на поезд, а также список пражских отелей. Должна заметить, что вам следует поторапливаться, так как ваш поезд отходит через тридцать минут.

Кемаль пробежал глазами несколько полученных на его имя телефонограмм – ничего срочного. Выйдя из-за стола, он натянул пальто, водрузил на голову широкополую шляпу и замотал вокруг горла шелковый шарф. Маргарита протянула ему атташе-кейс и небольшую дорожную сумку.

Кемаль сказал:

– В поезде мне бы хотелось просмотреть кое-какие бумаги.

– Я не стану донимать вас звонками – разве что случится что-нибудь из ряда вон… Кстати сказать, водитель уже ждет вас внизу.

– Скажите ему, что на сегодня он свободен. Я прогуляюсь до вокзала Хауптбанхоф пешком. Надо же мне хоть как-то поддерживать физическую форму.

* * *

Когда Кемаль шел по Банхофштрассе мимо сверкающих витрин дорогих магазинов, с неба начал сыпать снег. Войдя в банк, Кемаль снял со своего счета крупную сумму наличными. Уложив деньги в потайное отделение атташе-кейса, он через пять минут снова вышел на улицу.

Оказавшись в здании вокзала Хауптбанхоф, Кемаль прошел через весь главный зал, временами останавливаясь и проверяя, нет ли за ним «хвоста», но ничего подозрительного не заметил. Потом он подошел к газетному киоску и купил в дорогу несколько газет и журналов. Передавая киоскеру деньги, он украдкой огляделся, но и на этот раз слежки за собой не обнаружил.

Наконец Кемаль вышел на платформу. Посадка на поезд Цюрих – Прага уже заканчивалась. Кемаль поднялся в вагон и двинулся по коридору в сторону купе первого класса. В его купе было пусто. Только он повесил на вешалку пальто и шляпу и присел на диван, как поезд тронулся с места и стал выползать за пределы станции. Кемаль достал из атташе-кейса купленные журналы и газеты и стал их просматривать, начав с европейского издания «Уолл-стрит джорнал». Потом он пролистал «Файнэншл таймс», лондонскую «Таймс» и взялся за французскую «Монд».

Минут через сорок пять в купе вошел стюард и принес кофе. Прихлебывая кофе, Кемаль приступил к чтению деловых бумаг с цифрами продаж из южноафриканского подразделения компании. Со стороны он походил на крупного ответственного чиновника или бизнесмена, который не имеет возможности оторваться от работы даже на короткое время. При мысли об этом он улыбнулся, так как подобное впечатление было слишком далеко от реальности.

На протяжении многих лет Кемаль вел двойную жизнь, работая на корпорацию «Шлосс фармацевтикал» и одновременно являясь агентом Фронта освобождения Палестины. Его работа и, так сказать, респектабельный фасад служили отличным прикрытием для другой, тайной деятельности, которой он занимался. Он мог разъезжать по всей Европе и Ближнему Востоку, не вызывая подозрений и не привлекая к себе внимания секретных служб. Будучи классическим волком в овечьей шкуре, он вращался в высших деловых, политических и культурных кругах европейского общества, общался с представителями крупного бизнеса, и у подавляющего большинства людей, которых он знал, ассоциировался исключительно с миром богатых, успешных и знаменитых. При всем том параллельно он работал на Фронт освобождения Палестины – осуществлял связь между различными организациями, рекрутировал агентов, участвовал в планировании операций, передавал важные сообщения и собирал денежные средства для ФОП по всему Ближнему Востоку. Кемаль использовал систему дистрибьюции компании, а также принадлежавшие ей суда для доставки оружия и взрывчатых веществ к месту запланированных операций. Мысль о том, что среди лекарств, предназначенных для спасения человеческих жизней, скрываются орудия террора и уничтожения, доставляла ему странное извращенное удовольствие.

Теперь ситуация еще больше осложнилась. Когда Ясир Арафат выразил согласие покончить с насилием и, более того, начал вести с сионистами переговоры о мире, Кемаль пришел в ярость и тайно присоединился к организации своего старого друга Тарика эль-Хоурани. Кемаль занимал в этой организации место начальника отдела по разработке и планированию операций. Кроме того, он ведал финансами, отвечал за связь между боевыми формированиями и поставки оружия, используя в качестве оперативного центра свой офис в Цюрихе. Партнерство между Тариком и Кемалем сложилось уникальное. Операции проводил Тарик – безжалостный террорист и хладнокровный убийца; Кемаль же, лощеный рафинированный джентльмен, пользуясь своей респектабельностью и прочным положением в обществе, снабжал его инструментами террора.

Кемаль закрыл папку с финансовой отчетностью и поднял глаза к потолку купе. Вот дьявольщина! Где же Тарик? Неужели что-нибудь пошло не так, как задумывалось?

Стоило ему об этом подумать, как дверь распахнулась и в купе вошел человек в темных очках, с длинными светлыми волосами. На его голове красовалась американская шапочка-бейсболка с козырьком, а в ушах торчали наушники, из которых доносилась громкая бравурная музыка.

«Господи! – подумал Кемаль. – Только этого идиота еще здесь не хватало. Теперь Тарик ни за что не войдет в купе».

Кемаль сказал:

– Извините, но вы, похоже, зашли не в то купе. Здесь все места проданы.

Человек извлек наушник из одного уха и сказал:

– Я вас не слышу. – По-английски он говорил с американским акцентом.

– В этом купе все места проданы, – повторил Кемаль с раздражением в голосе. – Уходите, или я позову стюарда.

Однако этот человек, не обращая внимания на его слова, опустился на диванчик напротив и снял темные очки.

– Мир тебе, брат мой, – тихо сказал Тарик по-арабски.

Кемаль не смог сдержать улыбки.

– Тарик, старый черт! Наконец-то.

* * *

– Я было забеспокоился, когда Ахмед не вернулся из Греции, – сказал Кемаль. – Но потом узнал, что на вилле в Самосе обнаружено мертвое тело, и понял, что между вами состоялся крупный разговор.

Тарик прикрыл глаза и слегка наклонил голову набок.

– Он был совершенно неприспособлен для дела. Тебе следует тщательнее выбирать курьеров.

– Неужели была необходимость его убивать?

– Не расстраивайся. Ты найдешь другого парня. Надеюсь, более умелого и расторопного.

Кемаль некоторое время пристально разглядывал его.

– Как ты себя чувствуешь, Тарик? Ты не?..

– Я отлично себя чувствую, – резко ответил Тарик, сразу же отсекая разговор на эту тему. – Как обстоят наши дела в Амстердаме?

– Неплохо. Лейла уже приехала. Нашла для тебя женщину и место, где ты сможешь остановиться.

– Расскажи мне об этой женщине, – попросил Тарик.

– Она работает в баре в районе «красных фонарей». Живет одна в квартире, оборудованной на барже, которая стоит на Амстеле. Отличное место.

– Когда мне можно выехать?

– Через неделю.

– Мне нужны деньги.

Кемаль открыл атташе-кейс и извлек из него конверт с наличностью. Тарик сунул конверт во внутренний карман куртки. Потом он устремил на Кемаля пронзительный взгляд своих бледно-серых глаз. У того появилось неприятное ощущение, что Тарик прикидывает, как лучше с ним расправиться, если такая необходимость возникнет.

– Уверен, ты назначил мне встречу не только для того, чтобы покритиковать за убийство Ахмеда и справиться о моем здоровье. Что еще у тебя на уме?

– У меня есть кое-какие новости.

– Я слушаю.

– Человек с бульвара Царя Саула убежден, что за убийством посла в Париже стоишь ты.

– Он удивительно догадлив…

– Ари Шамрон алчет твоей крови, и премьер-министр дал ему в этом смысле «зеленый свет».

– Ари Шамрон жаждет моей смерти на протяжении многих лет. Почему это стало так важно именно сейчас?

– Потому что он собирается поручить работу по твоей ликвидации твоему старому приятелю.

– Это кому же?

Кемаль улыбнулся и наклонился поближе к собеседнику.

## Глава 7


Сент-Джеймс. Лондон

Процветавшая некогда фирма «Ишервуд файн артс» со временем перебралась в перестроенное складское помещение времен королевы Виктории, находившееся на задворках квартала Сент-Джеймс, в тупичке Мейсонс-Ярд. Фирма делила помещение с офисом небольшой пароходной компании и пабом, где во множестве собирались девицы из близлежащих офисов, приезжавшие туда на мотороллерах. Висевшая на первом этаже вывеска «Ишервуд файн артс» ставила обывателя в известность, что галерея специализируется на работах старых мастеров. Кроме того, там сообщалось, что владелец галереи, Джулиан Ишервуд, является членом Ассоциации лондонских торговцев предметами искусства и что его коллекцию можно увидеть только по предварительной договоренности. Отмечалось также, что у галереи есть дочерние фирмы в Венеции и Соединенных Штатах, хотя они, правду сказать, давно уже закрылись – просто Ишервуду не хватало смелости или денег, чтобы сменить вывеску, приведя ее в соответствие с современным, далеко не блестящим положением дел.

Шамрон приехал в Мейсонс-Ярд в двенадцать тридцать. Его порванная летная куртка и брюки цвета хаки волшебным образом испарились; в Лондоне Шамрон носил двубортный костюм, шелковую рубашку, темно-синий галстук в тон и серое кашемировое пальто. Очки в стальной оправе уступили место более модным и стильным, на запястье у него тускло отсвечивал золотом дорогой «ролекс», а на мизинце правой руки сверкал перстень с печаткой. Отсутствие обручального кольца могло свидетельствовать об известной подвижности его сексуальных вкусов и пристрастий. Походка у Шамрона также изменилась. Манера растопыривать при ходьбе локти и слегка наклонять вперед голову исчезла, и теперь он передвигался с вальяжностью, свойственной светскому человеку и космополиту.

Шамрон нажал на потрескавшуюся кнопку звонка у дверного проема в цокольном этаже. Секундой позже в коробке интеркома послышался тусклый голос девушки по имени Хизер – последней из длинного ряда молодых и довольно-таки бестолковых помощниц Ишервуда.

– Меня зовут Рудольф Хеллер, – сказал Шамрон по-английски с сильным немецким акцентом. – Я приехал, чтобы встретиться с мистером Ишервудом.

– Вы договорились с ним предварительно о встрече?

– К сожалению, нет. Но дело в том, что мы с Джулианом старые друзья.

– Подождите минутку, пожалуйста.

Минутка превратилась в две, потом – в три. Наконец автоматический замок в двери щелкнул; Шамрон вошел в помещение и поднялся по скрипучей деревянной лестнице. Лестничную площадку покрывал ковер с большим коричневым пятном посередине. Хизер сидела в предбаннике за пустым столом с молчащим телефоном. Все ассистентки Ишервуда были симпатичными выпускницами художественных школ, которых он заманивал к себе на службу обещаниями пристроить к серьезному делу и обеспечить служебный и творческий рост. Кроме того, Ишервуд им внушал, что их ждет интересная, полная впечатлений и приключений жизнь. Большинство увольнялись через месяц-два, когда понимали, что ничего, кроме смертной скуки, их здесь не ждет. Это не говоря уже о том, что Ишервуду далеко не всегда удавалось наскрести денег, чтобы заплатить им жалованье.

Хизер листала старый номер журнала «Лут». Увидев Шамрона, она оторвалась от журнала, улыбнулась и ткнула карандашом с изгрызенным кончиком в сторону двери, которая вела в офис шефа.

Открытая дверь позволяла видеть владельца кабинета, облаченного в стильный полосатый костюм и шелковую рубашку. Нервно расхаживая из стороны в сторону, он говорил на итальянском языке по радиотелефону.

– Войдите, если осмелитесь, – сказала Хизер, лениво растягивая слова в принятой в респектабельном районе Мейфэр манере, которую Шамрон терпеть не мог. – Но, в принципе, через минуту он освободится. Может, вам пока принести что-нибудь выпить?

Шамрон отрицательно покачал головой и вошел в офис. Усевшись в кресло, он покрутил головой, осматривая комнату. Стоявшие вдоль стен книжные полки были забиты монографиями о художниках и каталогами художественных выставок. В углу помещался обтянутый для пущего эффекта черным бархатом подрамник, на который устанавливали предназначавшиеся к продаже картины. Окно, перед которым расхаживал Ишервуд, позволяло наблюдать замкнутое пространство тупика Мейсонс-Ярд. Ишервуд, продолжая разговаривать по телефону и разгуливать по комнате, пару раз останавливался. В первый – для того чтобы обозреть Шамрона, а во второй – когда в комнате заработал факс и ему захотелось глянуть на выползавший из его чрева бумажный лист. Ишервуд находился в затруднительном положении, возможно, даже в беде – Шамрон чувствовал это всем своим существом. С другой стороны, Ишервуд всегда находился в затруднительном положении, так что удивляться тут было особенно нечего.

Джулиан Ишервуд, покупая картины, действовал чрезвычайно осторожно и избирательно. Еще большую осторожность и избирательность он демонстрировал, подыскивая покупателей для картин, которые собирался реализовать. Наблюдая за тем, как проданная им картина покидала с помощью грузчиков стены его галереи, он всякий раз впадал в меланхолию. Так что назвать его бойким дилером от искусства было никак нельзя. Обычно он продавал в год не более пятнадцати полотен; если же ему удавалось продать двадцать, год считался удачным. Он составил себе состояние в восьмидесятые, когда всякий, кто не был полным дураком и обладал несколькими квадратными футами выставочного пространства, делал хорошие деньги. Теперь же ситуация в сфере торговли произведениями искусства резко изменилась и удача от Ишервуда отвернулась.

Ишервуд швырнул радиотелефон на донельзя захламленный стол и сказал:

– Каковы бы ни были твои требования, мой ответ – нет.

– Как поживаешь, Джулиан?

– Иди к черту! Ты зачем вообще сюда приехал?

– Отошли куда-нибудь на время свою секретаршу, ладно?

– Все равно ответ будет отрицательный – вне зависимости от того, останется здесь девушка или нет.

– Мне нужен Габриель, – тихо сказал Шамрон.

– Мне он еще больше нужен, так что ты его не получишь.

– Просто скажи мне, где он сейчас проживает. Мне необходимо с ним переговорить.

– Отцепись! – бросил Ишервуд. – Ты кем вообще себя возомнил, коли позволяешь себе врываться в мой офис и отдавать мне приказы? Другое дело, если бы ты вдруг захотел приобрести картину. Тогда я, возможно, согласился бы тебе помочь. Но если тебя привели ко мне мысли, далекие от искусства, я скажу Хелен, чтобы она тебя выпроводила.

– Ее зовут Хизер.

– О Господи! – Ишервуд плюхнулся в кресло, стоявшее у письменного стола. – Хелен работала у меня в прошлом месяце. Я просто не в состоянии удержать у себя этих девиц.

– Насколько я понимаю, Джулиан, дела у тебя обстоят не блестяще?

– У меня дела давно обстоят не блестяще, но скоро все это изменится. Вот почему я настоятельно тебя прошу оставить нас с Габриелем в покое.

– Может, пойдем пообедаем? – предложил Шамрон. – Ты расскажешь мне о своих проблемах, после чего мы, глядишь, и придем к какому-нибудь взаимовыгодному соглашению.

– Не сказал бы, что ты похож на человека, заинтересованного в компромиссах.

– Да ладно тебе… Бери пальто, и идем.

* * *

Шамрон заранее позаботился о том, чтобы зарезервировать тихий угловой столик в ресторане Грина на Дьюк-стрит. Ишервуд заказал себе холодного канадского лобстера и бутылку «Сансьерри» – самого дорогого вина, которое значилось в винной карте. Шамрон только зубами скрипнул: когда дело касалось фондов службы, он был чрезвычайно прижимист. Тут, однако, экономить не приходилось – ему требовалось содействие Ишервуда. И он был готов раскошелиться, чтобы заручиться его помощью.

На жаргоне службы люди, подобные Джулиану Ишервуду, именовались «сайаним» – помощники. К ним относились банкиры, сигнализировавшие Шамрону в случае, если кто-то из арабов затевал крупное перемещение средств. Кроме того, к этим банкирам можно было обратиться в любое время дня и ночи, если какой-нибудь «катса» – агент-нелегал – попадал в беду и ему срочно требовались средства, чтобы выпутаться из затруднительного положения. К помощникам относились также консьержи и консьержки, открывавшие двери гостиничных номеров, если Шамрону требовалось туда заглянуть. Среди помощников числились и служащие контор по аренде автомашин, всегда готовые предоставить в распоряжение полевых агентов Шамрона необходимые транспортные средства. Такого рода люди находились и среди офицеров различных иностранных спецслужб – даже если та или иная спецслужба теплых чувств по отношению к Шамрону не питала. Журналисты тоже помогали Шамрону: служили проводниками придуманной им лжи. Ни одна другая секретная служба в мире не могла похвастать таким количеством преданных сторонников. А все благодаря диаспоре, думал Ари Шамрон.

Джулиан Ишервуд был помощником особого рода. Шамрон рекрутировал его для служения одному-единственному чрезвычайно важному «катса». Вот почему Призрак Тибериаса демонстрировал столь нехарактерные для него такт и терпение, когда общался с этим капризным и непредсказуемым человеком.

– Позволь объяснить тебе, почему ты не можешь заполучить сейчас Габриеля, – возбужденно начал Ишервуд. – В прошлом августе в выставочном зале Халла была представлена одна чрезвычайно грязная и сильно поврежденная картина. Италия, XVI век, живопись маслом по деревянной панели. Называется «Поклонение Пастырю». Самое интересное в этой истории то, что мастер неизвестен. Ты внимательно меня слушаешь, хм… герр Хеллер?

Шамрон кивнул, и Ишервуд продолжил свое повествование:

– У меня были кое-какие догадки относительно этой картины, поэтому я набил свою машину книгами по искусству и помчался в Йоркшир, чтобы на нее взглянуть. Когда я осмотрел картину на месте, у меня возникло стойкое ощущение, что мои догадки относительно этой работы верны. Таким образом, когда эта чрезвычайно грязная и сильно поврежденная работа была выставлена на продажу на аукционе «Кристи», я сделал все, чтобы ее приобрести, – и приобрел. Можно сказать, она досталась мне почти даром.

Ишервуд облизал губы и с видом конспиратора наклонился к Шамрону.

– Потом я отвез картину Габриелю, и он провел по моему заказу несколько тестов. Просветил ее рентгеном, сделал фотографии в инфракрасном свете – ну и все остальное, что требуется в подобных случаях. Эти исследования окончательно убедили в том, что я прав. Эта очень грязная, сильно поврежденная работа оказалась фрагментом пропавшего алтаря из церкви Сан-Сальваторе в Венеции, расписанного не кем иным, как Франческо Вичеллио, братом великого Тициана. Вот почему мне так нужен Габриель и вот по какой причине я не стану тебе говорить, где он сейчас.

Появился сомелье. Пока Ишервуд осматривал бутылку, нюхал налитое на донышко бокала вино и проводил дегустацию, Шамрон сплетал и расплетал косички на скатерти. Наконец Ишервуд объявил, что вино хорошее. Когда сомелье отошел, он быстро налил себе полный бокал и выпил. Потом наполнил бокал во второй раз.

Когда Ишервуд заговорил снова, его голос приобрел не свойственные ему ностальгические нотки, а глаза увлажнились.

– Помнишь добрые старые времена, Ари? Тогда у меня была галерея на Нью-Бондштрассе рядом с Ричардом Грином. Нынче Нью-Бондштрассе я себе позволить не могу. Теперь там сплошь Гуччи, Ральф Лаурен, Тиффани и Мики-Блади-Мото. А знаешь, кто сейчас владеет моим старым выставочным залом? Этот мерзкий Жиль Питтави! Кроме того, у него сейчас две галереи на Бонд-стрит и он собирается в течение этого года открыть еще две. Господь свидетель, он распространяется как вирус лихорадки Эбола. Мутирует, становится все сильнее, увереннее и попутно убивает все респектабельное, достойное и мало-мальски приличное, что находится вокруг.

Круглолицый арт-дилер в розовой рубашке и с красивой девушкой под ручку продефилировал мимо их столика. Ишервуд прервал на минуту свои излияния, крикнул: «Привет, Оливер», – и послал ему воздушный поцелуй.

– Этот Вичеллио – настоящее везение. Мне нужно везение – хотя бы раз в два года. Такого рода приобретения дают возможность моей галерее функционировать, а мне закрывать глаза на то, что продажи проходят вяло и почти не приносят дохода. – Ишервуд сделал паузу и основательно глотнул вина. – Нам всем нужна удача. Пусть изредка, пусть время от времени. Я полагаю, настоящая большая удача необходима и в твоем деле. Она является компенсаций за все пережитые срывы – не так ли, repp Хеллер? Твое здоровье!

– И твое, – сказал Шамрон, чуть пригубив.

– Между прочим, этого Вичеллио мог купить Жиль Питтави, но спасовал. А спасовал потому, что он и его ребята не потрудились сделать домашнее задание. Они не смогли определить мастера. Только один я и смог его идентифицировать, потому что всегда делаю домашнее задание. А этот Жиль Питтави не отличит Вичеллио от вермишели. Он продает всякое дерьмо. Красивое, блестящее, залакированное дерьмо. Ты выставленные у него картины видел? Полнейшая дрянь! Не картины, а какие-то поздравительные открытки.

Шамрон, продолжая разыгрывать из себя герра Хеллера, сказал, что в галереи Жиля Питтави давно уже не заглядывал.

Ишервуд снова к нему наклонился. Глаза у него расширились, губы влажно блестели.

– Мне нужно, чтобы картину Вичеллио расчистили и привели в порядок к весне, – тихим голосом произнес он. – Если она к этому времени не будет готова, я потеряю покупателя. А покупатели, доложу я тебе, в наши дни на деревьях не растут. Тем более такие, которые способны оценить по достоинству фрагмент алтаря кисти Вичеллио. Потенциальных покупателей подобного произведения можно сосчитать по пальцам одной руки. Так что если я лишусь своего покупателя, то другого могу и не найти. А если я не найду другого, мой Вичеллио станет очередным неликвидом. «Сгорит» – как у нас говорят. У тебя сгорают агенты, а у меня – картины. А стоит только картине «сгореть», как она становится такой же бесполезной, что и провалившийся агент.

– Я в состоянии понять твою дилемму, Джулиан.

– Неужели? Да на свете и пяти реставраторов не найдется, которые в состоянии качественно восстановить этого Вичеллио. И Габриель Аллон – один из них. У остальных же четверых слишком высокие стандарты, чтобы они согласились работать на такого парня, как я.

– Да, Габриель – человек талантливый. К сожалению, его таланты необходимы и мне тоже. Да и дело у меня поважнее, нежели реставрация какого-то пятисотлетнего полотна.

– Обойдешься! Вокруг меня уже начинают кружить акулы, а банк угрожает пустить меня по миру. Вряд ли мне удастся быстро найти спонсора, который поможет моему кораблю удержаться на плаву. А вот у Жиля Питтави финансовая поддержка имеется – да еще какая! Банк Ллойда! Но когда искусство и финансы начинают смешиваться и переплетаться, людям творческим надо уходить в горы и строить стену, чтобы от всего этого ужаса отгородиться. – Помолчав, Ишервуд добавил: – Ну а кроме того, герр Хеллер, в этой жизни мало найдется вещей, которые важнее хорошей живописи. Сколько бы лет ей ни было.

– Извини. Мне следовало выбирать слова аккуратнее.

– Если мне придется ликвидировать свое дело, я лишусь последней рубашки, – сказал Ишервуд. – При распродаже я в лучшем случае получу треть от того, что стоит моя коллекция в реальности.

Шамрона жалобы Ишервуда не трогали.

– Где он?

– С какой стати я должен тебе об этом говорить?

– А с такой, что он мне нужен, Джулиан. Он нам нужен!

– Только не надо снова втюхивать мне это дерьмо, потому что во второй раз я на это не куплюсь. Я слышал все твои истории и знаю, чем они кончаются. Кстати, Габриель по этому поводу испытывает аналогичные чувства. К тому же за все эти годы ты основательно его достал и иметь с тобой дело он не хочет.

– В таком случае скажи, где он. Какой от этого может быть вред?

– Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы довериться. Ни один человек в здравом уме не стал бы на тебя полагаться.

– Или ты скажешь мне, где он, или мы сами его найдем. Конечно, на это уйдет много времени, но мы найдем, уверяю тебя.

– Положим, я скажу. Что ты можешь предложить мне взамен?

– Возможно, я смогу найти финансиста, который будет поддерживать тебя на плаву, пока ты не продашь своего Вичеллио.

– Надежных спонсоров так же мало, как подлинных картин Вичеллио.

– Я знаю одного парня, который подумывает о том, чтобы вложить деньги в галерейный бизнес. Я мог бы поговорить с ним и посоветовать ему обратить самое пристальное внимание на твою галерею.

– И как его зовут?

– Боюсь, он будет настаивать на сохранении анонимности.

– Если Габриель заподозрит, что я сказал тебе…

– Ничего он не заподозрит.

Ишервуд снова облизал губы и наклонился к Шамрону.

## Глава 8


Порт Навас. Корнуолл

Старик приехал в порт Навас, когда незнакомец вышел в море. Пиил засек старика из окна спальни, когда тот пытался проехать на здоровенном «мерседесе» по узкой дороге, которая шла параллельно береговой линии залива. Остановившись у домика смотрителя устричной фермы, он вышел из машины, нажал на кнопку звонка, а потом стал стучать в дверь так громко и настойчиво, что Пиил услышал стук, эхом разносившийся над поверхностью воды. Натянув свитер и плащ, мальчик выскочил из коттеджа. Минутой позже он уже стоял рядом со стариком, едва переводя дух от волнения и быстрого бега.

Старик спросил:

– Ты кто?

У него был такой же акцент, как у незнакомца, но более сильный.

– Я – Пиил. А вы кто?

Старик, однако, этот вопрос проигнорировал и сказал:

– Я ищу человека, который живет в этом доме.

– Сейчас его здесь нет.

– Я его друг. Скажи, ты знаешь, где он?

Пиил промолчал. Так как незнакомец насчет друга, который может неожиданно приехать в Корнуолл, чтобы его навестить, ничего не говорил, слова старика показались ему подозрительными. Между тем старик обозрел пирс, потом снова сосредоточил внимание на мальчике и произнес:

– Он вышел на лодке в море, не так ли?

Пиил кивнул. В выражении глаз старика было нечто такое, что заставило его поежиться.

Старик взглянул на небо. Над заливом ползли тяжелые свинцовые тучи. Не приходилось сомневаться, что скоро пойдет дождь.

– Не слишком приятная погода для морских прогулок, верно?

– Он очень хорошо управляется с мотором и парусом.

– Это так. Он скоро вернется?

– Он никогда не говорит, когда вернется. Но я ему скажу, что вы заезжали.

– Я предпочел бы его подождать. – По мнению Пиила, старик относился к тому разряду людей, которые если уж решили, способны ждать сколько угодно. – Здесь есть место, где можно посидеть и выпить кофе?

Пиил ткнул пальцем в сторону деревенской чайной.

* * *

Но старик в деревню не пошел. Он забрался в «мерседес» и замер у руля, словно обратившись в соляной столп. Пиил прошел чуть дальше по прибрежной дороге и, остановившись у того места, где в залив впадала река, стал вглядываться в водный простор, дожидаясь, когда на горизонте появится лодка незнакомца. К середине дня вода в заливе покрылась волнами с белыми барашками пены – предвестниками скорого шторма. В четыре часа потемнело и пошел дождь. Пиил порядком промок и промерз чуть ли не до костей. Он уже собирался покинуть свой наблюдательный пост, когда заметил поблескивавшие сквозь опустившуюся на воду туманную дымку голубоватые топ-мачтовые огни, приближавшиеся со стороны залива к устью реки. Минутой позже до его слуха донесся звук работающего мотора: незнакомец возвращался домой.

Пиил достал из кармана фонарь и несколько раз нажал на кнопку, подавая незнакомцу условный сигнал. Положение голубоватых огней в пространстве изменилось – взяв слегка вправо, незнакомец стал приближаться к тому месту, где стоял Пиил.

Когда лодка оказалась на расстоянии нескольких ярдов от берега, незнакомец крикнул:

– Что случилось?

– Вас дожидается какой-то человек.

– Что ему нужно?

– Он сказал, что ваш друг.

– Он назвался?

– Нет.

Голос незнакомца, причудливо преломляясь в тумане и отражаясь от берега, доносился до Пиила из другой точки пространства.

– Как он выглядит?

– У него какой-то несчастный вид.

– А акцент? Акцент у него есть?

– Такой же, как у вас. Только сильнее.

– Отправляйся домой.

Пиил, однако, не хотел оставлять этого человека в одиночестве.

– Я встречу вас на пирсе и помогу привязать лодку.

– Делай, как тебе сказано, – крикнул незнакомец и скрылся под палубным настилом.

* * *

Габриель Аллон спустился в каюту и достал из стенного шкафчика, находившегося над портативной газовой плитой, девятимиллиметровый полуавтоматический пистолет системы «Глок». Габриель предпочитал модель среднего размера, которая из-за укороченного ствола обладала меньшей точностью, но которую именно по этой причине было легче прятать. Оттянув назад затвор, он дослал патрон в патронник и опустил оружие в правый карман штормовки. Затем, нажав на тумблер, он выключил сигнальные огни и поднялся на палубу.

Снизив скорость, он сделал поворот и двинулся к пирсу. В скором времени он заметил большой «мерседес», припаркованный неподалеку от его дома, и услышал, как хлопнула дверца машины. Подсветка салона была отключена. Ничего удивительного – профессионал. Габриель опустил руку в карман и сжал в кулаке ребристую рукоятку «глока», держа указательный палец рядом со спусковой скобой.

Между тем незваный гость прошел по пирсу и спустился по каменным ступеням к воде. Габриель узнал бы этого человека в любом обличье и с какого угодно расстояния. Да и трудно было не узнать этот выдававшийся вперед подбородок, лысый череп, напоминавший по форме пулю, и походку боксера, направлявшегося к центру ринга. На мгновение ему захотелось развернуться и, удалившись от берега, скрыться в тумане. Но вместо этого он, отпустив рукоять пистолета и вынув из кармана руку, стал править к пирсу.

* * *

Шамрон, обойдя студию Габриеля, остановился у картины Вичеллио.

– Это, что ли, величайшее приобретение Ишервуда? Тот самый утраченный фрагмент алтаря кисти Вичеллио? Не могу представить, чтобы уважающий себя еврейский парень посвятил себя целиком работе над этой хреновиной. Я вообще не понимаю людей, которые тратят время и деньги на такие вещи.

– Это меня не удивляет. Что, скажи, ты сделал с беднягой Джулианом, чтобы заставить его меня предать?

– Расплатился за ленч в ресторане Грина. Ты же знаешь, Джулиана назвать стоиком трудно.

– Зачем ты вообще сюда приехал?

Но Шамрон выкладывать свои карты не торопился.

– Судя по всему, ты процветаешь, – сказал он. – Этот дом наверняка обошелся недешево.

– Я один из самых известных реставраторов в мире.

– Сколько, интересно знать, тебе заплатит Джулиан за реставрацию картины Вичеллио?

– Не твое дело.

– Или ты мне сам об этом скажешь – или мне скажет Джулиан. Но я бы предпочел услышать от тебя. Думаю, твой ответ окажется ближе к истине.

– Сто тысяч фунтов.

– Ты хотя бы малую толику этих денег у него видел?

– Мы ведь разговариваем о Джулиане Ишервуде, верно? Он заплатит мне, когда продаст Вичеллио. Но даже если он его продаст, мне, возможно, придется эти деньги из него выколачивать.

– А этот Рембрандт что здесь делает?

– Это халтура для аукциона «Кристи». Работы здесь не много – надо кое-что подправить, освежить и нанести новый лаковый слой. Я еще окончательно не решил, что буду делать с этим полотном…

Шамрон отошел от картины Вичеллио и остановился у рабочего стола Габриеля, где стояли банки с красками и химикатами.

– И под каким именем ты сейчас скрываешься?

– Ты мне этот паспорт не давал, если это то, что тебя интересует.

– Значит, ты у нас сейчас итальянец?

– Вроде того. А ты кто?

– Меня зовут Рудольф Хеллер.

– Ах да! И как только я мог забыть? Ведь герр Хеллер – один из твоих любимых псевдонимов. Надеюсь, бизнес у господина Хеллера идет хорошо?

– У нас бывают хорошие времена – и не очень.

Габриель включил установку с галогенными лампами и направил их ослепительный свет на Шамрона.

Шамрон замигал.

– Выключи эту штуковину, Габриель.

– Я знаю, что ты предпочитаешь обделывать свои делишки в темноте, герр Хеллер, но мне хочется посмотреть тебе в глаза. Итак, что тебе от меня нужно?

– Может, прокатимся на машине?

* * *

Они мчались по узкой дороге, обсаженной с обеих сторон колючими кустами акации. Габриель правил машиной одной рукой, но ехал при этом очень быстро. Когда Шамрон попросил его замедлить ход, Габриель еще сильнее надавил на педаль газа. Шамрон попытался наказать его за это табачным дымом, но Габриель опустил стекла машины, после чего в салоне установился пронизывающий холод. Шамрон сдался и выбросил сигарету в окно.

– О том, что случилось в Париже, знаешь?

– Я смотрел телевизор и читал газеты.

– Люди, которые сделали грязную работу в Париже, были очень хорошо подготовлены – лучше, чем когда-либо. На уровне боевиков организации «Черный сентябрь». Это тебе не мальчики с камнями и не те юноши, что выходят на рынок, примотав к телу скотчем несколько фунтов взрывчатки «семтекс». Это настоящие профессионалы, Габриель.

Габриель сосредоточился на вождении и, казалось, не обращал на речи Шамрона никакого внимания. Но ему не понравилась реакция, которую вызвало в его организме сообщение Шамрона. Пульс участился, а ладони увлажнились.

– Команда у них большая – десять, возможно, двенадцать оперативников. У них есть деньги, транспорт, фальшивые паспорта. Кроме того, акция была распланирована до мелочей. Все дело заняло от начала и до конца тридцать секунд, не больше. Потом, в течение следующей минуты, все участники нападения с места преступления исчезли. Французам не удалось взять ни одного человека.

– Какое отношение все это имеет ко мне?

Шамрон прикрыл глаза и процитировал изречение из Ветхого Завета:

– "Враги поймут, что Я – Бог, когда моя месть настигнет их".

– Иезекииль, – сказал Габриель.

Шамрон продолжил:

– "Если кто-нибудь убьет одного из моих людей, Я в ответ должен поразить его". Скажи, ты веришь в это, Габриель?

– Я привык в это верить.

– А я вот верю в то, что, если ребенок поднимает камень, чтобы бросить в меня, я должен пристрелить его прежде, чем камень вылетит из его руки. – В темноте вспыхнула зажигалка, высветив на мгновение жесткие черты Шамрона, морщинистые веки и дряблые щеки. – Возможно, я какой-то реликт, ископаемое. Но я до сих пор помню, как прижимался к груди своей матери, когда арабы грабили и жгли наше поселение. Кстати сказать, арабы убили моего отца во время так называемой всеобщей забастовки в тридцать седьмом. Я тебе когда-нибудь об этом рассказывал?

Габриель молча смотрел на дорогу.

– Между прочим, они и твоего отца убили. На Синае. А твоя мать, Габриель? Сколько она прожила после того, как умер твой отец? Два года? Три?

На самом деле она прожила чуть больше года, подумал Габриель, вспоминая, как он опускал изъеденное раком тело матери в могилу, вырытую на склоне холма у Израильской долины.

– Ты что, собственно, хочешь всем этим сказать?

– Я хочу сказать, что месть – хорошее дело. И здоровое. Она очищает.

– Месть ведет лишь к новому витку убийств и насилия. На месте каждого убитого нами террориста всегда оказывается какой-нибудь парень, который сначала берет в руку камень, а потом и автомат. Они как зубы у акулы – ломается один, сразу вырастает другой.

– Значит, нам ничего не надо делать? Ты это мне хочешь втолковать, Габриель? Предлагаешь стоять в сторонке и смотреть, как эти ублюдки убивают наших людей?

– Ты отлично знаешь, что я говорил о другом.

Шамрон замолчал и посмотрел в окно «мерседеса» на деревенские домики, мимо которых они проезжали.

– Как бы то ни было, это не моя идея, а премьер-министра. Ему, как политику, необходим мир с палестинцами, но он не может его подписать, пока экстремисты швыряют с балкона гнилые помидоры на сцену, где разворачивается это величественное историческое действо.

– С каких это пор ты стал таким миролюбивым, Ари?

– Мое мнение по данному вопросу не столь существенно. Я простой солдат тайной службы, который делает то, что ему говорят.

– Чушь собачья.

– Ладно, если тебя интересует мое мнение, скажу. Я не верю, что после подписания этого договора мы будем в большей безопасности, нежели до этого. По мне, пылающий в сердце палестинца огонь не погаснет до тех пор, пока все евреи не будут сброшены в море. Но я тебе так скажу, Габриель: мне предпочтительнее иметь дело с открытым врагом, нежели с тем, который видит свою выгоду в том, чтобы притворяться другом.

Произнеся это, Шамрон потер переносицу, на которую слишком сильно давили элегантные очки в черепаховой оправе. Шамрон постарел – Габриель заметил это по углубившимся морщинам возле глаз. Даже великий Шамрон ничего не мог противопоставить разрушительной работе времени.

– Ты знаешь, что произошло в Аммане?

– Я читал об этом в газетах. Кроме того, я знаю, что случилось в Швейцарии.

– Ох уж эта мне Швейцария, – печально произнес Шамрон, как если бы речь шла о неудачном романе, который ему хотелось поскорее забыть. – Казалось бы, простая операция, верно? Нужно было установить «жучки» на квартире исламского экстремиста высокого ранга. Всего-навсего. В свое время мы делали такие вещи с закрытыми глазами. Приходишь, ставишь необходимое устройство и уходишь, пока хозяин не вернулся. Но эти идиоты забыли, что швейцарцы самые бдительные люди на свете. Одна старая дама заметила что-то подозрительное, позвонила куда надо, и не прошло и четверти часа, как вся команда оказалась в руках швейцарской полиции.

– Какое несчастье…

– Вот именно. Потому-то отсюда я и лечу в Цюрих. Хочу упросить наших швейцарских братьев приложить максимум усилий, чтобы это дело не стало достоянием общественности.

– С удовольствием посмотрел бы, как это у тебя получится.

Шамрон утробно хихикнул. Габриель неожиданно для себя подумал, что ему, как это ни странно, временами не хватало этого человека. Сколько же прошло времени с тех пор, как они в последний раз виделись? Лет восемь? Да нет, больше, почти девять. Шамрон приехал в Вену после взрыва, чтобы кое-что подчистить и лично убедиться в том, что истинная причина пребывания Габриеля в этом городе осталась в тайне. Габриель видел Шамрона после этого еще один раз – когда прилетел в Тель-Авив, чтоб сказать ему, что подает в отставку.

– Не могу сказать точно, когда все пошло наперекосяк, – сказал Шамрон. – Сейчас, к примеру, у нас считают, что мирное соглашение вот-вот будет подписано, а коли так, то нам уже ничто не грозит. Они не понимают, что мирное соглашение только прибавит фанатикам отчаянности. Они не понимают, что нам придется шпионить за нашими новыми арабскими друзьями не менее старательно, чем в те времена, когда они открыто призывали к нашему уничтожению.

– Шпионы никогда не останутся без работы.

– Но в наши дни умненькие мальчики, которые приходят к нам по призыву, отслужив свое, бегут от нас, как черт от ладана. Им хочется делать деньги и болтать о всяких пустяках по мобильнику, сидя в кафе на улице Бен-Иегуды. Но мы-то привыкли, что у нас работают самые лучшие. Такие, как ты, Габриель. Теперь же нам приходится довольствоваться парнями, которые слишком глупы или ленивы, чтобы сделать карьеру на гражданке.

– Измените тактику по набору новых агентов.

– Уже изменили. Но сейчас мне более всего нужен ветеран. Такой, который мог бы проводить операции в Европе, не ставя об этом предварительно в известность правительство страны пребывания и не попадая на первые полосы таких изданий, как «Санди таймс». Ты мне нужен, Габриель, ибо я нуждаюсь в специалисте высшего класса. Я хочу, чтобы ты сделал для службы то, что делаешь сейчас для Ишервуда, реставрируя его Вичеллио. Наша служба находится в плачевном состоянии, и я хочу, чтобы ты помог мне ее отреставрировать.

– Я могу отреставрировать полотно, пролежавшее пятьсот лет в грязи и забвении, но восстановить службу, которая на протяжении десяти лет деградировала из-за лености и некомпетентности руководства, – это дело совсем иного плана. Поищи другого ветерана, который поможет тебе поймать террористов и вселить страх божий в сердца твоих сотрудников. Что касается меня, то я подписал контракт с другим человеком.

Шамрон снял очки, подышал на стекла и стал протирать их концом своего шелкового шарфа.

– Между прочим, это был Тарик, – произнес он, осматривая стекла очков в тусклом свете, исходившем от приборной доски. – Неужели я тебе об этом еще не сказал? Ну так сейчас скажу: посла и его жену убил в Париже Тарик. Это его стараниями воды Сены покраснели от крови наших граждан. Повторяю, это сделал Тарик – твой старый приятель.

Габриель неожиданно ударил по тормозам, и очки Шамрона звякнули о ветровое стекло «мерседеса».

* * *

Габриель проехал через поселок Лизард-Таун и покатил по поросшей травой равнине к морю. Загнав машину на парковочную площадку рядом с маяком, он выключил двигатель. Потом они с Шамроном вышли из машины и стали подниматься по обрывистой узкой тропинке в скалы. В воздухе стоял неумолчный гул прибоя и слышались пронзительные крики морских птиц.

На краю обрыва горели окна маленького кафе. Хотя официантка сказала, что кафе закрывается, Габриелю удалось обаять ее, и она согласилась принести им два омлета и чайник горячего чая. Шамрон, продолжая изображать герра Хеллера, взял салфетку и с брезгливым видом отряхнул пыль со своих дорогих замшевых мокасин. Девушка, которая их обслуживала, носила множество блестящих браслетов, издававших при каждом движении мелодичный звон. В ее внешности было что-то от Лии; Габриель сразу это подметил, Шамрон, разумеется, тоже.

– Откуда ты знаешь, что это был Тарик?

– А ты о девушке-американке ничего не слышал? О той, которую он использовал, как прикрытие, на чьей квартире жил и которую потом пристрелил, не моргнув глазом? Тарик любит женщин. Плохо то, что конец у всех его женщин один – смерть.

– Мертвая американка, говоришь? И это все, что у тебя есть?

Шамрон рассказал ему о видеопленке, об официанте, который звонил из музея по мобильнику за минуту до того, как посол и его супруга сели в машину.

– Официанта зовут Мохаммед Азис. В компании, которая нанимала его на работу, он выдавал себя за алжирца. Но он не официант и не алжирец. Согласно нашим данным, он работает в организации Тарика вот уже десять лет. В операциях, которые проводит Тарик, он на вторых ролях – находится, так сказать, на подхвате.

Когда девушка со звенящими браслетами на руках подошла к их столику, чтобы долить в чайник кипятку, Шамрон замолчал. Потом, проводив ее глазами, спросил:

– У тебя женщина-то есть? – Шамрон любил задавать вопросы, касавшиеся личной жизни сотрудников, и никакого смущения при этом не испытывал. О своих людях он должен был знать все.

Габриель покачал головой и занялся исследованием плескавшегося в чашке напитка. Молоко на дне, заварка на поверхности – типичный чай по-английски. Шамрон положил себе в чашку три куска сахару, быстро размешал и продолжил расспросы.

– Неужели ты так и не обзавелся любовницей? Какой-нибудь вдовушкой, которую ты вечерами катаешь на лодке?

– Я женщин на своей лодке не катаю. Только Пиила.

– Ах да, Пиил. Твой сторож…

– Да, мой сторож.

– А можно ли мне поинтересоваться, почему у тебя нет подруги?

– Нельзя.

Шамрон нахмурился. Раньше он знал о личной жизни Габриеля все.

– А как тебе эта девушка? – Шамрон кивком головы указал на официантку. – Она с тебя просто глаз не сводит. Не интересуешься, нет?

– Она еще ребенок, – сказал Габриель.

– Это ты у нас ребенок. Самый настоящий.

– Да мне скоро стукнет пятьдесят.

– А выглядишь на сорок.

– Это потому, что я больше на тебя не работаю.

Шамрон стер салфеткой с губ жир от омлета.

– Может, ты не обзаводишься женщиной, потому что боишься, что Тарик ее тоже убьет?

Габриель вздрогнул, как если бы у него над ухом прозвучал выстрел.

– Если ты поможешь мне разобраться с Тариком, тогда, возможно, ты простишь себе то, что произошло в Вене. Я знаю, что ты винишь за это себя, Габриель. Если бы не тунисское дело, Лия и Дэни никогда бы не оказались в Вене.

– Заткнись…

– Возможно, если ты поможешь мне прикончить Тарика, тень Лии оставит наконец тебя в покое и ты снова сможешь зажить нормальной жизнью.

Габриель поднялся с места, швырнул на стол измятую десятифунтовую купюру и вышел из заведения. Шамрон, виновато улыбнувшись официантке, не спеша последовал за ним.

* * *

Внизу, у подножия скал, находился небольшой, покрытый сероватым песком пляж с заброшенной спасательной станцией. Из-за туч вышла яркая луна, сея серебристый свет на волновавшуюся поверхность моря. Габриель, засунув руки в карманы, смотрел на море и вспоминал Вену. В частности, день перед взрывом, когда они с Лией в последний раз занимались любовью. Это был последний раз, когда он занимался любовью с кем-либо… Помнится, Лия тогда настояла, чтобы они не опускали шторы, хотя окна спальни выходили на двор и дом напротив, и Габриель не сомневался, что соседи за ними подглядывают. Кстати сказать, Лия на это надеялась. Она находила в такого рода эксгибиционизме некое извращенное удовольствие, напрямую связанное с ее странным пониманием справедливости. Казалось, она стремилась доказать местным жителям, что евреи – пусть даже они с Габриелем были тайными евреями и выдавали себя за итальянского реставратора и его швейцарскую подругу – могут заниматься любовью и получать удовольствие в том самом городе, где их в свое время так жестоко притесняли и преследовали. Габриель помнил влажный жар ее тела и легкий привкус соли на коже. Потом он уснул, а когда проснулся, увидел Лию, которая смотрела на него широко раскрытыми глазами, сидя на краю постели.

– Я больше не в силах всего этого терпеть и хочу, чтобы это было твое последнее дело. Ты должен пойти в свой офис, потребовать отставки и заняться наконец какой-нибудь нормальной работой. Мы можем остаться в Европе, где тебя знают как реставратора. Занимайся реставрацией картин, если хочешь, но только реставрацией. Обещай мне это, Габриель, прошу тебя.


Подошел Шамрон и встал с ним рядом.

Габриель поднял на него глаза.

– Почему ты вернулся в офис? Отчего тебе не жилось в Тибериасе? Почему ты по первому же звонку примчался в Тель-Авив?

– Слишком много дел остались незаконченными. Наверное, не было еще на свете человека, который, работая в секретной службе и уходя в отставку, оставил бы все свои дела в полном порядке. Мы всегда после себя что-нибудь оставляем. Незавершенные операции, старых врагов. И они напоминают о себе, как былая любовь. Кроме того, я не мог позволить, чтобы Алсатиан и Лев окончательно развалили службу.

– Но почему ты продолжаешь держать при себе Льва?

– Потому что мне было велено его не трогать. Лев дал премьер-министру понять, что, если я попытаюсь его уволить, без скандала не обойдется. Премьер-министр же испугался, что внутренние свары могут парализовать оперативный отдел. Короче говоря, он дал слабину, и Лев остался.

– Он настоящая змея.

– Кто, премьер-министр?

– Нет, Лев.

– И смертельно-ядовитая змея, между прочим, так что с ним приходится держать ухо востро. Когда Алсатиан ушел в отставку, Лев решил, что следующим руководителем службы станет он. Поэтому мое появление в офисе неприятно его удивило. Ну еще бы! Ведь этому парню пришлось расстаться с ключами от тронного зала, которые, как ему казалось, уже лежали в кармане. А он, между нами, уже далеко не мальчик. Если я уйду так же быстро, как пришел, у него будет еще шанс возглавить службу, но если отбуду положенный срок до конца, тогда премьер-министр, возможно, изберет в качестве нового руководителя службы более молодого офицера. Так что нет необходимости говорить, что Лев не относится к числу моих сторонников на бульваре Царя Саула.

– Меня он тоже никогда не любил.

– Это потому что завидовал. Твоей выучке, профессионализму, твоему таланту. Тому, что ты, как агент-нелегал, зарабатывал втрое больше, чем он в качестве начальника отдела. Господь свидетель, он завидовал тебе даже из-за Лии. Если коротко, ты обладал всем тем, чего не было у него, и он не мог тебе этого простить.

– Он хотел быть членом группы, которая действовала против «Черного сентября».

– Лев не глуп, но как полевой агент не стоит и гроша. Это типичный кабинетный работник.

– Он знает о том, что ты здесь?

– Ничего он не знает, – холодно сказал Шамрон. – И если ты вдруг решишь вернуться на службу, он тоже не будет об этом знать. Ты будешь иметь дело только со мной – как в добрые старые времена.

– Смерть Тарика не вернет мне Дэни. Или Лию. Неужели ты так ничего и не понял? Пока мы занимались охотой на членов организации «Черный сентябрь», египтяне и сирийцы строили планы относительно того, как сбросить нас в море. И это им почти удалось. Мы убили тринадцать боевиков из «Черного сентября», но это не воскресило ни одного из тех парней, которых они зарезали в Мюнхене.

– Это верно. Но я все равно испытал приятное чувство, когда мы с ними разделались.

Габриель прикрыл глаза, и перед его внутренним взором предстали многоквартирный дом на площади Аннабальяно в Риме, темный лестничный колодец и человек по имени Вадал Абдель Цвайтер – глава оперативного отдела организации «Черный сентябрь» в Италии. Он вспомнил, как за стеной кто-то наигрывал на фортепьяно одну и ту же вещицу – скучную пьеску, чье авторство так и осталось для него загадкой, – и как эти звуки слились со стаккато выпущенной из автоматического оружия очереди. Пули с тошнотворным чмоканьем впивались в человеческое тело, разрывая плоть и кроша кости. Одна из выпущенных Габриелем пуль прошла мимо цели и вдребезги разнесла бутылку финикового вина, которую Цвайтер купил несколькими минутами раньше. По какой-то непонятной причине Габриель всегда вспоминал это темно-пурпурное, с коричневым оттенком вино, которое, пролившись на пол, смешалось с кровью умиравшего человека.

Он открыл глаза, и Рим исчез.

– Это приятное чувство быстро проходит, – сказал он. – Особенно когда начинаешь думать, что ты ничем не лучше тех парней, которых убил.

– Войны без жертв не бывает.

– Когда смотришь в глаза человека, которого поливаешь из автоматического пистолета свинцом, складывается ощущение, что это больше походит на убийство, нежели на войну.

– Это не убийство, Габриель. И никогда убийством не было.

– Почему ты вбил себе в голову, что мне удастся найти Тарика?

– Потому что я засек одного типа, который на него работает и который, я уверен, нас на него выведет.

– И где же он?

– Здесь, в Англии.

– В Англии? Где?

– В Лондоне, и это ставит меня в неудобное положение. В соответствии с заключенным нами договором с английской разведкой, мы должны информировать англичан в случае, если собираемся проводить операции на их территории. Я бы предпочел, чтобы этого договора не существовало, поскольку британцы сразу же поставят об этом в известность своих друзей в Лэнгли, а из Лэнгли станут на нас давить, с тем чтобы мы во имя мирного процесса отозвали операцию.

– Ты прав, это серьезная проблема.

– Вот по какой причине мне нужен ты. Мне требуется человек, который был бы в состоянии проводить операции в Англии, не вызывая подозрений у местного населения. Человек, который смог бы организовать слежку и при этом не засветиться.

– Значит, я буду следить за этим типом, а он выведет меня на Тарика?

– Именно. Все очень просто, не так ли?

– Не так уж это и просто, Ари. Особенно когда об этом говоришь ты.

* * *

Габриель проскользнул в свой домик и швырнул куртку на диванчик в гостиной. И сразу же почувствовал, как властно заявил на него свои права Вичеллио. Так было всегда. Он никогда не выходил из дома, не уделив минуту или две созерцанию этой картины. Равным образом, возвращаясь домой, он первым делом бежал в студию, чтобы на нее взглянуть. Это была первая вещь, на которую он смотрел, когда просыпался, и последняя, которую он видел, когда отправлялся под утро спать. Это было подобно наваждению или психозу, но Габриель считал, что только помешанный на своем деле человек может стать хорошим реставратором. Или, если уж на то пошло, хорошим убийцей.

Взбежав по ступенькам в студию, он включил флуоресцентную лампу и всмотрелся в картину. Господи, сколько же он над ней работает? Шесть месяцев? Семь? Вичеллио, скорее всего, закончил этот фрагмент алтаря за несколько недель. Но чтобы его реставрировать, Габриелю понадобится в десять раз больше времени.

Он думал, что ему до сих пор удалось сделать. Две недели он потратил только на то, чтобы, если так можно выразиться, познакомиться с Вичеллио – побольше узнать о его жизни, технике и о том, какое влияние оказали на него другие художники. Потом он месяц исследовал «Поклонение Пастырю» с помощью различных современных технологий – микроскопа Уайлда, чтобы как следует изучить поверхность, рентгеноскопии, чтобы заглянуть под лакокрасочный слой, ультрафиолетовых лучей, чтобы выяснить, не осуществлялась ли реставрация прежде и не было ли какого-либо постороннего вмешательства в картину. Когда исследование завершилось, он четыре месяца счищал с картины грязь и пожелтевший от времени лак. Это совсем не то, что ободрать лаковое покрытие со старого кофейного столика. Эта работа требовала тщательности, методичности, а главное – огромных временных затрат. Для начала требовалось составить подходящий растворитель, который, растворяя лак, не повреждал бы красочного слоя. Окуная в растворитель самодельный тампон из хлопковой ваты, он легкими круговыми движениями водил им по поверхности картины до тех пор, пока тампон не загрязнялся. После этого он брал новый тампон, окунал его в растворитель и повторял предыдущую операцию. Один раз… два… три… сто… Это было все равно что оттирать зубной щеткой палубный настил линкора. В удачный день ему удавалось очистить от грязи и лака несколько квадратных дюймов живописной поверхности.

Теперь он приступил к финальной фазе реставрации: наносил тонкой кисточкой краски на поврежденные или уничтоженные временем части. Эта работа не прощала ошибок и требовала ювелирной точности и полной самоотдачи. Каждую ночь он, надев бинокулярную лупу и уткнувшись лицом в картину, просиживал в согбенном положении в ослепительном свете галогенных ламп несколько часов. Его целью было восстановить живописную поверхность так, чтобы его вмешательство нельзя было заметить невооруженным глазом. Тут все было важно: мазок, краски, текстура. Самое главное, все это должно было полностью соответствовать оригиналу. Если краска вокруг реставрируемого места растрескалась, Габриель имитировал трещины в процессе восстановления. Если художник, к примеру, добился на картине уникального голубоватого оттенка ляпис-лазури, Габриель проводил несколько часов, смешивая на палитре различные пигменты, пытаясь его повторить. От него требовалось сделать свою работу таким образом, чтобы со стороны казалось, будто никакой работы не проводилось вовсе. В идеале картина должна была выглядеть так, как если бы ее только что извлекли из долговременного хранилища: с метами времени, но без повреждений и грязи.

Он устал, но Вичеллио не отпускал его от себя, лишая тем самым заслуженного отдыха. Кроме того, Шамрон разбудил дремавшие в нем эмоции, и все его чувства обострились. Но Габриель знал, что подобная встряска для его работы даже полезна. Он включил стереоустановку и, дожидаясь, когда из динамиков польется музыка, надел бинокулярную лупу «Биномаг» и взял в руки палитру. Он начал смешивать краски с первым аккордом увертюры к опере «Богема». Положив на палитру немного «Моволита-20», добавил к нему чуточку сухого пигмента и каплю растворителя, после чего начал растирать полученную смесь, добиваясь нужной консистенции. Сейчас он реставрировал повреждение на щеке Девы, и посвятил этой работе уже больше недели. Набрав краску, он сдвинул лупу на глаза и стал обрабатывать кончиком кисти живописную поверхность, старательно имитируя мазок Вичеллио. В скором времени он полностью растворился в работе и музыке Пуччини.

За два часа упорной работы Габриель восстановил живопись на участке размером с половинку пуговицы от рубашки. Подняв на лоб бинокулярную лупу, он потер покрасневшие от усталости и напряжения глаза, после чего размешал на палитре новую порцию краски и продолжил работу.

Примерно через час в его мысли снова властно вторгся Шамрон.

«Посла и его жену убил в Париже Тарик».

Если бы не Шамрон, Габриель никогда не стал бы реставратором. Старику требовалось создать для агента такое прикрытие, которое позволило бы ему разъезжать по Европе на вполне законных основаниях. Габриель же обладал художественными способностями и учился живописи в престижном институте в Тель-Авиве, а потом – в Париже. Узнав об этом, Шамрон отправил его в Венецию учиться ремеслу реставратора. Когда Габриель закончил учебу, Шамрон рекрутировал Джулиана Ишервуда, с тем, чтобы тот подыскивал для него работу. Если Шамрону требовалось послать Габриеля в Женеву, Ишервуд, используя свои связи, находил для него работу по реставрации картин в Швейцарии. Большей частью Габриель работал на частных коллекционеров, но бывали случаи, когда он восстанавливал картину для какого-нибудь небольшого музея или частной галереи. Габриель был настолько талантлив, что довольно быстро стал одним из самых признанных реставраторов живописи в мире.

Когда часы пробили два ночи, лицо Приснодевы перед глазами у Габриеля начало расплываться. Шея заболела так, будто ее прижгли огнем. Тогда он снял лупу, соскреб с палитры краску и сунул кисти в банку с растворителем. Потом он спустился на первый этаж, рухнул, не раздеваясь, на постель, и сделал попытку уснуть. Бесполезно. Шамрон по-прежнему не выходил у него из головы.

«Это стараниями Тарика воды Сены покраснели от крови наших граждан».

Габриель открыл глаза. Медленно, фрагмент за фрагментом, к нему возвращалось прошлое. Оно проступало в его памяти, как очищаемая слой за слоем от более поздних записей и грязи настенная фреска. Ему вспомнились день, когда Шамрон его рекрутировал, учеба в академии, операции по ликвидации боевиков из организации «Черный сентябрь», Тунис, Вена…

«Мы все после себя что-нибудь оставляем. Незавершенные операции, старых врагов. И они напоминают о себе, как былая любовь».

«Чтоб тебя черти взяли, Шамрон, – подумал Габриель. – Найди себе другого исполнителя».

На рассвете он спустил ноги на пол, выбрался из постели и подошел к окну. Темное небо низко нависало над домом; моросило. У пирса в воде плескались, ссорились и пронзительно кричали чайки. Габриель покачал головой, прошел на кухню и поставил на плиту воду, чтобы сварить кофе.

Шамрон оставил на кухонном столе файл в папке из коричневого манильского картона с пятнами кофе и сероватым налетом пепла на лицевой стороне обложки. Габриель медленно, будто опасаясь, что она взорвется у него в руках, раскрыл папку, после чего поднес ее к носу. Так и есть – файл из шкафа, находившегося в исследовательском отделе. На обратной стороне обложки был прикреплен бумажный листок с поименным списком тех офицеров, которые когда-либо интересовались этим файлом. Имена эти были вымышленные, представляли собой служебные псевдонимы для внутреннего пользования, и ничего Габриелю не говорили. За исключением последнего – Ром, которое являлось служебным псевдонимом руководителя службы. Перевернув страницу, Габриель взглянул на имя субъекта, которому был посвящен файл, после чего просмотрел серию сильно увеличенных, с «зерном», фотоснимков.

Он сел за стол и стал читать файл. Первый раз он прочитал его быстро, потом налил себе еще одну чашку кофе и прочитал во второй раз, но уже медленно. От прочитанного у него возникло странное ощущение: казалось, кто-то взял его за руку и провел по комнатам его детства; все было знакомо, но отличалось от того, что сохранилось у него в памяти, – было чуть меньше, чем он помнил, и как будто припорошено пылью. И, как всегда, его поразило сходство между ремеслом реставратора и ремеслом убийцы. Во всяком случае, метод был один и тот же: изучение объекта, проникновение в его суть и исполнение работы, которая не должна оставлять после себя зримых следов. Он вполне мог прочитать монографию по Вичеллио вместо служебного файла на террориста по имени Юсеф эль-Тауфики.

«Возможно, если ты поможешь мне прикончить Тарика, тень Лии оставит наконец тебя в покое и ты снова сможешь зажить нормальной жизнью».

Закончив читать файл во второй раз, он открыл скрывавшийся под мойкой шкафчик и достал из него небольшой стальной атташе-кейс, где хранилась полуавтоматическая «беретта» двадцать второго калибра, снабженная удлиненным стволом для стрельбы по мишени. Это оружие считалось в офисе наиболее приспособленным для убийства – бесшумным, надежным, скорострельным. Габриель нажал на кнопку и извлек из рукояти магазин с восемью патронами. Каждая гильза содержала унцию специального маломощного пороха, и поэтому выстрел из «беретты» звучал едва слышно. Когда Габриель убил оперативника «Черного сентября» в Риме, соседи по дому приняли выстрелы за треск петард для фейерверка. Вставив магазин в рукоять, он оттянул затвор, дослав патрон в патронник. Он собственными руками усовершенствовал пружину возвратного механизма, чтобы компенсировать недостаточную мощность пороха. Подняв оружие, он глянул в прорезь прицела. Перед его мысленным взором предстал человек со светло-оливковой кожей, карими глазами и коротко подстриженными черными волосами.

«Это его стараниями воды Сены покраснели от крови наших граждан. Повторяю, это был Тарик – твой старый приятель».

Габриель отложил оружие, закрыл файл и прижал ладони к глазам. После Вены он дал себе слово, что уйдет из офиса навсегда. Он будет работать реставратором и жить у моря, пытаясь изгнать из памяти то, что произошло в Вене. Никаких контактов со штаб-квартирой, никаких специальных заданий и ностальгических воспоминаний. Он видел слишком много отставных агентов, которых служба задействовала в том случае, если в ее рядах не находилось желающих выполнять грязную работу. Эти люди так и не смогли вернуться к нормальной жизни и полностью отказаться от своего тайного прошлого.

Но если это правда? Что, если этот парень и в самом деле приведет его к Тарику?

«Если ты поможешь мне разобраться с Тариком, то, возможно, простишь себя за то, что произошло в Вене».

Повинуясь инстинкту, он поднялся по лестнице в мастерскую и уставился на картину Вичеллио, проверяя качество сделанной им ночью работы. Что и говорить, сработано на совесть, подумал он, одобрительно покачав головой. Все-таки растормошивший его визит Шамрона принес некоторую пользу. Но если он согласится работать на этого человека, Вичеллио придется отложить. Когда же он, сделав дело, вернется домой, Вичеллио «остынет» и станет для него чужим. Сделать в работе значительный перерыв – все равно что приступить к ней с самого начала. А как быть с Рембрандтом? Рембрандта надо будет вернуть владельцам аукциона «Кристи», присовокупив кучу извинений. Но Вичеллио отдавать нельзя. Он посвятил ему слишком много времени, да что там времени – самого себя, и не может позволить, чтобы к нему прикасалась другая рука. Это была «его» картина. Так что Джулиану придется подождать.

Габриель спустился на первый этаж, выключил газ, вернул «беретту» в шкафчик под мойкой, а файл запер в письменном столе. Когда он выходил из дома, сильнейший порыв напитанного сыростью ветра едва не сбил его с ног. На улице стоял пронзительный холод, а дождевые капли барабанили по капюшону, как свинцовая дробь. У него было ощущение, что он вышел из теплого кубрика на палубу корабля во время шторма. Да это и в самом деле был шторм: привязанная к пирсу лодка раскачивалась на волнах как сумасшедшая, а пронзительно кричавшие чайки, ища укрытие, поднимались с поверхности залива и, часто взмахивая крыльями, летели в сторону моря и скал. Габриель поежился, затянул вокруг лица шнурки капюшона и, пригибаясь от ветра, зашагал к деревне.

* * *

Рядом с деревенским магазином стояла будка платного таксофона. Габриель позвонил в отель «Савой» и попросил соединить его с номером Рудольфа Хеллера. При этом он мысленно набросал портрет стоявшего у телефона старика: покрытое морщинами лицо, загрубевшие руки, будто обтянутые свиной кожей, сокрушенное выражение лица, а на том месте, где у человека сердце, – чистый, незакрашенный кусок холста. Когда Шамрон отозвался, собеседники обменялись несколькими приветственными словами на немецком языке, потом перешли на английский. Габриель исходил из того, что телефонные линии постоянно прослушиваются, поэтому, разговаривая с Шамроном об операции, выражался иносказательно.

– Проект, подобный тому, о котором вы упоминали, потребует немалых капиталовложений. Мне нужны деньги, чтобы заплатить персоналу, нанять транспорт, арендовать офис и апартаменты, а также иметь под рукой наличные на непредвиденные расходы.

– Заверяю вас, что деньги проблемы представлять не будут.

Габриель затронул еще несколько вопросов, в частности спросил о том, как старик намеревается сохранить операцию втайне от Льва.

– Если мне не изменяет память, банк, у которого вы прежде брали кредиты, чтобы финансировать подобные предприятия, в настоящее время находится в руках ваших конкурентов. Так что, если вы предложите банку финансировать нынешний проект, конкуренты могут догадаться о наших намерениях.

– Не волнуйтесь, у меня есть другой источник финансирования, который не зависит от наших конкурентов и который готов ссудить меня деньгами под указанный проект.

– Я приму ваше предложение, но только при одном условии. Мне необходима полная свобода действий. Другими словами, реализуя наш проект, я буду поступать так, как мне вздумается. Кроме того, наше обоюдное желание скрыть свои намерения от конкурентов потребует подключения независимых субподрядчиков и работающего по контракту персонала. А услуги таких людей стоят недешево. Поэтому я требую, чтобы мне предоставили право расходовать средства по своему усмотрению, а также распоряжаться всеми имеющимися у нас ресурсами.

– Вы получите необходимую вам свободу действий, но при этом имейте в виду, что общее руководство проектом буду осуществлять я из своего офиса в Женеве.

– Решено. Теперь договоримся о полагающейся мне за труды компенсации.

– Ваши услуги трудно переоценить, поэтому вы можете назвать сумму сами.

– Я хочу получить сто пятьдесят тысяч фунтов. Но если реализация проекта потребует больших временных затрат, нежели запланированные мной шесть месяцев, вы должны будете выплатить мне дополнительно еще сто тысяч фунтов.

– Принято. Итак, будем считать, что мы заключили соглашение?

– Я поставлю вас в известность о своем окончательном решении в конце дня.

* * *

Однако первым о решении Габриеля узнал не Шамрон, а Пиил.

Ближе к вечеру Пиил услышал на пирсе какой-то шум. Он оторвался от школьного учебника, который штудировал, и выглянул в окно. В рассеянном предвечернем свете он увидел стоявшего на палубе незнакомца. Он был в желтом клеенчатом дождевике и черной шерстяной шапке с козырьком, надвинутой на лоб так низко, что его глаз почти не было видно. Судя по всему, незнакомец собирался поставить свое судно на консервацию: он убирал паруса, снимал навесную антенну и запирал двери и люки. На его лице проступало выражение мрачной решимости, которого Пиилу не приходилось у него прежде видеть. Пиил хотел было сбегать на пирс, чтобы выяснить у незнакомца, что случилось, но по зрелом размышлении отказался от этой мысли. Весь вид этого человека говорил о том, что ему сейчас не до разговоров с незваными гостями.

Через час незнакомец зашел в дом, а Пиил вернулся к чтению учебника. Правда, через несколько минут он снова был вынужден прервать это занятие, так как услышал рокот пробуждавшегося к жизни мотора принадлежавшего незнакомцу «МГ». Пиил подбежал к окну и увидел, как незнакомец, заведя мотор, медленно поехал на своем антикварном автомобиле по узкой дороге, которая шла параллельно берегу залива. В свете фар серебрились струи падавшего с неба дождя. Пиил поднял руку; это был скорее знак прощания, нежели приветствия. На мгновение ему показалось, что незнакомец его не заметил, но тот неожиданно для Пиила дважды мигнул фарами, после чего его маленький «МГ» исчез за стеной дождя.

Пиил стоял у окна, пока не затих шум мотора. В следующий момент он почувствовал, как у него по щеке прокатилась слеза. Он вытер ее рукавом. «Большие парни не плачут, – сказал он себе. – Незнакомец вряд ли бы стал из-за меня плакать. И я тоже не стану проливать из-за него слезы». Внизу, на первом этаже, его мать и Дерек снова ссорились по неизвестной ему причине. Пиил забрался в постель и накрыл голову подушкой.

## Глава 9


Холборн. Лондон

Штаб-квартира «Лукинг гласс коммуникейшн» – гигантской международной издательской корпорации – располагалась в современном деловом комплексе на Новой площади. Корпорацией владел огромный человек по имени Бенджамин Стоун, ростом шесть футов восемь дюймов и весом триста фунтов. Из своего роскошно обставленного пентхауса в верхнем этаже здания штаб-квартиры Стоун управлял империей, состоявшей из множества компаний, растянувшихся цепочкой от Ближнего Востока до Соединенных Штатов. Стоун владел несколькими дюжинами газет и журналов, а также контрольным пакетом акций известного нью-йоркского издательства «Хортон энд Маклоусон». Но истинным бриллиантом в его короне был таблоид «Дейли сентинел» – третья по количеству продаж газета Британии. Газета «Дейли сентинел» получила у журналистов с Флит-стрит негласное наименование «Дейли Стоун», поскольку это издание чуть ли не ежедневно печатало на своих страницах статьи, повествовавшие о бизнесе и филантропической деятельности Стоуна.

Чего конкуренты корпорации не знали, так это того, что Стоун, венгерский еврей по рождению, был одним из важнейших «сайаним» – помощников Шамрона. Когда Шамрону срочно требовалось внедрить «катса» – агента-нелегала – в какую-нибудь враждебную среду или страну, старик мог обратиться за помощью и поддержкой к Стоуну и «Дейли сентинел». Бывали случаи, когда отставленный или дезертировавший «катса» хотел напечатать в каком-нибудь крупном издательстве разоблачительную книгу о службе, и тогда Шамрон обращался к Стоуну и нью-йоркскому издательству «Хортон энд Маклоусон» с требованием публикацию подобной книги не допустить. Если же Шамрону нужно было протащить сплетенную им историйку через западную прессу, он просто поднимал трубку и диктовал материал на ухо Стоуну.

Но крупнейшим вкладом Стоуна в дело службы были финансы. В этом смысле его щедрость не знала границ, по причине чего он имел на бульваре Царя Саула прозвище «Хадасшах». Средства, которые Стоун «заимствовал» из пенсионного фонда своих компаний, на протяжении многих лет использовались службой для финансирования секретных операций. Если старику требовались деньги, Стоун без лишних вопросов переводил необходимую сумму через ряд подставных компаний на один из оперативных счетов Шамрона в Женеве.

В тот вечер Стоун приветствовал Шамрона в облицованном мрамором холле своей штаб-квартиры.

– Твою мать! – прорычал он в своей «фирменной» грубоватой манере. – Рудольф, любовь моя! Я даже не знал, что ты в городе. Почему ты не предупредил меня о своем приезде заранее? Уж я бы устроил по такому случаю что-нибудь эдакое. Банкет к примеру. Или жертвоприношение. – Стоун положил свою огромную лапу на плечо Шамрона. – Непостоянный сукин сын! Тебе повезло, что ты застал меня на рабочем месте. Ну, заходи. Как говорится, будь как дома. Что хочешь? Поесть? Выпить? Сейчас все будет!

Стоун потащил Шамрона за собой в гостиную. Там все было грандиозных размеров – под стать грандиозным размерам босса. Комнату заполняли тяжелые глубокие кресла и такие же массивные оттоманки и диваны, обтянутые кожей ручной выделки. Полы покрывал толстый красный ковер; по углам размещались низкие столики с расставленными на них вазами и дорогими безделушками, подаренными богатыми приятелями и гостями. Стоун толкнул Шамрона в глубокое кресло, как бы собираясь его допрашивать, потом прошел к окну и, нажав на скрытую в стене кнопку, раздвинул тяжелые шторы. За окном проступил силуэт мойщика стекол, который делал свою работу, раскачиваясь в подвешенной на канатах люльке. Стоун ударил кулаком по стеклу, чтобы привлечь внимание рабочего, после чего махнул ему рукой.

– Я господин и хозяин всего, что ты видишь вокруг, герр Хеллер, – объявил Стоун, с видимым удовольствием обозревая роскошное помещение, открывавшийся из окна вид и болтавшегося за окном в люльке человека. – Этот парень тоже принадлежит мне и каждый день моет у меня стекла. Терпеть не могу грязных стекол! А ты? Между прочим, если я прикажу этому парню выпрыгнуть из люльки, он выпрыгнет, да еще и поблагодарит за проявленное к нему внимание. Думаешь, он сделает это из-за лояльности? Или из уважения ко мне? Или, чего доброго, из любви? Нет. Он сделает это потому, что побоится не выполнить мое распоряжение. Страх – вот единственное чувство, которое, если разобраться, только и имеет в этом мире значение.

Мойщик стекол поспешил закончить работу и поехал со своей люлькой вниз. Стоун пересек комнату и открыл встроенный в бар большой холодильник. Вытащив две бутылки шампанского – он никогда не открывал одну – Стоун захлопнул дверцу ногой с такой силой, как если бы ему представилось, что в этот миг он бьет ботинком по яйцам своего конкурента. Потом Стоун сделал попытку откупорить одну из бутылок, но его толстые неуклюжие пальцы были плохо приспособлены для обрывания фольги с горлышка и откручивания проволочки с пробки. Промучившись с бутылкой несколько минут и не добившись успеха, он поднял голову и гаркнул:

– Анхелина!

В комнату, испуганно мигая, влетела горничная португальского происхождения.

– Займись делом, – скомандовал Стоун. – Вытащи пробки, поставь шампанское на лед и принеси какой-нибудь вкусной жратвы. Много жратвы, Анхелина. Икры, копченой лососины, клубники… Крупной клубники, Анхелина, – чтобы каждая ягода была размером с девичью сиську.

Когда горничная удалилась, Стоун плюхнулся на диван и задрал ноги на стоявшую рядом оттоманку. Он развязал галстук, скомкал его и швырнул через плечо на пол. Стоун носил полосатую рубашку, сшитую на заказ из египетского хлопка, и коричневые подтяжки. Золотые запонки у него на манжетах были почти так же велики, как циферблат его золотых наручных часов. Анхелина вкатила в комнату сервировочный столик и снова скрылась за дверью. Стоун налил шампанское в бокалы, приближавшиеся по размерам к пивной кружке, затем схватил с тарелки здоровенную клубничину, обмакнул ее в вино и сожрал. Шамрону показалось, что он проглотил ее целиком. В скором времени старик стал чувствовать себя в этой комнате, как Алиса в Стране чудес – уж слишком все здесь было большое. Бокалы, клубника, ломти копченого лосося, стоявший на подставке телевизионный экран, на котором при полном отсутствии звука то появлялись, то исчезали колонки цифр – последние новости с американской фондовой биржи…

– Может, хватит притворяться, герр Хеллер? – спросил Стоун.

Шамрон кивнул. Сегодня днем специалист из лондонской станции службы уже проверял эту комнату на предмет наличия подслушивающих устройств, но ничего не обнаружил.

– Ари, друг мой!

Стоун погрузил поджаренный тост в хрустальную вазочку с икрой, и Шамрон стал свидетелем того, как порция белужьей икры стоимостью в триста долларов перекочевала из вазочки в пасть хозяина комнаты. Потом Стоун минут двадцать вдохновенно повествовал о своих выдающихся успехах: в сфере бизнеса, филантропической деятельности, недавней встрече с принцем Уэльским и о чрезвычайно активной и разнообразной сексуальной жизни. За все это время он прервался только раз – чтобы отдать приказ Анхелине принести еще вазочку с икрой. Шамрон, наблюдая за пузырьками газа в бокале, кивал головой и время от времени бормотал: «Как это интересно». Или: «Как это увлекательно».

– Как поживают твои дети? – спросил Стоун, неожиданно меняя тему. У Шамрона имелись сын, приписанный к службе и находившийся сейчас в зоне безопасности в Южном Ливане, и дочь, переехавшая в Новую Зеландию, натурализовавшаяся там и не отвечавшая на его письма.

– Отлично, – ответил Шамрон. – А как обстоят дела у твоих мальчиков?

– Мне пришлось уволить Кристофера на прошлой неделе.

– Я что-то такое слышал…

– Мои конкуренты основательно позубоскалили на этот счет, но я считаю, что продемонстрировал в данном вопросе бескомпромиссность и мужество. Теперь каждый служащий концерна «Лукинг гласс», включая уборщиц и консьержек, знает, что я суров, но справедлив.

– Мне кажется, что увольнение – слишком строгое наказание за пятиминутное опоздание на заседание.

– Это дело принципа, Ари, а принцип – великая вещь. Тебе следует использовать мои наработки в плане воспитания сотрудников в своей конторе.

– А как там Джонатан?

– Стал работать на моих конкурентов. Я запретил ему думать о наследстве, а он ответил, что давно уже о нем забыл.

Шамрон покачал головой, дивясь тому, сколь неисповедимы бывают порой пути представителей младшего поколения.

– Итак, что привело тебя в мою контору, Ари Шамрон? Уж конечно, не желание хлебнуть шампанского и поесть икры. Ты почти не притронулся ни к тому, ни к другому. Ну же, не сиди сиднем. Выкладывай, что у тебя там.

– Мне нужны деньги.

– Я в этом не сомневался. Слава Богу, не идиот какой-нибудь. Можешь считать, что твоя шапка уже у меня в руках. Но прежде чем я ее наполню, ответь, зачем тебе деньги? Что ты замышляешь? Давай, Ари, поделись с товарищем. После всего того, что я сделал для твоей службы, ты просто обязан рассказать мне об этом.

– Это связано с тем, что произошло в Париже, – сказал Шамрон. – Боюсь, это все, что я могу тебе сообщить.

– Брось скрытничать, Ари. Должен же я знать, куда уходят мои денежки.

– Мне нужны деньги, чтобы схватить террористов, которые убили нашего посла.

– Так-то лучше. И сколько тебе нужно на этот раз?

– Полмиллиона.

– В какой валюте?

– В долларах.

– Ты хочешь получить эти деньги полностью – или по частям?

– Вообще-то передача средств должна иметь вид долговременного кредитования, так как я не знаю, сколько времени у меня займут поиски этих парней.

– Полагаю, это можно устроить. И кого же ты собираешься кредитовать?

– В Нассау есть небольшая пароходная компания, которая называется «Карлтон лимитед». Ее крупнейший контейнеровоз стоит сейчас в сухом доке на ремонте. К сожалению, ремонт оказался более продолжительным и дорогостоящим, нежели владельцы «Карлтон лимитед» предполагали. Им срочно требуются кредиты, так как в противном случае корабль может пойти с молотка, а вместе с ним пойдет с молотка и вся пароходная компания.

– Понятно…

Шамрон назвал номер секретного счета на Багамах, который Стоун записал в своем блокноте ручкой с золотым пером.

– Я могу перевести полмиллиона на этот счет уже завтра утром.

– Заранее благодарен.

– Что еще?

– Я хочу, чтобы ты сделал еще одно вложение.

– В другую пароходную компанию?

– Нет. В одну художественную галерею. Здесь, в Лондоне.

– Художественную?! Нет уж, Ари, спасибо.

– Окажи мне любезность, прошу тебя.

Стоун с шумом выдохнул. Шамрон почувствовал исходивший от него запах икры и шампанского.

– Слушаю.

– Я хочу, чтобы ты предоставил заем фирме «Ишервуд файн артс».

– То есть лично Ишервуду?

Шамрон кивнул.

– Ты имеешь в виду Джулиана Ишервуда? Джули Ишервуда? В свое время я сделал множество весьма сомнительных инвестиций, но давать деньги в долг Джули Ишервуду все равно, что бросать их в огонь. Извини, но тут я тебе не помощник.

– Я прошу об одолжении.

– А я говорю тебе, что не стану под этим подписываться. Утонет Джули или выплывет – мне все равно. Это, как говорится, без меня. – Стоун снова неожиданно сменил тему. – А я и не знал, что Джули тоже член нашего братства.

– Я этого не говорил.

– Все это не имеет значения, поскольку я в любом случае не дам ему ни цента. Итак, я принял решение. Конец дискуссии.

– Мне неприятно это слышать.

– Только не надо на меня давить, Ари Шамрон. И как только тебе хватает на это наглости после всего того, что я для тебя сделал? Если бы не я, у твоего офиса даже ночного горшка в нужный момент под рукой бы не оказалось. Уж и не помню, сколько миллионов я вам ссудил.

– Ты всегда был очень щедр, Бенджамин.

– Щедр – и только? О Господи! Да я один поддерживал всю вашу контору на плаву. Однако на тот случай, если ты этого еще не заметил, хочу тебе сообщить, что сейчас дела у «Лукинг гласс» обстоят не лучшим образом. У нас есть кредиторы, которые норовят сунуть нос в каждую прореху, а некоторые банки поставили в известность, что, пока я не верну долги, рассчитывать на новые кредиты не придется. Нынче «Лукинг гласс» протекает, дружочек. А если он пойдет на дно, вы лишитесь крупнейшего источника финансирования.

– Я в курсе твоих нынешних проблем, – продолжил Шамрон. – Но я также знаю, что «Лукинг гласс» выйдет из кризиса еще более сильным, чем прежде.

– Вот черт! Ты и вправду так думаешь? Позволь в таком случае спросить, что навело тебя на эту мысль?

– Уверенность в твоей абсолютной непотопляемости.

– Ты, Ари, не юли. Я помогал вашей службе на протяжении многих лет и ничего не просил взамен. Но теперь мне нужна твоя помощь. Я бы хотел, чтобы ты переговорил со своими друзьями в Сити – пусть перестанут на меня давить. Кроме того, постарайся убедить моих израильских инвесторов, что для всех будет лучше, если они спишут мне часть долга.

– Я подумаю, что тут можно сделать.

– И еще одно. Я публикую твои пропагандистские статейки по первому требованию. Но почему бы тебе не подкидывать мне время от времени действительно стоящий материал? Что-нибудь остренькое, горяченькое – как говорится, с пылу с жару. Такое, что увеличило бы тираж моей газеты. Надо дать понять этим денежным мешкам, что «Лукинг гласс» – это сила, с которой необходимо считаться.

– Попробую что-нибудь для тебя накопать.

– Ты не пробуй, ты накопай. – Стоун зачерпнул тостом еще одну порцию белужьей икры и отправил себе в пасть. – С тобой вместе, Ари, мы горы свернем. Но если «Лукинг гласс» начнет пускать пузыри, многим придется туго.

* * *

На следующее утро Шамрон и Габриель встретились в Хэмпстед-Хит. Они шли по буковой аллее. Прежде чем заговорить, Шамрон подождал, когда мимо пробегут два любителя бега трусцой.

– Ты получишь деньги – пятьсот тысяч американских долларов. Они будут находиться на известном тебе счете в Женеве.

– А если мне понадобится большая сумма?

– Тогда я достану тебе еще. Но учти, колодец не бездонный. Прежде ты умел считать деньги. Надеюсь, с тех пор ничего не изменилось?

– Я постараюсь свести траты к минимуму.

Шамрон сменил тему и затронул проблему связи. Поскольку лондонскую станцию службы контролировал Лев, Габриель не мог воспользоваться услугами ее персонала. В Лондоне были только три боделя – сотрудника, которые сохранили лояльность к Шамрону и которые могли помочь Габриелю, не ставя об этом в известность начальника станции. В этой связи Шамрон продиктовал Габриелю несколько телефонов, которые тот должен был запомнить. Это навело Габриеля на мысли о том времени, когда он учился в академии и занимался упражнениями по тренировке памяти. Он называл число ступеней в лестничном пролете, перечислял предметы мужского гардероба в шкафу или запоминал номера автомобилей на парковке, бросив на указанный ему преподавателем объект один только взгляд.

Между тем Шамрон продолжал говорить. Он напомнил Габриелю о том, что доступа к специальному кабелю лондонской станции, предназначенному для скрытной передачи информации, у него не будет, так как на каждую такую передачу необходимо получить разрешение начальника станции. Почтовый канал лондонской станции также для него закрыт – по той же причине. Впрочем, Шамрон подсластил пилюлю, сказав, что Габриель может воспользоваться дипломатическим почтовым каналом, если будет адресовать свою корреспонденцию на имя Амоса Аргова. В этом случае приятель Шамрона из министерства иностранных дел перешлет ему письмо Габриеля на бульвар Царя Саула. Однако слишком часто пользоваться этим каналом не следует. Габриелю было также запрещено использовать лондонские конспиративные квартиры, так как они находились в ведении начальника станции, который отчитывался перед Львом.

Под конец Шамрон назвал Габриелю телефонный номер в Осло, который обеспечивал связь с его виллой в Тибериасе, но добавил, что этот канал рассматривать как безопасный нельзя.

– Если потребуется личная встреча, встретимся в Париже, – сказал Шамрон. – Воспользуемся старыми явками, которыми пользовались, когда охотились за парнями из «Черного сентября». Ты помнишь наши парижские явки?

– Все, что связано с Парижем, навсегда останется в моей памяти.

– Вопросы есть?

Габриель покачал головой.

– Могу ли я что-нибудь еще для тебя сделать?

– Можешь. Побыстрей уезжай из Соединенного Королевства, – сказал Габриель.

С этими словами он повернулся и зашагал в противоположную от Шамрона сторону.

## Глава 10


Сейнт-Джеймс. Лондон

– Послушай, Джули, – сказал Оливер Димблби, придвигая свою массивную голову поближе к Ишервуду и понижая голос, – я знаю, что у тебя проблемы. Да что я – вся улица об этом знает. Здесь, дружок, секреты не держатся.

Оливер Димблби – розовый человек в розовой рубашке – был, казалось, всегда доволен собой, причем без видимых на то оснований. Его светлые волосы завивались, образуя над ушами некоторое подобие рожек. Ишервуд и Димблби были близки, насколько могут быть близки конкуренты в области торговли предметами искусства. Это означало, что если Ишервуд его и недолюбливал, то лишь самую малость.

– Ты лишился финансовой поддержки, – сказал Димблби. – А кроме того, не в состоянии продать ни одной картины. От тебя даже секретарша сбежала и, насколько я знаю, на две недели раньше обычного месячного срока. Как ее, черт возьми, звали?

– Хизер.

– Хизер, точно. Стыдно терять такую девушку – ты не находишь? Я лично с удовольствием познакомился бы с ней поближе. Между прочим, прежде чем предложить свои услуги Жилю Питтави, она заходила ко мне. Очаровашка, да и только. Но я ей сказал, что не в моих привычках охотиться в чужом лесу, и вежливо ее от себя сплавил. А зря, поскольку потом она отправилась на Нью-Бондштрассе – прямо в лапы к этому дьяволу.

– Ну да, у меня проблемы, – сказал Ишервуд, пытаясь сменить тему разговора. – Но тебе-то что до этого?

– Как что? Это ведь все штучки Питтави, не так ли? Он нас всех угробить хочет. – В речи Димблби, когда он волновался, проступал акцент уроженца побережья, который еще больше усиливался, когда он выпивал, а они с Ишервудом только что прикончили две бутылки бургундского. – Позволь сообщить тебе, старичок, один маленький секрет. Мы все в одной лодке. У нас нет покупателей, а если они даже и приходят, вдруг выясняется, что продавать-то и нечего. Ни одной приличной картины. Сплошь современная мазня. Бывают, конечно, импрессионисты, но кто может себе позволить купить Ван Гога или Моне, кроме очень денежных мальчиков? Третьего дня ко мне в галерею заявилась одна поп-звезда. Парень хотел приобрести что-нибудь для украшения своей спаленки, чтобы, значит, картина подходила к его ковру из Санта-Фе. Ну я и переадресовал его к Селфриджу. Кстати сказать, этот придурок даже не понял, почему я его отфутболил… А ведь отец говорил мне, чтобы я держался подальше от этого бизнеса. Господь свидетель, временами я жалею, что не послушал своего старикана. Жиль Питтави высосал весь воздух из здешнего рынка, причем толкает он одно дерьмо. Ведь это дерьмо, Джули, не так ли?

– Хуже, чем дерьмо, Оливер, – подтвердил Ишервуд, разливая вино по бокалам.

– На прошлой неделе я проходил мимо одной из его галерей. Ясное дело, не утерпел и заглянул в окно. Там по стенам развешаны образчики яркого, блестящего дерьма кисти одного французского флориста из Кольмара. Черт, забыл, как его зовут. Ты, Джули, случайно, не помнишь?

– Ты не Жана Жоржа Хирна имеешь в виду?

– Да, его! Жана Жоржа Хирна. Сплошные букетики – розочки, нарциссы, гиацинты, настурции и прочие цветочки. Я лично называю такие поделки конфетными фантиками. Ты понимаешь, что я имею в виду, Джули?

Ишервуд кивнул и глотнул вина. Димблби перевел дух и продолжил:

– Вечером того же дня мы с Родди обедали в «Мирабеле». Ты, надеюсь, знаешь, что значит отобедать с Родди? Нечего и говорить, что, когда мы с ним выползли в полночь из ресторана, мы оба были здорово подшофе. Я лично ничего не чувствовал, даже скорби по поводу возможного грядущего краха. Другими словами, был почти совершенно невменяемый, да и Родди не лучше. Между прочим, Родди разводится. Жене надоело его увлечение древностями. Но это к слову. Ну так вот: шли мы с ним шли, как вдруг, совершенно для себя неожиданно, оказались перед окнами галереи Жиля Питтави и стали как дураки пялиться сквозь стекло на все это дерьмо кисти Жана Жоржа Хирна – все эти букетики из роз, нарциссов, гиацинтов, настурций и прочих цветочков…

– Что-то мне не хочется слушать продолжение, – проворчал Ишервуд.

– А придется, любимый. Как же иначе? – Димблби еще больше навалился грудью на стол, стараясь оказаться поближе к Ишервуду, и облизал губы острым розовым язычком. – Родди от всего этого чуть с ума не сошел. Ну и завернул по этому поводу речугу. Так орал, что его, наверное, в Сент-Джон-парке было слышно. Кричал, что Питтави – дьявол, а сила, которую он забрал, суть свидетельство близкого апокалипсиса. Короче, компетентно так рассуждал, с огоньком – заслушаешься. Я же стоял на тротуаре, аплодировал ему и время от времени покрикивал: «Слушайте! Слушайте!» – ну вроде как в парламенте на заседаниях кричат.

Димблби понизил голос до шепота.

– Завершив наконец сию блистательную речь, Родди стал колотить своим чемоданчиком по стеклу, а знал бы ты, какую тяжеленную штуковину из металла он при себе таскает. Одно слово, скульптура. Ну так вот: после парочки сокрушительных ударов стекло раскололось, после чего завыла сирена охранного устройства.

– Оливер! Неужели все так и было? Скажи скорей, что ты все это выдумал – очень тебя прошу!

– Это правда, Джули, клянусь Богом! Самая что ни на есть истинная, голая и неприкрашенная правда. Не стал бы я сейчас тебе байки травить – как говорится, настрой не тот… Итак, стекло разбилось, сирена воет, а я хватаю Родди за воротник, оттаскиваю от витрины, после чего мы с ним ударяемся в бегство, да так, что только пятки сверкают. Надо сказать, Родди в тот вечер так сильно надрался, что наутро ничего этого уже не помнил.

У Ишервуда от вина и историй Димблби разболелась голова.

– Скажи, Оливер, зачем ты мне все это рассказываешь?

– А затем, чтобы показать, что ты не один такой несчастный. Мы все страдаем. Жиль Питтави держит нас за яйца, и с каждым днем сдавливает их все сильней. Не знаю, как твои, а мои уже посинели.

– Ты выживешь, Оливер, и станешь еще толще. Скоро тебе понадобится галерея попросторней.

– В принципе, дела у меня не так уж плохи, но могли быть и лучше. И твои тоже, Джули. Не подумай, что я пытаюсь тебя критиковать, но ты мог бы реализовывать куда больше картин, нежели делаешь это сейчас.

– Скоро положение изменится. Если мне удастся продержаться на плаву еще несколько недель, то все у меня устроится наилучшим образом. Что мне сейчас нужно по-настоящему – так это новая девушка.

– Я раздобуду тебе девицу – ты только скажи.

– Мне не такого толка девица требуется. Мне нужна девушка, которая толково отвечала бы на телефонные звонки и имела хотя бы минимальное представление об искусстве.

– У меня как раз такая есть на примете. Сама как картинка, да и по телефону часами трепаться может. Кстати, хотел тебя спросить: уж не на ту ли старую деревяшку, которую ты приобрел на «Кристи» прошлым летом, ты возлагаешь свои надежды?

– Оливер, откуда ты?..

– Как я уже говорил, дружок, секреты здесь не держатся.

– Послушай, Оливер, если ты, затевая этот разговор, преследовал какую-то цель, не затягивай время и переходи прямо к делу.

– Цель у меня одна: я хочу, чтобы мы держались вместе. Если мы хотим выжить, нам необходимо объединиться. Конечно, Жиля Питтави нам не одолеть, но если мы создадим совместный оборонительный союз, нам, вполне возможно, удастся обеспечить спокойное и даже безбедное существование.

– Это все пустая болтовня, Оливер. Неужели ты не в состоянии хотя бы раз в жизни сказать напрямую, чего ты хочешь? Я ведь не одна из твоих девиц, и тебе нет необходимости вешать мне лапшу на уши.

– Ладно, уговорил. Напрямую так напрямую. Я подумываю о том, чтобы установить с тобой партнерские отношения.

– Партнерские отношения? Какого рода?

– Хочешь знать правду?

– Разумеется.

– Правда заключается в том, что у меня возникло намерение выкупить твою галерею.

– Оливер?!

– А что? Галерея неплохая.

– Оливер!

– Да и картины у тебя очень даже ничего.

– Оливер!

– В прошлом тебе удалось заработать кое-какую репутацию. Имея все это в виду, я хотел бы осмотреть твои фонды и прийти к соглашению относительно цены, которая устроила бы обоих. В любом случае, ты получишь достаточно денег, чтобы расплатиться со всеми долгами. Я же, скинув за бесценок твои неликвиды, попробую возродить дело. Кстати, ты можешь остаться в галерее и работать на меня. Я буду платить хорошую зарплату плюс комиссионные. Так что твое благосостояние не пострадает – только упрочится.

– Предлагаешь работать на тебя? Ты что, с ума сошел? Как ты вообще осмелился сделать мне такое предложение?

– Только не надо сверкать глазами и демонстрировать свою гордыню. Это просто бизнес, ничего личного. Ты тонешь, Джулиан; я же предлагаю тебе место в спасательной шлюпке. Так что не будь дураком, соглашайся.

Но Ишервуд уже поднялся с места и начал рыться в карманах в поисках денег.

– Джули, не будь идиотом. Я тебя сюда пригласил, мне и платить. Брось ты эти глупости!

– Отцепись! – Ишервуд извлек из кармана две двадцатифунтовые банкноты и чуть ли не насильно всунул в руку Димблби. – И как только тебе такое в голову взбрело, Оливер? Не понимаю…

Он как пуля вылетел из ресторана и быстрым шагом двинулся в сторону галереи. Итак, вокруг него уже начинают собираться шакалы из Сент-Джеймса, а толстый Оливер Димблби решил всех упредить и отхватить себе большую часть его достояния. Нет, каков подлец! – негодовал Ишервуд. И как только у него хватило наглости сделать ему такое предложение? Неужели этот пузатый женолюб и вправду думал, что он, Ишервуд, согласится на него работать? Ишервуда так и подмывало позвонить Жилю Питтави и рассказать ему историю о разбитом окне, и он лишь ценой больших усилий отказался от этой мысли.

Шагая по Мейсонс-Ярд, Ишервуд принял решение без борьбы свою галерею не уступать. Но чтобы иметь средства для борьбы, ему было необходимо заполучить отреставрированного Вичеллио, а для этого требовалось встретиться с Габриелем. Ишервуд знал, что затягивать с этим нельзя, так как если Шамрон успеет обработать Габриеля до его приезда, тот навсегда исчезнет с его горизонта. Поднявшись по лестнице, Ишервуд вошел в помещение галереи и тяжело вздохнул. Находиться в галерее в полном одиночестве было неприятно. Он привык, возвращаясь на свое рабочее место после ленча, видеть сидящую за столом в предбаннике симпатичную девушку. Опустившись на стул в офисе, Ишервуд пролистал записную книжку, отыскал телефон Габриеля и набрал номер. В трубке слышались редкие гудки. Насчитав их с дюжину, Ишервуд повесил трубку. «Быть может, Габриель ушел в деревню? – подумал он. – Или вышел в море? Однако вполне может статься, что Шамрону удалось-таки заманить его в свои сети».

– Вот черт! – негромко выругался Ишервуд.

Заперев галерею, он взял на Пиккадилли такси и поехал на Грейт-Рассел-стрит. Велев шоферу остановиться за несколько кварталов от Британского музея, он расплатился, вышел из машины и через пару минут уже открывал дверь в магазин товаров для художников фирмы «Л. Корнелиссен и сын». Оказавшись в торговом зале в окружении полок, заставленных банками и коробками с красками, палитрами, папками с акварельной бумагой, рулонами холста, кистями и угольными карандашами, он почувствовал себя на удивление спокойно и комфортно.

Ангелочек со светлыми локонами по имени Пенелопа улыбнулась ему из-за прилавка.

– Привет, Пен, – сказал Ишервуд.

– Это здорово, что ты к нам заглянул, Джулиан. Просто супер, – пропела девушка. – Как поживаешь? Бог мой – да на тебе лица нет! Что случилось?

– Пообедал с Оливером Димблби. – Другого объяснения не понадобилось. – Послушай, наш общий друг здесь давно не объявлялся? Куда-то он запропастился. У меня не показывается. На телефонные звонки не отвечает. Я уже начинаю побаиваться, не сорвался ли он в своем Корнуолле с какого-нибудь утеса.

– К сожалению, в последнее время лицезреть этого милого человека мне не доводилось.

– Может, кто другой у вас в магазине его видел или что-нибудь о нем слышал?

– Подожди. Я сейчас это выясню.

Пенелопа спросила Маргарет, Маргарет – Шермана, Шерман – Тришу, и так продолжалось до тех пор, пока не отозвался мужской голос из отдела карандашей и акриловых красок.

– Я разговаривал с ним сегодня утром.

– Может, скажешь, зачем он звонил? – осведомился Ишервуд, глядя в потолок.

– Он звонил, чтобы отказаться от обычной ежемесячной поставки красок и материалов.

– И сколько же таких ежемесячных поставок он отменил?

– Все поставки – впредь до особого уведомления.

– Случайно, не сказал почему?

– Он, дорогуша, никогда ничего о себе не рассказывает. Или ты забыл?

* * *

На следующее утро Ишервуд перенес все деловые встречи и взял в аренду автомобиль. Выехав из Лондона, он пять часов катил в глубь страны, перебираясь с одного шоссе на другое. Сначала он ехал на запад в сторону Бристоля, потом по дороге вдоль Канала в южном направлении, а потом – по просторам Девона и Корнуолла. Погода менялась постоянно, как и настроение Ишервуда, – то лил дождь, то неожиданно проглядывало тусклое зимнее солнце. Ветер, впрочем, дул постоянно, не ослабевая ни на минуту. Это представляло для Ишервуда известную проблему, так как его маленький «форд-эскорт» из-за бешеных порывов ветра временами плохо держал дорогу. За все это время он останавливался только три раза – в первый раз, чтобы залить в бак бензин, во второй – чтобы справить нужду, и в третий – в Дартмуре – из-за того, что его долбанула в ветровое стекло чайка. Он вышел из машины, поднял с асфальта птичий трупик, после чего, прочитав короткую поминальную молитву на идише, зашвырнул его в росшие у обочины кусты вереска.

Он подъехал к домику Габриеля чуть раньше трех дня. Судно Габриеля было закрыто брезентом. Перейдя аллею, Ишервуд остановился у двери и позвонил. Один раз, второй, третий… Не дождавшись ответа, он стал колотить в дверь кулаком, а потом подергал за дверную ручку. Заперто.

Подойдя к окну, Ишервуд глянул сквозь стекло на безупречно убранную кухню. Габриель никогда не затруднял себя готовкой, да и ел мало. Кусок хлеба, несколько зерен риса – и он был готов отшагать пятьдесят миль. Но даже по стандартам Габриеля кухня была слишком уж чистой: никаких следов готовки или пищевых припасов. Он уехал, заключил Ишервуд. И скорее всего надолго.

Ишервуд прошел на задний двор и двинулся вдоль дома, проверяя, все ли окна закрыты. Зря старался. Оставлять окна открытыми было совершенно не в стиле Габриеля.

Сделав круг и вернувшись ко входной двери, он пересек аллею в обратном направлении и пошел на пирс. По небу от моря к заливу двигались тяжелые свинцовые тучи. Полновесная дождевая капля, ударив по лбу, скатилась по переносице за оправу очков. Ишервуд снял их; пейзаж расплылся, потерял былую четкость очертаний. Выудив из кармана носовой платок, Ишервуд вытер лицо, после чего снова надел очки.

Когда окружающий мир снова оказался в фокусе, Ишервуд увидел на расстоянии нескольких футов от себя юного аборигена. Он возник совершенно неожиданно, как если бы материализовался из воздуха. У Ишервуда никогда не было детей, поэтому определить возраст ребенка ему было затруднительно. Лет одиннадцать-двенадцать, наконец решил он, приняв во внимание прыщики на лице парня.

– Чего это вы тут вынюхиваете? – мрачно осведомился парнишка.

– Во-первых, я ничего не вынюхиваю, а во-вторых, кто ты такой?

– Я-то? Пиил. А вы кто?

– Друг человека, который здесь живет. Меня зовут Джулиан.

Ишервуд протянул парнишке руку, но тот остался на месте. Взгляд у него был настороженный, а тело напряжено, как если бы он готовился в любой момент задать стрекача.

– Он никогда не упоминал о друге по имени Джулиан.

– Он много чего не упоминает.

– Что вы хотите?

– Поговорить с ним.

– Его нет.

– Я это уже понял. Ты не знаешь, где он?

– Он мне не говорил.

– Может, скажешь, когда он вернется?

– Об этом он мне тоже не сказал.

Пошел дождь, усиливаясь с каждой минутой. Парень остался недвижим. Ишервуд опустил руку и повернулся, чтобы взглянуть на домик.

– Ты знаешь, чем он зарабатывает себе на жизнь?

Пиил кивнул.

– А еще кто-нибудь в деревне об этом знает?

Пиил отрицательно покачал головой.

– Он работает на меня, – печально сказал Ишервуд, словно исповедуясь в каком-нибудь неправедном деянии. – Я владелец картины, которую он реставрирует.

– Какой картины? Рембрандта или Вичеллио?

Ишервуд улыбнулся и сказал:

– Вичеллио, мой друг.

– Красивая картина.

– Это точно.

Некоторое время они стояли бок о бок, не обращая внимания на хлеставший с неба дождь. Ишервуд подумал, что в этом мальчишке-часовом есть нечто от него самого. Еще одна душа, потерпевшая кораблекрушение, попав под воздействие ауры Габриеля и молчаливо взывая к нему о помощи.

– Кто его увез? – поколебавшись, спросил Ишервуд.

– Лысый человек, который ходит как солдат. Вы его знаете?

– К сожалению, знаю. – Ишервуд улыбнулся Пиилу и спросил: – Ты голоден?

Пиил кивнул.

– В деревне есть местечко, где можно выпить чаю и поесть пирожных?

– Там еще продается колбасный фарш, – сказал Пиил. – Вам колбасный фарш нравится?

– До сих пор не пробовал, но это никогда не поздно. Кстати, тебе нужно спрашивать разрешение у родителей, если ты хочешь отлучиться?

Пиил покачал головой.

– Отец с нами не живет, а матери наплевать.

* * *

Ари Шамрон прилетел в Тель-Авив поздно вечером. Рами уже его ждал. Когда Шамрон спустился по трапу, шеф охраны провел его через зал в специальную комнату, зарезервированную службой для своих агентов и гостей. Как только они вошли, Шамрон снял цивильный костюм и переоделся в кожаную куртку и брюки цвета хаки, которые привез с собой Рами.

– Премьер-министр хочет видеть вас, босс, – сказал Рами. – Сейчас же.

И это у него называется не вмешиваться в мои планы, подумал Шамрон и вздохнул.

Они сели в автомобиль и поехали по змеившейся среди холмов ленте шоссе в сторону Иерусалима. По дороге Шамрон просматривал документы, накопившиеся за время его отсутствия.

В созданной премьер-министром пестрой коалиции разразился очередной кризис. Чтобы добраться до офиса премьера, Шамрону пришлось миновать длинный коридор, заполненный переругивавшимися друг с другом политиками.

Отчет Шамрона о результатах поездки в Лондон премьер-министр слушал молча. Это был интриган по натуре. Он начинал свою карьеру в военной академии, где все дышало войной, а потом перешел в это осиное гнездо – в министерство иностранных дел. Когда ему пришло время вступить на политическую арену, это был уже законченный бюрократ, поднаторевший в искусстве предательства и закулисных махинаций. Он почти мгновенно поднялся к вершинам партийного руководства благодаря своему мощному интеллекту, полнейшей беспринципности и твердому убеждению, что цель оправдывает средства. В Шамроне он видел родственную душу – человека, который не остановится ни перед чем, если считает свое дело правым.

– У меня только одна проблема, – сказал Шамрон.

Премьер-министр поднял глаза к потолку. Его так и подмывало сказать, что ему нужны не проблемы, а решения, но он сдержался. Он знал, что Шамрон не одобряет людей, которые живут и действуют, опираясь на подобные расхожие максимы.

– И эта проблема – Бенджамин Стоун.

– Что с ним не так на этот раз?

– Его бизнес в плачевном состоянии. Он тянет денежки с Питера, чтобы расплатиться с Полом, и это вызывает у друзей Питера понятную озабоченность.

– Это может как-нибудь отразиться на нас?

– Если он пойдет на дно, не поднимая шума, мы лишимся только его денег. Но если он, начав пускать пузыри, напечатает какую-нибудь гадость в своей газетенке, мы можем оказаться в весьма двусмысленном положении. Боюсь, он слишком много знает.

– Бенджамин Стоун поднимает шум, даже когда ходит в сортир.

– Намек понял.

– Каково твое мнение о тех развеселых фильмах в стиле «домашнее видео» с его участием, которые сделали на бульваре Царя Давида в прошлом году?

– В свое время это казалось неплохой идеей. Но сейчас, похоже, к Стоуну, как постоянному источнику скандалов, уже попривыкли. По этой причине я сомневаюсь, что он будет сильно опечален, если широкая публика получит возможность взглянуть на то, как он общается с израильской проституткой.

– Моя проблема – препирающиеся за этой дверью политиканы, – сказал премьер-министр. – Так что с Бенджамином Стоуном придется разбираться тебе. Поступай с ним, как сочтешь нужным.

Часть вторая

Изыскания

## Глава 11


До войны Морис Халеви считался одним из самых известных марсельских адвокатов. Он и его жена Рашель жили в большом старом доме на рю Сильва-бель в квартале Бьё-Квотр, где селились наиболее преуспевающие из обитавших в Марселе евреев. Супруги Халеви гордились тем, что были гражданами Франции, и считали себя в первую очередь французами, а евреями лишь постольку-поскольку. В самом деле, Морис Халеви настолько ассимилировался, что и в синагогу-то почти не ходил. Но когда пришли немцы, идиллическому существованию Халеви в Марселе пришел конец. В октябре 1940 года коллаборационистское правительство «Виши» опубликовало специальный еврейский статут – собрание эдиктов, превращавшее французских евреев в граждан второго сорта. В результате этого Морис Халеви был лишен права заниматься адвокатской деятельностью. Кроме того, он был обязан зарегистрироваться в полиции, а чуть позже они с женой были принуждены носить на одежде звезду Давида.

Положение еще больше ухудшилось в 1942 году, когда германская армия после высадки союзников в Северной Африке оккупировала территорию вишистской Франции. Французское Сопротивление нанесло по войскам захватчиков несколько болезненных ударов. Германская тайная полиция с помощью своих прислужников из полицейского аппарата «Виши» ответила на эти акции жестокими репрессиями. Морис не мог больше игнорировать нависавшую над семейством опасность, тем более что Рашель была беременна и мысль о том, что ребенка придется кормить и воспитывать среди ужасов оккупированного Марселя, сводила его с ума. На семейном совете было решено переехать в деревню. Собрав остатки сбережений, он снял коттедж в холмистой местности на небольшом удалении от Экс-эн-Прованса. В январе Рашель родила сына, которого они назвали Исааком.

Спустя неделю немцы и вишисты вплотную приступили к «решению» еврейской проблемы в Марселе. Им понадобился месяц, чтобы разыскать Мориса и Рашель Халеви. В один февральский вечер у арендованного семейством домика появились два офицера СС в сопровождении группы местных жандармов. Они дали мадам и месье Халеви двадцать минут, чтобы собрать чемоданы, совокупный вес которых не должен был превышать шестидесяти фунтов. Немцы и жандармы ждали, когда они соберут вещи, сидя в гостиной. Неожиданно на пороге дома появилась жившая по соседству женщина.

– Меня зовут Анна Мария Делакруа, – сказала она. – Мадам и месье Халеви приглядывают за моим сыном, когда я хожу на рынок.

Жандармский сержант просмотрел находившиеся при нем документы. Согласно имевшимся в жандармерии данным, в коттедже проживали только два еврея – Морис и Рашель Халеви. Он позвал обоих Халеви и сказал:

– Эта женщина утверждает, что мальчик – ее сын. Верно?

– Так оно и есть, – сказал Морис, с силой стиснув руку жены, прежде чем она успела произнести хоть слово. – Мы просто присматриваем за ним в отсутствие матери.

Жандарм с подозрением посмотрел на Халеви, еще раз пролистал документы о регистрации, потом повернулся к женщине.

– Забирайте своего сына и немедленно уходите, – жестко произнес он. – Вообще-то вы не имели права доверять французского ребенка заботам этих грязных евреев, и мне следовало бы засадить вас за это в тюрьму, но на первый раз я вас прощаю.

Два месяца спустя Морис и Рашель Халеви были убиты в концентрационном лагере Собибор.

После освобождения Анна Мария Делакруа отправилась с Исааком в синагогу в Марселе и рассказала раввину о том, что произошло в Экс-ан-Провансе. Раввин предложил ей выбирать: или отдать ребенка на усыновление в еврейскую семью, или растить его самостоятельно. Анна Мария вернулась с ребенком в Экс, где воспитывала его как еврея вместе со своими детьми, воспитывавшимися в католической вере. В 1965 году Исаак Халеви женился на девушке из Нима по имени Дебора. Молодые переехали в Марсель и обосновались в принадлежавшем семейству Халеви доме на рю Сильвабель. Через три года у них родился первый и единственный ребенок – девочка, которую они назвали Сарой.

* * *

Париж

Мишель Дюваль был одним из самых модных фотографов Парижа. Дизайнеры и издатели журналов его обожали. Его работы были напитаны сексуальностью с пикантным привкусом опасности. Осознавая его достоинства как фотографа, Жаклин Делакруа тем не менее считала его свиньей. По ее мнению, подоплекой этой особой, свойственной только фотографиям Дюваля воинствующей эротичности являлось то обстоятельство, что он соблазнял и совращал всех своих фотомоделей. По этой причине работать на него ей отнюдь не улыбалось.

Выбравшись из таксомотора, она вошла в здание на рю Сен-Жак, где Мишель снимал апартаменты под студию. На верхнем этаже, где размещалась студия, уже толпились люди. Среди них находились специалист по гриму и макияжу, парикмахер, стилист и представитель модельного Дома Живанши. Мишель, взобравшись на стремянку, устанавливал свет. Он носил длинные, до плеч, светлые волосы, и с полным правом мог называться интересным мужчиной, хотя в его чертах и проглядывало нечто кошачье. На нем были черные кожаные брюки в обтяжку и широкий просторный пуловер. Когда Жаклин вошла в студию, фотограф сразу же ее заметил и подмигнул. В ответ она улыбнулась и произнесла:

– Рада видеть тебя, Мишель.

– Мы с тобой сегодня отлично поработаем. Я это чувствую.

– Очень на это надеюсь.

Жаклин прошла в гардеробную, разделась и, критически сощурив глаза, оглядела себя в зеркале. В физическом отношении она была безупречна – высокая, с тонкой талией, хорошей формы руками и ногами и светло-оливковой кожей. Груди у нее были не слишком велики и не слишком малы, твердые, округлые – короче, такие, какие надо. Жаклин в этом не сомневалась, так как ее бюст нравился фотографам и они не раз об этом говорили. Многие модели из-за проблем с фигурой ненавидели сниматься в рекламе белья, но к Жаклин это не относилось. Кроме того, в прошлом она получала множество предложений и ей всегда было из чего выбрать.

Жаклин перевела взгляд на лицо. Вьющиеся, ниспадавшие на плечи иссиня-черные волосы, темные глаза и точеный, чуть длинноватый нос. Зеркало отражало широкие скулы, угловатый подбородок, яркие полные губы. Она гордилась тем, что скальпель хирурга-пластика никогда не касался ее лица. Наклонившись ближе, она коснулась кончиками пальцев кожи под глазами. То, что она видела и осязала, ей не понравилось. Набрякшая кожа в подглазьях свидетельствовала о том, что время не щадит даже манекенщиц и годы начинают брать свое. Раньше она считала, что у нее глаза, как у ребенка. Но это уже в прошлом. Теперь у нее глаза хорошо пожившей и много повидавшей тридцатитрехлетней женщины.

«Ты по-прежнему красива, Жаклин, – сказала она себе, – но факты – упрямая вещь. Ты начинаешь стареть».

Натянув на себя просторную белую робу, она прошла в примыкавшую к гардеробной комнату и уселась на стул. Появился специалист по макияжу и начал наносить ей на щеки тон. Жаклин наблюдала в зеркале за тем, как ее лицо постепенно менялось, обретая черты нового, незнакомого ей человека. Интересно, задалась вопросом Жаклин, что сказал бы дедушка, если бы все это увидел.

Возможно, ему стало бы стыдно…

Когда гример и стилист закончили свою работу, Жаклин еще раз пристально на себя посмотрела. Если бы не мужество, которое выказали три замечательных человека – бабушка, дедушка и Анна Мария Делакруа, – ее, Жаклин, сейчас бы здесь не было.

«Но посмотри, в кого ты с годами превратилась, – неожиданно воззвал к ней внутренний голос. – Ты стала дорогой эксклюзивной вешалкой для одежды».

Она поднялась с места и вернулась в гардеробную. Там ее дожидалось черное, без поддерживающих лямок на плечах, вечернее платье. Она скинула робу и натянула платье на обнаженное тело. Потом глянула на себя в зеркало. Сногсшибательно.

В дверь постучали.

– Мишель готов и ждет вас, мисс Делакруа.

– Скажите Мишелю, что я буду через минуту.

Мисс Делакруа…

Хотя прошло уже много лет, она никак не могла привыкнуть к тому, что ее называют «мисс Делакруа». Ее агент, Марсель Ламбер, был тем самым человеком, с чьей подачи она изменила имя. «Сара Халеви звучит слишком… короче, ты понимаешь, что я хочу сказать. Только не настаивай, чтобы я произнес это во всеуслышание. Это глупо, вульгарно, но таковы законы мира моды». Подчас, когда ее называли этим французским именем, у нее на коже выступали мурашки. Когда она узнала, что произошло с ее дедушкой и бабушкой во времена оккупации, какое-то время ее снедало чувство ненависти и подозрительности по отношению к французам. Когда она видела на улице пожилого мужчину, то невольно задавалась вопросом, не был ли он охранником в одном из центров «временного содержания евреев» в годы войны, не служил ли в жандармах, помогавших немцам преследовать евреев. Кто знает, вдруг этот человек был тем самым чиновником, который ставил печати под смертными приговорами? Или просто молча наблюдал за происходящим и ничего не делал? Иногда она испытывала удовлетворение при мысли о том, что ей удалось обмануть мир французской моды. Она представляла себе, сколь бурной была бы реакция всех этих самодовольных людей, узнай они только, что знаменитая французская модель Жаклин Делакруа является на деле еврейкой, чьи родственники были умерщвлены в газовой камере концентрационного лагеря Собибор. В определенном смысле Жаклин, олицетворяя собой красоту и женственность Франции, мстила этой стране за то, что она не смогла защитить людей, принадлежавших к ее народу.

Еще раз оглядев себя в зеркале, она приоткрыла пухлые губы, опустила подбородок к груди и блеснула угольно-черными глазами.

Теперь она была готова.

* * *

Они проработали тридцать минут без перерыва. За это время Жаклин несколько раз меняла позы. Сначала она сидела, выгнувшись, на деревянном стуле, потом на полу, опираясь на руки, подняв голову и прикрыв глаза. После этого она фотографировалась стоя, положив руки на талию и устремив свой гипнотический взгляд прямо в объектив. Судя по всему, Мишелю нравилось то, что представало перед ним на дисплее камеры, так как он без устали щелкал затвором, останавливаясь лишь на несколько секунд, чтобы вставить новую пленку, после чего возобновлял съемку. Жаклин работала в этом бизнесе уже довольно давно, поэтому, когда фотограф менял кассету, позволяла себе перевести дух, не дожидаясь дополнительных указаний.

Она удивилась, когда фотограф неожиданно прервал сессию, отошел от камеры и в задумчивости провел рукой по волосам.

Обратившись к находившимся в студии людям, он скомандовал:

– Всем выйти. Мне необходима интимная обстановка.

«О Господи! Кажется, началось», – подумала Жаклин.

– Никак не пойму, что с тобой случилось, – сказал Мишель.

– Ничего со мной не случилось.

– Ничего? Но ты какая-то бесчувственная, Жаклин. Оттого и фотографии получаются плоские и невыразительные. С таким же успехом я мог бы фотографировать облаченный в платье манекен. Я просто не имею права передавать подобные бесцветные снимки представителю Дома Живанши. Впрочем, исходя из того, что о тебе болтают, ты тоже не можешь себе этого позволить.

– Что это, черт возьми, значит?

– Это значит, дорогая, что ты стареешь. Нынче никто не уверен в твоих способностях воспроизвести то, что требуется заказчику.

– Становись за камеру, и я покажу, что именно ему требуется.

– Я уже достаточно на тебя насмотрелся. Сегодня в тебе этого нет.

– Чушь собачья!

– Хочешь, я налью тебе выпить? Вполне возможно, бокал вина поможет тебе расслабиться.

– Я не хочу пить.

– Тогда, быть может, нюхнешь коки?

– Ты прекрасно знаешь, что я этим больше не занимаюсь.

– А вот я, представь себе, все еще нюхаю.

– Некоторые вещи в этом мире не меняются.

Мишель достал из нагрудного карманчика рубашки небольшую коробочку с кокаином. Жаклин уселась на стул и стала наблюдать за тем, как он рассыпал кокаин по стеклянной поверхности стола. Втянув в себя полоску белого порошка, он предложил Жаклин свернутую в трубочку банкноту достоинством в сто франков и указал на вторую полоску.

– Хочешь побыть сегодня плохой девочкой?

– Оставь это себе, Мишель. Меня это не интересует.

Он наклонился к столу, втянул в себя носом через трубочку вторую порцию, собрал остатки порошка пальцем и начал втирать кокаин в десны.

– Если выпивка или кока тебе не подходят, возможно, нам следует измыслить другой способ, чтобы разжечь в тебе пламя.

– К примеру? – спросила она, хотя отлично знала, что Мишель имеет в виду.

Он встал у нее за спиной и положил руки на обнаженные плечи.

– Может, тебе следует подумать о том, что при таком раскладе было бы неплохо трахнуться? – Его руки спустились с плеч и стали ласкать кожу у нее над грудями. – Надо же что-то сделать, чтобы освежить в твоем воображении идею чувственности.

Он прижался животом к ее спине, и она почувствовала, что у него начинается эрекция.

Вырвавшись из его хватки, она чуть проехала на стуле вперед.

– Я просто пытаюсь помочь тебе, Жаклин. Мне необходимо, чтобы эти фотографии были напитаны неподдельным чувством. Ты же не хочешь, чтобы твоя карьера рухнула, верно? И я этого не хочу. Так что мной в данном случае руководят исключительно альтруистические мотивы.

– А я и не знала, что ты у нас такой филантроп, Мишель.

Он рассмеялся.

– Пойдем со мной. Я тебе кое-что покажу. – Он взял ее за руку и рывком стащил со стула.

Выйдя из студии, они прошли до конца коридора и открыли дверь в комнату. Никакой мебели, кроме большой кровати, там не было. Мишель в мгновение ока стянул с себя свитер и рубашку и стал расстегивать брюки.

– Что это ты делаешь, хотела бы я знать? – спросила Жаклин.

– Тебе нужны хорошие фотографии, и мне нужны хорошие фотографии. Так что давай настроимся на чувственное восприятие действительности. Итак, снимай платье и приступим к процессу настройки.

– Пошел ты к такой-то матери, Мишель. Я немедленно отсюда ухожу.

– Не глупи, Жаклин. Лучше раздевайся и лезь в постель.

– Нет!

– Подумаешь, большое дело! Спала же ты с Робером Лебуше, чтобы он согласился задействовать тебя в рекламе купальных костюмов в Мюстике.

– Откуда, интересно знать, у тебя такие сведения?

– Он сам об этом рассказывал.

– Ты ублюдок – да и он тоже! Но я не какая-нибудь семнадцатилетняя девица, которая готова раздвигать ноги по той лишь причине, что ей нужны хорошие снимки, сделанные великим Мишелем Дювалем.

– Если ты отсюда уйдешь, на этом твоя карьера и закончится.

– Ну и наплевать.

Он указал ей на свою эрекцию:

– А с этим мне что делать – ты как думаешь?

* * *

Марсель Ламбер жил неподалеку – в Люксембургском квартале, на рю де Турнон. Жаклин требовалось время, чтобы привести чувства в порядок, и она отправилась к нему пешком, неторопливо шагая по узким улочкам Латинского квартала. Темнело; одно за другим вспыхивали окна кафе и бистро, в прохладном воздухе чувствовался запах сигаретного дыма и жарившегося на оливковом масле чеснока.

Двигаясь в сторону Люксембургского квартала, она думала о том, как быстро все свелось к такому вот концу: Мишелю Дювалю, стремившемуся посредством угроз склонить ее к быстрому сексу в перерыве между съемками. Несколько лет назад он вряд ли бы на такое отважился. Но сейчас, когда она находилась в критическом положении, он решил испытать ее на прочность.

Иногда она жалела, что вообще согласилась войти в этот бизнес. В детстве она мечтала стать балериной и даже училась в самой престижной балетной школе Марселя. Но случилось так, что в шестнадцать лет на нее положил глаз разъездной сотрудник парижского модельного агентства, который и передал ее имя и координаты Марселю Ламберу. Марсель договорился с ней о пробных съемках и пригласил к себе на квартиру, где обучал ее движениям и артистическим приемам, характерным для манекенщицы, а не для балерины. Фотографии, сделанные во время пробных съемок, оказались бесподобными. Она была чрезвычайно фотогенична и вся лучилась от присущей ей мягкой девичьей сексуальности. Марсель отправил фотографии по почте в несколько парижских модельных агентств. Имя и какие-либо сведения о девушке на оборотной стороне фотографий отсутствовали, зато в конверты были вложены его визитные карточки. Реакция последовала незамедлительно. В течение недели телефон в офисе Ламбера звонил, не переставая. Фотографы просто из кожи вон лезли, стремясь заполучить ее на фотосессию, а дизайнеры, все как один, изъявляли желание видеть ее на ближайших показах мод. Сведения о новой, чрезвычайно перспективной модели просочились даже за границу и дошли до Милана, а оттуда – до самого Нью-Йорка. Весь мир моды желал знать имя загадочной французской красавицы с детскими глазами и иссиня-черными волосами.

И вот на свет появилась Жаклин Делакруа.

Но сейчас все обстояло по-другому. С тех пор, как ей минуло двадцать шесть, престижную работу ей стали предлагать все реже; когда же ей стукнуло тридцать три, о такой работе оставалось только мечтать. Конечно, совсем без заказов она не осталась. В сезон ее по-прежнему приглашали на международные показы мод, но теперь она демонстрировала одежду дизайнеров классом пониже. Кроме того, она от случая к случаю рекламировала женское белье. «С грудью у тебя все в порядке, дорогая», – говаривал в таких случаях Марсель, но теперь ему приходилось принимать предложения совершенно иного свойства. Так, недавно она закончила сниматься в рекламировавшем одну германскую пивоварню видеоролике, где предстала в качестве привлекательной супруги некоего преуспевающего джентльмена средних лет.

Марсель предупреждал ее, что со временем все так и будет, и не раз говорил о необходимости экономии. Но Жаклин пропускала его слова мимо ушей – ей казалось, что деньги будут литься к ней рекой до скончания дней. Иногда она пыталась припомнить, куда и на что все эти деньги ушли. Конечно же, на одежду. На роскошные гостиничные номера в Париже и Нью-Йорке. На экстравагантные отпуска в компании с другими девушками на островах Карибского моря или южной части Тихого океана. На тонну кокаина, которую она успела втянуть в себя носом, прежде чем отказалась от этой привычки.

Мишель Дюваль прав в одном: ей действительно пришлось переспать с мужчиной – издателем журнала «Вог» Робером Лебуше, – чтобы получить хорошую работу. Видео– и фотосъемки в Мюстике, рекламировавшие купальные костюмы и летнюю одежду, были делом чрезвычайно престижным, которое могло все для нее изменить: дать ей необходимые средства для обретения финансовой стабильности, а также показать маловерам из мира моды, что ее еще рано списывать со счетов. Все это позволило бы ей продержаться на плаву еще год, а то и два. Но что дальше?

Она вошла в дом, где жил Марсель, села в лифт и поднялась на нужный этаж. Едва она успела постучать, как дверь распахнулась. За дверью стоял Марсель с приоткрывшимся от волнения ртом и широко раскрытыми глазами.

– Жаклин, моя кошечка! – вскричал он. – Скажи мне, что это неправда! Ты ведь не била Мишеля Дюваля коленом по яйцам, нет? Скажи мне скорей, что он все это выдумал.

– На самом деле, Марсель, я таки заехала ему разок – правда, не по яйцам, а по члену.

Марсель запрокинул голову и расхохотался.

– Уверен, что ты первая женщина, которая на такое отважилась. Думаю, это пойдет ему на пользу. Ведь он почти угробил Клодетт. Помнишь, как он с ней обошелся? Бедняжка… Такая красивая, такая талантливая…

Брезгливо поджав губы, Марсель пробормотал себе под нос некое чисто галльское ругательство в адрес Дюваля, потом взял Жаклин за руку и провел в квартиру. Минутой позже они уже сидели на диване и пили вино. Сквозь открытое окно в комнату доносился шум уличного движения. Прикурив сигарету, Марсель помахал в воздухе рукой, гася спичку, и сунул ее почерневший остов в пепельницу. Он носил потертые синие джинсы в обтяжку, черные мокасины и серую водолазку. Его редеющие седые волосы были коротко подстрижены. Недавно он сделал себе подтяжку, по причине чего его голубые глаза казались неестественно широко раскрытыми и даже выпученными, как если бы у него на лице застыло вечное выражение крайнего удивления. Жаклин подумала о добрых старых временах, когда она впервые пришла на квартиру к Марселю, который стал ее готовить к будущей жизни манекенщицы и фотомодели. С тех пор она бывала у Марселя множество раз и всегда чувствовала себя в этом месте комфортно и в полной безопасности.

– Ну расскажи, что произошло у тебя с Мишелем.

Жаклин описала Марселю съемочный день вплоть до мельчайших подробностей, ничего от своего агента не утаив. Между ними давно уже не было секретов. Когда она закончила свое повествование, Марсель сказал:

– Вообще-то не стоило бить его коленом в пах. Он угрожает подать на тебя в суд.

– Пусть попробует. Каждая девушка, которую он принуждал к вступлению в связь, выступит на процессе в мою пользу. Я его уничтожу.

– Несколько минут назад мне звонил Робер Лебуше. Он дал мне понять, что дело с Мюстиком может и не выгореть. Сказал, что ему не улыбается иметь дело с женщиной, которая избивает фотографов.

– Да, в этом бизнесе новости распространяются быстро.

– Так было всегда. Впрочем, я попробую уговорить Робера сменить гнев на милость, – сказал Марсель, секунду поколебался и добавил: – Это, конечно, в том случае, если ты по-прежнему хочешь с ним работать.

– Конечно, хочу.

– Ты в этом уверена, Жаклин? Как думаешь, есть в тебе то, что нужно для такой работы?

Она глотнула вина, положила голову Марселю на плечо и сказала:

– Если честно, я в этом не уверена.

– Сделай мне одолжение, дорогая. Поезжай к себе на юг и побудь дома несколько дней. Или съезди куда-нибудь за границу, как это раньше бывало. Короче говоря, смени обстановку и отдохни. Прочисти мозги. Основательно обо всем подумай. Я же тем временем попытаюсь все уладить с Робером. Но окончательное решение придется принимать тебе.

Она прикрыла глаза. Возможно, пока в ней еще осталось хоть немного достоинства, ей пора выйти из бизнеса.

– Ты прав, – согласилась она. – Несколько дней в деревне мне и впрямь не повредят. Но я хочу, чтобы ты немедленно перезвонил этому ублюдку Роберу Лебуше и потребовал от него, чтобы он сдержал свое обещание относительно съемок в Мюстике.

– А если переговоры с ним ни к чему не приведут?

– Тогда скажи ему, что я поступлю с ним, как с Мишелем Дювалем.

Марсель ухмыльнулся.

– Мне всегда нравился твой стиль, дорогая Жаклин.

## Глава 12


Бейсуотер. Лондон

Если подобное сравнение уместно, в Фионе Барроуз было нечто общее с тем многоквартирным домом в Суссекс-Гарденс, где она работала управляющей. Это была плотная приземистая женщина, злоупотреблявшая яркой косметикой, которая не могла скрыть того неоспоримого факта, что она стареет. Это не говоря уже о том, что она напрочь была лишена какой-либо привлекательности и женской грации. Короткая прогулка от лифта до двери вакантной квартиры, предназначавшейся для сдачи в аренду, вызвала у нее одышку и сердцебиение. Вставив пухлой рукой в замочную скважину ключ и провернув его в замке, она открыла дверь и просипела:

– Вот мы и пришли.

Фиона провела посетителя по квартире, показав ему гостиную, обставленную подержанной мебелью, две абсолютно одинаковые спальни с двухместными кроватями и стоявшими рядом с ними столиками, маленькую столовую со столом из тонированного серого стекла в современном стиле, а также тесную кухоньку с микроволновой духовкой и двухконфорочной газовой плитой.

Посетитель вернулся в гостиную, раздвинул шторы и посмотрел в окно. Через дорогу также стоял многоквартирный дом.

– Если вас интересует мое мнение, скажу, что за эти деньги вам вряд ли бы удалось снять квартиру ближе к центру, чем эта, – произнесла Фиона Барроуз, обращаясь к посетителю. – До Оксфорд-стрит рукой подать, а Гайд-парк прямо за углом. У вас дети есть?

– Нет, – ответил Габриель, поглядывая с отсутствующим видом на многоквартирный дом напротив.

– Вы чем вообще занимаетесь, извините за любопытство? – поинтересовалась Фиона.

– Я художник-реставратор.

– Старые картины, значит, восстанавливаете?

– Что-то вроде этого.

– Может, вы и рамы заодно восстанавливаете? У меня дома есть старая рама, которая нуждается в ремонте.

– Боюсь, рамы не моя специализация. Я занимаюсь исключительно живописью.

Фиона посмотрела на кандидата в постояльцы, который, пока они разговаривали, продолжал глазеть в окно. Интересный мужчина, подумала она. И руки у него красивые. Красивые руки у мужчины – это очень сексуально. Подумать только – в этом доме поселится реставратор. Удивительно! Впрочем, давно пора для разнообразия обзавестись приличным жильцом. Потом она подумала о том, что уже не так молода, но все еще не замужем. И постоялец, судя по всему, тоже не женат. Но парень осторожный, решила она, окинув мужчину пристальным взглядом. Такой и шагу не сделает, прежде чем сто раз все не обдумает. Возможно, прежде чем остановить свой выбор на этой квартире, он сперва весь квартал обойдет.

– Ну так как? Что вы решили? – спросила она.

– Мне все здесь нравится, – ответил мужчина, упорно продолжая смотреть в окно. – И эта квартира мне подходит.

– Когда же в таком случае вы переедете?

Габриель задернул шторы и сказал:

– Сегодня же.

* * *

Габриель наблюдал за ним в течение двух дней.

В первый день он видел его только раз. Когда тот где-то после полудня поднялся с постели и объявился на короткое время в окне, облаченный в одни только черные трусы-шорты. У него были темные курчавые волосы, угловатые скулы, полные, чувственные губы, стройное поджарое тело, но мускулатура – так себе. Габриель открыл оставленный ему Шамроном файл и сравнил лицо в окне с фотографией, приколотой с обратной стороны обложки.

Тот самый парень.

Изучая человека в окне, Габриель через некоторое время вновь почувствовал себя полноправным, приступившим к привычной работе оперативником. Он был холоден, собран и внимателен. Неожиданно пришло ощущение, что зрение и слух у него обострились. Все предметы стали как-то ярче и контрастнее, а звуки обрели большую индивидуальность, глубину и отчетливость. Он слышал, как во дворе хлопнула дверца машины, как ссорились любовники в соседней квартире, как где-то, надрываясь, неустанно звонил телефон и как выводил носиком рулады у него на плите закипевший чайник. Отметая один за другим возникшие в его восприятии дополнительные раздражители, он сосредоточил все внимание на человеке в окне через дорогу.

Юсеф эль-Тауфики – национальный палестинский поэт и по совместительству студент лондонского колледжа, официант ливанского ресторана «Кебаб фэктори» на Эдгар-роуд, а также действующий агент тайной армии Тарика.

Неожиданно на живот Юсефа легла бледная рука, которая, представляя резкий контраст со смуглой кожей парня, на этом фоне, казалось, светилась. Несомненно, рука принадлежала женщине: Габриель заметил мелькнувший в окне светлый локон. После этого Юсеф исчез за шторами.

Девушка вышла из дома часом позже. Прежде чем забраться в такси, она подняла глаза к окну, чтобы выяснить, наблюдает ли любовник за ее отъездом. Шторы были задернутыми, в окне никто не стоял. Девушка захлопнула дверцу машины чуть сильнее, нежели это требовалось, после чего такси уехало.

Габриель же сделал первое оперативное наблюдение: Юсеф не слишком любезен с женщинами.

* * *

На следующий день Габриель решил заняться уличной слежкой, обеспечивавшей непосредственный зрительный контакт с объектом.

Юсеф вышел из дома напротив в полдень. Он был в белой рубашке, черных брюках и черном кожаном жилете. Ступив на тротуар, он на секунду остановился, чтобы прикурить сигарету, а заодно оглядеть пространство вокруг и выяснить, нет ли за ним слежки. Помахав в воздухе рукой, он затушил спичку, после чего зашагал по направлению к Эдгар-роуд. Пройдя ярдов сто, он неожиданно остановился, осмотрелся, после чего пошел назад к подъезду своего дома.

Стандартный прием для обнаружения возможной слежки, подумал Габриель. Этот парень – профессионал.

Пятью минутами позже Юсеф снова вынырнул из подъезда и двинулся в сторону Эдгар-роуд. Габриель зашел в ванную, смазал волосы гелем для укладки и надел очки с красными тонированными стеклами. Потом, набросив на плечи куртку, вышел из дома.

* * *

Через дорогу от ливанского ресторана «Кебаб фэктори» находился небольшой итальянский ресторанчик. Габриель вошел в зал и уселся за столик у окна. Он хорошо помнил, чему его учили в академии. В одной из лекций говорилось: «Если вы следите за объектом из кафе, не делайте того, что может навести посторонних на мысль, какое задание вы выполняете. Другими словами, не сидите часами за столиком в одиночестве, прикрываясь газетой. При таком исполнении ваша миссия станет очевидной».

По этой причине Габриель превратился в Седрика – автора, который писал статьи по вопросам культуры для одного из парижских интеллектуальных журналов. Он говорил по-английски с сильным французским акцентом, объясняя всем и каждому, что сочиняет эссе на тему о том, почему Лондон в наши дни поражает пестротой и оживлением на ночных улицах, в то время как Париж стал смертельно скучным. Он курил французские сигареты «Житан», пил много красного вина и напропалую болтал с двумя шведскими туристками, сидевшими за соседним столиком. Более того, он даже пригласил одну из них в свою комнату в отеле. Девушка отказалась, и он сделал аналогичное предложение ее подруге. Когда и вторая девушка отвергла его приглашение, он позвал в гости обеих. Потом он, основательно захмелев, уронил и разбил бокал с кьянти. Менеджер ресторана синьор Андреотти подошел к его столику и предложил держать себя в рамках, угрожая в противном случае вывести его.

При всем том Габриель продолжал держать под наблюдением Юсефа, обслуживавшего столики ресторана через дорогу. Он видел, как Юсеф, покинув на короткое время свое заведение, прошел вверх по улице к киоску с периодикой, чтобы купить арабские газеты. Кроме того, он заметил, как некая темноволосая девушка, написав на салфетке номер телефона, сунула ее в нагрудный карманчик на рубашке Юсефа. Не оставил он без внимания и одного непрестанно оглядывавшегося араба, с которым Юсеф имел весьма продолжительную беседу. Именно в тот момент, когда у него разбился бокал с кьянти, он запечатлевал в памяти номер японского автомобиля «ниссан», в который садился араб. Когда же к его столику подошел Андреотти, чтобы сделать выговор за слишком шумное поведение, он наблюдал за тем, как Юсеф разговаривал по телефону. «С кем он разговаривает? – задавался вопросом Габриель. – Со своей девушкой? С кузеном из Рамаллаха? Или с одним из агентов Тарика?»

Через час Габриель пришел к выводу, что мозолить глаза посетителям итальянского ресторанчика больше не имеет смысла. Он заплатил по счету, оставил щедрые чаевые и извинился за причиненное им беспокойство. Синьор Андреотти лично проводил его до выхода, после чего, распахнув перед ним двери, отправил в плавание по волнам бурного житейского моря.

* * *

В тот вечер Габриель, усевшись в гостиной у окна, стал дожидаться возвращения Юсефа. На улице шел дождь. Проехал мотоциклист с подружкой на заднем сиденье. Девушка громким голосом просила мотоциклиста ехать потише. Возможно, это пустяк, но Габриель отметил это событие в своем дневнике наблюдений и аккуратно проставил время: одиннадцать часов пятнадцать минут.

От выпитого кьянти разболелась голова. Квартира, которую он арендовал, ему не нравилась, и ее стены уже начинали на него давить. Сколько у него было таких же вот бессонных вечеров и ночей? И не сосчитать… Когда он вел наблюдение, ему приходилось сиживать и на стерильной конспиративной квартире службы, и у окна арендованного им ветхого жилья. Его душа жаждала прекрасного, и он, чтобы скоротать время, вставил диск с записью оперы «Богема» в стоявший у его ног стереоплейер, прикрутив звук до минимума. В основе работы разведчика лежит терпение, учил Шамрон. А еще он говорил, что работа разведчика – дело скучное, нудное и утомительное.

Поднявшись с места, он прошел на кухню и принял от головной боли аспирин. В соседней квартире начали переругиваться на арабском языке с ливанским акцентом мать и дочь. Послышался звон бьющегося стекла, потом хлопнула дверь и кто-то пробежал по коридору.

Габриель вернулся к окну, сел на стул, прикрыл глаза и перенесся мыслями на двенадцать лет назад, в Северную Африку.

* * *

Резиновые надувные лодки подошли с прибоем к берегу в районе Руада. Габриель спрыгнул в теплую воду, достигавшую в этом месте до середины икры, и вытащил лодку на песок. Группа израильских коммандос, держа оружие наизготовку, устремилась по пляжу вслед за ним. Где-то залаяла собака. В прохладном апрельском воздухе ощущался запах дыма и жарившегося на открытом огне мяса. В скором времени Габриель и его люди увидели микроавтобус «фольксваген», за рулем которого сидела девушка. Четверо коммандос во главе с Габриелем погрузились в «фольксваген». Остальные забрались в два микроавтобуса «пежо», стоявших рядом. Через мгновение моторы автомобилей пробудились к жизни, маленький караван сорвался с места и устремился вперед.

Габриель носил у губ пуговку микрофона, подсоединенного к небольшому радиопередатчику, лежавшему в кармане его куртки. Радио было настроено на частоту военно-транспортного «Боинга-707», который летел неподалеку от побережья Туниса в предназначавшемся для пассажирских самолетов коридоре, маскируясь под чартерный авиалайнер авиакомпании «Эль-Аль». Если бы что-нибудь пошло не так, как задумывалось, коммандос получили бы приказ об отмене операции через несколько секунд.

– Мать приехала вовремя, – произнес Габриель в микрофон. Отпустив переговорную кнопку, он услышал в наушнике ответ:

– Двигайтесь к дому матери.

Пока они ехали, Габриель, готовый в любой момент открыть огонь, держал свою «беретту» между коленями. Управлявшая микроавтобусом девушка крутила обеими руками руль, зорко всматриваясь в проносившиеся мимо улицы вечернего города. Рослая, с шапкой густых темных волос, скрепленных на затылке серебряной заколкой, она знала дорогу ничуть не хуже Габриеля. Когда Шамрон отправил его в Тунис для изучения объекта, девушка поехала с ним и, пока они находились в этой стране, играла роль его жены. Протянув руку, Габриель коснулся ее напряженного плеча.

– Расслабься, – тихо сказал он, потом улыбнулся и добавил: – Волноваться нечего. Ты отлично справляешься со своей работой.

Скоро они въехали в Сиди-Буссад – богатый пригород тунисской столицы неподалеку от моря, и припарковались через дорогу от виллы. Микроавтобусы «пежо» замерли на стоянке за «фольксвагеном». Девушка выключила мотор. Габриель взглянул на часы: 12.15. Они добрались до места точно по расписанию.

Габриель знал виллу как свои пять пальцев. Во время предварительной операции по изучению объекта он наблюдал за ней и фотографировал ее под всевозможными углами и с различных направлений. После этого в пустыне Негев была построена точная копия этой виллы, где Габриель и его товарищи проходили тренировки, отрабатывая необходимые для штурма навыки. Во время заключительной тренировки на проникновение в здание у них ушло всего двадцать две секунды.

– Прибыли к дому матери, – произнес Габриель в микрофон.

– Можете нанести матери визит.

Габриель повернулся к сидевшим в «фольксвагене» людям и скомандовал:

– Пошли.

Он открыл дверцу микроавтобуса и пересек улицу, не переходя на бег, двигаясь быстрым размеренным шагом. У себя за спиной он слышал слаженную, негромкую поступь бойцов из группы особого назначения «Сайарет». Габриель несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы привести пульс в норму. Вилла принадлежала Халилю эль-Вазиру, более известному под именем Абу-Джихад. Он являлся главой оперативного отдела Фронта освобождения Палестины и одним из самых доверенных офицеров Ясира Арафата.

Неподалеку от входа на виллу стоял принадлежавший Абу-Джихаду «мерседес», подаренный ему Арафатом. За рулем машины клевал носом водитель. Габриель приставил к уху шофера оснащенный глушителем ствол «беретты», нажал на спуск и продолжил движение.

У входа Габриель остановился, пропуская вперед двух коммандос, которые прикрепили к тяжелой двери полоску беззвучной пластиковой взрывчатки. Прозвучал взрыв, напоминавший хлопок в ладоши, после чего дверь распахнулась. Габриель, держа «беретту» наготове, ворвался со своими людьми в холл.

Выскочил охранник-тунисец. Пока он доставал и взводил свое оружие, Габриель успел дважды выстрелить ему в грудь.

Стоя над умирающим человеком, Габриель произнес:

– Скажи мне, где он, и я не стану стрелять тебе в глаза.

Но охранник только морщился от боли и хранил молчание.

Габриель дважды выстрелил ему в лицо.

Потом он стал подниматься по лестнице, на ходу вставляя в рукоять «беретты» новый магазин. Одолев лестницу, он направился по коридору к двери кабинета, где Абу-Джихад проводил за работой большую часть дня. Высадив дверь, коммандос ворвались в кабинет. Палестинец сидел в кресле перед телевизором и смотрел новости, где рассказывалось о ходе интифады, развитием которой он руководил из Туниса. Увидев спецназовцев, Абу-Джихад потянулся к пистолету. Габриель в броске, как учил его Шамрон, открыл огонь. Две пули поразили Абу-Джихада в грудь. Габриель, нависая над раненым, приставил ему к виску пистолет и еще два раза нажал на спуск. Тело палестинца стало содрогаться в смертных конвульсиях.

Коммандос выскочили из кабинета и помчались вниз по лестнице. В холле стояла жена Абу-Джихада, держа на руках маленького сына и прижимая к себе дочь-подростка. Увидев Габриеля и его людей, она в ожидании скорой смерти закрыла глаза и еще крепче прижала к себе ребенка.

– Возвращайся к себе в комнату! – крикнул Габриель по-арабски. Потом повернулся к девочке-подростку и добавил: – Позаботься о матери.

Выбежав из дома, Габриель и его люди устремились к парковочной площадке. Чтобы пересечь улицу, забраться в микроавтобусы и отъехать от виллы, им потребовалось не более полуминуты. Они мчались по улицам пригорода Сиди-Буссад, держа путь к Руаду. Там они бросили на пляже свои машины и перебрались в надувные лодки. Через несколько минут лодки, разрезая носами черные волны Средиземного моря, уже двигались в сторону сигнальных огней дожидавшегося их израильского патрульного судна.

– Тринадцать секунд, Габриель! Ты справился с заданием за тринадцать секунд, – сказала девушка.

Протянув руку, она хотела было дотронуться до его плеча, но он резко отстранился. Приставив ко лбу ладонь, он всматривался в приближавшееся к ним патрульное судно. Потом он поднял голову к черному ночному небу, отыскивая взглядом огни самолета, но ничего, кроме звезд и луны, не увидел. Неожиданно перед его взором предстали лица жены и детей Абу-Джихада, в их глазах мелькали страх и ненависть.

Габриель швырнул «беретту» в море и вздрогнул всем телом от охватившего его озноба.

* * *

Ссора у соседей закончилось, и в доме установилась тишина. Габриелю больше не хотелось вспоминать о Тунисе, поэтому он представил себе, как выходит на своем судне из залива в море. Потом он подумал о картине Вичеллио, которую успел очистить от грязи и старого пожелтевшего лака, но не успел до конца восстановить. Неожиданно ему вспомнился Пиил, а затем перед его мысленным взором предстал Дэни. Он помнил, как в Вене извлекал его останки из искореженного взрывом автомобиля. Когда боль от утраты притупилась, он благодарил Бога за то, что сын умер быстро и без мучений, а не остался на всю жизнь безногим и безруким калекой с наполовину обожженным лицом.

Габриель поднялся с места и стал расхаживать по комнате, пытаясь изгнать из памяти ужасные образы прошлого. Совершенно для него неожиданно он подумал о матери Пиила. Несколько раз за то время, что он прожил в порту Навас, он ловил себя на мыслях об этой женщине. Начинались его фантазии всегда одинаково. Он сталкивался с ней в деревне, и она по какой-то неведомой причине сообщала ему об отсутствии Дерека: «Он ушел бродить среди скал, потому что у него не вытанцовывается второй акт и ему необходимо поразмышлять. Так что его не будет несколько часов». Затем она приглашала его в дом: «Не желаете ли зайти ко мне на чашку чаю?» Габриель выражал согласие, но выпить чаю ему не удавалось, поскольку она вела его не на кухню, а в находившуюся на втором этаже спальню. Там Габриель ложился вместе с ней в постель Дерека, и эта женщина позволяла ему излить в свои заповедные глубины накопленное им за девять лет абсолютного воздержания сладострастие. После этого она опускала голову ему на живот, рассыпав по его телу влажные от пота локоны. «Ты ведь не настоящий реставратор, а только им притворяешься, верно?» – вопрошала она в его фантазиях, и он отвечал ей правду: «Я уничтожаю людей по приказу правительства Израиля. Это я убил Абу-Джихада на глазах его жены и детей. В ту ночь я убил за тринадцать секунд троих. За это премьер-министр наградил меня медалью. Раньше у меня были жена и сын, но террорист подложил бомбу под их машину в отместку за то, что я сделал в Тунисе». После этого признания мать Пиила поднимала крик и в ужасе выбегала из коттеджа, облаченная в одну только белую простыню, обернутую вокруг тела. И на этой простыне самым непостижимым образом проступала кровь Лии.

* * *

Он вернулся к своему стулу у окна, опустился на сиденье и, устремив взгляд на улицу, застыл в ожидании возвращения Юсефа. Вместо лица матери Пиила в его воображении возникло лицо Приснодевы, написанное Вичеллио. Чтобы скоротать время ожидания, Габриель мысленно вернулся к оставленной им работе: опустил воображаемую кисточку в воображаемую краску и приступил к врачеванию шрамов на щеке Девы Марии.

* * *

Юсеф вернулся домой в три часа ночи. С ним была девушка – та самая, которая в ресторане написала на салфетке неизвестный Габриелю номер телефона и засунула эту салфетку в карманчик его рубашки. Габриель видел, как они подошли ко входу и исчезли в дверном проеме. В верхнем этаже на короткое время загорелся свет, и Юсеф, прежде чем лечь в постель, возник в одном из окон. Когда он исчез за шторами, Габриель пожелал ему спокойной ночи. Он улегся на стоявший в гостиной диван и смежил веки. Сегодня он вел визуальное наблюдение за объектом, а завтра приступит к его прослушиванию.

## Глава 13


Амстердам

Три часа спустя стройная молодая женщина по имени Инге ван Хофф вышла из бара в районе «красных фонарей» и торопливо зашагала по узкой аллее. На ней были черная кожаная юбка, легинсы, кожаный жилет и сапоги на высоких каблуках, цокавших по булыжнику мостовой. Улицы Старого города все еще были темны и пустынны, а вдоль стен домов стлался молочный туман. Она подняла голову и втянула в себя прохладный утренний воздух. Туман оставлял на губах легкий привкус соли; в воздухе пахло морем. По пути она обогнала двух подвыпивших мужчин, один из которых походил на наркодилера. Чуть пригнув голову, она прибавила шагу. Ее боссу не нравилось, когда она утром возвращалась домой пешком, но ей, после того как она всю ночь разносила напитки и отваживала от себя подвыпивших клиентов, хотелось хотя бы несколько минут побыть в одиночестве.

Неожиданно она поняла, что очень устала и ей нужно расслабиться. «Единственное, что мне сейчас требуется, – это хорошенько вмазаться, – подумала голландка. – Надеюсь, Лейла вчера кое-чем разжилась».

Лейла… Инге завораживал даже самый звук ее имени. В этой женщине ей нравилось буквально все. Они познакомились в баре двумя неделями раньше. Лейле приглянулся их бар, и она заходила туда три вечера подряд, всякий раз в полном одиночестве. Она проводила в заведении около часа: выпивала рюмку шнапса или грольша, выкуривала несколько сигарет с марихуаной и слушала музыку. Всякий раз, когда Инге оказывалась поблизости от ее столика, она чувствовала на себе ее пристальный взгляд. Лейла с ее черными блестящими волосами и огромными темными глазами была потрясающе привлекательна. Наконец, когда Лейла заглянула в их заведение в третий раз, Инге отважилась назвать себя и заговорить с ней. Лейла сказала, что учится в Париже, но сейчас находится в годичном отпуске и путешествует по миру. Амстердам совершенно очаровал ее своими живописными каналами, домиками в готическом стиле, музеями и парками. Ей, Лейле, очень хотелось бы провести здесь несколько месяцев, чтобы получше узнать город.

– Где вы остановились? – поинтересовалась Инге.

– В молодежной гостинице в южной части Амстердама. Признаться, условия там кошмарные. А вы где живете?

– На барже, что стоит на Амстеле.

– На барже? Это восхитительно!

– Вообще-то она принадлежит моему брату, но он уехал на несколько месяцев в Роттердам, где работает над реализацией крупного строительного проекта.

– Должна ли я воспринимать ваши слова как предложение остановиться у вас на несколько дней?

– Вы можете оставаться у меня сколько заблагорассудится. Мне не нравится возвращаться домой, когда там нет ни одной живой души.

Над рекой занимался рассвет. На баржах, которые стояли, вытянувшись цепочкой, вдоль облицованного гранитом парапета набережной, начали зажигаться огни. Инге свернула на набережную, отшагала еще сотню ярдов, после чего прошла по сходням на палубу своего судна. Занавески у нее на окнах были тщательно задернуты. Инге простучала каблучками по палубному настилу и вошла в салон. Она полагала, что застанет Лейлу в постели, но та уже суетилась около плиты и варила кофе. На полу у двери стоял чемодан. Инге закрыла за собой дверь, стараясь скрыть овладевшее ею разочарование.

– Вчера, когда ты была на работе, я звонила брату в Париж, – произнесла Лейла. – Он сказал, что отец серьезно заболел. Так что мне придется сегодня же уехать домой, чтобы позаботиться о матери. Ты уж меня, Инге, извини…

– И сколько времени ты будешь отсутствовать?

– Неделю, максимум две.

– Назад-то вернешься?

– Конечно, вернусь. – Лейла поцеловала Инге в щеку и вручила ей чашку кофе. – У меня рейс через два часа. Присаживайся. Мне нужно кое о чем с тобой переговорить.

Когда они уселись в салоне на диван, Лейла сказала:

– Завтра в Амстердам приезжает мой приятель. Он француз, и зовут его Поль. Я хотела спросить, не сможет ли он некоторое время пожить у тебя – пока не подыщет себе подходящее жилье?

– Лейла, я не…

– Он хороший парень. И не станет к тебе приставать, если это то, чего ты опасаешься.

– Не беспокойся, я могу за себя постоять.

– Ну так что мне сказать Полю? Он может остановиться у тебя на несколько дней?

– Несколько дней – это, собственно, сколько?

– Собственно, это неделя – или около того.

– А что я с этого буду иметь?

Лейла сунула руку в карман, достала пакетик с белым порошком и помахала им перед носом у Инге.

Та протянула руку и схватила пакетик.

– Лейла, ты ангел.

– Я знаю.

Инге прошла в спальню и выдвинула верхний ящик своего гардероба, где хранился необходимый для наркомана набор. Упаковка одноразовых шприцев, свеча, алюминиевая ложка и резиновая лента, чтобы перетягивать руку. Пока Лейла паковала вещи, она приготовила на пламени свечи зелье, набрала наркотик в шприц, после чего вонзила иглу в вену на левой руке.

Через несколько секунд все ее тело наполнилось восхитительной легкостью. Последнее, что она видела, прежде чем погрузиться в забытье, был силуэт ее прекрасной возлюбленной Лейлы, которая, выскользнув из дверей салона, двинулась по палубе в сторону сходней, выводивших на набережную.

## Глава 14


Бепсуотер. Лондон

Рэндалл Карп, в прошлом офицер технической службы в Лэнгли, а ныне сотрудник частного агентства «Кларендон интернэшнл секьюрити», приехал на квартиру Габриеля в Суссекс-Гарденс в предшествовавшие рассвету минуты полного затишья. Чтобы утренний холод не пробирал до костей, он натянул на рубашку толстый вязаный свитер. Кроме того, он надел голубые джинсы, замшевые сандалии и толстые шерстяные носки, какие обычно носят люди, привыкшие много ходить и проводящие большую часть дня вне дома. В своих длинных, похожих на щупальца руках он держал две полотняные сумки. В одной хранилось электронное оборудование, а в другой лежали необходимые для работы инструменты. Поставив с удовлетворенным видом свои сумки на пол в центре гостиной, он окинул комнату оценивающим взглядом.

– Мне нравится, как ты обустроил свое жилище, Гейб, – произнес он с южнокалифорнийским акцентом. С тех пор как Габриель в последний раз его видел, он обзавелся хвостиком на затылке, словно пытаясь тем самым компенсировать быстро прогрессирующее облысение. – Здесь даже запах какой надо. Чем, кстати, у тебя пахнет? Карри? Табаком? Прокисшим молоком? Похоже, мне понравится у тебя работать.

– Рад слышать.

Карп прошел к окну.

– Ну, где обитает наш мальчик?

– Третий этаж, считая с цокольным. Окна прямо над входом. Белые занавески.

– Кто он?

– Палестинец, который хочет навредить моей стране.

– Это я сам в состоянии понять. Мне подробности требуются. Он из «Хамас»? «Хесболла»? «Исламского джихада»?

Габриель ничего ему на это не сказал, а Карп был слишком опытным в такого рода делах, чтобы на него давить. Карп являлся техническим сотрудником, специалистом по части прослушивания, а технические сотрудники привыкли делать свое дело, имея перед собой лишь часть общей картины. Американец прославился среди сообщества западных спецслужб тем, что ему удалось записать в Праге беседу между русским резидентом и его агентом, установив «жучок» в ошейнике собаки, принадлежавшей русскому резиденту. Габриель познакомился с Карпом на Кипре, где проходила совместная американо-израильская операция по отслеживанию контактов одного агента ливийской секретной службы. После завершения операции Габриель, по совету Шамрона, нанял яхту и взял с собой Карпа в плавание вокруг острова. Знания и умения Карпа по морской части оказались ничуть не меньшими, чем в технической области, и они отлично провели время, проникнувшись во время путешествия большой человеческой симпатией и профессиональным уважением друг к другу.

– Почему ты выбрал меня, Гейб? – спросил Карп. – Насколько я знаю, в распоряжении ваших ребят находятся лучшие игрушки, какие только есть в этом бизнесе. С какой стати ты решил воспользоваться услугами человека со стороны для выполнения такой простой, в общем, работы?

– Потому что в последнее время наши ребята не могут сделать даже такую простую работу, не облажавшись.

– Да, я кое-что об этом читал. Но мне бы не хотелось закончить свои дни в тюрьме, Гейб, если ты понимаешь, на что я намекаю.

– Не волнуйся, Рэнди. Никто из нас в тюрьму не сядет.

Карп повернулся и глянул в окно.

– А что ты скажешь относительно мальчика, что живет через улицу? Он сядет в тюрьму – или у тебя на его счет другие планы?

– Что-то я не пойму, к чему ты клонишь.

– Просто интересуюсь, не умрет ли он в какой-нибудь темной аллее, нафаршированный пулями двадцать второго калибра. Странное дело: люди, к которым ты проявляешь внимание, почему-то всегда плохо кончают.

– Это обычная слежка, Рэнди. Мне нужно знать, с кем он общается и о чем говорит. Ничего больше.

Карп сложил на груди руки и еще раз глянул в окно, пытаясь определить нужный ему ракурс.

– Он профи?

– Похоже на то. Во всяком случае, на улице он демонстрировал завидную осторожность.

– Я мог бы попробовать осуществить запись его телефонных переговоров через стекло с помощью лазерного устройства, но если этот парень профи, то наверняка принял меры предосторожности на такой случай. А коли так, мы рискуем здорово усложнить себе жизнь. Хотя лазер менее дискриминирующий инструмент, нежели что-либо другое, его действие основано на улавливании вибраций стекла, которые он трансформирует в звуки. Но стекло вибрирует не только от звуков человеческой речи. Вибрации также вызывают шум транспорта, порывы ветра, громкая ругань в квартире по соседству, музыка, доносящаяся из СД-плейера. Так что это не лучший способ для прослушивания профессионала.

– Что в таком случае ты намереваешься сделать?

– Я могу прослушивать его телефон с абонентского интерфейса.

– С абонентского интерфейса?

Карп ткнул пальцем в сторону многоквартирного дома напротив.

– Видишь железную коробку на стене слева от входной двери? Это то самое место, где компания «Бритиш телеком» подсоединяет свои кабели к домашней сети. После этого сигнал распределяется по абонентам. Я могу поставить простейший «жучок» на абонентской линии этого парня. Он будет транслировать сигнал, аналогичный с поступающим на его номер. Мы, таким образом, сможем слушать телефонные переговоры этого парня с помощью обычного радиоприемника, сидя в этой самой комнате.

– Мне необходимо перекрыть его квартиру полностью.

– Для этого придется в эту самую квартиру проникнуть.

– В таком случае мы проникнем в эту квартиру – и все дела.

– Вот так люди и попадают в тюрьму, Гейб.

– Я уже говорил, что в тюрьму никто из нас не попадет.

– У нашего мальчика есть компьютер?

– Думаю, есть. Помимо всего прочего, он еще и студент.

– Я могу напустить на него «Ураган».

– Извини меня, Рэнди, но я какое-то время был вне игры и не в курсе последних веяний.

– Эта система разработана голландским ученым по имени Ван Эйк. Компьютер подсоединяется к монитору посредством передающего кабеля. Сигналы с этого кабеля имеют определенную частоту, которую можно поймать на тонко настроенном приемнике. Если этот парень выйдет в Интернет или захочет что-то передать по электронной почте, мы сможем отследить его деятельность с помощью системы «Ураган», находясь в этой комнате. Это все равно что заглядывать человеку через плечо, когда он сидит за своим компьютером.

– Что ж, если такая необходимость возникнет, задействуем и систему «Ураган», – сказал Габриель. – Кроме того, мне нужно, чтобы ты прослушивал его рабочий телефон.

– А где он работает?

– В ресторане на Эдгар-роуд.

– В этом случае «жучком» на кабеле не обойдешься. Слишком большая потеря сигнала. Необходим усилитель сигнала между рестораном и твоей квартирой.

– И что для этого требуется?

– Автомобиль.

– Легковушка подойдет?

– Вполне.

– Я сегодня же пригоню тебе машину.

– Надеюсь, она нигде не засветилась?

– Можешь не сомневаться.

– Собираешься одолжить авто у одного из ваших «помощников»?

– Тебя не должно волновать, где я ее возьму.

– Главное, чтобы машина не числилась в угоне.

В этот момент в окне напротив возник Юсеф и начал утреннюю инспекцию улицы.

– Это наш мальчик? – осведомился Карп.

– Он самый.

– Скажи мне одну вещь, Гейб. Как ты планируешь проникнуть в его квартиру?

Габриель посмотрел на Карпа и улыбнулся.

– Наш мальчик – большой женолюб. Этим и воспользуемся.

* * *

В два часа ночи Габриель и Карп проскользнули в аллею, выводившую к заднему входу ресторана «Кебаб фэктори». Чтобы добраться до железного ящика абонентского интерфейса, Карпу пришлось вскарабкаться на мусорный бак, доверху забитый гниющими пищевыми отходами. Вскрыв отмычкой замок, он распахнул маленькую железную дверцу и минуты две возился со скрывавшимся за ней хитросплетением проводов, подсвечивая себе крохотным фонариком, который держал в зубах.

Габриель стоял на часах, сосредоточив внимание на подступах к аллее.

– Долго еще? – прошептал он.

– Одна минута, если ты заткнешься, и две, если станешь настаивать на том, чтоб я поддерживал беседу.

Габриель бросил взгляд вдоль аллеи и увидел двух одетых в кожаные жилеты парней, которые направлялись в их сторону. Один из них подхватил с асфальта пустую бутылку и вдребезги разбил о стену дома. Его приятель, следивший за этими манипуляциями, едва удержался на ногах от смеха.

Габриель шагнул вперед, прислонился к стене и сделал вид, будто его тошнит. Парни в жилетках подошли к нему, и тот, что покрупнее и повыше ростом, опустил руку ему на плечо. От парня разило пивом и виски, а на его правой щеке змеился белый шрам. Его приятель глупо улыбался. Он брил голову, имел хрупкое сложение, и его бледная кожа в полумраке плохо освещенной аллеи отливала голубизной.

– Парни, мне не нужны неприятности, – произнес Габриель с сильным французским акцентом. – Просто меня здорово тошнит. Я слишком много выпил. Вы меня понимаете?

– Проклятый лягушатник, – процедил бритый. – К тому же выглядит как самый настоящий педик.

– Мне не нужны неприятности, – повторил Габриель.

Сунув руку в карман, он извлек несколько мятых двадцатифунтовых купюр и протянул деньги парням.

– Вот, возьмите. Только оставьте меня в покое.

Здоровяк со шрамом на щеке смахнул ладонью деньги с руки Габриеля, после чего выбросил вперед огромный кулак, целясь ему в голову.

* * *

Десятью минутами позже они уже сидели на квартире у Габриеля. Карп расположился за обеденным столом, разложив на его поверхности свое хитрое электронное оборудование. Взяв со столешницы мобильный телефон, он набрал номер ресторана. Пока мобильник дозванивался в автоматическом режиме до заведения, Карп настраивал на необходимую частоту приемник. Эта работа увенчалась успехом, и Карп прослушал записанное на пленке объявление, что ресторан «Кебаб фэктори» закрыт и не откроется ранее одиннадцати тридцати следующего дня. Потом Карп еще раз набрал номер ресторана и снова услышал по приемнику то же самое объявление. Теперь можно было не сомневаться, что установленные им «жучок» и усилитель сигнала работают безупречно.

Отложив инструменты, Карп подумал о вкладе в ночную работу, который сделал Габриель. На это у него, по подсчетам американца, ушло не более трех секунд, хотя работу Габриеля он не видел – слишком был занят собственным делом. Зато он все слышал, а именно звуки четырех хлестких ударов. Последний, судя по силе хлопка, был наиболее результативным. Карпу даже показалось, что он расслышал, как затрещали кости, но повернулся, чтобы обозреть поле боя, только после того, как закончил устанавливать подслушивающее оборудование и запер железный ящик. Зрелище было незабываемое: Габриель Аллон, наклонившись к двум распростертым в аллее телам, щупал пульс на шее пострадавших, чтобы убедиться, что никого из них не убил.

* * *

На следующее утро Габриель вышел из дома, чтобы купить бумагу. Пройдясь под моросящим дождем по Эдгар-роуд, он остановился у киоска и взял свежий выпуск «Таймс». Сунув газету в карман куртки, он перешел улицу и заглянул в небольшой супермаркет. Там он купил бумагу, клей, ножницы и еще один экземпляр газеты «Таймс».

Когда Габриель вернулся к себе на квартиру, Карп все еще спал. Положив перед собой на стол два листа писчей бумаги, Габриель написал вверху первого листа свой секретный кодовый номер, а потом имя получателя – Ром.

На протяжении пятнадцати минут он строчил отчет, ритмично водя ручкой по бумажному листу правой рукой и подпершись левой. Его сочинение отличалось четкостью и лапидарностью стиля, и было написано так, как этого требовал Шамрон.

Закончив послание, Габриель открыл «Таймс» на восьмой странице и аккуратно вырезал из нее ножницами большое рекламное объявление сети магазинов мужской одежды. Отложив изрезанную газету в сторону, Габриель пододвинул к себе второй экземпляр «Таймс» и тоже раскрыл его на восьмой странице. Положив листок с рапортом на рекламное объявление, он приклеил его к газете, а затем наклеил сверху вырезанное из первого экземпляра «Таймс» точно такое же объявление. Сложив газету, Габриель положил ее в боковой карманчик своей черной дорожной сумки и застегнул «молнию». Надел куртку, повесил сумку на плечо и вышел из квартиры.

Дойдя по улице до Марбл-Арч, он спустился в метро. Купив в автомате билет, он, прежде чем пройти через турникет, сделал по таксофону один короткий звонок. Пятнадцать минут спустя он выходил со станции метро «Ватерлоо».

Бодель – сотрудник Шамрона – дожидался его в кафе в здании терминала «Евростар». Рядом с ним на стуле лежал пластиковый пакет с названием определенного сорта американских сигарет. Габриель сел за соседний столик, заказал себе чай и стал просматривать захваченную им из дома газету. Допив чай, он вышел из заведения, оставив газету на столе. Бодель подошел к столу, взял газету и сунул ее в свой пластиковый пакет, украшенный сигаретной рекламой, после чего вышел из кафе и зашагал в противоположную от терминала сторону.

Габриель стоял на перроне терминала «Евростар», дожидаясь, когда подадут поезд. Десятью минутами позже он уже сидел в вагоне электропоезда, который следовал в Париж.

## Глава 15


Амстердам

На Херенграхте, что входит в Золотое кольцо амстердамских каналов, стоял красивый белый дом с большими окнами, выходившими на канал и облицованную гранитом набережную. Владелец дома Дэвид Моргентау был мультимиллионером и президентом концерна «Оптик» – одного из крупнейших в мире производителей стильных очков в дорогой дизайнерской оправе. Помимо всего прочего, он был еще и убежденным сионистом. В течение ряда лет вкладывал миллионы в израильские благотворительные фонды и израильскую промышленность. Будучи по паспорту американским гражданином голландско-еврейского происхождения, он также председательствовал в нескольких нью-йоркских еврейских организациях, и считался там истинным «ястребом», особенно когда речь заходила о безопасности Израиля. Он и его жена Синтия – известный нью-йоркский дизайнер по интерьерам – посещали дом в Амстердаме регулярно два раза в год. Первый раз они приезжали в Амстердам летом – по пути на свою виллу в Каннах, а второй раз – зимой, на рождественские праздники.

Тарик сидел в кафе на противоположной стороне канала и пил горячий сладкий чай. Он много чего знал о Дэвиде Моргентау такого, о чем никогда не писали ни в разделе светской хроники воскресных газет, ни в крупнейших деловых изданиях. К примеру, он знал, что Моргентау был не только личным другом премьер-министра Израиля, но и оказывал кое-какие услуги ведомству Шамрона. Это не говоря уже о том, что однажды Моргентау взял на себя роль секретного курьера, обеспечивая бесперебойное сообщение между израильским правительством и Фронтом освобождения Палестины. Зная все это, Тарик собирался Моргентау убить.

За время пребывания в Амстердаме Лейла составила детальный отчет о своих наблюдениях. Так, она указывала, что Дэвид и Синтия Моргентау каждое утро выходят из дома, чтобы посетить один из амстердамских музеев или покататься на коньках в пригороде. В течение дня в доме оставалась одна только горничная – молодая девушка голландского происхождения.

Простая операция, думал Тарик. Даже слишком простая.

К дому подъехал «мерседес». Тарик глянул на часы: было четыре вечера. Пока все шло в полном соответствии с графиком. Из автомобиля вышел высокий седой мужчина. Он был одет в толстый свитер и вельветовые брюки, а в руках держал две пары коньков. Через несколько секунд к нему присоединилась привлекательная женщина в черных легинсах и пуловере. Как только они вошли в дом, «мерседес» уехал.

Тарик оставил на столе несколько гульденов и вышел из кафе.

Пока он медленно брел к барже на Амстеле, над Херенграхтом сыпал снег. Мимо него промчались двое велосипедистов, оставив после себя на девственно-белом снежном покрове следы в виде двух длинных черных лент. Вечер в чужом, незнакомом городе всегда навевал на Тарика меланхолию. Зажигались уличные фонари, из офисов выходили клерки и служащие, начинали заполняться многочисленные бары и кафе. Одно за другим приветливым светом озарялись окна. Сквозь оконные стекла стоявших на канале домов было видно, как родители, вернувшись с работы, целовали детей, мужья приветствовали жен, а любовники бросались друг к другу в объятия.

«Тоже жизнь, – думал Тарик, – но какая-то другая, не моя. Да и город этот не мой, и земля не моя, чужая».

Потом Тарик стал думать о том, что сказал ему Кемаль во время их последней встречи в поезде. Как выяснилось, Ари Шамрон подключил к операции по его обнаружению и ликвидации его старого недруга Габриеля Аллона. На удивление, новость не слишком озаботила Тарика. Более того, он был даже рад, так как по этой причине его существование обретало большую глубину, насыщенность и смысл. Не говоря уже о том удовольствии, какое он бы получил, если бы удалось сорвать переговорный процесс и одновременно расквитаться с Габриелем Аллоном…

Однако убить Аллона не так-то просто. С другой стороны, думал Тарик, бредя по покрытой снегом набережной, у него перед Аллоном немалые преимущества. Он знал, что Аллон начал его разыскивать, и уже одно это обстоятельство позволяло ему рассчитывать на успех. Чтобы добыть зверя, охотник прежде всего должен на него выйти. Если Тарик будет вести игру умело и осторожно, то ему, очень может быть, удастся заманить Аллона в ловушку. И тогда Тарик его убьет – как в свое время Аллон убил Махмуда.

Секретные службы в попытке схватить того или иного террориста действуют в основном двумя способами. Они могут найти нужного им человека, пользуясь новейшими научными разработками в области перехвата коммуникаций или внедрив в ряды террористической организации своего агента. Возможен также вариант вербовки секретными службами одного из членов такой организации. По этой причине Тарик и Кемаль проявляли крайнюю осторожность, передавая друг другу информацию, стараясь по возможности не использовать при этом телефоны и Интернет. Вместо этого они пользовались услугами курьеров. Хотя среди курьеров зачастую попадались идиоты вроде того парня, которого Кемаль послал на Самос, израильтянам до сих пор выследить Тарика не удалось. Конечно, они могли попытаться внедрить в его группу своего человека. Но внедрить агента в террористическую организацию трудно, а в его, Тарика, группу почти невозможно. Его организация невелика, крепко спаяна и чрезвычайно мобильна. Люди же, которые ее составляют, посвятили себя борьбе, отлично натренированы и беспредельно ему преданы. Тарик был уверен, что ни один из агентов организации евреям его не выдаст.

Тарик мог воспользоваться этим. Он уже просил Кемаля встретиться с его агентами и соответствующим образом их проинструктировать. В случае, если бы они обнаружили что-нибудь из ряда вон, а именно: слежку, прослушивание или намерение вступить с ними в контакт, – им вменялось в обязанность немедленно об этом докладывать. Если бы после этого Тарику удалось установить, что к этой враждебной деятельности причастна израильская разведка, то он мигом бы перешел из разряда преследуемых в разряд охотников.

Он вспомнил об операции, которую проводил, когда состоял в «Джихаз эль-Ражд» – разведке Фронта освобождения Палестины. Тогда ему посчастливилось идентифицировать агента израильской секретной службы, который работал под дипломатическим прикрытием посольства Израиля в Мадриде. Этому офицеру удалось завербовать нескольких членов ФОП, и Тарик решил, что пришла пора с ним расквитаться. Он послал в Мадрид одного палестинца, который должен был сыграть роль предателя. Палестинец встретился с офицером израильской разведки в посольстве и пообещал передавать ему секретные сведения, касавшиеся лидеров ФОП, их личной жизни и привычек. Поначалу израильтянин воспринял его слова с недоверием. Тарик предвидел это и снабдил своего агента верной, но сравнительно безвредной информацией – сведениями, которые, по мнению Тарика, были уже израильтянам известны. Это помогло палестинцу заручиться доверием израильского разведчика, который окончательно поверил, что перед ним изменник. Офицер договорился с палестинцем о второй встрече, которая должна была состояться через неделю в одном из мадридских кафе. На этот раз в Мадрид поехал Тарик. В назначенное время он вошел в заведение, дважды выстрелил израильтянину в лицо, после чего спокойно удалился.

Прошагав еще несколько сот ярдов по набережной, Тарик подошел к принадлежавшей голландке барже. Это было мерзкое жилище – неуютное, грязное, пропитанное наркотическим дурманом, духом всевозможных излишеств и сексуальных извращений. При всем том это была отличная конспиративная квартира, которой он без зазрения совести пользовался, готовя очередную акцию. Простучав каблуками по палубе, он вошел в салон, где царили полумрак и пронизывающий холод. Тарик зажег лампу и включил маленький электрообогреватель. В спальне завозилась под одеялом Инге. Это была совершенно пропащая женщина, которая нисколько не походила на девушку, с какой он свел знакомство в Париже. Об этой, подумал Тарик, не пожалеет ни одна живая душа.

Тарик вошел в спальню. Инге перекатилась на постели и посмотрела на него сквозь свисавшие ей на лицо спутанные пряди светлых волос.

– Где ты был? Я уже начала беспокоиться.

– Просто ходил на прогулку. Мне нравится гулять по городу, когда идет снег.

– Который час?

– Четыре тридцать. Не пора ли выбираться из постели?

– Я могу себе позволить поваляться еще часик.

Тарик развел кипятком «Нескафе» и принес кружку в спальню. Инге приподнялась на постели и оперлась на локоть. При этом одеяло с нее соскользнуло, и он увидел ее обнаженные груди. Тарик отвел глаза и протянул ей кружку. Инге стала пить кофе, поглядывая на своего квартиранта.

– Что-нибудь случилось? – встревожилась она.

– Да нет. Ничего особенного.

– Тогда почему ты отводишь от меня глаза?

Инге присела на постели и отбросила одеяло в сторону. Тарику хотелось сказать ей «нет», но он подумал, что Инге может проникнуться подозрениями к французу, отвергающему ласки привлекательной молодой женщины. Поэтому он подошел и позволил Инге себя раздеть. Через несколько минут он извергнулся в ее заповедные глубины. Правда, думал он при этом не об Инге, а о том, как будет убивать Габриеля Аллона.

* * *

После того, как Инге ушла, Тарик долго лежал в кровати, вслушиваясь в звуки двигавшихся по реке судов. Где-то через час у него разболелась голова. В последнее время его все чаше терзали головные боли – три, а то и четыре раза в неделю. Врач предупреждал его, что именно так и будет. Скоро у него перед глазами все стало расплываться от боли. Намочив под краном полотенце, он обвязал им голову, но лекарство принимать не стал – болеутоляющие притупляли восприятие и вызывали ночные кошмары: ему снилось, что он проваливается в черную бездну. Так что оставалось лишь одно: валяться на постели голландки и стараться преодолеть боль, которая через несколько часов достигла своего апогея. Тарику казалось, что ему в череп вливают по капле через глазницы расплавленный свинец.

## Глава 16


Вальбон. Прованс

Утро было холодным и прозрачным; солнечный свет заливал окрестные холмы. Поднявшись с постели, Жаклин натянула узкие замшевые брюки, шерстяное джерси и спрятала длинные пряди своих черных волос под темно-синим кожаным шлемом. Надев солнечные очки в массивной оправе, она критическим взглядом оглядела себя в зеркале. Теперь она походила на спортивного, очень привлекательного молодого человека, что, собственно, входило в ее намерения. Сделав несколько упражнений на растяжку на полу спальни, она спустилась по лестнице в холл, где у стены стоял гоночный велосипед фирмы «Бьянчи». Выкатив велосипед во двор, Жаклин прошла по гравийной подъездной дорожке к воротам. Через минуту она уже ехала по затененной деревьями тропинке в сторону соседнего местечка.

Промчавшись по сонным улочкам городишки Вальбон, она, сбавив скорость, стала забирать вверх по крутому склону, двигаясь по дороге, выводившей к Опио. Первые несколько миль длинного подъема она неторопливо и размеренно вращала педали, разогревая мышцы, потом, переключив передачу, резко увеличила темп. Когда склон стал более пологим, она полетела, будто выпущенный из пращи камень, с силой давя на педали работавшими как шатуны ногами. В холодном воздухе разливался запах лаванды; вдоль дороги росли оливковые рощи. Когда Жаклин, выбравшись из тени оливковых деревьев, покатила по равнине, солнце стало ощутимо припекать ей спину. Вскоре она почувствовала, что вспотела.

Где-то на полпути она взглянула на таймер. Результат оказался впечатляющим: она на тридцать секунд превысила свое лучшее время на этой дистанции. Неплохо для декабря, очень даже неплохо. Объезжая двигавшиеся по шоссе машины и попеременно переключая передачи, она добралась до начала очередного довольно крутого подъема. Ехать сразу стало труднее. Теперь дыхание вырывалось у нее из легких короткими частыми толчками, а ноги горели, словно объятые пламенем. Это все из-за курения, сказала она себе, не желая давать поблажки и продолжая крутить педали. Поднимаясь по крутому склону, она неожиданно подумала о Мишеле Дювале, разозлилась, и в который уже раз мысленно обругала его свиньей. Когда до вершины холма оставалось не более сотни ярдов, она почувствовала, что выдыхается. Чтобы преодолеть склон, ей пришлось приподняться над сиденьем и, помогая усталым конечностям, давить на педали всей тяжестью тела. Но даже взобравшись на холм, она не остановилась передохнуть, и, глотнув из фляжки воды, покатила вниз. Сделав солидный крюк, она въехала в местечко Вальбон с противоположной стороны и взглянула на часы. Выяснилось, что она улучшила свой персональный рекорд на пятнадцать секунд. А все благодаря Мишелю Дювалю, подумала Жаклин.

Она вылезла из седла и, придерживая велосипед за руль, покатила его по тихим улицам старинного городка. Добравшись до главной площади, она прислонила велосипед к стене дома, купила в киоске газеты, после чего выпила в ближайшем кафе чашку кофе с молоком и съела свежий, только что испеченный круассан. Покончив с едой, она взяла велосипед и продолжила прогулку.

В конце застроенной коттеджами улицы находилась парковочная площадка и современных форм коммерческое здание. В окне висело объявление о сдаче помещения на первом этаже в аренду. Объявление висело уже несколько месяцев; это свидетельствовало, что желающих арендовать здесь полезную площадь пока не нашлось. Жаклин приставила ладонь ко лбу и стала вглядываться сквозь грязное стекло в помещение. Ее взгляду предстала большая пустая комната с деревянными полами и высоким потолком. Если разобраться, отличное место для танцзала. Жаклин не упустила возможности немного пофантазировать. Ей представилось, как она, выйдя из модельного бизнеса, открывает в Вальбоне балетную школу. Большую часть года ее посещали бы девицы из местных, но в августе, когда в Вальбон во множестве съезжались туристы, можно было бы открыть специальный класс для приезжих. Каждый день она уделяла бы несколько часов преподаванию, а в оставшееся время каталась бы на велосипеде, пила кофе и читала газеты в кафе на главной площади. Кроме того, она взяла бы себе прежнее имя, и снова стала Сарой Халеви – еврейской девушкой из Марселя. Но чтобы открыть балетную школу, требовались деньги, а заработать их она могла только в модельном бизнесе. Из этого следовало, что ей необходимо вернуться в Париж и еще некоторое время работать с такими людьми, как Мишель Дюваль. Только после этого она могла обрести свободу.

Вновь оседлав велосипед, она медленно поехала домой. То, что она называла домом, представляло собой сложенную из песчаника маленькую виллу с красной металлической крышей. Дом закрывали от праздных взглядов с дороги выстроившиеся в ряд кипарисы. В саду перед домом росли дикие розы и лаванда вперемежку с оливковыми деревьями. Ближе к дому находился прямоугольный бассейн.

Жаклин вошла в дом, прислонила велосипед к стене и отправилась на кухню. Там ей подмигнул красный глазок автоответчика. Она сварила себе кофе, после чего, перемотав пленку, уселась с чашкой на диван и прослушала полученные в ее отсутствие сообщения.

Звонила Ивонна и приглашала на вечеринку в дом испанского миллионера-теннисиста, обитавшего в Монте-Карло. Потом позвонил Мишель Дюваль, и рассыпался в извинениях по поводу своего дурного поведения во время фотосессии. Кроме того, он просил ее перезвонить Роберту. Как выяснилось, съемки в Мюстике снова стояли на повестке дня. «Снимать начнут через три недели, так что сыр и пасту больше не ешь и держи свою красивую задницу в форме».

Жаклин подумала о своих ежедневных велосипедных прогулках и улыбнулась. Возможно, ее лицо и выглядело на тридцать три, но тело – ни в коем случае.

«Между прочим, тут тебя разыскивал парень по имени Жан-Клод. Сказал, что хочет лично переговорить с тобой относительно работы. – Жаклин поставила чашку на стол, села на диване прямо и уставилась на автоответчик. – Я сказал ему, что ты уехала на юг. Он сообщил, что тоже туда собирается и что обязательно тебя разыщет, когда окажется в тех краях. Не сердись на меня, ангел. Этот Жан-Клод показался мне вполне приличным парнем. И очень симпатичным. Я тебя даже к нему приревновал. Люблю тебя. Чао».

Жаклин перемотала пленку и прослушала это сообщение снова, как если бы желала удостовериться, что она все поняла правильно.

«Между прочим, тут тебя разыскивал парень по имени Жан-Клод. Сказал, что хочет лично переговорить с тобой относительно работы».

Она нажала на кнопку стирания записи; руки у нее тряслись, а сердце колотилось о ребра, как бешеное.

* * *

Жаклин сидела на залитой солнцем террасе, вспоминая тот вечер, когда ее завербовал Ари Шамрон. Она истратила часть заработанных ею в модельном бизнесе денег, чтобы в связи с уходом родителей на пенсию сделать им подарок – купить для них в Херцлии небольшую квартиру с видом на море. Она приезжала к ним в Израиль, как только ей удавалось выкроить несколько свободных дней, и всей душой полюбила эту страну. Это было единственное место на земле, где она чувствовала себя по-настоящему свободной. Но выше всего она ставила то обстоятельство, что здесь ей не нужно было скрывать свое еврейское происхождение.

Однажды вечером в джаз-кафе в Тель-Авиве к ее столику подошел пожилой человек. Он был лыс, носил очки в стальной оправе, брюки цвета хаки и кожаную летную куртку, порванную у правой подмышки.

– Привет, Сара, – сказал он, с заговорщицким видом ей улыбнувшись. – Я могу к вам присоединиться?

Она в удивлении подняла на него глаза.

– Откуда вы знаете, что меня зовут Сара?

– Признаться, я знаю о вас довольно много. Ведь я ваш старый поклонник.

– Но кто вы?

– Меня зовут Ари. Я работаю в организации, имеющей отношение к министерству обороны. Она называется Институтом координации. Мы же называем ее просто «служба».

– Что ж, я рада, что мы прояснили хотя бы этот вопрос.

Он запрокинул голову и рассмеялся.

– Я бы хотел переговорить с вами о работе. Вы не станете возражать, если я и впредь буду называть вас Сарой? Мне почему-то трудно думать о вас, как о Жаклин.

– Никто, кроме родителей, меня Сарой больше не называет.

– Даже старые друзья?

– У меня только новые друзья, – сказала она с ноткой печали в голосе. – Вернее, люди, которые называют себя моими друзьями. Все мои старые друзья из Марселя отдалились от меня после того, как я стала моделью. Они считали, что из-за этой работы я сильно изменилась.

– Но вы ведь и вправду изменились, верно?

– Полагаю, так оно и есть, – сказала она, а сама подумала: «И зачем я говорю все это человеку, с которым только что познакомилась? Но как быстро, однако, он забирается под кожу. Интересно, это относится ко всем – или только ко мне?»

– Но ведь это не просто работа, правда, Сара? Это образ жизни. Вы общаетесь почти исключительно с дизайнерами и знаменитыми фотографами. Вы посещаете модные вечеринки и эксклюзивные рестораны вместе с актерами, рок-звездами и богатыми плейбоями вроде того итальянского графа, с которым у вас в Милане была интрижка. Можно не сомневаться, что нынче в вас мало что осталось от той застенчивой девчушки из Марселя, у которой нацисты убили в Собиборе дедушку и бабушку.

– Вы и вправду знаете обо мне довольно много. – Женщина с подозрением посмотрела на своего нового знакомого. Она привыкла находиться в окружении красивых и холеных людей, но сейчас с ней беседовал весьма непривлекательный, даже, пожалуй, уродливый пожилой мужчина в старомодных очках и в старой, порванной летной куртке. В нем было что-то примитивно-грубое – как в первых поселенцах, приехавших на Землю обетованную в конце тридцатых годов. По мнению женщины, ее новый знакомый относился к тому типу мужчин, которые не умеют правильно завязывать галстук, но нисколько по этому поводу не комплексуют. При всем том он совершенно ее очаровал. Кроме того, она была основательно заинтригована всем происходящим.

– Вы, как еврейка из Марселя, не можете не знать, что у нашего народа множество врагов, которые хотели бы нас уничтожить и отобрать все то, что мы построили на этой земле. – Излагая свои мысли, он полосовал воздух рукой, словно саблей. – В течение ряда лет Израиль вел многочисленные войны со своими недругами. Сейчас мы живем в мирной стране, но Израиль продолжает вести войну особого рода, которая известна под названием «тайной». Эта война никогда не закончится и будет идти вечно. По этой причине ваш паспорт, а главное – ваша красота могут принести нашему делу большую пользу.

– Вы что же – предлагаете мне стать шпионкой?

Он рассмеялся.

– Все далеко не столь драматично, как вам представляется.

– Что в таком случае мне придется делать?

– Я хочу, чтобы вы стали «бат левейха».

– Извините, но я не говорю на иврите.

– "Бат левейха" – это термин, обозначающий вспомогательного агента службы женского пола. В качестве такового вам придется время от времени выполнять определенные задания нашей службы. К примеру, вам могут предложить сыграть роль жены или подруги одного из наших офицеров. Или раздобыть информацию, которую вам, как женщине, будет заполучить куда легче, нежели агенту-мужчине.

Он замолчал, чтобы прикурить очередную сигарету.

– Возможно также, вам предложат выполнить задание, которое женщины посчитали бы для себя оскорбительным.

– Это какое же?

– Мы можем попросить вас соблазнить того или иного человека – одного из наших недругов, – чтобы тем самым его скомпрометировать.

– В Израиле много красивых женщин. Не понимаю, почему вы остановили свой выбор на мне?

– Потому что вы не израильтянка. Потому что у вас подлинный французский паспорт и легальная работа.

– Эта легальная работа, как вы изволили выразиться, приносит мне неплохой доход, и я бы не хотела ее лишиться.

– Если вы согласитесь на нас работать, я прослежу за тем, чтобы наши задания не отнимали у вас много времени и чтобы вам выдавали компенсацию за недополученные по нашей вине доходы. – Тут он добродушно улыбнулся. – Боюсь, однако, что те три тысячи долларов в час, которые вам обычно платят, я выплачивать не смогу.

– Пять тысяч, – улыбнувшись, сказала она.

– Примите мои поздравления.

– Я должна подумать над вашим предложением.

– Ясное дело. Но когда вы будете об этом думать, примите к сведению одну вещь. Если бы Израиль существовал во время Второй мировой войны, Морис и Рашель Халеви, вполне возможно, все еще были бы живы. По роду своей деятельности я обязан обеспечить выживание нашего государства, чтобы в следующий раз, когда объявится маньяк, обуреваемый желанием пустить наших людей на мыло, на этой планете нашлось место, где они смогли бы укрыться от врагов. Признаться, я очень надеюсь, что вы согласитесь нам помогать.

Он дал ей свою карточку с телефонным номером и попросил на следующий же день сообщить о своем решении. Потом он пожал ей руку и удалился. Надо сказать, его рука была самой твердой из всех, что ей когда-либо доводилось пожимать.

* * *

У нее не возникло вопроса, принимать или не принимать предложение старика. По всем стандартам она вела восхитительную, полную событий роскошную жизнь. Но по сравнению с тем, что ей предлагал Ари Шамрон, ее существование представлялось скучным, серым и бессмысленным. Неожиданно сверхмодные футуристические наряды, проходы по подиуму, изматывающие фотосессии с амбициозными фотографами – то есть все то, что прежде составляло ее жизнь, стало казаться ей глупым, искусственным и претенциозным.

Она вернулась в Европу с началом международного сезона модных показов, так как у нее имелись договоры с домами моды в Париже, Милане и Риме, но в ноябре, когда бурная деятельность в мире моды стала затихать, сказала Марселю Ламберу, что выдохлась и нуждается в отдыхе. Марсель просмотрел ее рабочий календарь, обзвонил заказчиков, внес соответствующие коррективы в намеченные ранее переговоры, после чего поцеловал ее в щеку и сказал, чтобы она уезжала из Парижа как можно дальше. В тот же вечер она зашла в офис авиакомпании «Эль-Аль» в аэропорту Шарль де Голль, взяла оставленный ей по приказу Шамрона билет первого класса и вылетела в Тель-Авив.

Когда самолет приземлился в аэропорту Бен-Гурион, Шамрон лично встретил ее у трапа, после чего проводил в специальное помещение службы при аэровокзале. Все было обставлено так, чтобы она почувствовала, что отныне принадлежит к элите израильского общества. Кроме того, ей дали понять, что с той минуты, как она вошла в дверь засекреченной комнаты, ее жизнь изменилась, потекла по новым законам и никогда уже не станет прежней. Из аэропорта Шамрон повез ее в Тель-Авив на роскошно обставленную конспиративную квартиру в жилом комплексе Опера-Тауэр, где имелась большая терраса с видом на Променад и пляж Геула-Бич.

– Это место будет вашим домом в течение нескольких недель. Надеюсь, вам здесь понравится.

– Здесь удивительно красиво.

– Отдыхайте. Завтра начнется серьезная работа.

На следующее утро она поехала в академию, где была зачислена на ускоренные курсы по обучению шпионскому ремеслу. Шамрон лично читал там лекции по основам обеспечения скрытной связи и передачи информации. Кроме того, ее обучали стрельбе из пистолета «беретта» и давали наставления относительно того, каким образом модернизировать свою одежду, чтобы иметь возможность без задержки выхватить оружие. Шамрон также учил курсантов, как отмычкой или другим подручным средством открывать замки и с помощью специального приспособления делать оттиски с ключей. С подачи Шамрона она узнала о различных способах обнаружения слежки, а также о том, как уходить от преследования. Каждый день она проводила два часа в компании с человеком по имени Ори, который обучал ее азам арабского языка.

Однако большую часть времени в академии она занималась упражнениями, направленными на развитие памяти и наблюдательности. Шамрон оставлял ее одну в кинозале, на экране которого было несколько дюжин разнообразных имен и фамилий, ей следовало их запомнить. Потом он приводил ее в небольшие апартаменты, предлагая в течение нескольких секунд ознакомиться с обстановкой, после чего требовал во всех подробностях описать увиденное. Бывали случаи, когда он приглашал ее на ленч в кафе, а когда они выходили, неожиданно просил описать внешность официанта, который их обслуживал. В первый раз Жаклин заявила, что не имеет об этом ни малейшего представления.

– Плохо. Вы должны постоянно отдавать себе отчет в том, кто вас окружает, – сказал Шамрон. – При этом следует исходить из концепции, что официант – ваш потенциальный враг. Вам необходимо все время сканировать взглядом помещение и вести наблюдение, ни на секунду не ослабляя внимания. При всем том вы должны вести себя так, чтобы никто вас в этом не заподозрил.

Тренировки не прекращались и после захода солнца. Каждый вечер Шамрон появлялся у нее на квартире в Опера-Тауэр и брал с собой на прогулки по улицам Тель-Авива. Когда они проходили мимо офиса какого-нибудь адвоката, Шамрон мог дать ей задание проникнуть в кабинет и похитить определенные файлы. Аналогичные поручения – что-нибудь украсть – он давал ей, когда они гуляли по застроенной модными бутиками фешенебельной улице.

– Вы шутите, – сказала она, когда получила такое задание в первый раз.

– Ничего подобного. Представьте только, что вы находитесь в бегах в совершенно незнакомой вам стране. Денег у вас нет, как нет и возможности связаться с нами. При этом вас разыскивает полиция и вам просто необходимо сменить обличье.

– Даже не знаю, с какого конца взяться за такое дело. Боюсь, я просто не способна воровать в магазинах.

– Никто не знает, на что он способен. Здесь главное не привлекать к себе внимание и иметь невинный вид.

Она зашла в магазин и минут десять примеряла одежду. Так ничего и не купив, она прошла к выходу, но потом, когда они с Шамроном остались одни, открыла сумочку и продемонстрировала лежавшее в ней черное платье для коктейлей.

Шамрон сказал:

– Теперь я хочу, чтобы вы нашли место, где могли бы переодеться и избавиться от вашей старой одежды. Когда сделаете это, идите на набережную и ждите меня у киоска, где торгуют мороженым.

Стоял теплый для начала ноября вечер, и по улице прогуливались люди, желавшие подышать воздухом. Жаклин переоделась и присоединилась к Шамрону. Они шли по набережной Променад под руку, Жаклин игриво лизала мороженое, а Шамрона можно было принять за богатого старца, вышедшего с молодой любовницей на прогулку.

– За вами следят три человека, – неожиданно сказал Шамрон. – Встретимся через полчаса в баре вон того ресторана. Вы расскажете мне, кто они и как выглядят. При этом имейте в виду, что я собираюсь воспользоваться услугами киллера, чтобы покончить с ними, поэтому, описывая их, будьте предельно точны.

Жаклин занялась рутинной работой по выявлению слежки, следуя преподанным ей в академии методам. Потом она вошла в указанный ей бар, где и обнаружила Шамрона. Он сидел за одним из угловых столиков.

– Мужчина в черном кожаном пиджаке. Парень в голубых джинсах и шерстяной рубашке с вышитым на груди гербом университета Йеле. Девушка-блондинка с татуировкой в виде розы на лопатке.

– Чушь, чушь и еще раз чушь. Печально, но вы только что обрекли на гибель трех ни в чем не повинных туристов. Придется попробовать еще раз…

Чтобы доехать до бульвара Ротшильда, они взяли такси. Это была широкая, обсаженная деревьями и уставленная скамейками улица, где располагались самые фешенебельные кафе и рестораны города.

– Итак, за вами продолжают следить три человека. Встретимся в кафе «Тамар» через тридцать минут.

– Где находится кафе «Тамар»?

Но Шамрон ничего ей не сказал и растворился в толпе пешеходов. Через полчаса она, отыскав шикарное кафе «Тамар» на улице Шейнкин, снова присоединилась к Шамрону.

– Девушка с собакой, битник с наушниками и плейером и парень из кибуца с автоматом «узи» на боку.

Шамрон улыбнулся.

– Очень хорошо. Теперь еще один тест – так сказать, на сон грядущий. Видите того человека, сидящего в одиночестве?

Жаклин кивнула.

– Завяжите с ним беседу, узнайте о нем все, что только сможете, пригласите к себе на квартиру, а в фойе попробуйте от него отделаться, но так, чтобы обошлось без скандала и шума.

С этими словами Шамрон поднялся с места и вышел из заведения. Жаклин встретилась с указанным мужчиной взглядами. Через несколько минут он уже сидел за ее столиком. Они разговорились. Мужчина сообщил, что его зовут Марк и что родом он из Бостона. В настоящее же время он живет в Израиле, потому что у него здесь компьютерный бизнес. Они проговорили примерно час, после чего начали флиртовать. Но когда Жаклин пригласила его к себе домой, он сообщил, что женат и у него семья.

– Очень жаль, – сказала она. – Мы могли бы неплохо провести время.

Мужчина довольно быстро переменил свое мнение и принял приглашение. Жаклин под тем предлогом, что ей нужно попудрить носик, вышла в коридор, но направилась не в туалет, а в телефонную будку. Набрав номер консьержа в Опера-Тауэр, она оставила для себя самой некое сообщение, после чего вернулась за столик.

– Пойдемте, – сказала она, обращаясь к своему новому знакомому.

Они отправились к ней на квартиру. Прежде чем подняться на лифте на свой этаж, она справилась у консьержа, не оставил ли кто-нибудь ей сообщение.

– Звонила ваша сестра из Херцлии, – ответил консьерж. – Она пыталась дозвониться к вам в апартаменты, но там никто не брал трубку. Поэтому она позвонила сюда и продиктовала для вас послание.

– И что же она сказала?

– Сказала, что у вашего отца случился сердечный приступ.

– Боже мой!

– По ее словам, его уже отвезли в госпиталь. Опасность ему не угрожает, но она просила вас немедленно к ней приехать.

Жаклин повернулась к американцу.

– Извините, но мне, похоже, придется ехать в Херцлию.

Американец поцеловал ее в щеку и, расстроенный, удалился. Шамрон, который лично наблюдал за этой сценой, стоя в противоположном конце фойе, подошел к Жаклин, улыбаясь до ушей, как школьник.

– Все было очень поэтично, Сара Халеви. Но главное – очень естественно.

* * *

Первое задание, которое она получила, отлучки из дома не потребовало. Служба хотела рекрутировать иракского ученого-атомщика, который жил в Париже и работал с французскими поставщиками Ирака. Шамрон решил подстроить иракцу так называемую «сладкую ловушку» и задействовал с этой целью Жаклин. Она познакомилась с иракцем в баре, очаровала его и поехала к нему на квартиру. Тот потерял от любви голову. Жаклин сказала, что, если он хочет видеться с ней и впредь, придется встретиться с ее приятелем, у которого есть для него деловое предложение. «Приятелем» оказался не кто иной, как Ари Шамрон, а «деловое предложение», которое он сделал, звучало следующим образом: «Вы должны работать на нас. В противном случае мы сообщим вашей семье и службе безопасности Саддама Хусейна, что вы спите с израильской шпионкой». Иракцу ничего не оставалось, как выразить согласие работать на Шамрона.

Жаклин, таким образом, впервые испытала на собственном опыте, что значит быть секретным агентом. И надо сказать, подобная деятельность пришлась ей по вкусу, хотя ее роль в этой операции, которая нанесла удар по иракским ядерным амбициям, была довольно скромной. Но как бы то ни было, Жаклин помогла защитить Израильское государство от врага, который не жалел усилий, чтобы причинить ему вред. Кроме того, ее не оставляла мысль, что она, пусть и в малой степени, отомстила за смерть своих бабушки и дедушки.

Следующего задания ей пришлось дожидаться год. Ей предложили соблазнить и шантажировать офицера сирийской разведки, обитавшего в Лондоне. И она вновь добилась впечатляющего успеха. Через девять месяцев ее послали на Кипр, где она должна была соблазнить высокопоставленного сотрудника германской химической компании, поставлявшей свою продукцию в Ливию. Шамрон хотел, чтобы она, подсыпав немцу снотворного, сфотографировала документы, хранившиеся у него в портфеле. Все прошло без малейших осложнений, и она снова с успехом завершила свою миссию.

По окончании этой операции Шамрон вызвал ее в Тель-Авив, где, продемонстрировав ей секретный циркуляр, поставил в известность, что ее деятельность в качестве секретного агента прекращается. И немудрено: среди тайного сообщества секретных агентов стал распространяться слушок о некоей красивой даме из общества, работающей на израильскую разведку. По этой причине ее следующая жертва вполне могла заподозрить блистательную французскую модель в совершенно определенных намерениях. А когда кого-либо начинают подозревать в шпионаже, это обыкновенно имеет крайне печальные последствия для подозреваемого. Другими словами, ее просто-напросто могли убить.

Жаклин стала упрашивать Шамрона доверить ей еще одно дело. И Шамрон, поразмыслив, не без колебаний согласился.

Тремя месяцами позже он отправил ее в Тунис.

* * *

Инструкции Шамрона, предлагавшие Жаклин встретиться с Габриелем Аллоном в католической церкви в Турине, показались ей несколько странными и необычными, но она сделала так, как ей было велено. Войдя в храм, она увидела Габриеля за загородкой поднятой к потолку платформы, размещаясь на которой он занимался реставрацией древней фрески, изображавшей Вознесение. В повседневной жизни ей постоянно приходилось работать с привлекательными мужчинами, но в Габриеле было нечто такое, от чего у нее на мгновение перехватило дыхание. В его взгляде проступала такая удивительная сосредоточенность и концентрация на предмете, что ей захотелось, чтобы он вместо фрески одарил этим взглядом ее. И она тут же решила, что обязательно с ним переспит еще до завершения операции.

На следующее утро они вылетели в Тунис, где прописались в небольшом отеле на пляже. Первые несколько дней Габриель уходил на работу, оставляя ее в одиночестве. Вечером он возвращался в отель, после чего они отправлялись обедать, а затем прогуливались по набережной и возвращались в свою комнату. Полагая, что их комната прослушивается, они разговаривали как любовники. Однако спал Габриель одетым, строго придерживаясь своего места на постели, как если бы его отделяла от Жаклин прозрачная, но прочная стена.

На четвертый день он взял ее с собой на работу: показал место на пляже, где должны были высадиться коммандос, а также виллу в пригороде, где проживал объект. Но как бы он себя ни вел и что бы ни делал, страсть Жаклин к этому человеку только возрастала. Он был для нее настоящим героем, который посвятил свою жизнь борьбе с врагами Израиля. По сравнению с Габриелем она казалась себе существом незначительным и фривольным. Она в буквальном смысле не могла оторвать от него глаз. Ей хотелось провести рукой по его коротко остриженным волосам, коснуться его лица, его тела. Когда они однажды ночью лежали вместе в постели, она перекатилась на его сторону, прижалась к нему и поцеловала в губы. Габриель оттолкнул ее, после чего сделал себе из одеял походную бедуинскую постель на полу.

«Боже, – подумала Жаклин, – какой же дурой я, должно быть, ему представляюсь».

Через пять минут он неожиданно вернулся и присел рядом с ней на край постели. Затем, наклонившись поближе, он прошептал:

– Я хотел бы заняться с тобой любовью, но не могу. Я женат.

– А мне все равно.

– Когда операция закончится, ты меня больше никогда не увидишь.

– Я знаю.

В постели он оказался именно таким, как она себе представляла: опытным, артистичным, методичным и очень нежным. В его руках она чувствовала себя, будто одна из его картин. Его взгляд, казалось, в прямом смысле касался ее кожи.

На мгновение она испытала глупую гордость при мысли о том, что ей удалось пробиться сквозь возведенную им вокруг себя стену и соблазнить его. У нее было только одно желание – чтобы операция продолжалась вечно. Но этого, конечно же, не случилось, и вечер, когда они уехали из Туниса, стал самым печальным в ее жизни.

После Туниса она с головой ушла в модельный бизнес. Она сказала Марселю, чтобы он принимал каждое поступавшее на ее счет предложение. В таком вот бешеном ритме она работала на протяжении шести месяцев, едва не оказавшись на грани нервного и физического истощения. Кроме того, она намеренно встречалась с другими мужчинами, но ничего не помогало. Она денно и нощно думала о Габриеле и о том, что произошло между ними в Тунисе. Впервые в жизни ею овладело нечто вроде наваждения, и она ничего не могла с этим поделать. Почувствовав, что вот-вот сойдет с ума, Жаклин отправилась к Шамрону и попросила, чтобы он свел ее с Габриелем. Шамрон отказался. Тогда она вся отдалась ужасным фантазиям, в которых ей рисовалась смерть его жены. Поэтому, когда Шамрон в один прекрасный день рассказал ей о трагической гибели жены Габриеля в Вене, ею овладело невыносимо тягостное чувство вины.

Она не видела Габриеля со времен Туниса, поэтому не могла себе представить, по какой причине он изъявил желание с ней встретиться. Но часом позже, когда она увидела подъезжавший к ее дому автомобиль, губы сами собой расплылись в счастливой улыбке. «Спасибо тебе, Господи, – вознесла она про себя молитву Творцу, – что Габриель ко мне приехал. Я, как никто, нуждаюсь в реставрации».

## Глава 17


Тель-Авив

Директора ЦРУ Адриана Картера сослуживцы в начале его карьеры частенько недооценивали. Он воспользовался этим в своих целях и достиг одной из высших ступеней в иерархии американской разведки. Картер был невысок ростом и поджар, как марафонец, а его вечно растрепанные волосы и очки без оправы придавали ему вид человека не вполне нормального. Это впечатление усиливалось еще больше, стоило только взглянуть на его блейзер и брюки, которые выглядели так, будто он в них спал. В холодной, сдержанной обстановке конференц-зала на бульваре Царя Саула этот человек выглядел неуместно, как если бы забрел сюда по ошибке. Но Ари Шамрон работал с Картером еще в ту пору, когда последний возглавлял Центр по борьбе с терроризмом ЦРУ, и знал, что, как оперативник, тот не имеет себе равных. Картер в совершенстве владел шестью языками и обладал способностью растворяться в темных аллеях любого города – не важно, Варшава то была или Бейрут. Шамрон также знал, что таланты Картера, как полевого агента, могут сравниться лишь с его выдающимися способностями бюрократа и функционера. Что и говорить, это был достойный оппонент.

– Какие-нибудь прорывы в парижском деле есть? – спросил Картер.

Шамрон сокрушенно покачал головой:

– Боюсь, что нет.

– Как, вообще никаких? Что-то мне слабо в это верится, Ари.

– Как только что-нибудь прояснится, ты первый об этом узнаешь. Ну а как обстоят дела у тебя? Стоящей информацией разжился? Любая дружественная арабская спецслужба с радостью поделится с тобой сведениями, которые никогда не передаст сионисту.

Картер только что закончил двухнедельное региональное турне, которое целиком посвятил встречам с шефами спецслужб от Персидского залива до Южной Африки. Бульвар Царя Саула был последней остановкой на его пути в Штаты.

– Боюсь, ничего выдающегося я за время поездки не узнал, – сказал Картер. – Правда, до нас дошли кое-какие слухи – но из других источников.

Шамрон удивленно выгнул бровь:

– Неужели?

– На улицах поговаривают, что за акцией в Париже стоял Тарик.

– В последнее время Тарик ведет себя тихо. С чего бы ему высовываться?

– А с того, что он в отчаянии, – сказал Картер. – По той причине, что договаривающиеся стороны все ближе подходят к подписанию соглашения. Тарик же готов на все, чтобы испортить банкет. Он всегда считал себя эпохальной личностью и не в силах представить, что исторический процесс может обойтись без его участия.

– Не скрою, теория интересная, но у нас нет никаких свидетельств, которые подтверждали бы, что он замешан в этом деле.

– Если получишь такие свидетельства, не забудь поделиться с нами.

– Разумеется.

– Не хотелось бы тебе напоминать, что одновременно с вашим послом была убита американская гражданка. Президент пообещал американскому народу, что ее убийца предстанет перед правосудием. Я планирую помочь ему сдержать это обещание.

– Ты можешь рассчитывать на всемерную поддержку со стороны нашей службы, – не без пафоса пообещал Шамрон.

– Если это и вправду был Тарик, нам хотелось бы переправить его в Соединенные Штаты и предать суду. Но мы не сможем этого сделать, если где-нибудь обнаружится его труп, нафаршированный пулями двадцать второго калибра.

– Никак не пойму, Адриан, что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что парень из большого белого дома на авеню Пенсильвания стремится разрулить эту ситуацию цивилизованным путем. Если выяснится, что Эмили Паркер убил Тарик, то он должен предстать перед американским судом – и точка. Так что никаких штучек в стиле «око за око», Ари. Президента нервируют казни в темных аллеях.

– Совершенно очевидно, что мы придерживаемся разного мнения относительно того, как поступать с типами вроде Тарика.

– Президент, кроме того, считает, что убийство из мести вряд ли будет способствовать развитию переговорного процесса. Он полагает, что, если вы ответите на смерть посла убийством, это лишь сыграет на руку тем, кто стремится этот процесс сорвать.

– Что же, по мнению президента, мы должны делать в том случае, когда террористы хладнокровно расстреливают наших дипломатов?

– Демонстрировать сдержанность – вот что! В нашем понимании, вам было бы невредно повисеть пару раундов на канатах и даже пропустить несколько ударов, коли обстановка того требует. Оставьте же переговорщикам место для маневра. Другое дело, если радикалы нанесут удар после того, как мир будет подписан. Тогда вы вправе обрушиться на них со всеми имеющимися в вашем распоряжении средствами. Но не ищите мести сейчас, не усугубляйте ситуацию.

Шамрон потер ладони и наклонился вперед.

– Я могу заверить тебя, Адриан, что ни наша служба, ни другое подразделение израильских сил безопасности не планирует операцию возмездия против какого-либо члена арабских террористических организаций, включая Тарика.

– Выражаю свое искреннее восхищение перед продемонстрированными тобой в сложной ситуации сдержанностью, хладнокровием и мужеством. Президент, я уверен, тоже не преминет это сделать.

– А меня всегда восхищала твоя откровенность.

– Хочешь дружеский совет?

– Изволь.

– Израиль заключил с несколькими западными спецслужбами соглашения относительно того, что не будет проводить секретных операций на подведомственных им территориях, не поставив предварительно соответствующую спецслужбу об этом в известность. Я прошу принять к сведению, что ЦРУ и дружественные спецслужбы будут всемерно пресекать попытки нарушения этих соглашений, если таковые последуют.

– Это звучит скорее как предупреждение, нежели дружеский совет.

Картер ухмыльнулся и пригубил свой кофе.

* * *

Премьер-министр просматривал лежавшие перед ним бумаги, когда в его кабинет вошел Шамрон. Опустившись на стул, шеф службы проинформировал премьера о состоявшемся у него разговоре с человеком из центрального аппарата ЦРУ.

– Я слишком хорошо знаю Картера, – добавил Шамрон. – Он отличный игрок в покер и знает больше, чем говорит. Так вот: он в завуалированной форме предложил мне остановить операцию и дал понять, что в противном случае нас ждут серьезные неприятности.

– Возможно, он о чем-то догадывается, но не имеет достаточно сведений, чтобы заявить об этом напрямую, – сказал премьер-министр. – Это тебе решать, проведал он об этом деле или только строит догадки.

– Мне необходимо знать, хотите ли вы, чтобы я и в данной ситуации продолжал операцию.

Премьер-министр поднял глаза от бумаг и посмотрел на Шамрона.

– А мне необходимо знать, сможешь ли ты и твои люди провести операцию так, чтобы ЦРУ не смогло к вам придраться.

– Да.

– В таком случае продолжай заниматься этим делом. Только не обмишурься.

## Глава 18


Вальбон. Прованс

День выдался холодный. Пока Жаклин готовила на кухне сандвичи, Габриель разводил в камине огонь. Положив туда поленца оливкового дерева и подпалив их с помощью газеты, он присел у камина на корточки и стал наблюдать за языками пламени, лизавшими дерево. Каждые несколько секунд он совал в каминный зев руку, передвигая полешки. Казалось, он мог довольно долго держать куски горящего дерева в голых руках, не испытывая при этом никакого дискомфорта. Когда огонь разгорелся, он поднялся с корточек, распрямился и несколько раз с силой хлопнул ладонью о ладонь, очищая руки от налипших к коже частичек пепла и сажи. Двигался он с удивительной грацией и легкостью. Как танцор балета, подумала Жаклин, глядя на него из дверного проема. Прошедшие годы почти не отразились на его внешности. Женщине показалось даже, что он помолодел. По ее мнению, седины в его волосах поубавилось, а глаза стали ярче и чище.

Поставив тарелки с едой на поднос, Жаклин прошла в гостиную. В течение многих лет она представляла, как будет происходить их с Габриелем воссоединение. Она даже гостиную переоборудовала в том стиле, который, по ее мнению, должен был ему понравиться. Теперь в комнате были каменные полы, покрытые коврами кустарной выработки, и простая, но удобная мебель.

Она поставила поднос на кофейный столик и присела на диван. Габриель расположился рядом и положил ложечкой в свой кофе сахар. Да, все именно так и будет, если им когда-нибудь доведется сойтись, подумала Жаклин. Они будут есть простую пищу, ездить на велосипедах в горы или гулять по сонным улочкам древнего Вальбона. Можно также съездить в Канны, чтобы побродить по территории старинного порта или посмотреть фильм в одном из городских кинотеатров. После этого хорошо вернуться домой и заняться любовью при свете камина. Поймав себя на этих мыслях, Жаклин дала себе команду отключить воображение.

– Я снова начал работать на службу, – сказал Габриель, – и мне требуется твоя помощь.

Значит, как это ни прискорбно, он приехал по делу, подумала Жаклин. Вернулся на службу, получил задание и решил подключить ее к работе. А коли так, он скорее всего будет делать вид, что между ними ничего не было. Что ж, так, возможно, даже лучше.

– Ари сказал мне, что ты ушел в отставку.

– Это правда, но он попросил меня провернуть еще одно дельце. Ты же знаешь, каким он становится настойчивым, когда ему что-нибудь нужно.

– Я помню, – откликнулась Жаклин. – Кстати, я давно хотела сказать тебе одну вещь, только не знала, как к этому подступиться. Поэтому скажу прямо, по-простому: я очень сожалею о том, что случилось с твоей семьей в Вене.

В его холодном, чуточку отстраненном взгляде не промелькнуло никаких эмоций. Значит, решила Жаклин, он приучил себя об этом не думать. Должно быть, это далось ему непросто, так как Лию с полным на то основанием можно назвать очень привлекательной женщиной. Как-то раз Жаклин довелось увидеть ее фотографию, и она подумала, что жена Габриеля всегда представлялась ей именно такой: высокой, темноволосой «сабра» с огненным взором, в котором проступала уверенность в правильности и праведности избранного ею жизненного пути. Как раз этого манекенщице всю жизнь и не хватало, и она подумала, что Габриель просто не мог не жениться на Лии. При этом Жаклин не испытала ревности или разочарования. Более того, она одобрила выбор Габриеля и за умение разбираться в женщинах полюбила его еще больше.

Неожиданно Габриель переменил тему.

– Полагаю, ты слышала о нападении на нашего посла в Париже?

– Конечно, слышала. Все это так ужасно…

– Шамрон убежден, что за убийством посла стоит Тарик.

– И он хочет, чтобы ты его нашел?

Габриель кивнул.

– Но почему он выбрал для этого тебя? Ты ведь давно уже не у дел. Почему он не задействовал кого-нибудь другого?

– В случае, если ты этого не заметила, хочу напомнить, что в последнее время у службы было больше неудач, нежели успехов.

– До сих пор Тарику всегда удавалось на шаг опережать службу. Откуда у Шамрона такая уверенность в том, что ты его найдешь?

– Шамрону удалось идентифицировать одного из его агентов в Лондоне. Я поставил «жучок» на его рабочий телефон, но мне необходимо прослушивать также его домашний номер – да и вообще всю квартиру. Надо же мне знать, с кем и о чем он разговаривает. Если повезет, мы сможем узнать, где Тарик планирует нанести следующий удар.

– А зачем я тебе понадобилась?

– Мне требуется твоя помощь для проникновения в квартиру агента Тарика.

– Странно. Не может быть, чтобы ты не знал, как вскрыть замок или поставить «жучок».

– В том-то все и дело. Мне бы очень не хотелось отпирать его дверь с помощью отмычек. Вторжение в чужое жилище всегда сопряжено с риском. Если он узнает, что в его квартире кто-то побывал, мы потеряем преимущество первого хода. Я хочу, чтобы ты проникла в его апартаменты, сделала оттиски с ключей и выяснила, каким телефонным аппаратом он пользуется, чтобы я мог подготовить дубликат с необходимой начинкой.

– И как же, по-твоему, я должна проникнуть в его квартиру? – Она, конечно же, знала ответ на вопрос, но ей хотелось, чтобы он сам ей об этом сказал.

Габриель поднялся с места, подошел к камину и подкинул в огонь несколько оливковых поленцев.

– Юсеф любит женщин. Ему также нравится ночная жизнь Лондона. Я хочу, чтобы ты познакомилась с ним в баре или на дискотеке, завязала дружеские отношения – короче, вела себя так, чтобы он пригласил тебя на квартиру.

– Извини, Габриель, но мне это не интересно. Пусть Ари предоставит в твое распоряжение одну из своих новых девиц.

Он повернулся и пристально на нее посмотрел.

– Я предоставляю тебе возможность помочь мне выследить Тарика эль-Хоурани, прежде чем он успел убить кого-нибудь еще из наших людей и нанести непоправимый ущерб переговорному процессу на Ближнем Востоке.

– А я пытаюсь дать тебе понять, что свою долю работы уже выполнила. Пусть на благо переговорного процесса потрудится другая девушка.

Габриель присел на диван.

– Я понимаю, почему Шамрон снова подключил тебя к работе, – продолжала Жаклин. – Никто лучше тебя такое дело не сделает. Но я не понимаю, почему ты так настаиваешь на моем участии в этой операции.

– Потому что ты тоже мастер своего дела, – сказал Габриель и добавил: – Потому что я тебе доверяю.

«Хотелось бы знать, что ты вкладываешь в эти слова», – подумала Жаклин.

– Через три недели мне необходимо вылететь на острова Карибского моря, где будут проходить важные съемки.

– Работа, которую я предлагаю, займет у тебя всего несколько дней.

– Предупреждаю, даром я работать не стану.

– Мне нужна ты и только ты, – повторил Габриель. – Поэтому ты вправе назвать сумму, которую хочешь получить.

Она подняла глаза к потолку, прикидывая, сколько денег ей может понадобиться, чтобы открыть балетную школу. Необходимо внести арендную плату, перестроить помещение, дать рекламу…

– Пятьдесят тысяч.

– Франков?

– Не смеши меня, Габриель. Долларов, конечно.

Габриель задумчиво нахмурил брови, а Жаклин откинулась на спинку дивана, скрестила на груди руки и сказала:

– Пятьдесят тысяч долларов. Или можешь звонить Шамрону и требовать, чтобы он прислал новую девицу.

– Ладно. Пусть будет пятьдесят тысяч, – согласился он.

Жаклин улыбнулась.

* * *

Жаклин позвонила Марселю Ламберу в Париж и попросила отменить все съемки на ближайшие две недели.

– Ты что, с ума сошла? Фотомодель, чьи перспективы весьма туманны, не должна усугублять свое положение, отменяя съемки. Это может скверно отразиться на репутации в бизнесе.

– Я, Марсель, в этом бизнесе уже семнадцать лет и никогда еще съемок не срывала. Просто случилось нечто важное, и мне необходимо срочно уехать на несколько дней.

– Это, что ли, я должен, по-твоему, сказать людям, которые были столь любезны, что предоставили тебе работу? «Случилось нечто важное…» Ха-ха! Нет, дорогуша, так дело не пойдет. Придумай что-нибудь более убедительное.

– Ну, в таком случае скажи им, что у меня… у меня…

– Да что там у тебя? Только конкретно…

– Проказа!

– Великолепно. Самое то! – Неожиданно в его голосе проступила озабоченность. – Скажи мне одну вещь, Жаклин: ты, случайно, не попала в какую-нибудь переделку? Ты же знаешь, мне можно доверять. Как-никак, я с тобой в этом бизнесе с самого начала и до сих пор был в курсе всех твоих секретов.

– Не забывай, что я тоже в курсе твоих секретов, Марсель Ламбер. Отвечая же на твой вопрос, скажу, что ни в какую переделку я не попадала. Просто мне нужно кое-что сделать, и это не терпит отлагательства.

– Может, ты и вправду заболела?

– Со здоровьем у меня все в порядке.

– Надеюсь, ты не принялась за старое и проблема не в кокаине, а, Жаклин? – прошептал Марсель.

– Марсель!

– Может, ты собираешься лечь в клинику? Решила сделать себе подтяжку или подправить глаза?

– Да пошел ты!..

– Похоже, это мужчина. Скажи, я угадал? Неужели кому-то наконец удалось покорить твое стальное сердце?

– Я вешаю трубку, Марсель. Обещаю связаться с тобой через несколько дней.

– Я попал в точку! Это и вправду мужчина.

– У меня только один мужчина – ты, Марсель.

– Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой!

– Мы поговорим об этом, когда я вернусь. Оревуар.

– Чао!

* * *

Они выехали во второй половине дня и помчались по продуваемому всеми ветрами хайвею в северном направлении, забирая в горы. Над головами нависали свинцовые тучи. Когда они углубились в гористую местность, о ветровое стекло арендованного Габриелем «пежо» уже бились тяжелые дождевые капли. Жаклин, откинувшись на спинку сиденья, сосредоточенно следила за тем, как струйки дождя ползли по стеклу, но мыслями была далеко. Она думала о том, что ждет ее в Лондоне.

– Расскажи об этом парне.

– Не стоит, – сказал Габриель. – Не хочу, чтобы ты забивала себе голову информацией, которая может каким-то образом прорваться наружу и выдать твои намерения или заставить тебя склоняться к компромиссу.

– Ты выбрал меня, потому что я специалист своего дела, не так ли? Так что отбрось сомнения и расскажи мне хоть что-нибудь об этом человеке.

– Он вырос в Бейруте, зовут его Юсеф.

– В Бейруте? Где именно?

– В Шатиле.

– О Боже, – прошептала она, прикрыв глаза.

– В сорок восьмом его родители стали беженцами и поселились в арабской деревушке под названием Лидда. Потом, во время войны, они перебрались через границу в Ливан. Некоторое время они жили на юге, а затем в поисках работы переехали в Бейрут, где и обосновались в лагере беженцев Шатила.

– Как вышло, что он оказался в Лондоне?

– В Англию его привез дядюшка, который хотел, чтобы Юсеф получил высшее образование и в совершенстве овладел английским и французским языками. Со временем Юсеф превратился в настоящего политического радикала. Заметив, что Арафат и Фронт освобождения Палестины начинают сдавать свои позиции, он стал поддерживать тех палестинских лидеров, которые стремились продолжать борьбу с Израилем до полного его уничтожения. Его деятельность привлекла внимание организации Тарика. Вот уже несколько лет, как Юсеф числится ее активным членом.

– Как мило.

– Он и в самом деле милый парень.

– А какое-нибудь хобби у него есть?

– Он любит палестинскую поэзию и европейских женщин. А кроме того, он помогает Тарику убивать израильтян.

* * *

Через некоторое время Габриель съехал с шоссе на узкую дорогу, которая шла в восточном направлении и все дальше уводила в горы. Они миновали спавшую глубоким сном деревушку и свернули на грунтовую проселочную дорогу, обсаженную платанами. Габриель катил по проселку, пока не увидел на обочине поломанные деревянные ворота, за которыми можно было заметить похожую на парковку площадку. Габриель остановил машину, выбрался из нее и открыл ворота – настолько, чтобы в них смог проехать «пежо». Въехав во двор, он выключил мотор, но оставил гореть фары. Потом он взял сумочку Жаклин, вынул из нее «беретту» и запасной магазин. Достав один из принадлежавших Жаклин модных журналов, он сорвал с него обложку и сунул в карман куртки.

– Вылезай.

– Так ведь дождь идет.

– Ничего не поделаешь.

Габриель вышел из салона машины, пересек парковочную площадку и остановился у дерева, к стволу которого было приколочено заржавленное металлическое объявление с надписью: «Частная собственность. Посторонним вход запрещен». Наколов на ржавый гвоздь яркую журнальную обложку, Габриель вернулся к машине, в свете фар которой маячила Жаклин с надвинутым на голову из-за дождя капюшоном. Стояла тишина, нарушаемая лишь негромким пощелкиванием остывающего мотора «пежо», да отдаленным собачьим лаем. Габриель вытащил из рукоятки «беретты» магазин, оттянул затвор, чтобы выяснить, не осталось ли патрона в стволе, после чего передал оружие Жаклин.

– Хочу проверить, не забыла ли ты, как надо обращаться с этой игрушкой.

– Но я знаю девушку, которая изображена на обложке.

– Очень хорошо. Стреляй ей прямо в лицо.

Жаклин снова вставила магазин в рукоятку, оттянула затвор, загоняя патрон в патронник, после чего поудобнее обхватила рукоять пистолета своими тонкими пальцами. Шагнув вперед, она вскинула оружие, слегка согнув при этом ноги в коленях и повернувшись к мишени боком, чтобы стоявшему перед ней воображаемому противнику было труднее в нее попасть. Потом открыла огонь, размеренно нажимая на курок, и стреляла, пока полностью не опустошила магазин.

Габриель, вслушивавшийся в хлопки выстрелов, следовавших через равные промежутки времени, неожиданно перенесся мыслями на полутемную лестничную площадку некогда хорошо знакомого ему многоквартирного дома в Риме. Жаклин опустила оружие, вытащила из рукоятки пустой магазин, после чего, оттянув затвор, проверила, не осталось ли в стволе патрона. Протянув пистолет Габриелю, она сказала:

– Теперь ты попробуй.

Габриель сунул «беретту» в карман куртки и отправился к дереву инспектировать результаты стрельбы. В импровизированную мишень не попала только одна пуля, все остальные поразили цель. В основном пулевые отверстия группировались в верхнем правом углу мишени. Сняв с гвоздя изрешеченную пулями переднюю страницу обложки, Габриель повесил на ее место заднюю и, вернувшись к машине, снова вручил «беретту» Жаклин.

– На этот раз тебе придется стрелять в движении.

Она загнала в рукоять пистолета второй магазин, оттянула затвор, после чего зашагала к дереву, ведя огонь на ходу. Последнюю пулю по мишени она выпустила практически в упор с дистанции в несколько шагов. Сорвав с гвоздя страницу обложки, она повернулась к Габриелю, держа ее в поднятой руке так, чтобы фары высветили пробитые в ней пулями отверстия. На этот раз мишень поразили все пули до единой. Вернувшись к машине, она передала Габриелю пистолет и изрешеченную пулями журнальную обложку.

– Собери латунь, – сказал Габриель.

Пока Жаклин собирала стреляные гильзы, Габриель быстро и сноровисто разобрал «беретту» и, достав из багажника монтировку, несколько раз ударил ею по каждой детали пистолета, основательно их деформировав. Потом они с Жаклин уселись в машину и тронулись в обратный путь. По дороге Габриель через определенные промежутки времени выбрасывал из окна искореженные части пистолета и опустевшие патронные обоймы. После того, как они проехали деревню, Габриель в последний раз открыл окно и выбросил в ночную тьму собранные Жаклин стреляные гильзы.

Прикурив сигарету, она спросила:

– Ну и как ты оцениваешь мои успехи в стрельбе?

– Экзамен сдан, – лаконично ответил Габриель.

## Глава 19


Амстердам

Всю вторую половину дня Тарик постоянно менял дислокацию, передвигаясь с места на место. Выйдя из каюты стоявшей на Амстеле баржи, он отправился на Центральный вокзал, приобрел билет первого класса на вечерний поезд до Антверпена. Затем он направился в район «красных фонарей», где, минуя бордели, секс-шопы и мрачные кислотные бары, бродил по узким аллеям и улочкам до тех пор, пока наблюдавший за ним исподтишка наркодилер не затащил его в подворотню и не предложил купить героин. Тарик немного поспорил о цене, после чего попросил тройную дозу. Расплатившись с дилером, Тарик сунул пакетики с зельем в карман и свернул на куда более респектабельную улицу.

На площади Дам он поймал такси и велел везти себя в сторону Блоеменмаркта – плавучего цветочного рынка на канале Зингель. Он направился к самому большому прилавку и попросил подобрать ему хороший букет в традиционном голландском стиле. Когда флорист осведомился, сколько он рассчитывает заплатить, Тарик ответил, что деньги не проблема. Флорист ухмыльнулся и предложил ему заглянуть в лавку минут через двадцать.

Тарик брел по рынку, мимо выставленных на продажу разноцветных тюльпанов, ирисов, лилий и подсолнечников, пока не наткнулся на художника с мольбертом. У этого человека были коротко стриженные черные волосы, бледная кожа и голубые глаза. На мольберте стоял холст, где был запечатлен Блоеменмаркт, обрамленный каналами и рядами домиков с остроконечными крышами на набережной. Этюд поражал совершенством композиции, световыми эффектами и буйством красок.

Тарик на минуту остановился, чтобы понаблюдать за работой художника.

– Вы говорите по-французски? – спросил он.

– Да, – кивнул тот, не отрывая глаз от полотна.

– Я восхищаюсь вашей работой, – сказал он.

Художник улыбнулся в ответ:

– А я – вашей.

Тарик тоже улыбнулся и пошел дальше, задаваясь вопросом, какой смысл вкладывал художник в эту брошенную им загадочную фразу.

* * *

Забрав заказанный букет, Тарик вернулся на баржу. Голландка спала. Тарик наклонился и легонько потряс ее за плечо. Она открыла глаза и взглянула на него как на сумасшедшего: дескать, зачем разбудил? Потом прикрыла глаза и пробормотала:

– Который час?

– Пора на работу.

– Лезь скорей в постель.

– У меня есть для тебя кое-что интересное. Получше, чем постельные игры.

Она распахнула веки, увидела цветы и обрадовалась.

– Это мне? И по какому случаю?

– Ты оказалась на удивление гостеприимной хозяйкой, и мне захотелось тебя отблагодарить.

– Ты мне больше нравишься, чем эти цветочки. Так что раздевайся и забирайся в постель.

– У меня есть для тебя кое-что еще.

Он вынул пакетики с героином из кармана и показал ей. Пока Инге натягивала одежду, Тарик выдвинул ящик, извлек из него свечу, шприц и алюминиевую ложку. Запалив свечу, он стал нагревать в ее пламени героин, который аккуратно насыпал в ложку, но вместо одного пакетика сразу все три. Приготовив наркотик, Тарик втянул полученную мутноватую жидкость в шприц и отнес его в спальню.

Инге сидела на краю постели, спустив ноги на пол. Перетянув руку повыше локтя резиновым жгутом, она исследовала испятнанную кровоподтеками кожу на внутренней стороне предплечья, отыскивая подходящую вену.

– Вот эта, похоже, подойдет, – сказал Тарик, ткнув пальцем в чистую вену у нее на руке, и передал ей шприц. Инге, зажав шприц в правой ладони, вонзила иглу в руку. Тарик отвел глаза, когда она, проверяя, вошла ли игла в вену, потянула поршень большим пальцем вверх и героин в шприце окрасился кровью. Инге стала давить на поршень, ослабила жгут, и наркотик начал распространяться по ее телу.

Неожиданно она вскинула голову и посмотрела на Тарика расширившимися от удивления глазами.

– Эй, Поль… что-то я никак не пойму, что со мной происходит…

Она упала на постель навзничь и стала содрогаться от охвативших все ее тело конвульсий; пустой шприц все еще торчал у нее из вены. Пока Инге совершала переход в лучший мир, Тарик спокойно готовил на кухне кофе.

Пятью минутами позже, когда переход Инге в лучший мир завершился, а Тарик укладывал свои вещи в небольшую дорожную сумку, баржу качнуло. Тарик оторопело уставился на дверь: кто-то шел по палубе! В следующее мгновение дверь распахнулась, и в каюту ввалился мощный высокий мужчина со светлыми волосами и в наушниках. Тарик подумал, что в его внешности есть нечто общее с обликом Инге. Механически отметив этот факт, он инстинктивно потянулся к пистолету, рукоять которого торчала у него за спиной, выглядывая из-за пояса брюк.

– Вы кто? – осведомился мужчина, взглянув на Тарика.

– Приятель Инге. Она позволила мне провести здесь несколько дней. – Тарик говорил спокойно, одновременно пытаясь собраться с мыслями. Неожиданное появление этого человека совершенно выбило его из колеи. Пять минут назад он, ни о чем таком не подозревая, паковал вещи, готовясь покинуть баржу навсегда. Но этот визит мог разрушить все его планы, и с этим надо было что-то делать. «Если бы я и впрямь был приятелем Инге, – подумал он, – мне нечего было бы бояться». Натянуто улыбнувшись и протянув мужчине руку, он сказал:

– Меня зовут Поль.

Мужчина, не обращая внимания на протянутую руку, бросил:

– Я Маартенс, брат Инге. Где она?

Тарик кивнул в сторону спальни.

– Все еще спит. Если вы ее брат, то наверняка знаете, что она любит поваляться в постели. – Тут Тарик вспомнил, что оставил дверь в спальню открытой. – С вашего разрешения я прикрою дверь, не то мы ее разбудим. Кстати, я только что сварил кофе. Может, выпьете чашечку?

Но Маартенс, ничего ему не сказав, сразу прошел в комнату Инге. «Вот дьявольщина!» – неслышно выругался Тарик. Он был поражен тем, с какой быстротой ситуация вышла у него из-под контроля, и понимал, что в его распоряжении осталось не более пяти секунд.

Конечно, легче всего пристрелить. Но это может иметь серьезные последствия. Убийство, совершенное с помощью огнестрельного оружия, в Нидерландах вещь почти неслыханная. Одно дело труп девушки с торчащим из вены шприцем, но два трупа, при условии, что один из них изрешечен девятимиллиметровыми пулями, – совсем другое. При таких обстоятельствах можно не сомневаться, что к расследованию будут привлечены крупные силы. Полиция обязательно допросит обитателей барж, стоящих по соседству. И кто-то из этих людей, вполне возможно, вспомнит его лицо. После этого описание его внешности попадет в руки голландской полиции, а оттуда перекочует в Интерпол. Интерпол же, без сомнения, передаст его фоторобот различным спецслужбам, в том числе и израильской. И все они займутся его, Тарика, розысками. Иными словами, пристрелить Маартенса нетрудно, но после этого придется удариться в бега и жить на нелегальном положении до скончания дней.

Тарик окинул взглядом примыкавшую к салону кухню и вспомнил, что там в стоявшем рядом с газовой плитой шкафчике хранится большой разделочный нож. Если он зарежет брата Инге этим ножом, убийство будет иметь вид преступления, совершенного на почве страсти. Равным образом его можно будет отнести к разряду уличных преступлений вроде вооруженного ограбления. Однако мысль, что ему придется убить человека ножом, вызывала у Тарика отвращение. Кроме того, он знал, что подобное преступление сопряжено с определенными трудностями. Существовала значительная вероятность того, что ему не удастся убить Маартенса одним ударом. Болезнь мозга прогрессировала, и Тарик постепенно терял силы, сноровку и присущий ему бойцовский дух. Поэтому сейчас ему меньше всего хотелось вступать в рукопашную схватку с человеком, который, что очевидно, был значительно сильнее его физически. Положение складывалось на редкость неприятное. Но хуже всего было то, что непредвиденная конфронтация с Маартенсом могла разрушить его мечты остановить переговорный процесс и свести счеты с Габриелем Аллоном. Что ни говори, Лейле следовало проявить большую осмотрительность, когда она выбирала ему жилье и подругу.

Тарик услышал, как вскрикнул в спальне Маартенс, и понял, что как бы там ни было, ему придется его застрелить. Вытащив из-за пояса «Макаров», он вдруг осознал, что у его оружия нет глушителя. Где же он может быть? Через секунду Тарик вспомнил, что отвинченный от ствола глушитель покоится в кармане его куртки, а куртка висит на спинке стула в салоне.

Вот дерьмо! Куда только подевались его хваленые осторожность и предусмотрительность?

Маартенс выскочил из спальни. Его лицо приобрело пепельный оттенок.

– Она мертва!

– О чем это вы? – вскричал Тарик, прилагая все усилия к тому, чтобы его голос звучал естественно.

– Я говорю, что она умерла! Вероятно, от передозировки.

– Наркотики?

Тарик сделал шаг по направлению к стулу, на котором висела его куртка. Если ему удастся достать из кармана глушитель и привинтить его к стволу, он, по крайней мере, покончит с Маартенсом без лишнего шума…

– У нее из руки торчит шприц, а тело еще теплое. Похоже, она укололась всего несколько минут назад. Уж не ты ли, парень, принес ей наркотики?

– Ничего не знаю ни о каких наркотиках. – Его голос звучал спокойно. Пожалуй, даже слишком спокойно в такой ситуации. Тот факт, что в его голосе не проступило даже малейшей озабоченности в связи со смертью Инге, не укрылся от ее брата. Он не поверил Тарику и, взревев от ярости, устремился к нему, размахивая кулаками.

Тарик оставил попытки достать глушитель. Оттянув затвор, он схватил пистолет обеими руками и, направив ствол в лицо Маартенсу, нажал на спуск.

* * *

Тарик действовал быстро. Хотя он убил Маартенса одним-единственным выстрелом, не приходилось сомневаться, что соседи или люди на набережной слышали хлопок. Может статься, они уже позвонили в полицию и в данную минуту полицейские едут в сторону баржи, чтобы выяснить, что произошло. Спрятав пистолет за пояс, Тарик сунул в карман стреляную гильзу, взял свою дорожную сумку, прихватил букет и вышел из салона на палубу. Над Амстелем падал снег и сгущались сумерки. Очень хорошо: сумрак поможет ему скрыться. На мгновение опустив глаза, он заметил, что оставляет на покрытой снегом палубе мокрые черные следы. Подволакивая ноги, чтобы лишить отпечатки четкости, он прошел по палубе и перебежал по сходням на набережную.

Он шел быстро, но с самым безмятежным видом. В затененном месте на набережной он швырнул в реку сумку. Всплеск едва можно было расслышать. Впрочем, даже если бы полицейские выловили из реки его сумку, ничто из того, что в ней находилось, не смогло бы их на него вывести. Тарик решил, что купит смену белья и кое-что из одежды в Антверпене. Если приедет туда.

Он шел вдоль Херенграхта в западном направлении, размышляя о том, что было бы неплохо отменить операцию, отправиться на Центральный вокзал и уехать из страны. Моргентау были легкими мишенями, а с точки зрения большой политики людьми, в общем, незначительными. Кемаль остановил на них свой выбор, потому что убить их нетрудно, и потому что это позволило бы Тарику продолжать оказывать давление на мирный процесс. Но теперь из-за инцидента на барже риск обнаружения и ареста безмерно возрос. Возможно, наилучший выход из положения – забыть об этом деле.

С поверхности канала взлетели две морские птицы и, оглашая воздух пронзительными криками, стали по широкой дуге подниматься в воздух. Тарику вдруг представилось, что ему снова восемь лет и он бежит босиком по горячему асфальту в лагере беженцев в Сидоне.

Письмо пришло во второй половине дня и было адресовано матери и отцу Тарика. В нем было сказано, что Махмуд эль-Хоурани убит в Кёльне за причастность к террористической организации. Далее говорилось, что если его младший брат Тарик пойдет по его стопам и станет террористом, то его ожидает та же участь. Отец приказал Тарику сбегать к офицеру службы безопасности ФОП и спросить, правда ли, что Махмуд погиб. Тарик нашел офицера ФОП и показал ему письмо. Человек из разведки Фронта освобождения Палестины прочитал письмо, отдал его Тарику, после чего велел вернуться к отцу и передать, что все, сказанное в письме, правда. Когда Тарик бежал по лагерю, слезы застилали ему глаза. Он боготворил Махмуда и не мог себе представить, как будет без него жить.

К тому времени, как Тарик вернулся домой, известие о полученном семейством эль-Хоурани письме распространилось по всему лагерю. За последние годы такие письма получили здесь многие семьи. У дома Тарика собрались женщины. Их стенания и пронзительные гортанные крики поднимались к небу вместе с дымом вечерних костров. Тарик вспомнил, что так кричат болотные птицы. Отыскав отца, он сказал ему, что в письме все правильно и что Махмуд умер. Отец бросил письмо в огонь. В тот момент Тарик подумал, что ему никогда не забыть проступившей на лице его отца боли. Боли и стыда – за то, что ему сообщили о смерти сына те самые люди, которые его убили.

Нет, думал Тарик, шагая вдоль Херенграхта, прерывать операцию и бежать из страны из страха перед арестом он не станет. Он слишком далеко зашел. И слишком мало времени у него осталось.

Наконец он подошел к дому. Поднявшись по ступенькам к двери, он поднял руку и позвонил. Дверь отперла молодая девушка в белом переднике горничной.

Тарик продемонстрировал ей купленный на цветочном рынке букет и на голландском языке сказал:

– Подарок господам Моргентау.

– Какая прелесть!

– Букет довольно тяжелый. Вы позволите вам помочь и внести его в дом?

– Спасибо.

Девушка сделала шаг назад, пропуская Тарика. Потом она прикрыла дверь, чтобы не впускать в дом холодный воздух с улицы, и осталась стоять у порога, держа руку на замке в ожидании, когда Тарик поставит коробку с цветами и удалится. Тарик опустил букет на стол, выхватил из-за пояса пистолет и повернулся к горничной.

Девушка открыла рот, намереваясь закричать. Тарик дважды выстрелил ей в горло.

Оттащив тело от двери, Тарик принес из ванной полотенце и подтер следы крови на полу. Потом он уселся на стул в темной гостиной и стал ждать, когда вернутся домой Дэвид и Синтия Моргентау.

## Глава 20


Париж

Шамрон вызвал Габриеля на срочную встречу в сад Тюильри. Габриель обнаружил его на лавочке рядом с посыпанной гравием дорожкой. Вокруг лавочки, где сидел Шамрон, собрались голуби, склевывавшие оставшиеся от трапез туристов крошки. Горло шефа службы было обмотано серым шелковым шарфом, концы которого скрывались за лацканами его длинного черного пальто, так что лысая голова, казалось, покоилась на постаменте из тусклого черного мрамора. Шамрон поднялся с места, снял с правой руки черную кожаную перчатку, после чего резко выбросил ладонь вперед, как если бы наносил удар штык-ножом. Габриелю его ладонь показалась непривычно теплой и влажной. Пожав Габриелю руку, Шамрон подышал в перчатку и поторопился ее надеть. Он был непривычен к холоду, и парижская зима его угнетала.

Поздоровавшись, они быстро пошли по тропинке. По нападавшим с деревьев листьям они вышли из сада и зашагали по обсаженной деревьями дорожке, выводившей к Елисейским Полям.

– Сегодня утром мы получили сообщение от одного из наших друзей из голландской спецслужбы, – сказал Шамрон. – Он утверждает, что Дэвида Моргентау и его жену убил Тарик.

– Откуда такая уверенность?

– Он-то как раз ни в чем не уверен, зато я в этом не сомневаюсь. Амстердамская полиция обнаружила в барже на Амстеле тело девушки, умершей вследствие передозировки героина. Там же, на барже, был обнаружен и труп ее брата.

– Тоже передозировка?

– Нет, его убили одним-единственным выстрелом в голову. Пуля вошла ему в глаз.

– Что вообще произошло на этой барже?

– Если верить соседям убитой, пару недель назад у нее поселилась женщина с ярко выраженной арабской внешностью. Два дня назад она съехала, а ее место занял мужчина – некий француз по имени Поль.

– Значит, Тарик заранее послал в Амстердам своего агента, чтобы тот провел разведку на местности, а заодно подыскал ему квартиру и девушку для прикрытия…

– А когда она стала ему не нужна, он влил в нее столько героина, что его хватило бы, чтобы убить верблюда. Полицейские говорили, что эта девица неоднократно задерживалась за наркотики и проституцию. Очевидно, Тарик полагал, что все будет выглядеть, как случайная передозировка.

– Но какое отношение имел ко всему этому ее брат? Его-то за что убили?

– Баржа зарегистрирована на его имя. Полицейские говорят, что он работал в Роттердаме. Возможно, он появился на барже как раз в тот момент, когда Тарик убивал его сестру.

– В этом есть смысл.

– Кстати сказать, имеются косвенные улики, подтверждающие эту версию. Живущая по соседству парочка слышала выстрел. Если бы Тарик планировал убить брата, он бы сделал все по-тихому. Похоже, визит брата застал его врасплох.

– Скажи, сравнительный анализ пуль, выпущенных в брата девушки и в чету Моргентау, проводился?

– Проводился. Пули выпущены из одного и того же оружия.

Им навстречу попалась молодая шведская пара, позировавшая перед объективом уличного фотографа. Габриель и Шамрон словно по команде повернулись и зашагали в противоположную сторону.

– Еще какие-нибудь новости есть? – спросил Габриель.

– Я хочу, чтобы в Лондоне ты был предельно осторожен. На прошлой неделе меня навестил один парень из Лэнгли. Из разговора с ним я понял, что американцы из своих источников знают, кто убил нашего посла в Париже. Они намереваются поймать Тарика и отвезти в Штаты, чтобы там предать суду.

– Меньше всего мне бы хотелось, чтобы нас уличило во лжи ЦРУ.

– Если бы только во лжи… Человек из Лэнгли также дал мне понять, что в случае, если мы будем действовать на территории западных стран без его благословения, последствия могут быть самые серьезные.

– Как ты думаешь, американцы что-нибудь о нас знают?

– Сомневаюсь. Но полностью я бы такую возможность не отметал.

– Не думал я, что возвращение на службу может быть чревато для меня длительным заключением в одной из британских тюрем.

– Пока будешь соблюдать дисциплину, тебе ничто не грозит.

– Мне бы твою уверенность.

– Ты нашел ее? – спросил Шамрон, меняя тему разговора.

Габриель кивнул.

– Ну и как? Она согласилась тебе помогать?

– Мне потребовалось кое-какое время, чтобы ее уговорить, но она согласилась.

– Никак не пойму, почему мои детки никогда не выражают восторга, когда я предлагаю им вернуться под родной кров. Неужели я был таким уж плохим отцом?

– Просто ты чрезмерно требователен.

Габриель остановился у кафе на Елисейских Полях. За столиком около витрины сидела Жаклин. Она читала журнал, а ее лицо скрывали большие солнечные очки. Мельком глянув на Габриеля с Шароном, она вновь сосредоточила внимание на журнале.

– Приятно сознавать, что вы оба снова работаете на меня, – сказал Шамрон. – Но прошу, не разбивай ее сердце. Она такая славная девочка…

– Я знаю.

– Тебе придется найти для нее какую-нибудь работу в Лондоне – для прикрытия. Я лично знаю одного парня, который подыскивает себе секретаршу.

– Все уже на мази. Считай, что в этом вопросе я тебя опередил.

Шамрон кивнул, ухмыльнулся и пошел прочь. Растворившись в сновавшей на Елисейских Полях толпе, он через секунду пропал из виду.

* * *

Джулиан Ишервуд шел по мокрой брусчатке тупичка Мейсонс-Ярд. Было три тридцать пополудни, и он возвращался после ленча к себе в галерею. Надо сказать, за ленчем он основательно выпил, но не осознавал, насколько пьян, пока не ступил за порог ресторана Грина и не глотнул влажного холодного воздуха. Кислород расшевелил его мозг, который послал организму тревожный сигнал о том, что Ишервуд опять влил в него слишком много алкоголя. Партнером Ишервуда за ленчем был все тот же пресловутый Оливер Димблби, поэтому за столом не мог не всплыть вопрос о продаже Оливеру принадлежавшей Ишервуду художественной галереи «Ишервуд файн артс». На этот раз Ишервуд сумел сохранить относительное хладнокровие и обсудить проблему до определенной степени рационально – хотя и не без посредства двух бутылок превосходного «Сансьерри». Когда решается вопрос об отчуждении бизнеса – дела всей жизни человека, рассуждал Ишервуд, ему позволительно приглушить душевную боль добрым французским вином.

Когда сильнейший порыв влажного холодного ветра с Дьюк-стрит настиг Ишервуда и начал швырять в него листья и прочую мокрую дрянь с улицы, он поднял воротник чуть ли не до ушей и, прикрывая лицо руками, перешел на рысь. Внезапно налетевший шквал столь же внезапно успокоился, Ишервуд остановился и перевел дух.

– Чертов климат! – пробурчал он. – Положительно, настоящая Сибирь. В следующее мгновение он подумал, что было бы неплохо заглянуть в паб на первом этаже и принять внутрь что-нибудь горячительное, но после некоторого размышления отказался от этой мысли. Он достаточно выпил сегодня.

Открыв дверь в цокольном этаже своим ключом, он стал медленно подниматься по лестнице, размышляя о том, что с ковровой дорожкой необходимо срочно что-то делать: или починить и отдать в чистку – или выбросить. На лестничной площадке находилась дверь, которая вела в маленькое туристическое агентство. Стены вокруг были оклеены рекламными плакатами, изображавшими полуобнаженных красоток, нежившихся на пляже в лучах тропического солнца.

«Может, и мне куда-нибудь уехать, – подумал Ишервуд, разглядывая загорелую амазонку, лежавшую кверху задницей на безупречно белом песке. – Пока еще остались хоть какие-то силы и не окончательно состарился. Что, если плюнуть на все и податься в теплые края, где можно отдохнуть от Лондона и зализать свои раны?»

С этими не лишенными приятности мыслями он отпер дверь галереи и вошел в помещение. Повесив пальто на вешалку в предбаннике, он прошел к себе в офис и включил свет.

– Привет, Джулиан.

Ишервуд резко повернулся на голос и оказался нос к носу с Габриелем Аллоном.

– Это ты? Но как, черт возьми, ты сюда забрался?

– Ты и в самом деле хочешь об этом знать?

– Пожалуй, нет, – помолчав, произнес Ишервуд. – Но что ты здесь делаешь? Я хочу сказать – здесь, в Лондоне? И где ты все это время пропадал?

– Мне нужна твоя помощь.

– Ты пришел за помощью? Ко мне? И это после того, как ты сбежал, не доделав работу? Я уже не говорю о том, что ты оставил Вичеллио в Корнуолле, не позаботившись предварительно о его безопасности!

– Иногда лучше всего прятать бесценную картину в таком месте, где ее будут искать в последнюю очередь. Если бы меня, к примеру, заинтересовало содержимое твоего сейфа, который стоит в подсобном помещении галереи, я вскрыл бы его без особых проблем.

– Потому что ты не человек, а ошибка природы!

– Может, не будем переходить на личности, Джулиан?

– Ты так считаешь? А мне, наоборот, хочется перейти на личности. Вот, прими! Подарок твоей личности от моей! – с этими словами Ишервуд схватил со стола кофейную кружку и запустил в Габриеля.

* * *

Поняв, что Ишервуд основательно пьян, Габриель вывел его прогуляться. Они бродили по дорожкам Грин-парка в полном молчании до тех пор, пока Джулиан не утомился и не присел на одну из стоявших здесь скамеек. Габриель сел с ним рядом. Ишервуд дождался, пока мимо них прошла влюбленная парочка, и лишь после этого заговорил:

– Она печатать может? А отвечать на телефонные звонки? Или принять сообщение?

– Не думаю, чтобы она когда-либо этим занималась.

– Очень мило. Прямо-таки восхитительно!

– Но она умная девушка. И с работой клерка как-нибудь справится.

– Это успокаивает. Но позволь тебя спросить – почему именно я должен принять эту особу на работу?

– Джулиан, прошу тебя…

– "Джулиан, прошу тебя. Джулиан, не лезь не в свое дело. Джулиан, заткнись и делай, что тебе говорят". Все вы только это мне и говорите. А между тем мой бизнес летит ко всем чертям, а вам, похоже, на это наплевать. Ну и пусть, ну и ладно. Недавно Оливер сделал мне одно предложение, и я склонен его принять.

– Сомнительно, чтобы предложение Оливера было слишком уж выгодным.

– Нищим выбирать не приходится. Но я не был бы в таком положении, если бы ты от меня не сбежал.

– Ничего подобного не было.

– Правда? А как бы ты сам назвал свой поступок, Габриель?

– Я бы сказал, что взял отпуск за свой счет. Дело в том, что мне предстоит выполнить один срочный заказ. Как в добрые старые времена.

– В добрые старые времена я всегда имел это в виду. Да и дела у меня тогда шли получше. Но сейчас все переменилось. И весь мой чертов бизнес держится на одной-единственной подпорке – на Вичеллио, которого ты обещал мне восстановить. Но что мне делать с Вичеллио, пока ты будешь играть в свои игры с Ари?

– Ждать, – коротко сказал Габриель. – Скоро все это закончится, я вернусь и буду работать день и ночь, пока не закончу реставрацию.

– Мне не нужна штурмовщина. Я подключил к этому делу тебя, поскольку знал, что ты не будешь торопиться, подойдешь к работе вдумчиво и сделаешь все, как надо. Если бы мне нужна была гонка, я нанял бы какого-нибудь халтурщика, который сделал бы работу за неделю, да и взял бы втрое меньше.

– Говорю тебе, подожди. И уговори подождать своего покупателя. Но главное – что бы ты ни делал – не продавай свою галерею Оливеру Димблби. Ты никогда себе этого не простишь.

Ишервуд глянул на часы и поднялся с места:

– У меня назначена встреча. Кстати, с тем самым человеком, который хочет купить эту картину. – Он повернулся и пошел было по дорожке к выходу из парка, однако, сделав пару шагов, остановился, повернулся к Габриелю и сказал: – Между прочим, в Корнуолле остался один маленький мальчик, который по тебе очень скучает. Ты, можно сказать, разбил ему сердце.

– Ты это о Пииле, да? – уточнил Габриель холодным, отстраненным голосом.

– О ком же еще? Удивительное дело, Габриель, прежде я никогда не думал о тебе как о человеке, который может обидеть ребенка. Но это я так… к слову. Скажи своей девушке, чтобы приехала в галерею завтра к девяти часам утра. И передай ей, чтобы не опаздывала.

– Она не опоздает. Я обещаю.

– Кстати, как прикажешь называть эту, с позволения сказать, секретаршу, которую ты мне сосватал?

– Можешь называть ее Доминик.

– Симпатичная? – осведомился Ишервуд, неожиданно приходя в хорошее расположение духа.

– Ничего себе, – ответил Габриель.

## Глава 21


Мейда-Вейл. Лондон

Габриель поставил чемоданы у двери и стал ждать, когда Жаклин закончит осмотр своих новых владений. Нынешнее обиталище Жаклин представляло собой крохотную однокомнатную квартиру с единственным окном, выходившим в тесный замусоренный внутренний дворик. Вся меблировка квартиры состояла из диван-кровати, клубного кресла, обитого потрескавшейся кожей, и небольшого письменного стола. У окна помещался старый масляный обогреватель, а левее его находилась дверь в кухню, которая имела те же примерно размеры, что и крохотный закуток с портативной плитой на лодке Габриеля. Некоторое время Жаклин провела на кухне, открывая и закрывая дверцы навесных шкафчиков.

– У меня на подхвате бодель. Будет помогать тебе по хозяйству и ходить по магазинам, – сказал Габриель.

Жаклин вышла из кухни.

– Ты не мог подыскать для меня жилье поприличней?

– Доминик Бонар – девушка из Парижа, которая приехала в Лондон искать работу. Сомневаюсь, что апартаменты в районе Мейфэр с тремя спальнями ей по карману.

– Ты, случайно, не там живешь?

– Не совсем.

– Побудь со мной еще несколько минут. Мысль, что мне придется остаться здесь в одиночестве, вгоняет меня в депрессию.

– Несколько минут побуду.

Жаклин налила воду в чайник, поставила его на плиту и зажгла конфорку. Габриель вынул из чемодана пакетики с чаем и коробку сухого молока. Она приготовила две чашки чаю и принесла в комнату. Он сидел на диване. Жаклин сняла туфли и села в кресло напротив, свернувшись клубочком и положив подбородок на колени.

– Когда начнем?

– Завтра вечером. Если не получится, повторим на следующий вечер.

Она закурила, запрокинула голову и выпустила к потолку струйку дыма. Потом посмотрела на Габриеля и, сощурив глаза, спросила:

– Помнишь ту ночь в Тунисе?

– Это какую же?

– Ночь операции.

– Конечно, помню.

– Я помню все так, будто это было вчера. – Она прикрыла глаза. – Особенно хорошо я помню, как мы плыли по черной воде, возвращаясь на катер. Я была так взволнована, что не чувствовала собственного тела. Мне казалось, что я лечу. Подумать только, мы выполнили задание! Вошли прямо в дом этого ублюдка в центре палестинского компаунда – и убрали его. Мне тогда хотелось кричать от радости. Но я никогда не забуду, какое у тебя тогда было лицо. Казалось, тебя одолевали видения. Казалось, ты видел перед собой призрак того человека, которого убил.

– Мало кто понимает, что значит выстрелить в человека в упор. Еще меньше знают, каково это, когда ты приставляешь ему к голове ствол и нажимаешь на спуск. Убить человека, находясь на секретном задании, это не одно и то же, что убить его во время боя на Голанских высотах или на Синае. Пусть даже моей жертвой был такой ублюдок и убийца, как Абу-Джихад.

– Сейчас я это понимаю. Я чувствовала себя такой дурой, когда мы вернулись в Тель-Авив. Я вела себя так, как если бы ты забил решающий гол в футбольном матче, а у тебя в это время внутри все омертвело. Надеюсь, ты когда-нибудь меня простишь?

– Тебе нет нужды передо мной извиняться…

– Я одного не пойму: как Шамрону удалось снова заманить тебя на службу после всех этих лет?

– Шамрон не имеет к этому никакого отношения. Все дело в Тарике.

Габриель с минуту сидел в полном молчании, потом поднялся с места и прошел к окну. Во дворе трое мальчишек в янтарном свете фонаря пинали ногами футбольный мяч. Над их головами, подобно частичкам пепла в камине, реяли старые газеты, поднятые с земли резким порывом ветра.

– Махмуд, старший брат Тарика, был членом организации «Черный сентябрь». Ари Шамрон выследил его в Кёльне и послал туда меня, чтобы я с ним разделался. Я пробрался в его квартиру, когда он спал, и навел на него пистолет. Потом разбудил его – не хотел, чтобы он мирно отошел во сне. После этого я прострелил ему оба глаза. Через семнадцать лет Тарик отомстил мне за смерть брата: взорвал в машине моих жену и ребенка прямо у меня на глазах.

Жаклин прижала ладони к губам. Габриель продолжал смотреть в окно, но она знала, что он видит перед собой Вену, а вовсе не мальчишек, играющих во дворе в мяч.

– В течение долгого времени я думал, что Тарик совершил ошибку, – продолжил Габриель. – Потом, правда, выяснилось, что такого рода ошибок он не допускает. Он целеустремлен и осторожен. Настоящий хищный зверь. И он охотился за моей семьей с совершенно определенной целью – чтобы отомстить за смерть брата. Знал, что это будет для меня хуже смерти. – Габриель повернулся и посмотрел ей в глаза. – Как профессионал профессионалу скажу, что тогда он сработал виртуозно.

– А сейчас ты собираешься в отместку убить его?

Он отвел взгляд и ничего не ответил.

– Я всегда винила себя за то, что произошло в Вене, – сказала Жаклин. – Если бы мы не…

– Ты ни в чем не виновата, – бросил Габриель, обрывая ее. – Это была моя вина, не твоя. Мне следовало проявить больше сдержанности, а я повел себя глупо. Впрочем, как бы то ни было, все уже кончилось.

Прозвучавшая в его голосе холодность пронзила ее сердце, как острый нож. Она долго давила в пепельнице сигарету, не решаясь снова поднять на него глаза.

– Зачем ты рассказал о нас Лии?

Секунду он стоял у окна, храня молчание. Жаклин испугалась, что зашла слишком далеко. Она пыталась придумать хоть что-нибудь, что помогло бы разрядить ситуацию или сменить тему, но так и не сумела. Кроме того, ей безумно хотелось узнать, что он скажет в ответ. Если бы он не исповедался жене в своем прегрешении, Лия и Дэни никогда бы не отправились вместе с ним в Вену.

– Я рассказал об этом, потому что не хотел ей лгать. Если разобраться, вся моя жизнь – одна большая ложь. Шамрон убедил меня в том, что я суперагент, но я таким не был. Впервые в жизни я повел себя как человек, не лишенный обыкновенных человеческих слабостей. Полагаю, мне нужно было с ней этим поделиться. Думаю, я хотел, чтобы меня простили.

Он снял с вешалки свое пальто. Левая щека у него слегка подергивалась. Видно было, что он злится, но не на нее, а на себя.

– Завтра тебе предстоит длинный утомительный день. – На этот раз его голос звучал отстраненно и деловито. – Так что разбирай вещи, обживайся, а главное, попытайся хоть немного отдохнуть. Джулиан ждет тебя завтра в девять часов утра.

С этими словами он вышел из квартиры.

* * *

После ухода Габриеля она стала разбирать вещи. Этот процесс некоторое время целиком занимал ее внимание и не позволял печальным мыслям угнездиться в сознании, но потом душевная боль, подобно прибою, захлестнула ее с головой, она бросилась на диван и дала волю слезам. Выплакавшись, она закурила сигарету и еще раз окинула взглядом свое неуютное тесное жилище. «И какого дьявола я здесь сижу?» – невольно задалась она вопросом. Она согласилась принять участие в операции – но только потому, что надеялась вернуть любовь Габриеля. Но он сразу же отмел ее попытки воскресить прошлое, заявив, что их интрижка в Тунисе была не чем иным, как проявлением слабости с его стороны. Но что бы она по этому поводу ни думала, ей не давал покоя еще один вопрос. Почему все-таки он решил после стольких лет вернуться на службу и убить Тарика? Неужели это самая обыкновенная месть? Так сказать, око за око? Но нет, подумала она, мотивы Габриеля наверняка куда сложнее и глубже, нежели месть в ее первозданном виде. Например, ему необходимо убить Тарика, чтобы простить себя за то, что случилось с Лией, и попытаться наладить свою жизнь. Очевидно, ему это и удастся, но сумеет ли он когда-нибудь простить ее? – подумала она. Возможно, она заслужит его прощение тем, что поможет убить Тарика? С другой стороны, она поможет ему только в том случае, если затащит в свою постель другого мужчину. Она прикрыла глаза и стала думать о Юсефе эль-Тауфики.

* * *

Габриель остановил свою машину на Эшуорт-роуд. Выйдя из салона, он демонстративно уронил ключи и, присев на корточки, сделал вид, будто их разыскивает. На самом деле он осматривал низ автомобиля в поисках какого-нибудь предмета, которого там не должно было быть – торчащего проводка, прикрепленной к днищу коробочки и тому подобных вещей. Ничего не обнаружив, он удовлетворенно вздохнул, сел в машину, завел мотор, после чего около получаса ездил кругами по кварталам Мейда-Вейл и Ноттинг-Хилл, проверяя, нет ли за ним слежки.

Он был недоволен собой. Его учили – сначала отец, потом Шамрон, – что мужчина, который не умеет хранить тайны, слабак и никчемный человек. Его отец ухитрился выйти живым из Аушвица, но до конца своих дней отказывался об этом говорить. За всю свою жизнь он ударил сына один раз – когда тот потребовал, чтобы отец рассказал ему о том, что происходило в лагере. Если бы не цифры, вытатуированные на его правом предплечье, Габриель, возможно, так бы никогда и не узнал, что его отец прошел через ад.

Если разобраться, в Израиле обитало множество людей с так или иначе травмированной психикой – матерей, потерявших на войне сыновей; юношей и девушек, у которых террористы убили родителей или родственников. После Вены Габриель жил, опираясь на моральные принципы, сформулированные его отцом. Так, отец говорил: «Иногда люди умирают слишком рано. Скорби по ним всей душой, но никогда не выставляй свою скорбь напоказ, как это делают арабы. Когда же закончишь скорбеть, сотри слезы с глаз, распрямись, обустрой свою жизнь и живи дальше».

Последнее пожелание отца, призывавшее обустроить жизнь и как ни в чем не бывало жить дальше, выполнить было труднее всего. Габриель винил себя за то, что произошло в Вене, не только по той причине, что у него была интрижка с Жаклин, но еще и потому, что он, убивая брата Тарика, повел себя недостойно. Он разбудил Махмуда перед тем, как убить, потому что хотел, чтобы тот знал, что умирает. В свое время он испытывал немалое удовлетворение при мысли о том, что перед смертью Махмуд видел ствол нацеленной на него «беретты» и вспышку выстрела, который разнес ему мозги. Шамрон учил его «терроризировать террористов» – думать так, как они, действовать так, как они. Но после Вены Габриель пришел к выводу, что судьба наказала его за попытку уподобиться своим врагам.

Он тоже себя наказал. Одну за другой он закрывал перед собой двери, которые вели к нормальным человеческим радостям и удовольствиям. Он дрейфовал сквозь пространство и время, как если бы был бесплотным духом: смотрел, как другие предаются радостям жизни, но сам не пошевелил даже пальцем, чтобы их вкусить. Он все замечал, все видел, но сам никаких ощущений не испытывал. Красоту он воспринимал только на картинах – когда созерцал их в выставочном зале или реставрировал, врачуя нанесенные им безжалостным временем и человеческой безалаберностью раны. Шамрон сделал из него разрушителя. Габриель же огромным усилием воли трансформировал себя в целителя. К сожалению, исцелить самого себя он был не в состоянии.

Так стоило ли после всего этого рассказывать о своих тайнах Жаклин? Какого черта он взялся отвечать на ее вопросы? Ответ лежал на поверхности – ему этого хотелось. Ему было приятно с ней разговаривать – он почувствовал это, как только перекинулся с ней несколькими словами, когда приехал на ее виллу в Вальбоне. Это можно было рассматривать как прозаическое желание поделиться с коллегой по ремеслу кое-какими профессиональными секретами из прошлой жизни и поведать ему о боли и разочарованиях. Но за этим могло скрываться и нечто большее: общаясь с ней, ему, по крайней мере, не нужно было притворяться или оправдываться. Он вспомнил о своих глупых фантазиях, касавшихся матери Пиила, а также о том, как все у них закончилось, когда он попытался рассказать ей о себе правду. В этом сценарии находили отражение глубоко запрятанные комплексы Габриеля – в частности ужас перед тем, что ему когда-нибудь придется рассказать некоей женщине о своей профессии киллера. Но к Жаклин это не относилось. Она уже все о нем знала.

Быть может, Жаклин права, подумал он, и ему следовало попросить Шамрона задействовать в операции другую девушку. Ведь теперь Жаклин стала его «бат левейха», и завтра ему придется давать ей наставления относительно того, как и при каких условиях она должна заманить в свои объятия другого мужчину.

Припарковав машину за углом своего дома, он быстро прошел к входу. Остановившись у двери, он бросил взгляд на свои окна и пробормотал: «Добрый вечер, мистер Карп». По его представлению, Карп, не отрываясь от своего параболического микрофона, должен был сказать что-нибудь вроде: «Добро пожаловать домой, Гейб. Давно уже не получал от тебя никаких известий».

## Глава 22


Мейда-Вейл. Лондон

На следующее утро Жаклин, шагая по Элджин-авеню в сторону станции метро «Мейда-Вейл», испытала неожиданный подъем духа. До этого дня она вела жизнь, где всего было слишком – слишком много мужчин, слишком много денег и слишком мало моральных установок и правил. В том, что она оказалась перед лицом некоторых ограничений, привычных для простого народа, а именно: необходимости обитать в тесной квартире и ездить в метро на работу, пусть даже это была работа для прикрытия, – для нее заключалось нечто пикантное и даже волнующее.

Купив в газетном киоске свежий номер «Таймс», она вошла в вестибюль станции и направилась к билетным кассам и турникету. Вчера вечером она на сон грядущий изучала по карте лондонские улицы и линии метрополитена. Некоторые станции имели забавные названия: к примеру, «Юбилейная», «Круговая», «Районная» или «Викторианская». Чтобы добраться до галереи в районе Сент-Джеймс, ей предстояло от «Мейда-Вейл» ехать по линии Бейкерлоу до станции «Пиккадилли-серкус». Купив билет в кассе-автомате, она миновала турникет и по эскалатору спустилась к платформам. Оглядевшись, она решила, что из толпы спешащих на работу лондонских девушек в общем не выделяется, и это открытие, как ни странно, ее порадовало.

Ее намерение немного расслабиться, пролистывая в вагоне газету, испарилось, как только к станции подошел поезд. Вагоны были забиты людьми до такой степени, что оставалось только удивляться, как пассажиры не выдавливали стекла. Жаклин, которая всегда уважала личное пространство, решила было дождаться следующего поезда – вдруг там будет посвободнее? – но, взглянув на часы, поняла, что для этого у нее нет времени. Когда раздвинулись двери, из поезда вышли всего несколько человек. Казалось, для нее в вагоне совершенно не осталось места. «Интересно, что сделал бы на моем месте прирожденный лондонец? – спросила она себя, и сама же на этот вопрос ответила: – Стал бы протискиваться внутрь – вот что!» Выставив перед собой сумочку, Жаклин ринулась на абордаж.

Вздрогнув, поезд отошел от станции. Мужчина, стоявший рядом с Жаклин, дышал ей в лицо пивным перегаром. Она вытянулась во весь свой немалый рост, запрокинула голову и прикрыла глаза. Неожиданно на нее повеяло свежим воздухом – из щелки неплотно закрывшейся двери дуло, – и ей сразу стало легче.

Через несколько минут поезд подкатил к станции «Пиккадилли-серкус», и Жаклин выбралась наружу. На улице утренний туман сменился надоедливым мелким дождем. Жаклин вынула из сумочки складной зонтик и быстрым шагом пошла по тротуару, стараясь по возможности держать дистанцию по отношению к двигавшимся вокруг нее в толпе многочисленным офисным служащим и соблюдать непривычные правила при переходе улицы.

Сворачивая на Дьюк-стрит, она бросила взгляд через плечо. У нее за спиной на расстоянии нескольких футов шел Габриель, облаченный в черные джинсы и кожаную куртку. Жаклин, никак не обозначив тот факт, что она его заметила, продолжала идти по Дьюк-стрит в южном направлении и остановилась лишь у прохода в тупичок Мейсонс-Ярд.

Габриель, проходя мимо, коснулся ее локтя и бросил:

– Все чисто. Передай от меня привет Джулиану.

* * *

Галерея оказалась точно такой, как ее описывал Габриель и делила помещение с пароходной компанией и пабом. Рядом с дверью на стене находилась панель с двумя кнопками и двумя надписями: "Туристическое агентство «Локус» и «Ишервуд файн артс». Жаклин нажала на кнопку под нужной ей надписью, немного подождала, взглянула на часы, после чего нажала на кнопку во второй раз. Никакого результата.

Жаклин пересекла Мейсонс-Ярд и вернулась на Дьюк-стрит. Там она нашла маленькое кафе, где можно было подождать хозяина галереи. Заказав чашку кофе и присев за столик у окна, она развернула газету. Пятнадцатью минутами позже, в девять часов двадцать минут, Жаклин заметила стильно одетого седого человека, который шагал по Дьюк-стрит с такой стремительностью, что можно было подумать, будто он опасался опоздать на собственные похороны. Нырнув в проход, он скрылся в тупичке Мейсонс-Ярд. Ишервуд, подумала Жаклин. По крайней мере, похож.

Она положила газету в сумку и, выскользнув из кафе, последовала за седоволосым. Нагнав его, она, выдерживая определенную дистанцию, шла за ним всю дорогу, пока он пересекал Мейсонс-Ярд и подходил к двери на цокольном этаже. Когда он отпирал дверь, она приблизилась к нему и воскликнула:

– Это вы, мистер Ишервуд? Я уже четверть часа вас дожидаюсь!

Ишервуд повернулся на голос и, увидев Жаклин, слегка приоткрыл рот.

– Я Доминик Бонар. Полагаю, вас поставили в известность о моем приходе?

Ишервуд несколько раз быстро кашлянул, прочищая горло. Потом у него неожиданно возникла проблема с ключами: он никак не мог вспомнить, какой именно подходит к двери на цокольном этаже.

– Очень… Очень рад вас видеть, – произнес он запинаясь. – Дико извиняюсь за опоздание. Это все проклятая подземка.

– Позвольте я подержу ваш портфель, – предложила Жаклин. – Возможно, без него вам будет легче разобраться с ключами.

– Итак, вы француженка, – произнес Ишервуд, как если бы открывал ей некую важную тайну. – Я в совершенстве владею итальянским, но мой французский, боюсь, вашего слуха не усладит.

– Ничего страшного. Я хорошо говорю по-английски.

– Действительно…

Наконец ему удалось отпереть дверь. Распахнув ее во всю ширь, он галантным жестом предложил Жаклин войти. Когда они поднялись по лестнице, Ишервуд остановился у двери туристического агентства и стал изучать изображение девушки на одном из рекламных постеров. Повернувшись, он посмотрел на Жаклин, а потом снова уставился на девушку на плакате.

– Это что же, ваша сестра-близняшка? – осведомился он.

Жаклин улыбнулась и сказала:

– Не глупите.

* * *

Ишервуд отпер галерею и провел Жаклин в предбанник.

– Сегодня ко мне должен прийти господин по имени Оливер Димблби. Похож на сардельку в модном костюме. Когда придет – впустите. Ну а пока позвольте показать вам галерею.

Ишервуд вручил ей пару ключей на голубой эластичной ленте.

– Это вам. Кто бы из нас ни выходил из помещения, двери должны запираться на кодовый замок. Код такой: пять семь шесть четыре девять семь три два шесть. Запомнили?

Жаклин кивнула. Ишервуд с недоверием на нее посмотрел, но она быстро повторила цифры, не допустив ни единой ошибки. Ишервуд был впечатлен.

Они вошли в маленький лифт, в котором едва помещались два человека. Ишервуд вставил ключ в секретный замок, повернул его и нажал кнопку с литерой В. Лифт застонал, содрогнулся, после чего медленно повлек их вниз и остановился, плавно опустившись на пружины амортизаторов. Дверь распахнулась, и они вошли в холодную темную комнату.

– Это так называемый могильник, – пояснил Ишервуд, зажигая свет. Они находились в похожем на каменный мешок погребе, заставленном живописными полотнами, натянутыми на подрамники. Некоторые были в рамах, на других рамы отсутствовали. – Иначе говоря, моя кладовая. Здесь хранятся сотни картин; есть и ценные, но большинство на нынешнем рынке мало чего стоят, в связи с чем они покоятся здесь и собирают пыль.

Потом Ишервуд отвел ее к лифту, но на этот раз они поехали вверх. Дверь открылась, и они оказались в большой, с высоким потолком комнате. Серый свет утра вливался в помещение сквозь круглый стеклянный купол в крыше. Жаклин осторожно сделала несколько шагов вперед. Ишервуд включил электричество и осветил помещение.

Жаклин показалось, что она попала в музей. Стены выкрашены в бежевый цвет и поражали своей чистотой. Полы застилал паркет из ценных пород дерева, натертый до блеска. В центре комнаты стояла скамеечка, обитая бархатом цвета кларета. На стенах развешаны картины, залитые светом галогенных ламп, смонтированных на потолке. По стеклянному куполу барабанил дождь. Жаклин присела на скамейку и огляделась. В комнате висели «Венера» Луини, «Рождество» дель Вага, «Крещение Христа» Бордоне и великолепный пейзаж кисти Клода.

– Прямо дух захватывает, – восторженно сказала Жаклин. – Такое ощущение, что я нахожусь в Лувре. Должно быть, вы часто сюда поднимаетесь.

– Когда мне требуется подумать. Кстати, вы можете сюда приходить, когда только захотите.

– Обязательно. Спасибо, что показали мне это чудесное место.

– Ну, если вы будете работать в галерее, вам просто необходимо знать расположение комнат.

Они сели в лифт и спустились в офис.

Жаклин уселась в предбаннике за стол, выдвинула ящики, осмотрела хранившиеся там ручки, канцелярские скрепки и дыроколы, после чего немного поэкспериментировала с ксероксом.

– Надеюсь, вы знаете, как всем этим пользоваться? – поинтересовался Ишервуд.

– Не знаю, так узнаю.

– О Господи, – пролепетал Ишервуд.

Оливер Димблби приехал ровно в одиннадцать часов. Жаклин всмотрелась в его лицо, появившееся на дисплее камеры слежения, установленной у входа, и пришла к выводу, что он и впрямь похож на сардельку в модном костюме. Нажав на кнопку отпирания замка, она впустила Оливера в галерею. Увидев Жаклин, он втянул в себя живот и расплылся в широкой улыбке.

– Ага! Вы, значит, и есть новая девушка Джулиана, – сказал он, пожимая ей руку. – Меня зовут Оливер Димблби. Рад с вами познакомиться. Очень рад, поверьте.

– Заходи, Оливер! – крикнул Ишервуд в открытую дверь офиса. – Отпусти ее руку – и заходи. У нас с тобой не так уж много времени.

Оливер без особого желания выпустил из своей пухлой ладони руку Жаклин и прошел в офис Ишервуда.

– Джули, птенчик, скажи мне одну вещь. Если я таки решусь выкупить твою галерею, этот ангел станет частью сделки?

– Заткнись, Оливер, очень тебя прошу, – взмолился Ишервуд, закрывая дверь.

Жаклин встала из-за стола, подошла к факсу и, оглядев его со всех сторон, попыталась постичь принцип его работы.

* * *

В четыре часа вечера в ресторане «Кебаб фэктори» зазвонил телефон. Габриель ждал, пока Юсеф подойдет к аппарату, ровно три минуты двадцать секунд. Он мог назвать время с точностью, так как засек его по секундомеру. В отсутствие Юсефа Габриель вынужден был слушать болтовню на ливанском диалекте арабского языка, а также вопли менеджера ресторана Мохаммеда, взывавшего к мальчишке-прислужнику с тем, чтобы тот убрал столик номер семнадцать. Когда Юсеф наконец подошел к телефону, заметно было, что он слегка запыхался. Разговор продолжался тридцать семь секунд. После того, как Юсеф повесил трубку, Габриель перемотал пленку и еще раз прослушал разговор. Он проделывал эту операцию столько раз, что Карп не выдержал:

– Поверь, Гейб, ничего зловещего в этом трепе нет. Просто два парня болтают о том, как бы им немного выпить, снять бабу, а потом затащить ее в постель. Ты ведь помнишь, как это бывает, верно?

Но Габриель приступил к новой фазе операции – готовился заслать Жаклин на враждебную территорию – и хотел убедиться, что она не попадет в ловушку. Поэтому он снова перемотал пленку и прослушал запись еще раз.

"– Планы на вечер не изменились?

– Нисколько. Где встретимся?

– В заведении «Олл бар уан» на Лестер-сквер в девять часов.

– Я там буду".

Габриель остановил запись, перемотал пленку и нажал кнопку «воспроизведение».

"– Планы на вечер не изменились?

– Нисколько. Где встретимся?

– В заведении «Олл бар уан» на Лестер-сквер в девять часов.

– Я там буду".

Кнопка «стоп», перемотка пленки, кнопка «воспроизведение».

"– В заведении «Олл бар уан» на Лестер-сквер в девять часов.

– Я там буду".

Кнопка «стоп», перемотка пленки, кнопка «воспроизведение».

"– В заведении „Олл бар уан“ на Лестер-сквер в девять часов".

Кнопка «стоп», кнопка «воспроизведение».

"– Я там буду".

Габриель пододвинул к себе телефон, снял трубку и набрал номер галереи «Ишервуд файн артс».

## Глава 23


Лестер-сквер. Лондон

«Олл бар уан» находился в юго-западной части Лестер-сквер. Бар был двухэтажный, с большими окнами, так что Габриель, сидевший на улице на деревянной лавочке, наблюдал за тем, что происходило внутри, как если бы это была пьеса, разыгрываемая на двухуровневой сцене. Мимо него проплывали толпы туристов и любителей сходить в кино на вечерний сеанс. Уличные музыканты тоже были тут как тут. На противоположной стороне сквера бард из Германии, прижимая к губам потрескивающий микрофон, пел песни Джимми Хендрикса под аккомпанемент подключенной к усилителю акустической гитары. В другой стороне группа перуанцев исполняла музыку гор; ей внимали мрачные лондонские панки с фиолетовыми волосами. В нескольких шагах от входа в заведение на постаменте высилась человеческая фигура с выкрашенным под цвет титана лицом. Время от времени это существо поворачивало голову и с самым зловещим видом поглядывало на Габриеля.

Пятью минутами позже появился Юсеф в сопровождении стройного парня. Они проникли в бар, минуя стоявших в очереди людей, дав на лапу здоровенному мускулистому типу, охранявшему двери. Через минуту их уже можно было увидеть в окне на втором этаже. Юсеф помахал рукой, приветствуя некую долговязую блондинку. Габриель достал из кармана мобильник, набрал номер, произнес несколько слов и отключил аппарат.

Жаклин, которая приехала несколькими минутами позже, была в той же одежде, что и в галерее Ишервуда, лишь распустила по плечам длинные черные волосы. Она представилась привратнику и попросила пропустить ее в заведение без очереди, что тот и сделал, отступив на шаг от двери, несмотря на протесты толпившихся у входа людей. Когда Жаклин скрылась в дверном проеме, Габриель услышал, как один из стоявших в очереди горожан выкрикнул: «Французская шлюха!»

Жаклин поднялась на второй этаж, купила в баре бокал вина и села у окна в нескольких футах от Юсефа и его приятеля. Юсеф продолжал болтать с блондинкой, но через несколько минут Габриель заметил, как его взгляд переместился на сидевшую справа длинноволосую брюнетку.

Габриель и стоявшая у входа в бар человеческая фигура в течение последующих двадцати минут не пошевелили ни единым членом, зато в расстановке сил на втором этаже заведения произошли значительные изменения. Юсеф отлепился от блондинки и пересел за столик Жаклин. Она прямо-таки ела его глазами, как будто все, что он говорил, представлялось ей удивительно интересным, значительным и важным.

Габриель бросил взгляд на статую у входа; статуя, чуть повернув голову, тоже на него посмотрела.

* * *

В полночь они вышли из бара и побрели через сквер, подняв воротники, чтобы защитить лица от ледяного ветра. Жаклин то и дело вздрагивала и занемевшей от холода рукой стягивала на груди пальто. Юсеф положил руку ей на талию и прижал к себе. Она чувствовала исходивший от него запах вина. Жаклин давно уже пришла к выводу, что спиртное облегчает ей существование в подобных ситуациях, поэтому тоже выпила – чтобы приглушить в себе отвращение перед необходимостью лечь в постель с совершенно незнакомым человеком, так как такого рода чувства могли ее выдать. При всем том алкоголь не затуманил ее мозг, не лишил способности мгновенно реагировать на окружающую обстановку и не затронул инстинкта самосохранения.

На Чаринг-Кросс-роуд они сели в такси.

– Где ты живешь? – спросила Жаклин. Она знала ответ, а вот Доминик Бонар его не знала.

– Я живу в Бейсуотере, рядом с Суссекс-Гарденс. Туда поедем?

Жаклин согласно кивнула. Такси проследовало по Чаринг-Кросс-роуд, минуя закрытые, с темными витринами магазины, а потом покатило в западном направлении по Оксфорд-стрит в сторону Марбл-Арч. Когда они проезжали под фонарем или мимо освещенной витрины, она взглянула на лицо Юсефа, словно выхваченное на мгновение из темноты фотовспышкой. Она обратила внимание на его профиль. Подбородок четко очерчен, нос – длинный и хорошей формы, а губы – полные. Лицо украшали тонкие, с широким разлетом брови и сверкающие темные глаза, занавешенные длинными ресницами. Парень был отлично выбрит, но запаха лосьона после бритья или одеколона она не почувствовала.

Исходя из того, что ей рассказал о нем Габриель, она ожидала встретить крайне самолюбивого, резкого в движениях, настороженного типа, но у Юсефа были приятные, мягкие движения и манеры, а на лице порой проступала застенчивость. Она вспомнила сотрудника германского химического концерна, которого соблазнила на Кипре. Он был лыс, а изо рта у него дурно пахло. За обедом он долго повествовал ей о своей сильной неприязни к евреям. Уже позже, когда они оказались в постели, он потребовал ее участия в реализации своих сексуальных фантазий, которые оказались столь мерзкими и извращенными, что ее едва не стошнило.

Они проехали по Эдгар-роуд, а потом свернули к Суссекс-Гарденс. Жаклин хотелось поднять голову и отыскать глазами окна квартиры, где Габриель установил аппаратуру прослушивания и наблюдения. Но вместо этого она заставила себя посмотреть на Юсефа. Подняв руку, она провела пальцем по его подбородку.

– Ты, знаешь ли, весьма привлекательный парень.

Юсеф улыбнулся.

Этот тип привык выслушивать от женщин комплименты, подумала она.

Такси остановилось у дома Юсефа. Это было мрачное, с плоским фронтоном здание из серии послевоенных типовых многоквартирных домов, напрочь лишенных какой-либо индивидуальности или привлекательности. Юсеф расплатился с таксистом, помог Жаклин выйти из машины, после чего повел ее к парадному. Араб ходил, плавно перекатывая ногу со стопы на пятку, как если бы пребывал в постоянной готовности к прыжку или отражению неожиданного нападения. Жаклин подумала, что Габриель ходит точно так же, и задалась вопросом, находится ли он сейчас на своем наблюдательном пункте.

Когда они поднялись по ступенькам к парадному, Юсеф достал ключи и вставил один из них в замок – тип «Йель», отметила женщина. Открыв дверь, он ввел ее в тускло освещенный, с потрескавшимся линолеумом холл, в противоположной стороне которого открывался вход в столь же дурно освещенный лестничный колодец. Интересно, подумала Жаклин, как поведет себя Юсеф. Включит ли музыку, зажжет ли свечи, откупорит ли вино? Или же предпочтет обойтись без прелюдии и будет действовать грубо и целеустремленно? В случае, если бы ей удалось вовлечь Юсефа в разговор, она могла получить ценную информацию, которая принесла бы пользу Габриелю. Она решила не торопиться и растянуть, насколько возможно, процесс интимного общения.

Когда они поднялись по лестнице и оказались перед квартирой, Юсеф, открывая дверь, воспользовался еще одним ключом к замку типа «Йель», а потом вставил в замочную скважину второй ключ, отпиравший простейший замок с защелкой. Итого, три замка, три ключа, подытожила свои наблюдения Жаклин. Ничего сложного.

Они вошли в квартиру. В комнате было темно. Юсеф закрыл дверь, подошел к Жаклин и в первый раз ее поцеловал.

– Я весь вечер только об этом и мечтала. У тебя такие красивые губы, – сказала Жаклин.

– Я тоже весь вечер мечтал. Правда, на уме у меня было кое-что другое, – улыбнулся Юсеф. – Выпить хочешь?

– С удовольствием выпью бокал вина, если есть.

– Думаю, бутылка вина найдется. Надо проверить.

Он включил лампу – дешевый торшер, отбрасывавший свет на потолок, и швырнул ключи на маленький столик у двери. Жаклин поставила на него свою сумочку. Потом, вспомнив наставления Шамрона, быстро исследовала помещение. Квартира революционера-интеллектуала, в которой было нечто от базового лагеря. Линолеумные полы апартаментов покрывали три дешевых восточных ковра. Кофейный столик, вернее сказать, стол, представлял собой массивную прямоугольную плиту из ДСП, покоившуюся на четырех блоках из прессованного шлака и окруженную разнокалиберными стульями. В центре столешницы помещалась пепельница размером с суповую тарелку, в которой горой лежали окурки сигар и сигарет различных сортов. Некоторые носили на себе следы губной помады, причем двух оттенков. Вокруг пепельницы стояло с полдюжины кофейных чашечек с размазанной по донышку засохшей кофейной гущей.

Жаклин сосредоточила внимание на стенах, где были развешены постеры с изображением Боба Марли и Че Гевары, а также фотографии Томми Смита и Джона Карлоса, сделанные на Олимпийских играх в Мехико в 1968 году, когда эти парни в знак протеста синхронно вскинули вверх руки в черных перчатках. Далее на стене висели черно-зелено-красный палестинский флаг и копия картины, изображавшая деревенскую девушку, которую в ночь перед свадьбой омывали в бане женщины ее клана. Жаклин вспомнила, что эту картину написал арабский художник Ибрагим Ханна. В комнате на всех полках и во всех свободных углах были разложены и расставлены книги. Некоторые валялись прямо на полу, казалось, дожидаясь, чтобы их облили газолином и поднесли к ним спичку. Среди этого пестрого собрания можно было заметить толстые тома по истории Среднего Востока, истории ближневосточных войн, а также жизнеописания Арафата, Садата, Бен-Гуриона и Рабина.

– Оказывается, ты много читаешь, – сказала Жаклин.

– Не представляю себе жизни без книг.

– А сам-то ты откуда родом? Если мой вопрос хоть как-то тебя задевает, можешь не отвечать.

– Я из Палестины.

Он вышел из кухни и протянул ей бокал, наполненный красным вином. Потом, взяв ее за руку, сказал:

– Пойдем со мной.

* * *

Габриель стоял у окна своей квартиры. Лазерный микрофон Карпа ловил обрывки разговора из дома напротив, но это было все равно что слушать старую, заезженную виниловую пластинку. Когда Юсеф и Жаклин перешли в спальню, Габриель сказал:

– Выключай аппаратуру.

– Но, Гейб, сейчас начнется самое интересное!

– Выключай, я сказал.

Карп опустил микрофон и отключил энергию.

– Я жрать хочу. И прогуляться.

– Ну и иди себе.

– Ты в порядке, Гейб?

– У меня все отлично.

– Ты уверен?

– Сказано тебе: иди гуляй!

* * *

Часом позже Юсеф выбрался из постели, подошел к окну и раздвинул шторы. Янтарный свет уличных фонарей придавал его оливковой коже серовато-желтый оттенок, характерный для старой газетной страницы. Жаклин лежала на животе и, подперев подбородок ладонями, смотрела на своего любовника поневоле. Ее взгляд скользил по его широким плечам, спине, тонкой талии и узким мускулистым бедрам. Интересно, задавалась она вопросом, Габриель его видит?

Юсеф наблюдал за улицей, рассматривая припаркованные автомобили и дом напротив. Когда он слегка повернулся, Жаклин увидела у него на спине широкий плоский шрам, огибавший правую лопатку и шедший вниз параллельно позвоночнику. Она осязала этот шрам кончиками пальцев, когда они занимались любовью. На ощупь поврежденный участок кожи был жестковатым и грубым, как наждак. Или как кожа акулы.

Юсеф показал себя нежным любовником, настойчивым в своем стремлении доставить ей удовольствие. Когда он вошел в нее, она прикрыла глаза и представила, что с ней занимается любовью Габриель. Поэтому, когда она коснулась пальцами шрама, ей представилось, что это шрам Габриеля, который он заполучил во время одной из своих давних миссий. На мгновение ей захотелось стать колдуньей, чтобы, сделав над шрамом несколько пассов рукой, добиться его полного исчезновения.

– Что ты там высматриваешь? – спросила она.

Юсеф повернулся к ней лицом и сложил на груди руки.

– Тебе прежде доводилось спать с арабом, Доминик?

Хочет сменить тему, подумала она, но сказала другое:

– Ты у меня первый. Возможно, когда-нибудь мне захочется переспать с арабом еще раз.

– Ты не смеешь думать о другом, пока спишь со мной.

– А мы, значит, теперь спим вместе?

– Это тебе решать.

– Ладно. Будем считать, что с этой минуты мы официально спим вместе. – Она перекатилась на спину, взглянула на луч света с улицы, пересекший наискось ее тело, и представила себе, что это взгляд Габриеля. – Тебе не кажется, что нам следует узнать друг друга получше – уж коли мы теперь, так сказать, официально спим вместе?

Он улыбнулся и спросил:

– Ну и что бы тебе хотелось узнать?

– Я бы хотела знать, что приключилось с твоей спиной.

Он отвернулся от нее и посмотрел в окно.

Жаклин взглянула на светящийся циферблат часов, стоявших на столике у постели.

– В моем прошлом есть кое-какие эпизоды, которые тебе могут не понравиться, – сказал он.

– Ты сделал что-нибудь плохое?

– Нет, Доминик. Плохое сделали мне.

– Но как все-таки ты получил этот шрам?

Он повернулся и посмотрел на нее.

– Я вырос в лагере палестинских беженцев в Ливане. Этот лагерь – Шатила – находился на юге Бейрута. Быть может, ты слышала когда-нибудь об этом лагере, Доминик?

– Конечно, я слышала о Шатиле.

– У Фронта освобождения Палестины были в этом лагере офисы. Поэтому, когда израильтяне в восемьдесят втором году вторглись на территорию Ливана, они обстреливали этот лагерь день и ночь. Одна выпущенная с израильского истребителя ракета поразила дом, где жила моя семья. Здание обрушилось, я оказался под обломками, и острый кусок бетона разорвал мне на спине кожу.

– А как ты оказался в Ливане?

– Там мои родичи нашли прибежище после того, как евреи выгнали их из домов, которые принадлежали еще их предкам.

Жаклин подняла глаза и стала смотреть в потолок.

– Почем ты отводишь глаза, когда я тебе об этом рассказываю? – спросил Юсеф.

– Как-то раз в одном из ночных парижских клубов я познакомилась с несколькими израильтянами. Они разговаривали на эту тему с группой французских студентов. Израильтяне утверждали, что у евреев не было никакой необходимости сгонять арабов с их земель, поскольку арабы сами оттуда ушли.

Юсеф рассмеялся и покачал головой.

– Боюсь, ты стала жертвой одного из сионистских мифов, Доминик. Мифа о том, что палестинцы добровольно обменяли свою землю, на которой жили веками, на ссылку и лагеря беженцев. Мифа о том, что арабские правители отдали приказ палестинцам уходить со спорных территорий.

– Значит, это не соответствует действительности?

– Неужели то, что я тебе рассказал, похоже на правду?

– Не очень.

– То-то же! Больше доверяй своим инстинктам, Доминик. Если какая-нибудь история кажется тебе надуманной или подозрительной, так оно скорее всего и есть. Хочешь знать правду о том, как евреи обошлись с моим народом? И почему мои родители оказались в лагере беженцев в Бейруте?

– Я хочу как можно больше узнать о тебе.

– Я – палестинец. И отделить меня от истории моего народа невозможно.

– Ну так рассказывай все.

– Кстати, какой именно ночной клуб в Париже ты имела в виду?

– Что ты сказал?

– Я спрашивал о ночном клубе, где ты познакомилась с израильтянами. Как он назывался?

– Я уже не помню. Это было так давно…

– Постарайся вспомнить. Это очень важно.

* * *

– Мы называем это «Эль-Накба». Катастрофа.

Юсеф натянул широкие пижамные штаны и трикотажную рубашку с эмблемой Лондонского университета. Жаклин он выдал длинную, похожую на платье мужскую рубашку. Хотя по этому поводу не было произнесено ни слова, посыл был очевиден: не должно обсуждать столь сокровенную вещь, как «Эль-Накба», в состоянии греховной посткоитальной обнаженности. Жаклин уселась посреди кровати и, вытянув перед собой длинные ноги, скрестила их в щиколотках. Юсеф, не присаживаясь, расхаживал взад-вперед по комнате.

– Когда Объединенные Нации обнародовали план разделения Палестины на два государства, евреи поняли, что оказались перед лицом серьезной проблемы. Сионисты прибыли в Палестину с целью создания Еврейского государства, но в соответствии с проектом ООН почти половину населения нового государства должны были составлять арабы. Тем не менее израильтяне приняли этот проект за основу, так как знали, что он будет неприемлемым для арабов. Да и с какой стати было арабам его принимать? Фактически евреям, которые владели семью процентами территории, передавалось пятьдесят процентов всех палестинских земель, включая самые плодородные на прибрежных равнинах и в Верхней Галилее. Ты следишь за моими рассуждениями, Доминик?

– Разумеется.

– Евреи начали строить планы, как убрать арабов с территории свежеиспеченного Еврейского государства. Они даже название придумали для этого проекта – «План Далет». И они ввели его в действие, как только арабы восстали. В основе плана лежало намерение Бен-Гуриона изгнать арабов с израильской территории. Другими словами, он хотел полностью зачистить Палестину от арабов. Да, именно зачистить – и никак иначе. Мне трудно произносить это слово, Доминик, так как его ввели в употребление сионисты, разрабатывавшие планы изгнания моего народа из Палестины.

– Такое впечатление, что они в своих действиях копировали сербов.

– Очень может быть… Скажи, ты слышала о таком местечке, как Дейр-Яссин?

– Нет, – сказала Жаклин.

– Это была арабская деревня неподалеку от Иерусалима, стоявшая на пересечении дорог, которые вели на побережье и к Тель-Авиву. Так вот: этой деревни больше нет. Там, где стояла Дейр-Яссин, нынче находится еврейский город Кфар-Саул.

Юсеф на мгновение прикрыл глаза. Можно было подумать, вторая половина этой истории заключала для него такую сильную боль, что ему и говорить-то об этом было трудно. Когда он заговорил снова, в его голосе проступало мертвенное спокойствие единственного очевидца последних мирских событий в жизни его близких.

– Деревенские старейшины заключили с сионистами мирное соглашение, поэтому четыреста арабов, обитавших в Дейр-Яссин, чувствовали себя в безопасности. Сионисты обещали, что их деревня не будет атакована ни при каких условиях. Но в одно апрельское утро в четыре часа пополуночи члены военизированных организаций «Иргун» и «Штерн» вошли в Дейр-Яссин. К двенадцати часам дня две трети деревенских жителей были уничтожены. Евреи согнали мужчин и юношей в центр деревни, выстроили в ряд у стены и открыли огонь. Потом они пошли от дома к дому, расстреливая женщин и детей. Дома же они начиняли динамитом и взрывали. Они застрелили женщину на девятом месяце беременности, распороли ей чрево, вытащили плод и выбросили на улицу. Одна из женщин бросилась к убитой в надежде спасти младенца, но евреи и ее пристрелили.

– Я не верю, что в Палестине могло происходить нечто подобное.

– Но так было, Доминик. После этой резни слух о ней молниеносно распространился среди обитателей других арабских деревень. Израильтяне воспользовались этим в своих целях. По всей стране стали разъезжать грузовики с громкоговорителями. Сидевшие в них люди предлагали арабам убираться с насиженных мест, угрожая в противном случае повторить опыт Дейр-Яссин в каждом арабском поселении. Кроме того, усиленно распространялись слухи о повсеместных эпидемиях тифа и холеры. Евреи создали также законспирированные радиостанции, которые денно и нощно вещали на арабском языке. Их дикторы выступали от имени арабских лидеров и призывали палестинцев во избежание кровопролития оставить свои земли и переселиться в дружественные страны. Вот истинная причина исхода моего народа из Палестины.

– Я не имела об этом никакого представления.

– Моя семья жила в городке под названием Лидда. Лидда, как и Дейр-Яссин, тоже больше не существует. Теперь это место называется Лод. Там сионисты построили аэродром. После боя с палестинскими партизанами евреи вошли в Лидду. Там царила ужасающая паника. В перекрестном огне погибло более двухсот пятидесяти арабов. После того, как городок был захвачен, израильские командиры спросили Бен-Гуриона, как быть с арабами. Он сказал: «Гоните их к чертовой матери!» Изданный позднее приказ об изгнании арабского населения был подписан Ицхаком Рабином. Моим родителям дали на сборы десять минут и предупредили, что они могут взять с собой только то, что уместится в одном чемодане. Когда они шли по улице, евреи смеялись над ними и плевали им вслед. Вот правда о том, что произошло тогда в Палестине. Вот почему я оказался в Шатиле. Вот почему я так ненавижу евреев.

Пока он говорил, Жаклин думала не об арабах из Лидды, а о марсельских евреях – в частности о Морисе и Рашель Халеви, а также о той ночи, когда за ними пришли жандармы, служившие французскому правительству «Виши».

– Ты вся дрожишь, – заметил Юсеф.

– Твоя история меня опечалила. Возвращайся в постель. Я хочу сжать тебя в объятиях.

Он забрался в постель, прижался к женщине всем телом и нежно поцеловал в губы.

– Лекция окончена, – сказал он. – Продолжение последует завтра – если, конечно, тебе это интересно.

– Мне это интересно, очень интересно!

– Ты веришь тому, что я тебе рассказал? Или, быть может, ты считаешь меня очередным арабским фанатиком, который только и мечтает о том, чтобы сбросить всех евреев в море?

– Я верю тебе, Юсеф.

– Скажи, ты любишь поэзию?

– Люблю.

– Поэзия имеет огромное значение для палестинского народа. Она позволяет нашим людям говорить в возвышенной форме о своих страданиях и дает силу без страха вглядываться в свое прошлое. Поэт Муин Басису – один из моих самых любимых.

Он снова поцеловал ее в губы и прочитал следующие строки:

А как схлынули воды потопа, ничего от этого

народа не осталось

И от этой земли. Лишь столбы да столбы,

Да тела, что трясина пожрать не успела,

Да игрушки, которыми дети играли.

Ну а кроме? Нет, ничего не осталось…

Лишь раздутые трупы,

Их числа никто точно не знает,

Смерть вот только осталась,

Да руины тех жизней, что воды потопа сгубили,

Да еще у меня на ладони осталась горбушка,

Хлеба сухого кусок, что они не доели…

– Красиво… – протянула Жаклин.

– По-арабски это звучит еще лучше. – Секунду помолчав, он спросил: – Ты говоришь по-арабски, Доминик?

– Нет, конечно. А почему ты спрашиваешь?

– Так… Поинтересовался на всякий случай…

* * *

Утром Юсеф принес ей кофе в постель. Жаклин присела на постели и выпила чашку залпом. Ей нужен был кофеин, чтобы взбодрить мозг, так как ей предстояло о многом подумать. Ночью глаз она так и не сомкнула. Пару раз она собиралась выскользнуть из постели, но Юсеф спал очень чутко, а будить его ей не хотелось. Если бы он застал ее за попыткой сделать оттиски с ключей с помощью специального приспособления, замаскированного под коробочку с гримом, вряд ли бы ей удалось объяснить свои действия. Юсеф, разумеется, сразу бы догадался, что перед ним агент израильской разведки. Возможно, он даже попытался бы ее убить. Уж лучше было покинуть его квартиру без слепков, нежели позволить себя раскрыть. Все должно быть сделано чисто – так, чтобы комар носа не подточил. Это в интересах Габриеля – да и в ее, кстати, интересах тоже.

Она посмотрела на часы. Время приближалось к девяти.

– Прости, что не разбудил раньше, – сказал Юсеф.

– Ты поступил правильно. Признаться, вчера я очень устала.

– Надеюсь, это была приятная усталость?

Она поцеловала его и ответила:

– Это была очень приятная усталость.

– Позвони своему боссу и скажи, что берешь свободный день, так как собираешься заняться любовью с палестинцем по имени Юсеф эль-Тауфики.

– Не думаю, что подобное объяснение его устроит.

– Неужели этому человеку никогда не хотелось провести день, занимаясь любовью с красивой женщиной?

– Сильно в этом сомневаюсь.

– Я собираюсь принять душ. Хочешь ко мне присоединиться?

– Так я никогда не доберусь до своего рабочего места.

– Я только об этом и мечтаю.

– Не тяни время, иди в душ. Кстати, кофе у тебя еще остался?

– Кофе на кухне.

Юсеф зашел в ванную, но плотно закрывать дверь не стал. Жаклин оставалась в спальне, пока не услышала шум воды, после чего выбралась из постели и проскользнула на кухню. Налив себе кофе, она прошла в гостиную. Поставив чашку на столик, где лежали ключи и стояла ее сумка, она присела рядом и прислушалась: вода в душе продолжала бежать.

Сунув руку в сумку, она извлекла из нее коробочку с гримом, открыла ее и осмотрела содержимое. Коробочка была заполнена мягкой керамической массой. Ей оставалось только положить ключ в коробочку и на секунду закрыть крышку. После этого на поверхности вещества должен был остаться отличный оттиск.

Руки слегка подрагивали от волнения. Взяв со стола связку, она прежде всего сняла с нее ключ от замка типа «Йель» в двери парадного. Положив ключ в коробочку, она закрыла крышку и чуточку на нее надавила. Потом она открыла коробку и вынула ключ. Оттиск получился безупречный. Она повторила эту операцию еще два раза – с ключом от второго замка «Йель» и с простейшим ключом от замка с защелкой. Теперь в ее распоряжении имелись три отличных оттиска всех трех нужных ей ключей.

Жаклин вернула ключи на прежнее место, закрыла коробочку и опустила ее в сумку.

– Что ты здесь делаешь?

От неожиданности она вздрогнула, но мгновенно справилась с собой, повернулась на голос и подняла глаза. Перед ней стоял Юсеф. На коже у него блестели крохотные капельки воды, а стройные бедра были обернуты махровым бежевым полотенцем. «Как долго он здесь стоял? Что видел? – подумала Жаклин. – Но я тоже хороша! Почему, спрашивается, не следила за дверью?»

– Я искала свои сигареты. Ты, случайно, их не видел?

Юсеф ткнул пальцем в сторону спальни.

– Ты их оставила на столике у кровати.

– Ах да! Временами я бываю такая рассеянная…

– Значит, ты искала сигареты? И ничего больше не делала?

– А что, по-твоему, я еще могла здесь делать? – Она широким жестом обвела рукой комнату, как если бы пытаясь привлечь его внимание к скудной обстановке гостиной. – Надеюсь, ты не думаешь, что я хотела отсюда сбежать, прихватив принадлежащие тебе ценности?

Она поднялась со стула и взяла сумку.

– Ты закончил свои дела в ванной?

– Закончил. Я вот только никак не пойму, зачем тебе в ванной сумка?

Он что-то заподозрил, с ужасом подумала она. Неожиданно ей захотелось как можно быстрее убраться из этой квартиры. Секунду подумав, она решила, что слова Юсефа по идее должны были ее оскорбить.

– Похоже, у меня начинаются месячные, – произнесла она ледяным тоном. – Хочу, однако, тебе заметить, что мне не нравятся такие вопросы. Или арабы вообще все такие бестактные? Нехорошо так обращаться с девушкой на следующее утро после первой близости.

Она с независимым видом прошла мимо него и скрылась в спальне. Что и говорить, голос звучал вполне убедительно. Она даже подивилась той степени естественности, какой ей удалось добиться, изображая негодование. Схватив дрожащими руками свои вещи в охапку, она отправилась в ванную. Там она включила кран и, пока вода бежала в ванну, быстро оделась и привела себя в порядок. Потом, так и не приняв душ, она выключила кран, спустила воду и вышла из ванной. Юсеф сидел в гостиной. На нем были выцветшие джинсы, свитер и надетые на голую ногу мокасины.

– Я вызову тебе кеб, – сказал он.

– Не утруждайся. Сама как-нибудь доберусь до дома.

– Позволь в таком случае хотя бы проводить тебя до подъезда.

– Благодарю, я найду дорогу.

– Что с тобой? Откуда вдруг эта холодность и неприязнь?

– Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь. Я отлично провела время, но ты в последний момент все испортил. Ладно, пойду. Может, когда-нибудь еще и увидимся.

Она открыла дверь и вышла в коридор. Юсеф последовал за ней. Она спустилась по лестнице на первый этаж и, пересекая холл, направилась к выходу.

Когда она уже хотела выйти из дома, он схватил ее за руку.

– Извини, Доминик. Временами на меня находит. Прямо паранойя какая-то. Но если бы ты прожила такую жизнь, как я, тоже стала бы параноиком. Кроме того, расспрашивая тебя о всякой ерунде, я не имел в виду ничего оскорбительного. Итак, где и когда мы встретимся снова?

Она ухитрилась изобразить на губах улыбку, хотя ее сердце колотилось, как бешеное. Она не знала, как быть. Хоть ей и удалось получить оттиски с ключей, существовала вероятность, что он видел, как она их делала. А если даже и не видел, то все равно что-то заподозрил. Если бы она чувствовала себя виноватой, самой естественной реакцией с ее стороны было бы отвергнуть предложение. Но она решила его принять. Если Габриель скажет, что она допустила ошибку, то встречу недолго и отменить.

– Ты мог бы пригласить меня в ресторан пообедать? – предложила она.

– В какое время?

– В шесть тридцать. Встретимся около галереи.

– Очень хорошо.

– И не опаздывай. Терпеть не могу, когда мужчины опаздывают.

Она поцеловала его и вышла из дома.

## Глава 24


Мейда-Вейл. Лондон

Когда Жаклин приехала к себе на квартиру, Габриель сидел у нее в гостиной на диване и пил кофе.

– Как все прошло?

– Чудно. Свари мне кофе, ладно?

Она прошла в ванную, закрыла дверь и включила кран. Когда ванна наполнилась, она сбросила с себя одежду и легла в горячую воду. Через минуту в дверь постучал Габриель.

– Входи.

Он вошел в ванную. Похоже, его слегка удивило, что она уже успела раздеться и залезть в воду. Отведя от нее глаза, он стал отыскивать свободное местечко, куда можно было поставить кружку с кофе.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, продолжая избегать ее взгляда да и вообще поворачиваться в ее сторону.

– А как ты себя чувствуешь после того, как кого-нибудь убьешь?

– Я чувствую себя так, будто вывалялся в грязи.

Жаклин набрала в пригоршню немного воды и плеснула себе на лицо.

– Мне необходимо задать тебе несколько вопросов, – сказал Габриель.

– Я готова.

– Могу подождать, пока ты закончишь принимать ванну и оденешься.

– Мы спали с тобой, как муж и жена. Более того, мы даже вели себя, как семейная пара.

– Это – другое.

– Почему же?

– Потому что так было нужно для дела.

– Что конкретно было нужно для дела – спать в одной постели или заниматься любовью?

– Прошу тебя, Жаклин, оставим это.

– Быть может, тебе не хочется на меня смотреть, потому что я спала с Юсефом?

Габриель бросил на нее взгляд, который было невозможно расшифровать, и вышел из ванной. Жаклин едва заметно улыбнулась и с головой погрузилась в воду.

* * *

– Телефон изготовлен концерном «Бритиш телеком».

Жаклин, натянув на себя белый махровый халат, сидела в клубном кресле. Продолжая вытирать влажные волосы полотенцем, она сообщила Габриелю название модели и номер аппарата.

– В спальне телефонного аппарата нет, но есть электронные часы-радио.

– Какого типа?

– Фирмы «Сони». – Она назвала модель и номер.

– Давай вернемся к телефону, – сказал Габриель. – У аппарата есть какие-нибудь индивидуальные черты? Вроде неснятого магазинного ярлычка с ценой или стикера с написанными рукой хозяина номерами телефонов? Или какие-нибудь повреждения на корпусе? Хоть что-нибудь, что могло бы представлять для нас проблему?

– Он изображает из себя поэта и историка. Все время пишет. Такое впечатление, что он даже номер на телефоне набирает ручкой – все кнопки на аппарате испещрены черточками и точками.

– Какого цвета отметки?

– Синие и красные.

– Какой ручкой он пользовался, набирая номер?

– Что ты имеешь в виду? Какой писал, такой и пользовался.

Габриель вздохнул и поднял глаза к потолку.

– Ручки, как известно, бывают разные – шариковые, чернильные, с пористо-капиллярным стержнем. Какой писал он?

– По-моему, ручкой с пористо-капиллярным стержнем.

– По-твоему?

– Хорошо. Я уверена, что отметки на телефоне сделаны ручкой с пористо-капиллярным стержнем.

– Прекрасно, – произнес он таким тоном, как если бы разговаривал с ребенком. – Теперь скажи, толстый это был стержень, тонкий или средний.

Она выставила средний палец правой руки и помахала им перед носом у Габриеля.

– Насколько я понимаю, ты хочешь сказать, что стержень был толстый. Теперь о ключах. Ты сделала оттиски?

Жаклин порылась в сумочке и выложила на стол серебряную коробочку с гримом. Габриель нажал на защелку, открыл коробочку и посмотрел на отпечатки.

– Возможно, тут мы столкнемся с проблемой, – сказала Жаклин.

Габриель закрыл крышку и вопросительно посмотрел на женщину.

– Думаю, он мог заметить, как я манипулировала с ключами, – пояснила Жаклин.

– Расскажи мне об этом, – сказал Габриель.

Жаклин поведала ему о событиях сегодняшнего утра, после чего осторожно добавила:

– Он хочет еще раз со мной увидеться.

– Когда?

– Мы договорились встретиться в шесть тридцать вечера. Он подойдет к галерее.

– Ты пойдешь на встречу?

– Да, но если…

– Никаких «если», – перебил ее Габриель. – Это даже хорошо, что вы встречаетесь. Постарайся как можно дольше подержать его вне дома, чтобы я успел забраться в его квартиру и поставить «жучки».

– И что потом?

– А потом дело будет сделано.

* * *

Габриель выбрался из здания через черный ход, пересек двор и проскользнул в темную аллею, где на асфальте валялись пустые жестянки из-под пива и осколки битого стекла. Выйдя на улицу, он зашагал в сторону станции метро «Мейда-Вейл». На душе у него было неспокойно. Что бы он там ни говорил Жаклин, ему не слишком нравился тот факт, что Юсеф выразил желание встретиться с ней во второй раз.

Он доехал на метро до станции «Ковент-Гарден» и поднялся на эскалаторе на поверхность. В кафе на рынке у кофейного автомата выстроилась очередь. В ней стоял бодель – тот самый парень, который забрал отчет Габриеля на вокзале Ватерлоо. На плече у боделя висела на ремне сумка-портфель из мягкой черной кожи. Наружный карман на сумке слегка оттопыривался. Габриель вложил серебристую коробочку с гримом в стандартных размеров коричневый конверт без всяких надписей и обозначений. Взяв чашку чаю, он присел за столик и, попивая золотистый напиток, заскользил по толпе взглядом.

Бодель купил кофе в пластмассовом стаканчике и направился к выходу. Габриель поднялся с места и последовал за ним, разрезая своим железным плечом толпу. В скором времени он оказался у парня за спиной. Как только бодель, уединившись у одного из прилавков, глотнул кофе, Габриель сделал шаг вперед, сильно его толкнул – так, что тот расплескал кофе, – извинился и пошел дальше. Дело было сделано: коричневый конверт перекочевал из кармана его куртки в боковое отделение черной кожаной сумки «боделя».

Габриель добрался до Сент-Джеймс, пересек Оксфорд-стрит и двинулся вверх по Тоттенхэм-Корт-роуд, где находились специализированные магазины по продаже электроники. Десятью минутами позже, заглянув в два таких магазина, он сел в такси и велел шоферу ехать в Суссекс-Гарденс, где располагался его наблюдательный пункт. Рядом с ним на заднем сиденье покоилась сумка, в которой хранились четыре необходимых для него предмета: часы-радио фирмы «Сони», телефонный аппарат «Бритиш телеком» и две ручки с толстыми пористо-капиллярными стержнями – синяя и красная.

* * *

Расположившись за обеденным столом, Карп рассматривал в лупу с подсветкой электронную начинку разобранных на части телефонного аппарата и часов-радио. Всякий раз, когда Габриель наблюдал за тем, как работает Карп, ему вспоминалась его собственная студия в Корнуолле. В такие минуты ему представлялось, что он сидит на своем рабочем месте и всматривается сквозь оптику микроскопа в полотно Вичеллио.

– Мы в Лэнгли называем эту штуку «горячий микрофон», а ваши парни, если мне не изменяет память, именуют ее «стаканом», – сказал Карп.

– Ты, как всегда, прав.

– Между прочим, это чудный приборчик, который позволяет прослушивать телефонные разговоры, да и вообще всю квартиру, посредством одного-единственного приемно-передающего узла. Как говорится, два удовольствия в одном флаконе. Самое главное, тебе нечего беспокоиться о батарейке, так как этот «жучок» питается энергией от телефона.

Поковырявшись еще минуту в электронных внутренностях телефона, Карп удовлетворенно кивнул и продолжал расхваливать достоинства своего прибора.

– Как только ты подключаешь эту штуковину к аппарату, она начинает функционировать в режиме автопилота. Прибор активируется человеческим голосом и имеет записывающее приспособление, которое включается только в том случае, если датчик улавливает звуки речи. Это очень удобно, поскольку, даже отлучившись по необходимости с поста, ты всегда можешь по возвращении узнать, о чем говорил объект в твое отсутствие. Кстати, должен тебе сказать, что с подключением этого устройства моя часть работы практически закончена.

– Когда ты уедешь, мне будет здорово недоставать тебя, Рэнди.

– Я тронут, Гейб.

– Я знаю.

– Ты правильно сделал, что заслал в эту квартиру девушку. Как ни крути, взлом дверей всегда связан с риском. Куда спокойнее, отправляясь на дело, иметь в кармане дубликаты ключей.

Карп собрал телефон, прикрутил донышко и вручил аппарат Габриелю.

– Теперь твоя очередь.

Реставратор Габриель взял ручки с пористо-капиллярными стержнями и принялся наносить отметины на клавиатуру.

* * *

Кемаль Азоури в своем офисе в Цюрихе проводил утреннюю встречу с менеджерами по продажам, когда ему на пейджер пришло текстовое сообщение. Некий мистер Тейлор желал обговорить с ним проблемы с морскими поставками, имевшими место в прошлый четверг. Кемаль поторопился закончить деловую встречу, взял такси до Гар-дю-Норд, где сел на первый же поезд компании «Евростар», следовавший до Лондона. «Мистер Тейлор» – было кодовое имя агента Кемаля в Лондоне, слова «проблемы с морскими поставками» означали, что сообщение срочное, а название дня недели – четверг – обозначало место встречи и время. Иначе говоря, агент хотел встретиться с Кемалем в Лондоне, в Чейни-Уок, в четыре часа пятнадцать минут. Выйдя из здания вокзала Ватерлоо, Кемаль сел в такси и минутой позже уже пересекал Вестминстер-бридж.

Кемаль попросил водителя высадить его у Королевского госпиталя в Челси. Выйдя из машины, он двинулся в сгущающихся сумерках по набережной Темзы и, добравшись до Баттерси-бридж, остановился.

Он посмотрел на часы: было четыре двенадцать вечера.

Закурив, он стал в ожидании условленной встречи прохаживаться взад-вперед по набережной.

Через три минуты, ровно в четыре пятнадцать, к нему подошел симпатичный молодой человек в черном кожаном жилете.

– Мистер Тейлор, если не ошибаюсь?

– Совершенно верно. Давайте немного прогуляемся.

* * *

– Мне жаль, Кемаль, что тебе пришлось по моей милости тащиться в Лондон, но ты сам просил немедленно ставить тебя в известность в случае, если кто-то из наших агентов обнаружит намерение противной стороны вступить с ним в контакт.

– Как, говоришь, зовут эту женщину?

– Она называет себя Доминик Бонар.

– Француженка?

– Опять же с ее слов.

– Ты, значит, полагаешь, что она лжет?

– Я ни в чем не уверен, но мне показалось, что сегодня утром она проявляла повышенный интерес к моим вещам.

– За тобой в последнее время велась слежка?

– Если и велась, то я ничего не заметил.

– Откуда эта женщина?

– Утверждает, что приехала из Парижа.

– Что она делает в Лондоне?

– Работает в художественной галерее.

– В которой?

– Галерея называется «Ишервуд файн артс» и находится в квартале Сент-Джеймс.

– На какой стадии находятся твои отношения с этой женщиной?

– Я должен встретиться с ней снова через два часа.

– Обязательно пойди на эту встречу. Да и вообще старайся поддерживать с этой женщиной контакт. Я бы хотел, чтобы у вас сложились весьма тесные, доверительные отношения. Справишься с этим – как думаешь?

– Думаю, справлюсь.

– Коли так, действуй. Буду с тобой на связи.

## Глава 25


Септ-Джеймс. Лондон

Вечером, незадолго до того, как Джулиан Ишервуд обычно уходил с работы, в помещении галереи прогудел зуммер переговорного устройства. В это время Ишервуд просматривал счета, время от времени взбадривая свой утомленный организм глотком хорошего виски. Он остался сидеть за столом – в конце концов, на звонки должна отвечать его секретарша, – но когда зуммер прогудел во второй раз, оторвал глаза от бумаг и крикнул:

– Доминик, узнай, кто там! Ты меня слышишь, Доминик?

Потом Ишервуд вспомнил, что послал ее в кладовую отыскивать картину, которую он намеревался вывесить в выставочном зале, не без труда поднялся с места, прошел в предбанник и глянул на экран монитора. По улице перед дверью расхаживал взад-вперед симпатичный молодой человек средиземноморского типа. Ишервуд нажал на кнопку интеркома и сказал:

– Извините, мы закрыты. Кроме того, мы принимаем посетителей только по предварительной договоренности. Почему вы не позвонили утром? Моя секретарша назначила бы вам удобное время для посещения.

– Вообще-то я пришел, чтобы повидаться с вашей секретаршей. Меня зовут Юсеф.

Жаклин вышла из лифта и направилась в предбанник.

Ишервуд сказал:

– За дверью стоит парень по имени Юсеф. Говорит, что пришел к вам.

Жаклин глянула на экран монитора.

Ишервуд спросил:

– Вы его знаете?

Жаклин нажала кнопку дистанционного управления и отперла замок.

– Да, я его знаю.

– Кто он?

– Мой друг. Мой очень хороший друг.

У Ишервуда отвисла челюсть, а глаза чуть не вылезли из орбит.

Жаклин произнесла:

– Если это обстоятельство по какой-то причине вызывает у вас чувство дискомфорта, тогда, возможно, вам лучше уйти.

– Полагаю, это будет мудро. – Ишервуд прошел в свой офис и надел пиджак. Когда он вернулся в предбанник, араб целовал Жаклин в щеку.

– Юсеф, позволь тебе представить моего босса мистера Ишервуда. Он хозяин этой галереи, – сказана Жаклин.

– Рад знакомству, Юсеф. Хотел бы остаться и поболтать с вами, но у меня назначена важная встреча, которая не терпит отлагательств. Так что я, пожалуй, пойду.

– Вы не станете возражать, если я покажу Юсефу галерею?

– Разумеется, не стану. Прекрасная, в сущности, мысль. Только не забудьте поставить помещение на охрану, когда будете уходить. Ну а теперь, Доминик, дорогуша, я с вашего разрешения удаляюсь. Увидимся завтра утром. Будьте здоровы, Юсеф. Очень, очень приятно было с вами познакомиться.

Ишервуд сбежал по лестнице, вышел на улицу и быстрым шагом двинулся через Мейсонс-Ярд, стремясь поскорее оказаться в своем привычном убежище – баре ресторана Грина. Там он заказал себе виски, которое выпил единым духом, не уставая задаваться вопросом, не сон ли все это и как могло статься, что взятая им на работу по протекции Габриеля девушка привела в его галерею арабского террориста.

* * *

Габриель сидел на лавочке на набережной Королевы Виктории и наблюдал за тем, как река катила мимо него свои серые воды, бурля вокруг опор моста Блэкфрайэрс. В руке у него был свежий номер газеты «Дейли телеграф», где на тринадцатой странице, под блоком рекламных объявлений, скрывался закодированный отчет, предназначавшийся Шамрону. Десятью минутами позже появился бодель. Он прошел мимо Габриеля и стал подниматься по ступенькам к входу на станцию метро «Темпль». На голове у боделя была шляпа, служившая условным знаком того, что слежки нет и за ним можно идти, не подвергаясь опасности. Габриель поднялся с лавочки, пошел за ним следом на станцию и спустился на эскалаторе к платформам. Когда подошел поезд, бодель и Габриель сели в один вагон. Давка была такая, что их сразу же притиснуло друг к другу, так что происшедший между ними обмен – дубликат ключей Юсефа на газету «Дейли телеграф» с отчетом для Шамрона – почти невозможно было обнаружить. На станции «Паддингтонский вокзал» Габриель поднялся на поверхность, взял такси и поехал на свой наблюдательный пункт.

* * *

Жаклин сказала:

– Я хочу кое-что тебе показать.

Они сели в лифт и в молчании поднялись в выставочный зал. Когда двери распахнулись, Жаклин взяла Юсефа за руку и провела в центр темной комнаты.

– Закрой глаза, – произнесла она.

– Терпеть не могу такие игры.

– Закрой глаза, – повторила Жаклин с игривым видом. – Обещаю, дело того стоит.

Юсеф послушно закрыл глаза. Она подошла к панели с выключателями и положила ладонь на рукоять реостата.

– А теперь открой.

Двигая рукоять реостата, она медленно, одну за другой, включила галогенные лампы. По мере того, как разгорался свет и взгляду Юсефа открывались висевшие в галерее картины, его рот открывался все шире.

– Какая красота…

– Это мое самое любимое место в мире!

Юсеф сделал несколько шагов вперед и остановился у одной из картин.

– Боже мой! Неужели это подлинник Клода?

– Да, подлинник. Это один из его ранних пейзажей с видом на реку. Очень ценная вещь. Только посмотри, как он выписал солнце! Клод был одним из первых живописцев, которые использовали солнце, как световой и цветовой центр всей композиции.

– Если не ошибаюсь, Клод родился во Франции, но прожил почти всю жизнь в Венеции.

– Ошибаешься. Клод жил и работал в Риме. У него была небольшая квартирка на виа Маргутта неподалеку от плаза ди Спанья. Со временем он стал одним из самых ценимых пейзажистов Италии.

Юсеф отвел глаза от картины и посмотрел на Жаклин.

– А ты хорошо разбираешься в живописи.

– На самом деле я знаю не слишком много, но я работаю в картинной галерее, а положение, как говорится, обязывает.

– И как давно ты здесь работаешь? – осведомился Юсеф.

– Около пяти месяцев.

– "Около пяти месяцев"? Что, черт возьми, это значит? Это ближе к четырем месяцам или к полугоду?

– Это значит, почти пять месяцев. Но почему тебя это так задевает? Неужели так уж важно?

– Доминик! Если наши отношения будут продолжаться, они должны основываться на абсолютной честности с обеих сторон.

– Отношения? Мне казалось, что мы только вместе спим.

– Возможно, это перерастет в нечто большее, но только при условии, что между нами не будет лжи. А также никаких тайн, недоговоренностей и умолчаний.

– Ты говоришь об абсолютной честности. Но так ли уж ты уверен, что тебе этого хочется? И потом: разве между людьми такое возможно? Нет ли в таком подходе к жизни скрытой патологии? Не лучше ли хранить некоторые вещи в тайне? И еще одно: разве ты поведал мне все свои секреты, Юсеф?

Он проигнорирован этот вопрос.

– Скажи мне, Доминик, – произнес он, – ты в кого-то влюблена?

– Нет. Ни в кого я не влюблена.

– Ты мне говоришь правду?

– Разумеется, правду.

– А вот я так не думаю.

– Как ты можешь это говорить?

– Могу. Потому что хорошо помню, как странно ты вчера отзывалась на мои ласки.

– Ты что же, любил множество женщин и считаешь себя в этой области экспертом?

Юсеф скромно, но вместе с тем горделиво улыбнулся.

Жаклин сказала:

– Не представляю, что в моем поведении могло показаться тебе странным и подвигнуть к выводу, что я влюблена в другого мужчину.

– Когда я вошел в тебя, ты закрыла глаза, как если бы тебе не хотелось на меня смотреть. У меня сложилось впечатление, что в этот момент ты думала о ком-то другом.

– Положим, я призналась бы тебе, что влюблена в другого мужчину. И что с того? Что это изменило бы в наших отношениях?

– Это могло бы заставить меня относиться к тебе с еще большим вниманием и предупредительностью.

– Вот что я тебе на это скажу, Юсеф: мне нравится закрывать глаза, когда я занимаюсь любовью. Привычка такая. Но это ничего не значит.

– У тебя есть от меня секреты?

– Мои секреты, как и у большинства женщин, незначительны. И не имеют к тебе никакого отношения. – Она улыбнулась. – Так ты поведешь меня сегодня обедать в какой-нибудь приличный ресторан?

– Мне пришло в голову кое-что получше. Мы вернемся ко мне на квартиру, и я сам приготовлю для тебя обед.

Жаклин испытала ощущение, близкое к панике. Похоже, он почувствовал, что она не в своей тарелке, так как склонил голову набок и спросил:

– Что-нибудь не так, Доминик?

– Все нормально, – проговорила она, изобразив на губах подобие улыбки. – Буду рада попробовать приготовленное тобой угощение.

* * *

Габриель пересек улицу. На плече у него висел нейлоновый рюкзачок, в котором покоились телефонный аппарат «Бритиш телеком» и часы-радио фирмы «Сони». Оказавшись на противоположной стороне, Габриель поднял глаза и бросил взгляд на свои окна. Карп включил свет, что должно было означать: «Путь свободен». Для этой операции они разработали целую систему световых сигналов, но Габриель прихватил с собой еще и мобильник – на крайний случай.

Подойдя к двери дома, где жил араб, Габриель достал из кармана связку ключей-дубликатов. Выбрав ключ, предназначавшийся для отпирания замка парадной, он вставил его в замочную скважину и попытался провернуть. Ключ заклинило. Габриель тихонько выругался, вынул ключ, снова вставил его в замок и повторил попытку. На этот раз замок поддался.

Войдя в дом, Габриель широким размеренным шагом пересек холл. Отправляясь на задание, он руководствовался разработанной Шамроном в годы борьбы с организацией «Черный сентябрь» концепцией: агент должен действовать быстро и решительно, не обращать внимания на производимый им шум и уходить сразу же после осуществления акции. После первой акции в Риме, когда он застрелил лидера «Черного сентября», Габриель вылетел в Женеву в течение часа после убийства. Он очень надеялся, что и эта операция пройдет столь же гладко.

Поднимаясь по лестнице, Габриель столкнулся на площадке первого этажа с группой индусов, спускавшихся к выходу. Это были два молодых парня и очень привлекательная, совсем юная девушка. Когда они проходили мимо, Габриель отвернулся и стал с озабоченным видом рассматривать «молнию» на боковом кармане своего рюкзачка. Потом, когда они прошли, он рискнул бросить на них взгляд через плечо. Никто из них не оглянулся. Поднявшись на площадку второго этажа, Габриель остановился и прислушался. Дождавшись момента, когда они, простучав каблуками, вышли, хлопнув дверью, на улицу, он повернулся и пошел по коридору в сторону квартиры номер 27, принадлежавшей Юсефу.

На этот раз дубликаты ключей отперли замки с первой попытки, и Габриель по прошествии нескольких секунд оказался в квартире араба. Закрыв дверь, он сунул руку в рюкзак и извлек оттуда небольшой электрический фонарик. Включив фонарь, он исследовал пол перед дверью в поисках ловушки – клочка бумаги или еще какого-нибудь столь же невинного и незначительного на первый взгляд предмета. Если бы Габриель случайно задел его ногой, изменив его первоначальное положение, это могло бы навести Юсефа на мысль, что в квартире в его отсутствие кто-то побывал. Однако ничего похожего на такую ловушку Габриель в крохотной прихожей не заметил.

Войдя в гостиную и поводя фонарем из стороны в сторону, Габриель быстро осмотрел помещение, стараясь отмести возникшее у него импульсивное желание обыскать квартиру. Он наблюдал за Юсефом на протяжении нескольких дней и испытывал по отношению к нему вполне естественное человеческое любопытство. Его интересовало буквально все: аккуратный это парень или неряха? Какую пищу предпочитает? Живет ли по средствам или, наоборот, залез в долги? Употребляет ли наркотики? Не носит ли, часом, женского или какого-нибудь странного, необычного белья? Габриелю хотелось осмотреть ящики его гардероба и прочитать его дневниковые записи или письма. Ему хотелось бросить взгляд на его одежду, и заглянуть в его ванную комнату. Габриель готов был рассмотреть и изучить каждую мелочь, каждую деталь, даже на первый взгляд незначительную, если бы это помогло ему создать в своем сознании законченный образ этого человека и ответить на сакраментальный вопрос, почему тот согласился работать на Тарика. Но сейчас было не время для такого рода изысканий. Слишком велик риск быть обнаруженным, и слишком велики шансы, что его могут застать за этим занятием.

Свет фонарного луча выхватил из сумрака телефон Юсефа. Габриель пересек комнату и присел у аппарата на корточки. Достав из рюкзака дубликат телефона, он сравнил его с оригиналом. Идеальная копия. Жаклин выполнила свою работу на совесть, да и они с Карпом не подкачали. Вытащив провод из розетки, Габриель быстро заменил аппараты. Тут, однако, он заметил, что провод у аппарата Юсефа основательно поистерся и потрескался от времени. Пришлось снова отсоединять аппарат и заменять провод. Впрочем, и эту работу он выполнил на удивление сноровисто и быстро.

Потом он бросил взгляд на окна своего наблюдательного пункта. Свет все еще горел, следовательно, он мог спокойно продолжать работу. Спрятав телефон Юсефа в рюкзак, Габриель перешел из гостиной в спальню.

Проходя мимо постели, он представил лежащую на скомканных простынях обнаженную Жаклин и задался вопросом, было ли проявленное им любопытство к человеку по имени Юсеф актом чисто профессионального свойства или это как-то затрагивало его лично. Неужели он с некоторых пор стал рассматривать палестинца, как своего соперника?

Неожиданно он осознал, что созерцает пустую постель вот уже несколько секунд. Что, черт возьми, с ним происходит? Уж не забрал ли он себе в голову что-то ненужное или даже вредное для дела?

Оглядевшись, он сосредоточил внимание на электронных часах-радио. Прежде чем отключить прибор, он проверил параметры его работы. Так, будильник поставлен на восемь часов утра, а когда он перевел тумблер в положение «прием радиопередач», включилась программа Би-би-си. Вещала Пятая студия, звук был минимальный.

Габриель выключил радио и выдернул из розетки шнур. В это время у него в кармане зазвонил мобильник. Он выглянул в окно. Свет в наблюдательном пункте погас. Его настолько взволновал созданный его воображением образ нагой Жаклин, лежавшей на постели Юсефа, что на какое-то время он напрочь забыл о необходимости наблюдения за световыми сигналами. Выхватив из кармана мобильник, он ответил на звонок, прежде чем телефон успел прозвонить во второй раз.

– Сваливай оттуда к чертовой матери! У нас компания, – рявкнул Карп.

Габриель подошел к окну и глянул на улицу.

Жаклин и Юсеф выходили из остановившегося у дома такси.

А как же обед в ресторане?

Габриель вернулся к столику с часами. Перед ним стояла серьезная проблема. Прежде чем уйти, ему предстояло подключить часы-радио к сети и снова соответствующим образом их запрограммировать. В противном случае Юсеф сразу догадается, что в его квартире кто-то побывал.

Габриель мысленно прикинул, сколько времени понадобится парочке, чтобы добраться до квартиры номер 27. Несколько секунд у них уйдет на открывание двери подъезда, еще несколько секунд на то, чтобы пересечь холл. Чтобы подняться по лестнице и пройти по коридору к квартире им понадобится еще секунд сорок пять. Итого в его распоряжении имелось около минуты…

Он решил рискнуть и попытаться заменить принадлежавшую Юсефу вещь на дубликат.

Выхватив из рюкзака часы-радио, усовершенствованные Карпом, он воткнул шнур в розетку. На электронном дисплее вспыхнули алые цифры: 12.00… 12.00… 12.00… Ситуация была настолько абсурдной, что он едва не расхохотался. Успех всей операции зависел от того, удастся ли ему поставить будильник на нужное время, сохранив при этом свое инкогнито. Ари Шамрон вновь призвал его под свои знамена, дабы он помог ему возродить былую славу службы, но сейчас в воздухе попахивало новым фиаско.

Габриель стал нажимать на кнопку, выставляя нужное время. Цифры на дисплее послушно чередовались, но руки у него дрожали от избытка адреналина, и он по ошибке выставил на будильнике вместо восьми утра девять. Вот дьявольщина! Теперь ему предстояло прокрутить весь двадцатичетырехчасовой цикл снова. Пройдясь по второму кругу, он поставил будильник правильно. Потом выставил текущее время и, переключившись на режим радиоприема, настроил приемник на Пятую студию Би-би-си и сильно убавил звук.

Он не имел никакого представления, сколько времени на все это ушло.

Схватив рюкзак, он выключил фонарь и метнулся к двери. На ходу он вытащил из-за пояса свою «беретту» и переложил ее в карман куртки.

Остановившись у двери, он приложил к ней ухо и прислушался. В коридоре было тихо. Надо было уходить из квартиры, тем более что здесь не было места, где он мог бы укрыться, чтобы потом, воспользовавшись удобным моментом, выбраться наружу. Оттянув язычок замка, он открыл дверь и вышел в коридор.

Со стороны лестничного колодца слышались шаги: кто-то поднимался по лестнице.

Он сжал в ладони рукоять «беретты» и пошел по коридору.

* * *

В такси Жаклин попыталась взять себя в руки и успокоиться. Конечно, в ее задание входило удерживать Юсефа подальше от его квартиры, но если бы она отвергла его идею устроить обед дома, он мог бы проникнуться к ней подозрениями. К тому же шансов, что Габриель будет находиться в квартире, когда они с Юсефом туда приедут, практически не было. Замена телефонного аппарата вряд ли заняла бы у него больше нескольких минут. Существовала вероятность того, что он уже поставил «жучки» и ушел. Но события могли разворачиваться и по другому, тоже, в общем, благоприятному, сценарию. Габриель полагал, что Юсеф зайдет за ней в полседьмого, а потом они поедут в ресторан. Принимая все это во внимание, можно было предположить, что Габриель в квартиру еще не заходил. А коли так, он наверняка заметит, что они с Юсефом вернулись раньше, и перенесет операцию на другой день.

Жаклин с Юсефом пересекли холл и стали подниматься по лестнице. На площадке второго этажа мимо них проскользнул мужчина. Это был Габриель. Голова у него была опущена, а на плече висел рюкзачок.

От неожиданности Жаклин заморгала. Ей удалось справиться с собой довольно быстро, но не настолько, чтобы Юсеф не успел заметить ее нервозности. Он остановился и некоторое время наблюдал за спускавшимся по лестнице Габриелем, после чего перевел взгляд на Жаклин. Так ничего ей и не сказав, он взял ее за руку и повел к своей квартире. Когда они вошли в помещение, Юсеф быстро окинул взглядом гостиную, после чего подошел к окну и стал следить за Габриелем, который, выйдя из подъезда, зашагал по темной улице.

## Глава 26


Лиссабон

Подступивший со стороны Атлантики густой туман клубился над рекой Тежу, когда Кемаль, протискиваясь сквозь густую толпу, пробирался по тесным улочкам Байрру-Альту. Был вечер; рабочие и служащие возвращались с работы, бары и кафе заполнялись. У входа в забегаловки – серведжариас – выстроились длинные очереди желающих перекусить на скорую руку. Кемаль пересек маленькую площадь. Сидевшие за столиками уличных кафе старики попивали красное вино и глазели на прохожих. Рыбачки – варинас – несли на продажу в больших корзинах только что выловленного морского окуня. Кемаль свернул в узкую аллею, заставленную лавками мелких торговцев, продававших дешевую одежду и сувениры. Подошел слепец нищий и попросил подаяние. Кемаль швырнул в его черный деревянный ящик несколько эскудо. Цыганка предложила погадать и поведать о будущем. Кемаль ответил вежливым отказом и продолжал идти по улице. Район Байрру-Альту напоминал ему Бейрут прошлых лет – когда в этом городе были еще лагеря беженцев. По сравнению с Байрру-Альту Цюрих представлялся холодным и стерильным. Кемаль хорошо понимал, почему Тарику так нравился Лиссабон.

Кемаль вошел в переполненный людьми ресторан в традиционном стиле фадо и сел за столик. Подлетел официант и поставил на столешницу бутылку зеленого стекла с местным вином и бокал. Кемаль закурил сигарету, налил вина в бокал и сделал глоток. Вино было ординарное, с терпким резковатым привкусом, но при всем том удивительно приятное.

Минутой позже тот же самый официант вышел на эстраду перед залом и присоединился к двум перебиравшим струны гитаристам. Когда гитаристы сыграли несколько тактов аккомпанемента, официант прикрыл глаза и запел. Кемаль не знал португальского и не понимал слова песни, но в скором времени неожиданно для себя осознал, что экзотическая ритмичная мелодия целиком захватила и покорила его.

Примерно на середине исполнения этой старинной португальской песни к столику Кемаля подсел человек. Он был небрит, в толстом вязаном свитере, потертом морском бушлате и клетчатом шерстяном шарфе, завязанном на горле большим узлом. Более всего он походил на портового докера или отставного матроса торгового флота. Наклонившись к Кемалю, он произнес несколько слов на португальском языке. Кемаль пожал плечами.

– Я не говорю по-португальски.

Он вновь сосредоточил внимание на исполнителях и песне, которая как раз подбиралась к своей эмоциональной кульминации, хотя певец, следуя традициям фадо, продолжал стоять, как солдат по стойке «смирно».

Докер коснулся локтя Кемаля и снова заговорил по-португальски. На этот раз Кемаль, не отрывая глаз от певца, просто отрицательно покачал головой.

Тогда докер наклонился к нему еще ближе и на арабском языке произнес:

– Я спрашивал, нравится ли тебе музыка в стиле фадо.

Кемаль вздрогнул, перевел взгляд на своего соседа по столику и всмотрелся в его лицо.

Тарик сказал:

– Пойдем куда-нибудь, где не так шумно и можно поговорить.

* * *

Они двинулись прогулочным шагом от Байрру-Альту в сторону Альфама – застроенного белыми домиками квартала на холме, с узкими аллеями и каменными лестницами. Кемаля всегда поражала способность Тарика без труда вписываться в любое окружение и везде чувствовать себя, как дома. Однако, пока они шли по холмам Альфама, то спускаясь, то поднимаясь по склонам по каменным ступеням, Кемаль отметил, что прогулка утомила Тарика, и невольно задался вопросом, сколько при такой жизни он еще протянет.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – произнес Тарик.

– Это на какой же?

– Нравится ли тебе музыка в стиле фадо?

– Полагаю, она на любителя, – с улыбкой сказал Кемаль и добавил: – Как, впрочем, и сам Лиссабон. Лично мне этот город по какой-то непонятной причине навевает мысли о доме.

– Думаю, ты прав.

Они прошли мимо пожилой женщины, подметавшей порожек своего жилища.

– Расскажи мне о Лондоне, – попросил Тарик.

– Складывается впечатление, что Аллон начал действовать.

– Быстро же он сориентировался. Что конкретно там происходит?

Кемаль рассказал ему о Юсефе и девушке из художественной галереи. Потом добавил:

– Вчера вечером Юсеф заметил в своем доме странного человека. По его мнению, он был похож на израильтянина. Юсеф также полагает, что этот человек установил у него на квартире «жучки».

Кемаль заметил, что Тарик уже начал перебирать в уме различные варианты дальнейшего развития событий.

– Как думаешь, этому твоему агенту можно доверить серьезное задание?

– Это хорошо образованный и умный молодой человек. И преданный нашему делу. Я знавал его отца. Израильтяне убили его в восемьдесят втором году.

– Ему удалось найти «жучки»?

– Я сказал ему, чтобы он этого не делал.

– Вот и хорошо, – сказал Тарик. – Пусть «жучки» останутся. Мы можем воспользоваться этим в своих целях. Теперь поговорим о девушке. Она все еще в деле?

– Я попросил Юсефа, чтобы он продолжал поддерживать с ней знакомство.

– Что она собой представляет?

– Судя по всему, это очень привлекательная особа.

– У тебя есть в Лондоне люди, которые могли бы за ней последить?

– Найдутся.

– Ну так пусть последят. И раздобудь мне ее фотографию.

– У тебя что, появился какой-нибудь план?

Они миновали маленькую площадь и стали подниматься по крутому склону. К тому времени, как они взобрались на вершину холма, Тарик в общих чертах поведал Кемалю о задуманной им операции.

– Великолепный план, – сказал Кемаль. – Есть, правда, одно «но».

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что тебе из этой переделки живым не выйти.

Тарик печально улыбнулся и произнес:

– Это лучшая новость, какую мне доводилось слышать за долгое время.

Тарик повернулся и пошел прочь. Через минуту он уже скрылся в пелене тумана. Кемаль зябко повел плечами, поднял воротник пальто и зашагал в сторону Байрру-Альту – слушать музыку в стиле фадо.

## Глава 27


Бейсуотер. Лондон

Разработанная Габриелем операция вступила в чрезвычайно спокойную, если не сказать унылую, фазу. После установки «жучков» Габриелю ничего не оставалось, как сидеть дома и следить за подслушивающей и звукозаписывающей аппаратурой. Изо дня в день он узнавал все новые и новые детали из жизни Юсефа, и временами ему казалось, что он слушает какую-то бесконечную радиопостановку с одним-единственным главным действующим лицом. Юсеф болтает по телефону. Юсеф под сигареты и турецкий кофе обсуждает положение на Ближнем Востоке со своими палестинскими приятелями. Юсеф сообщает влюбленной в него девушке, что между ними все кончено, так как он серьезно увлечен другой. Скоро Габриель почувствовал, что его жизненные ритмы полностью уподобились жизненным ритмам Юсефа. Он ел тогда, когда ел Юсеф, спал, когда Юсеф ложился спать, а когда Юсеф занимался любовью с Жаклин, он тоже мысленно занимался с ней любовью.

Шел десятый день прослушивания, но Габриелю так и не удалось узнать с помощью установленных «жучков» ничего существенного. Причин для этого могло быть несколько. Может статься, Шамрон допустил ошибку и Юсеф вовсе не агент Тарика, а самый обыкновенный левацкого настроя студент, работающий в свободное время официантом. Возможно также, он был агентом, но к активным действиям в силу тех или иных причин не привлекался. Или, что более вероятно, Юсеф был действующим агентом и выходил на связь со своим руководством, но не напрямую, а через посредников, а кроме того, старался при этом не прибегать к техническим средствам коммуникации. Чтобы прояснить этот вопрос, Габриелю потребовалось бы установить за Юсефом круглосуточное наблюдение, которое включало бы не только прослушивание, но и персональную слежку, для чего было необходимо иметь сильную команду из дюжины офицеров и значительные ресурсы – конспиративные квартиры, автомобили, радиопередатчики… Но операцию такого масштаба было бы трудно скрыть от британской секретной службы МИ-5.

Но наибольшую озабоченность вызывал у Габриеля еще один вариант развития событий – Юсеф что-то пронюхал и сделал определенные выводы. А именно: к нему проявляют повышенный интерес со стороны, а телефонные разговоры, вполне вероятно, прослушиваются. Хуже того, он мог заподозрить Жаклин, что она не та, за кого себя выдает, и является не секретаршей владельца художественной галереи, а агентом иностранной разведки.

Габриель решил, что настало время договориться с Шамроном о новой личной встрече в Париже.

* * *

Он встретил Шамрона на следующее утро в парижской чайной на рю Моффет. Шамрон оплатил чек, после чего они медленным шагом двинулись по улице, минуя рынки, магазинчики и лавочки мелких торговцев.

– Я хочу вывести Жаклин из дела, – сказал Габриель.

Шамрон остановился у прилавка с фруктами, взял апельсин, со всех сторон его осмотрел и, аккуратно положив на место, сказал:

– И ты вытащил меня в Париж только для того, чтобы сообщить эту глупость?

– Я кожей чувствую: что-то пошло не так. Вот и хочу вывести ее из дела, пока не стало слишком поздно.

– Нет никаких признаков того, что она раскрыта, поэтому мой ответ – «нет». – Шамрон внимательно посмотрел на Габриеля и добавил: – Почему у тебя такая мрачная физиономия, Габриель? Ты что, слушаешь эти пленки, прежде чем переслать их мне?

– Конечно, слушаю.

– А если слушаешь, неужели не понимаешь, что происходит? Что, по-твоему, могут означать эти бесконечные лекции о страданиях палестинцев и жестокости израильтян? А экскурсы в историю палестинской поэзии? Весь этот цитируемый им чертов фольклор, повествующий о том, сколь прекрасна была жизнь в Палестине до прихода евреев?

– Ну а ты что по этому поводу думаешь?

– Я думаю, что этот парень или влюблен в нее, или у него на уме что-то еще.

– Меня это самое «что-то еще» больше всего беспокоит.

– А тебе не приходило в голову, что Юсеф думает о ней не просто как о красивой женщине? Что он считает ее сильной, яркой личностью, которая могла бы принести большую пользу Тарику и его организации?

– Я думал об этом, но считаю, что Жаклин к такого рода специальной операции не готова – да и мы, честно говоря, тоже.

– Значит, ты хочешь прикрыть лавочку и предложить всем разъезжаться по домам?

– Нет, я только хочу снять Жаклин с операции.

– И что, по-твоему, произойдет потом? А вот что: Юсеф разнервничается, начнет подозревать ее во всех тяжких и даже, возможно, зачистит после ее ухода свою квартиру. Если он парень методичный и дисциплинированный, то он выбросит к чертовой матери всю свою домашнюю электронику, а вместе с ней и твои «жучки».

– Если мы выведем ее из дела по-умному, Юсеф ничего не заподозрит. Кроме того, когда я договаривался с Жаклин о работе, я пообещал ей, что эта операция много времени у нее не отнимет. Как ты знаешь, у нее есть и другие заботы.

– Нет у нее никаких забот важнее, чем эта! В конце концов, заплати ей по максимуму, выдай сверхурочные… Короче говоря, она останется, Габриель. И закончим на этом дискуссию.

– Если она останется, то уйду я.

– Ну и проваливай! – гаркнул Шамрон. – Отправляйся в свой Корнуолл и води кисточкой по картине Вичеллио. А сюда я пришлю какого-нибудь стоящего парня, который возьмет это дело в свои руки.

– Я эту женщину в твоих лапах не оставлю.

Шамрон решил, что пора идти на мировую.

– Ты, мальчик, слишком долго работал без выходных и неважно выглядишь. Не думай, я не забыл, как это бывает. Выброси ты этого Юсефа из головы хотя бы на несколько часов. Никуда он не денется. Съезди куда-нибудь, развейся. Прочисти мозги. Мне нужно, чтобы ты был в форме.

* * *

На обратном пути в Лондон Габриель зашел в поезде в туалет, заперся на замок и некоторое время стоял перед зеркалом, рассматривая свое лицо. Картина была удручающая. Под глазами у него залегли черные тени, скулы заострились, а в уголках рта появились горькие складки.

«Я не забыл, как это бывает». Так, кажется, сказал Шамрон?

Он тоже об этом не забыл. После завершения операции по уничтожению боевиков из организации «Черный сентябрь» у всех агентов было изрядно подорвано здоровье. Кое у кого возникли проблемы с сердцем, практически у всех поднялось кровяное давление, многие страдали от нервной экземы и хронических простуд. Больше всех досталось киллерам. После акции в Риме у Габриеля началась бессонница. Стоило ему только прилечь, как в ушах у него оживали звуки выстрелов, разрывавших плоть и крошивших кости, а перед мысленным взором представало вытекавшее из разбитой бутылки вино, смешивавшееся на мраморном полу с кровью. Шамрон нашел для него в Париже врача – одного из своих сайаним, добровольных помощников, – который прописал ему сильные транквилизаторы. Не прошло и недели, как Габриель основательно на них подсел.

Из-за этих пилюль, а также из-за снедавшего его стресса Габриель стал выглядеть много старше своих лет. Кожа потеряла былую эластичность и стала сухой и жесткой, уголки рта опустились, а глаза словно подернулись пеплом. Черные прежде волосы поседели на висках, и хотя ему исполнилось всего двадцать два, ему можно было дать сорок. Когда он вернулся домой, Лия едва его узнала. После того, как они кончили заниматься любовью, она сказала, что у нее было ощущение, будто она спала с другим человеком – не с его, Габриеля, постаревшей копией, но с совершенным незнакомцем.

Он плеснул себе на лицо холодной воды, тщательно вытерся бумажным полотенцем и еще раз взглянул на свое отражение. В его чертах отпечатались вехи того жизненного пути, который привел его в конце концов в туалетную комнату следовавшего в Лондон поезда. Если бы не Гитлер и не холокост, его родители вряд ли согласились бы переехать из Европы в пыльный сельскохозяйственный поселок в Израильской долине. До Второй мировой войны его отец, эссеист и историк, жил в Мюнхене, мать же была родом из Праги, где писала картины и считалась многообещающей художницей. Ни мать, ни отец так до конца и не восприняли сионистских идей коллективизма и необходимости физического труда. К Габриелю родители относились скорее как к взрослому, нежели ребенку. Считалось, что и заботиться о себе, и развлекаться он должен по возможности сам. Его первые детские воспоминания были связаны с их маленькой двухкомнатной квартиркой в кибуце, где отец сидел в кресле и читал, мать стояла у мольберта с кистью, а он, Габриель, ползал между ними по полу, возводя игрушечные строения из деревянных кубиков и блоков.

Его родители не любили иврит, поэтому, оставаясь одни, говорили на европейских языках: немецком, французском, чешском, русском и идише. Постепенно Габриель все эти языки освоил. Позже он освоил иврит и арабский. От отца он унаследовал безупречную память, а от матери – стоическое терпение и внимание к деталям. Неприятие родителями всех форм коллективизма взрастили в нем высокомерие и стремление к обособленности, а их светский агностицизм приучил его относиться с равнодушием к таким нравственным категориям, как традиционная еврейская мораль и этика. Он предпочитал одинокие прогулки футболу, а чтение – сельскохозяйственным работам. У него был почти патологический страх замарать руки. А еще у него было множество тайн и секретов. Один из его учителей характеризовал его как «холодного бесчувственного эгоиста с блестящими способностями». Когда Ари Шамрон, начинавший свою тайную войну с арабскими террористами, отправился в поездку по израильским городам и весям на розыски подходящих для такого дела рекрутов, он встретил в деревенской школе в Израильской долине мальчика, который, подобно своему небесному патрону архангелу Гавриилу, в чью честь он был назван, обладал почти сверхъестественными способностями к языкам. Кроме того, у мальчика было терпение царя Соломона, но особенно ценной представлялась Шамрону его эмоциональная холодность прирожденного убийцы.

Габриель вышел из туалета и вернулся на свое место в купе. За окном уже виднелись постройки восточного Лондона – стоявшие рядами пакгаузы из потемневшего раскрошившегося кирпича, с битыми стеклами. Габриель вытянул перед собой ноги и прикрыл глаза. Была еще одна болезнь, от которой все они страдали во время операции по уничтожению боевиков организации «Черный сентябрь», – страх. Чем дольше они работали «в поле», тем больше становился риск разоблачения. И разоблачить их могли не только европейские спецслужбы, но и сами террористы. И такой случай имел место, причем в самый разгар операции. Тогда боевики из «Черного сентября» застрелили в Мадриде одного агента-нелегала. Когда это случилось, парни из особой группы неожиданно осознали, что они тоже уязвимы. Габриель извлек из этой ситуации самый ценный за всю свою карьеру тайного агента урок: когда операции проводятся далеко от дома и на враждебной территории, охотник может с легкостью превратиться в дичь.

Поезд втянулся в ажурный тоннель вокзала Ватерлоо и остановился. Габриель сошел на перрон и, раздвигая плечом толпу, двинулся к выходу. Свою машину он оставил в подземном гараже неподалеку. Уронив, как всегда, ключи, он произвел осмотр нижней части автомобиля, после чего забрался в салон и поехал в Суррей.

* * *

На воротах не было ни таблички, ни вывески. Габриелю всегда хотелось найти абсолютно анонимное, никак не маркированное убежище. За стеной начиналась ухоженная лужайка, вокруг которой росли аккуратно подстриженные деревца. В конце подъездной дорожки стоял сложенный из красного кирпича большой викторианский дом. Опустив стекло машины, Габриель протянул руку и нажал на кнопку интеркома. Камера слежения повернулась в его сторону и уставилась на него своим стеклянным глазом циклопа. Габриель инстинктивно отвернулся от объектива и сделал вид, что роется в бардачке.

– Чем могу помочь? – послышался в интеркоме женский голос, произносивший английские слова со среднеевропейским акцентом.

– Я приехал, чтобы повидаться с мисс Мартинсон. Доктор Эвери меня ждет.

Габриель поднял стекло, подождал, пока дистанционно управляемые ворота отползут в сторону, после чего въехал на территорию поместья и медленно покатил по подъездной дорожке к дому. Был ранний вечер, серый и холодный. Верхушки деревьев покачивал легкий бриз. Чем ближе он подъезжал к дому, тем лучше видел некоторых пациентов. В частности, сидевшую на скамеечке женщину в нарядном воскресном платье, смотревшую остановившимся взглядом прямо перед собой; мужчину в непромокаемой куртке и высоких сапогах, опиравшегося на руку огромного санитара-ямайца.

Доктор Эвери ждал его в холле, в тщательно отутюженных брюках цвета ржавчины из дорогого, на шелковой основе, вельвета и сером кашемировом свитере, который был бы более уместным на поле для гольфа, нежели в психиатрической клинике. Доктор подчеркнуто официально пожал Габриелю руку. При этом у него был такой вид, как если бы он пожимал руку солдату оккупационной армии. Поприветствовав таким образом гостя, доктор вышел вместе с ним в длинный, покрытый ковровой дорожкой коридор.

– В этом месяце она говорила куда больше, чем в прошлом, – сказал доктор Эвери. – Пару раз мы даже перекинулись словами, можно сказать, побеседовали.

Габриель изобразил на губах слабое подобие улыбки. За все эти годы она ни разу с ним не заговорила.

– А как ее физическое здоровье? – спросил он.

– Никаких изменений. Она, насколько это для нее возможно, здорова.

Эвери воспользовался магнитной карточкой, чтобы отпереть дверь, которая вела в еще один холл. Здесь, в отличие от главного холла, застеленного коврами, полы имели красно-коричневое синтетическое покрытие. Такого же терракотового цвета были и стены. Пока они шли, доктор рассказывал о проводившемся лечении. О том, что он увеличил дозу одного препарата, уменьшил число приемов другого и отменил третий. Потом доктор рассказал о совершенно новом, экспериментальном препарате, который показал хорошие результаты при лечении пациентов, страдавших от аналогичного посттравматического синдрома, осложненного острой психической депрессией.

– Ну, если вы полагаете, что это поможет…

– Мы никогда об этом не узнаем, пока не попробуем.

Клиническая психиатрия, подумал Габриель, в чем-то сродни работе разведчика.

В конце терракотового зала находилась дверь, которая вела в небольшую комнату, где хранился различный садовый инвентарь – грабли, лопаты, садовые ножницы и культиваторы. Здесь же лежали пакетики с цветочными семенами и стояли мешки с удобрениями. В противоположной от входа стене комнаты находились двойные двери с овальными оконцами.

– Она на своем обычном месте и ждет вас. Прошу вас не слишком обременять ее своим присутствием. Думаю, полчаса будет в самый раз. Когда время выйдет, я за вами приду.

* * *

В теплице воздух был жаркий и влажный. В углу на металлической садовой скамейке с прямой спинкой сидела Лия. У нее в ногах стояли только что распустившиеся розы в глиняных горшках. Одежда на ней была белая. Белый свитер под горло, подаренный ей Габриелем в ее последний день рождения, и белые брюки, купленные им для нее на Крите, где они проводили летний отпуск. Габриель попытался вспомнить, в каком году это было, да так и не вспомнил. Казалось, и сама Лия, и все, что имело к ней отношение, разделилось на два периода: Лия до Вены и Лия после. Она сидела прямо, как школьница, устремив взгляд сквозь окно на зеленый ковер лужайки. Волосы у нее были коротко подстрижены, а ступни – босые.

Когда Габриель сделал шаг вперед, она повернула в его сторону голову. Он увидел ужасные рубцы на правой стороне ее лица. Всякий раз, когда он видел эти шрамы, его пронизывал невероятный, какой-то вселенский холод. Потом он перевел взгляд на ее руки, вернее, на то, что от них осталось. Первым делом ему бросился в глаза широкий белесый шрам, напоминавший полоску холста, обнажившегося в том месте, где с поврежденной картины осыпалась краска. Кто бы знал, как ему хотелось закрасить это место, смешав на палитре необходимые пигменты.

Габриель поцеловал ее в лоб, втянув воздух, чтобы ощутить привычные запахи лимона и лаванды, но вместо этого ощутил лишь влажный душный запах растений, доминировавший в спертой атмосфере теплицы. Эвери велел поставить в теплице еще одну маленькую металлическую садовую скамейку, которую Габриель сразу же пододвинул поближе к Лии. Услышав скребущий звук металлических ножек по каменному полу, Лия заморгала. Габриель торопливо пробормотал что-то в свое оправдание и присел на скамейку. Лия отвернулась.

Так было всегда, когда Габриель приходил ее навестить. Впрочем, рядом с ним находилась не Лия, а памятник Лии. Ее, так сказать, надгробие. Прежде он пытался разговаривать с ней, но сейчас не мог выдавить ни слова. Проследив за ее взглядом, он попытался определить, на что она смотрит. По словам доктора Эвери, бывали дни, когда она, сидя на скамейке и глядя в окно, начинала досконально, до мельчайших подробностей и довольно живо, описывать все то, что произошло с ней в момент взрыва и непосредственно до него, повторяя этот рассказ снова и снова и никак не желая останавливаться. Габриель был не в силах представить ее страданий. Судьба еще позволяла ему как-то влачить свои дни, но Лию она лишила всего – ребенка, тела, сознания. Единственное, что у нее осталось, – это память. Габриеля терзал страх, что ее привязка к этой жизни, какой бы тонкой и эфемерной она ни была, каким-то образом связана с верностью, которую он хранил ей все эти годы. Ему казалось, что если он влюбится в другую женщину, то Лия умрет.

Когда миновали сорок пять минут, Габриель встал с места, натянул куртку и, присев у ног Лии на корточки, положил руки ей на колени. Она некоторое время смотрела поверх его головы, потом опустила голову и их взгляды встретились.

– Мне пора идти, – прошептал Габриель. Лия не шелохнулась.

Он хотел уже было подняться с корточек, но в этот момент она протянула руку и дотронулась до его щеки. Габриелю потребовались все его душевные силы, чтобы не отпрянуть, когда изуродованный шрамами обрубок прикоснулся к его коже. Лия печально улыбнулась, вернула руку на колено и накрыла ее другой рукой, приняв ту самую позу, в которой он ее застал, когда вошел в теплицу.

Габриель распрямился и направился к выходу. Ожидавший в терракотовом зале доктор Эвери проводил его до машины. Сев за руль, Габриель долгое время не заводил мотор, вспоминая о том, как Лия дотронулась до его лица. Что она в нем увидела? Признаки сильного утомления? Или же тень Жаклин Делакруа?

## Глава 28


Лиссабон

Тарик появился в дверном проеме национального ресторана «Дом фадо». Лицо у него отливало мертвенной бледностью, а когда он прикуривал, его руки заметно подрагивали. Пройдя весь зал, он подсел к столику Кемаля.

– Что привело тебя в Лиссабон на этот раз?

– Кое-какие проблемы с дистрибуцией нашей продукции на Иберийском полуострове. Вполне возможно, мне придется провести в Лиссабоне несколько дней. Или по крайней мере часто сюда наведываться.

– И это все?

– И еще вот это. – Кемаль вынул из кармана большую цветную фотографию и положил на стол. – Познакомься с мадемуазель Доминик Бонар.

Тарик взял фотографию со стола и некоторое время внимательно ее рассматривал.

– Пойдем со мной, – спокойно сказал он, обращаясь к Кемалю. – Хочу кое-что тебе показать. Уверен, это покажется тебе небезынтересным.

* * *

Квартира Тарика находилась в возвышенном месте квартала Альфама. Она состояла из двух комнат с простыми дощатыми полами и маленькой веранды, выходившей в тихий внутренний двор. Приготовив чай по-арабски, то есть очень крепкий и очень сладкий, он присел у двери веранды и стал смотреть, как струи дождя поливают булыжник.

Отведя наконец взгляд от двора, Тарик сказал:

– Ты помнишь, каким образом нам удалось выйти на Аллона в Вене?

– Это было так давно… Тебе придется помочь мне освежить эти воспоминания.

– Моего брата застрелили в постели. С ним была девушка – немецкая студентка, придерживавшаяся радикальных взглядов. Она написала письмо моим родителям через неделю после того, как убили Махмуда, и рассказала, как все произошло. Она, между прочим, заявила, что никогда не забудет лица убийцы. Мой отец отнес ее письмо офицеру безопасности ФОП, у которого имелся офис в нашем лагере. Этот офицер, ознакомившись с текстом, передал письмо в разведку ФОП.

– Кажется, что-то такое припоминаю, – сказал Кемаль.

– После того, как в Тунисе убили Абу-Джихада, служба безопасности ФОП провела расследование этого дела. Люди из службы исходили из простейшего предположения, что убийца хорошо знал, где находилась вилла, внутреннее расположение комнат, а также все входы и выходы. Ну а коли так, убийца непременно должен был какое-то время обретаться неподалеку от виллы, ведя наблюдение и разрабатывая план акции.

– Великолепный образчик дедукции, – с саркастическими нотками в голосе произнес Кемаль. – Если бы служба безопасности ФОП правильно поставила дело с самого начала, Абу-Джихад был бы сейчас жив.

Тарик удалился в спальню, но минутой позже вернулся, держа в руке большой коричневый конверт.

– Люди из службы безопасности ФОП начали просматривать сделанные камерами слежения записи и нашли несколько кадров, где был запечатлен небольшого роста темноволосый человек. – Тарик открыл конверт и протянул Кемалю несколько сильно увеличенных, с «зерном», фотографий. – В течение ряда лет разведка ФОП не упускала из виду немецкую подружку Махмуда, когда у агентов оказались на руках эти снимки, они показали их девушке. Она сказала, что это и есть тот самый человек, который убил Махмуда. Так как она заявила об этом со всей уверенностью, разведка ФОП начала его разыскивать.

– И ты, значит, нашел его в Вене?

– Совершенно верно.

Кемаль вернул фотографии Тарику.

– Не понимаю, какое отношение все это имеет к Доминик Бонар?

– Чтобы ответить на этот вопрос, надо вернуться к расследованию тунисского дела. Служба безопасности ФОП решила выяснить, где жил в Тунисе убийца, готовивший нападение на Абу-Джихада. Люди из ФОП знали, что израильские агенты, находясь на задании, имеют обыкновение выдавать себя за европейцев. Они предположили, что и этот человек выдавал себя за европейца и, скорее всего, проживал в одном из отелей по соседству. После этого они нанесли ряд визитов своим местным агентам и информаторам, посетили прибрежные отели, где продемонстрировали консьержам фотографии убийцы. Один из консьержей узнал человека на снимке, и сказал, что он останавливался в его гостинице со своей французской подружкой. Тогда агенты ФОП вернулись к видеопленкам с камер слежения и снова стали их просматривать. Найдя кадры, где была запечатлена женщина с европейской внешностью, они предъявили сделанные с них отпечатки консьержу.

– И это оказалась та самая женщина?

– Да.

Тарик еще раз сунул руку в конверт, извлек из него фотографию красивой темноволосой девушки и передал Кемалю, чтобы тот мог сравнить его со снимком, привезенным из Лондона.

– Я, конечно, могу ошибаться, – сказал Тарик, – но похоже, что новая подружка Юсефа в свое время работала в паре с Аллоном.

* * *

Прогуливаясь по узким аллеям квартала Альфама, они еще раз обсудили все пункты разработанного ими плана.

– Премьер-министр и Арафат отбывают через несколько дней в Соединенные Штаты, – в заключение сказал Кемаль. – Сначала они отправятся в Вашингтон на встречу в Белом доме, после чего переедут в Нью-Йорк, где в здании Организации Объединенных Наций состоится торжественная церемония подписания договора. В Нью-Йорке у нас все уже подготовлено.

– В таком случае мне остается только подыскать себе компаньона, готового разделить со мной тяготы дальних странствий. Вернее, компаньонку, – усмехнулся Тарик. – Полагаю, красивая француженка – как раз такой тип женщины, которая будет прекрасно смотреться рука об руку с удачливым антрепренером.

– Похоже, я знаю, где найти такую женщину.

– Ты только представь, какую славу можно стяжать, прикончив мирный процесс одновременно с Габриелем Аллоном! Мы с тобой, Кемаль, заставим содрогнуться весь мир. Ну а потом… потом я этот мир покину.

– Ты уверен, что готов пройти через все это?

– Значит, моя безопасность на этой стадии операции тебя не волнует?

– Как ты можешь такое говорить? Конечно, волнует.

– Но почему? Ты же знаешь, какой конец меня ждет.

– Если честно, я стараюсь об этом не думать.

У подножия холма находилась стоянка такси. Тарик поцеловал Кемаля в щеку, обнял за плечи и сказал:

– Только не надо слез, брат мой. Я слишком долго сражался. Я устал. Но уходя, я предпочитаю сильно хлопнуть дверью.

Кемаль высвободился из его объятий и открыл дверцу таксомотора.

– Ему следовало убить ту девицу, – сказал Тарик.

Кемаль повернулся и посмотрел на него.

– Что ты сказал?

– Аллону нужно было пристрелить немку, которая была с моим братом. Тогда бы его никто никогда не нашел.

– Полагаю, ты прав.

– Он допустил глупейшую ошибку, – заключил Тарик. – Я бы такой никогда не сделал.

С этими словами он повернулся и пошел вверх по склону в сторону своего дома в Альфама.

## Глава 29


Сент-Джеймс. Лондон

Когда в предбаннике прозвенел звонок, Жаклин повернулась и глянула на дисплей видеокамеры слежения. У дверей стоял посыльный. Жаклин посмотрела на часы: было шесть часов пятнадцать минут. Она нажала на кнопку дистанционного отпирания замка и впустила посыльного в здание. Поднялась с места и прошла к двери, чтобы расписаться в получении почтового отправления, представлявшего собой большой коричневый манильский конверт. Вернувшись на рабочее место, она вскрыла его длинным ногтем указательного пальца. Там лежало послание, имевшее вид официального делового письма, написанного на одном стандартного размера листе дорогой бумаги светло-серого цвета. В верхней части были проставлены имя и род занятий отправителя:

«Рэндольф Стюарт, частный дилер по продаже предметов искусства».

Жаклин прочитала:

«Только что вернулся из Парижа… Поездка оказалась очень удачной… Проблем с таможней не имел… Продолжайте продажи, как было запланировано ранее…»

Приняв информацию к сведению, Жаклин включила машинку для уничтожения бумаг и скормила ей полученное письмо.

Она надела пальто и прошла в офис Ишервуда. Тот сидел за столом, склонившись над своим гроссбухом и, покусывая кончик карандаша, сосредоточенно просматривал записи. Когда Жаклин вошла в комнату, он поднял на нее глаза, слабо улыбнулся и сказал:

– Уже уходите, моя прелесть? Так рано?

– Боюсь, это необходимо.

– Буду считать часы в ожидании новой встречи с вами.

– Аналогично.

Выходя из хозяйского офиса, она неожиданно поймала себя на мысли, что, когда все закончится, ей будет здорово недоставать Ишервуда. Он был человек приличный, и она никак не могла взять в толк, как его жизненные пути могли пересечься с кривыми дорожками таких людей, как Ари Шамрон и Габриель Аллон. Спустившись вниз, она под проливным дождем пересекла Мейсонс-Ярд, вышла на Дьюк-стрит и зашагала в сторону Пиккадилли, размышляя о полученном ею послании. Содержание письма привело ее в уныние. Ей не составило труда представить себе окончание вечера. Она встретится с Юсефом у него на квартире. Потом они пойдут обедать, после этого вернутся и будут заниматься любовью. Потом состоится двухчасовая лекция по истории Среднего Востока, где особое внимание будет уделяться описанию бед и несчастий, обрушившихся на беззащитных палестинцев. Затем лектор станет перечислять преступления евреев и завершит свое выступление суровой критикой договора, разделившего палестинские земли на два государства. Жаклин становилось все труднее и труднее делать вид, что такого рода экскурсы в недавнее прошлое Среднего Востока вызывают у нее повышенный интерес.

Габриель обещал ей, что это задание не отнимет у нее много времени. Она должна была соблазнить Юсефа, попасть к нему на квартиру, снять оттиски с ключей, запомнить, как выглядел его телефон, и убраться оттуда навсегда. На долговременный роман она, что называется, не подписывалась. Поэтому необходимость снова и снова вступать в интимные отношения с Юсефом вызывала у нее резкое отторжение, если не сказать отвращение. Но это еще не все. Она согласилась поехать в Лондон, поскольку надеялась, что совместная работа сблизит их с Габриелем и будет способствовать развитию взаимного романтического чувства. На деле же все вышло по-другому: они все больше друг от друга отдалялись. Она редко с ним виделась – он предпочитал пересылать ей инструкции по почте, – когда же они все-таки оказывались наедине, он держался холодно и отстраненно. Она здорово сглупила, рассчитывая на то, что их отношения снова станут такими же, как в Тунисе.

Жаклин вошла на станцию метро «Пиккадилли-серкус» и спустилась к платформам. Глядя на ожидавшую поезда толпу, она вспоминала свою виллу и поездки на велосипеде по освещенным солнцем холмам Вальбона. На мгновение ей представилось, что рядом с ней едет Габриель, вращая педали работающими как шатуны ногами. В следующее мгновение она рассердилась на себя за то, что снова дала волю своим глупым фантазиям. Когда толпа внесла Жаклин в вагон и притиснула к хромированным поручням сиденья, она решила, что с нее довольно. Сегодня, так уж и быть, она проведет вечер с Юсефом. Но завтра она обязательно встретится с Габриелем и поставит его в известность о том, что хочет выйти из дела.

* * *

Габриель расхаживал по квартире, превращенной в пост наблюдения и прослушивания, подбрасывая ногой лимонно-желтый теннисный мячик. Время приближалась к полуночи. Жаклин и Юсеф только что закончили заниматься любовью, и он слышал их обоюдные заверения в достижении сексуального наслаждения. Потом он услышал, как Юсеф отправился в туалет, а Жаклин прошла на кухню, чтобы раздобыть какую-нибудь выпивку. Потом она спросила, не знает ли Юсеф, куда подевались ее сигареты.

Габриель прилег на диван и, подкидывая к потолку теннисный мячик, стал ждать, когда Юсеф начнет проводить один из своих регулярных вечерних семинаров. Интересно, задался он вопросом, какую тему Юсеф затронет сегодня. Что там было у него вчера? Ах да! Разоблачение мифа о том, что евреи заставили цвести пустыню. Нет, это было не вчера, а позавчера. Вчера Юсеф повествовал о предательской политике, которую проводят страны арабского мира по отношению к палестинцам. Габриель выключил свет и продолжал подкидывать и ловить мячик.

В динамике послышался дверной хлопок, потом мрачный голос Юсефа.

– Нам необходимо серьезно поговорить. Кое в чем я тебе солгал, но теперь хочу сказать правду.

Габриель поймал мячик и с силой сдавил его. Он вспомнил вечер, когда Лия теми же примерно словами сообщила ему, что в отместку за его измену в Тунисе тоже вступила в связь на стороне.

Жаклин, беспечно хмыкнув, произнесла:

– Звучит довольно зловеще.

Габриель одним неуловимым движением кисти швырнул мячик в темноту.

– Это имеет отношение к шраму у меня на спине.

Габриель поднялся с дивана, включил лампу и еще раз проверил магнитофонные деки, чтобы убедиться, что запись осуществляется по всем правилам и проблем с аппаратурой не будет.

* * *

– Что, собственно, ты хочешь сказать о своем шраме? – спросила Жаклин.

– Я хочу тебе рассказать, как он у меня появился.

Юсеф присел на край постели.

– Я солгал тебе о том, как его получил. Но сейчас хочу рассказать об этом всю правду.

Он с шумом втянул воздух, потом медленно выдохнул и негромко заговорил, делая короткие паузы после каждого слова.

– Наша семья осталась в Шатиле после того, как бойцы Фронта освобождения Палестины ушли из Ливана. Быть может, ты помнишь тот день? Об этом писали во всех газетах. Тогда Арафат и его солдаты строем промаршировали по Бейруту, а на набережной стояли израильтяне и американцы и махали им на прощание. После того, как бойцы ФОП покинули территорию Ливана, обитатели лагерей беженцев остались без всякой защиты. Сам же Ливан лежал тогда в руинах. Христиане, сунниты, шииты и друзы стреляли друг в друга, и палестинцы оказались в самом центре этой заварушки. Мы жили в постоянном страхе, что с нами может произойти нечто ужасное. Так ты слышала что-нибудь об этих событиях или нет?

– Тогда я была еще маленькая, но позже что-то об этом слышала.

– Короче, ситуация тогда была чрезвычайно напряженная, и достаточно было одной-единственной искры, чтобы вспыхнул гигантский пожар. И такой искрой оказалось убийство Башира Гемаэля – лидера ливанских христиан-маронитов и председателя временного правительства. Его разнесло на куски при взрыве автомобиля, когда он находился в квартале, который контролировали боевики из партии «Христианская фаланга».

В ту ночь половина Бейрута взывала к отмщению, тогда как вторая половина в страхе затаилась или искала убежище за пределами города. Никто не знал в точности, сторонники какой партии или группировки подложили бомбу в автомобиль Башира. Это мог сделать любой, но фалангисты были убеждены, что это дело рук палестинцев. Они нас ненавидели. Христианам никогда не нравилось, что мы обосновались в Ливане. И теперь, когда бойцы ФОП из Ливана ушли, они решили разобраться с палестинской проблемой раз и навсегда. До того, как Башира Гемаэля убили, он ясно дал понять, кого считает виновником всех бед Ливана. «Здесь обитает народ, без которого эта страна вполне может обойтись, – говорил он. – И этот народ – палестинцы».

После убийства Башира израильтяне вошли в западный Бейрут и заняли позиции неподалеку от лагерей Сабра и Шатила. Они хотели зачистить лагеря от скрывавшихся на их территории бойцов ФОП, но, чтобы избежать потерь, решили пропустить через свои позиции отряды вооруженной милиции фалангистов, которые должны были выполнить за них грязную работу. Мы знали, что произойдет, если милиция фалангистов ворвется на территорию лагерей. Гемаэль погиб, а мы оказались теми козлами отпущения, которые должны были заплатить за его кровь. Готовилась кровавая баня. Израильтяне знали об этом, но ничего не сделали, чтобы предотвратить кровопролитие. Более того, в силу вышеизложенных причин, они этому способствовали.

На закате израильские войска пропустили через свои позиции у Шатилы отряд фалангисгской милиции численностью сто пятьдесят человек. Разумеется, у них были винтовки, но большинство из них были вооружены ножами и топорами. Резня продолжалась сорок восемь часов. Тем, кого застрелили, здорово повезло. Остальные умерли ужасной смертью. Фалангисты рубили людей на куски. Некоторым они отрубали руки и ноги, оставляя эти живые обрубки умирать от болевого шока и кровотечения. У других они заживо сдирали кожу. Они вырывали у палестинцев глаза, потом, ослепленных, привязывали к грузовикам и возили по улицам, пока те не умирали.

Они не пощадили даже детей. Дети, по мнению фалангистов, могли в будущем стать террористами, ну а коли так, то пощады тоже не заслуживали. И они перебили всех детей в лагере. Женщин они тоже перебили. Ведь они давали жизнь будущим террористам. Фалангисты развлекались тем, что отрезали у палестинок груди. Как же иначе? Ведь эти груди вскармливали будущих террористов. Всю ночь фалангисты расхаживали по улицам, врывались в дома и убивали всех их обитателей. Когда сгустилась ночная тьма, израильтяне стали пускать осветительные ракеты, чтобы помочь фалангистам делать их кровавую работу.

Жаклин в ужасе прижала пальцы ко рту, а Юсеф продолжал:

– Израильтяне отлично знали, что происходит в лагере. Их позиции находились в каких-нибудь двухстах ярдах от Шатилы. С крыш окружающих домов они прекрасно видели, как разворачивались события. Они перехватывали переговоры фалангистов по радио. Но они и пальцем не пошевелили, чтобы остановить бойню. Почему, спрашивается, они оставались на своих позициях и ничего не делали? Да потому, что все шло в точности так, как им хотелось.

Мне тогда было семь лет. Мой отец умер. Его убило осколком в то лето, когда израильтяне обстреливали из артиллерийских орудий и ракетами лагеря беженцев во время так называемой «Битвы за Бейрут». Я жил в Шатиле с матерью и сестрой. Ей тогда было лишь полтора года от роду. Мы прятались под кроватью, вслушиваясь с замирающим сердцем в отчаянные вопли погибающих и винтовочную стрельбу. На стенах нашего домика плясали багровые отблески разгоравшегося в лагере большого пожара. Мы молили Бога о том, чтобы фалангисты прошли мимо нашего жилища. Время от времени до нас сквозь окно доносились их голоса. Они смеялись. Страшное дело: они убивали всех, кто встречался им на пути, но при этом позволяли себе смеяться. Всякий раз, когда фалангисты оказывались в непосредственной близости от нашего дома, мать зажимала нам с сестрой ладонями рты, чтобы мы не выдали себя испуганными криками. При этом она едва не придушила мою сестру.

Но вот фалангисты вломились и в наш дом. Я вырвался из объятий матери и пошел им навстречу. Я объяснил им, что все мои родственники убиты и из всей семьи остался в живых только я один. Они засмеялись и сказали, что я присоединюсь к своим родственникам в самое ближайшее время. Один из фалангистов схватил меня за волосы и вытащил из дома. Потом он сорвал с меня рубашку, вынул нож и срезал у меня со спины большой кусок кожи. После этого он привязал меня к грузовику, сел в кабину и, включив мотор, поволок по лагерю. В скором времени у меня начало мутиться в голове, но прежде чем лишиться сознания, я увидел, как один из фалангистов вскинул винтовку и выстрелил в меня. Потом выстрелил другой. Я понял, что они использовали меня в качестве учебной мишени.

Не знаю как, но я выжил. Возможно, они решили, что я умер, и швырнули меня на обочину. Когда я пришел в себя, лодыжки у меня все еще были связаны – той самой веревкой, которой меня привязывали к грузовику. Я заполз под кучу мусора и затаился. Я скрывался там полтора дня. Когда резня закончилась и фалангисты ушли из лагеря, я выбрался из убежища и побрел к своему дому. Труп матери лежал в нашей семейной постели. Она была нагая, и видно было, что фалангисты ее изнасиловали. А потом они отрезали ей груди и убили ее. Осознав все это, я стал разыскивать сестру. И нашел на кухне. Она лежала на столе. Фалангисты изрубили ее на куски, разложили окровавленные сегменты плоти по кругу, а в центре водрузили голову.

Жаклин сорвалась с места и бросилась в ванную, где ее вырвало. Юсеф пошел за ней следом и, пока ее рвало, поддерживал над раковиной ее содрогавшееся от спазмов тело.

Когда из ее организма уже ничего, кроме желчи, не выделялось, Юсеф сказал:

– Ты спрашивала меня, почему я так ненавижу евреев. Ответ прост: я ненавижу их потому, что они послали фалангистов нас убивать. Потому что они стояли на своих позициях и ничего не делали, пока христиане, их лучшие друзья в Ливане, насиловали и убивали мою мать, а потом рубили на куски мою сестру. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему я выступаю против так называемого мирного процесса на Ближнем Востоке? Разве мы, палестинцы, можем доверять этим людям?

– Я тебя понимаю…

– Ты действительно меня понимаешь, Доминик? Это возможно?

– До конца? Сомневаюсь, чтобы это было хоть кому-нибудь под силу.

– Как бы то ни было, я был с тобой предельно честен – во всем. Теперь скажи: ты мне все о себе рассказала? У тебя нет от меня никаких секретов?

– Ничего существенного я от тебя не утаила.

– Ты говоришь мне правду, Доминик?

– Правду.

* * *

В четыре часа пятнадцать минут утра в квартире Юсефа раздался телефонный звонок. Он разбудил Юсефа, но не Габриеля. Все утро он сидел у магнитофонной деки, снова и снова перематывая пленку и слушая рассказ о событиях в Сабре и Шатиле. Телефон прозвонил только раз. Юсеф хрипловатым со сна голосом произнес:

– Алло?

– Ланкастер-Гейт, два часа дня.

Отбой.

– Кто звонил? – спросила Жаклин.

– Неправильно набрали номер. Спи, пожалуйста.

* * *

Утро. Квартал Мейда-Вейл. На углу несколько великовозрастных школяров приставали к хорошенькой девушке. Жаклин показалось, что это фалангисты, вооруженные ножами и топорами. Мимо с ревом пронесся грузовик, извергавший клубы голубоватого дизельного выхлопа. Жаклин привиделось, что за ним на веревке волочится извивающееся человеческое тело. Когда над ней навис многоквартирный дом, она подняла глаза и представила стоявших на крыше израильских солдат, которые наблюдали в бинокли за резней и пускали время от времени осветительные ракеты, чтоб убийцам было легче отыскивать свои жертвы.

Жаклин вошла в здание, поднялась по лестнице и проскользнула в квартиру. Габриель сидел на диване в гостиной.

– Почему ты не сказал мне об этом?

– О чем именно?

– О том, что он пережил резню в Шатиле. Почему ты не сказал, что его семью убили во время этого кровавого действа?

– Ну а если бы сказал? Что бы это изменило?

– Я должна была об этом знать! – Она прикурила сигарету и глубоко затянулась. – Но скажи – это правда? То, о чем он рассказывал?

– Ты какую часть его рассказа имеешь в виду?

– Я весь его рассказ имею в виду, Габриель. И хватит играть со мной в эти глупые словесные игры!

– Да, правда! Вся его семья погибла в Шатиле. Он много страдал. И что с того? Мы все страдали. Тот факт, что история пошла другим путем, нежели ему хотелось, не дает ему права убивать невинных людей.

– Он был тогда невинным существом, Габриель! Маленьким мальчиком!

– Операция переходит в решающую стадию, Жаклин. И дебаты на тему моральных принципов и этики контртеррористической деятельности сейчас не ко времени.

– Прошу меня простить, что я позволила себе поднять вопрос о моральной стороне дела. Я совсем забыла, что вы с Шамроном никогда не утруждаете себя столь тривиальными мыслями.

– Не смей сравнивать меня с Шамроном!

– Это почему же? Потому что он отдает приказы, а ты их только выполняешь?

– А что ты скажешь относительно Туниса? – воскликнул Габриель. – Ты ведь знала, что работа в Тунисе напрямую связана с карательной акцией, тем не менее согласилась принять участие в деле. Более того, ты даже вызвалась помогать нам в ночь убийства.

– Да, вызвалась. Потому что объектом был Абу-Джихад, у которого на руках кровь сотен евреев.

– У этого парня тоже руки в крови. Не забывай об этом.

– Он просто мальчишка, у которого при попустительстве израильской армии враги вырезали всю семью.

– Никакой он не мальчишка. Это двадцатипятилетний мужчина, который помогает Тарику убивать людей.

– А ты собираешься с его помощью добраться до Тарика и отомстить ему за то, что он тебе сделал? Когда же все это кончится, хотела бы я знать? Когда уже и убивать станет некого? Скажи, Габриель, когда?

Габриель поднялся с места и натянул куртку.

Жаклин сказала:

– Я хочу выйти из дела.

– Ты не можешь сейчас уйти.

– Нет, могу. Я не хочу больше спать с Юсефом.

– Это почему же?

– Почему? И ты еще смеешь меня об этом спрашивать?

– Прости меня, Жаклин. Это как-то само вырвалось…

– Ты ведь считаешь меня шлюхой, не так ли, Габриель? Ты думаешь, что мне все равно, с кем спать, верно?

– Это не так.

– Там, в Тунисе, я тоже была для тебя только шлюхой, да?

– Ты же знаешь, что это неправда!

– В таком случае скажи, кем я для тебя была?

– Нет, это ты мне скажи – что теперь будешь делать? Вернешься во Францию? На свою виллу рядом с Вальбоном? Снова будешь посещать парижские вечеринки и участвовать в фотосессиях, где самая сложная проблема, которую тебе придется разрешить, будет заключаться в том, какой оттенок помады выбрать?

Она размахнулась и влепила ему пощечину. Он посмотрел на нее в упор. Его глаза были холодны, как лед, а на щеке, по которой она его ударила, начало расплываться красное пятно. Она снова размахнулась, чтобы его ударить, но на этот раз он с легкостью отразил ее удар, небрежным жестом вскинув вверх руку.

– Неужели ты не понимаешь, что происходит? – спросил Габриель. – Он ведь не просто так рассказал тебе о том, что с ним случилось в Шатиле. У него для этого была особая причина. Он тебя проверял. Ты ему для чего-то нужна.

– А мне плевать!

– Вот как? А я-то думал, что ты человек, на которого я всегда могу положиться. Не ожидал, что ты дашь слабину посреди игры.

– Заткнись, Габриель!

– Я свяжусь с Шамроном и скажу, что мы выходим из дела.

Он повернулся к двери, чтобы идти. Она схватила его за руку.

– Смерть Тарика никого не воскресит и ничего не изменит. Это иллюзия. Или ты полагаешь, это все равно что восстанавливать картины? Увидел повреждение, замазал его краской, и все снова стало хорошо – так, что ли? Э нет, с людьми это не проходит. Если разобраться, это даже с картинами не проходит. Стоит только присмотреться, и ты всегда найдешь место, где полотно реставрировали. Шрамы не исчезают. И реставратор не в состоянии исцелить картину. Он может только замаскировать нанесенные ей раны.

– Мне хотелось бы знать: ты закончила – или собираешься продолжать?

– А мне хотелось бы знать, кем я была для тебя в Тунисе.

Габриель протянул руку и коснулся ее щеки.

– В Тунисе ты была моей возлюбленной. – Его рука упала и плетью повисла вдоль тела. – И из-за этого погибла моя семья.

– Я не в состоянии изменить прошлого.

– Я знаю.

– Ты испытывал тогда ко мне теплые чувства?

Он секунду поколебался, потом сказал:

– Испытывал…

– А теперь?

Он прикрыл глаза.

– Теперь мне хотелось бы знать, в состоянии ли ты продолжать работу.

## Глава 30


Гайд-парк. Лондон

– Твой приятель выбрал для встречи крайне неудобное для нас место, – сказал Карп.

Они расположились в задней части белого микроавтобуса «форд», стоявшего на Бейсуотер-роуд в нескольких ярдах от Ланкастер-Гейт. Карп, щелкая тумблерами и подкручивая ручки, настраивал свою подслушивающую аппаратуру. В салоне микроавтобуса стоял неумолчный шум городского транспорта. Доносившиеся из динамиков звуки проезжавших мимо автомобилей, грузовиков и двухэтажных автобусов мешали Габриелю сосредоточиться. Над кронами деревьев в северной части парка шелестел ветер, и этот шелест, многократно усиленный микрофонами Карпа, напоминал шум пенного морского прибоя. За Ланкастер-Гейт открывался вид на Италиен-Гарденс с его бившими вверх под разными углами фонтанами; усиленный микрофонами плеск их струй можно было сравнить разве что с рокотом водопада.

– Сколько у тебя людей с микрофонами вокруг этого места? – спросил Габриель.

– Трое, – ответил Карп. – Парень, похожий на банкира, который сидит на лавочке, девушка, бросающая крошки уткам, и парнишка с тележкой, торгующий за воротами мороженым.

– Не так уж плохо, – сказал Габриель.

– Плохо или хорошо, но при таких неблагоприятных условиях чудес от меня не жди.

Габриель глянул на часы. Стрелки показывали две минуты третьего.

Он уже не придет, подумал Габриель. Вполне возможно, он засек кого-то из команды Карпа.

– Куда он, к черту, запропастился? – озвучил Габриель свои сомнения.

– Имей же терпение, Гейб, – откликнулся Карп.

Секундой позже Габриель увидел Юсефа, который, появившись со стороны Вестберн-стрит, перебежал дорогу прямо перед капотом фургона по доставке товаров. Пока он перебегал дорогу и входил в ворота, Карп успел несколько раз нажать на затвор фотоаппарата. Проскользнув на территорию парка, Юсеф стал прогуливаться вокруг фонтанов. Когда он огибал фонтаны во второй раз, к нему присоединился одетый в серое пальто человек, скрывавший свое лицо под темными очками и широкими полями фетровой шляпы. Карп, прикрутив к фотоаппарату увеличивающий объектив, сделал еще несколько снимков.

Юсеф и подошедший к нему человек возобновили прогулку. Сначала они хранили молчание, но на втором круге завели неспешный разговор, обмениваясь негромкими репликами на английском языке. Из-за шума ветра и плеска фонтанов Габриель улавливал из этой беседы только каждое третье или четвертое слово.

Карп тихонько бормотал себе под нос ругательства.

Юсеф и его приятель кружили вокруг фонтанов еще несколько минут, после чего направились в сторону детской игровой площадки. Кормившая уток девушка швырнула в воду последнюю пригоршню хлебных крошек и медленным шагом двинулась за ними. Через минуту тесное пространство микроавтобуса наполнилось веселыми детскими криками.

Карп прижал к глазам кулаки и покачал головой.

* * *

Тремя часами позже Карп привез обработанные им записи на квартиру к Габриелю. При этом Карп имел вид хирурга, сделавшего для спасения больного все, что было в его силах.

– Я прогнал записи через компьютер, попробовал отфильтровать помехи, шумы на заднем плане и усилить звуки речи. Но слышимость все равно дерьмовая, и из всего разговора можно разобрать не более десяти процентов.

Габриель взял со стола кассету и вставил в магнитофонную деку. Потом, нажав кнопку «воспроизведение», он стал слушать запись, расхаживая из стороны в сторону по комнате.

«…нужен кто-нибудь… следующее задание…»

Громкий треск, похожий на разряды статического электричества, заглушил конец фразы. Габриель нажал кнопку «пауза» и вопросительно посмотрел на Карпа.

– Шум фонтана после компьютерной обработки. Ничего не мог с ним поделать.

Габриель снова нажал кнопку «воспроизведение».

«…нуждаются в проверке… в Париж… проблем… все отлично».

Габриель остановил запись, нажал кнопку «перемотка», потом кнопку «воспроизведение».

«…нуждаются в проверке… в Париже… проблем… все отлично».

«…не уверен… подходящий человек… в своем роде…»

«…необходимо убедить… если ты объяснишь важность…»

«…кто я такой… все ли ей рассказывать?»

«…важнейшая дипломатическая миссия… дело мира на Среднем Востоке… необходимые меры безопасности…»

«…вероятно, это сработает…»

Неожиданно звук упал до минимума.

– Сейчас они идут в сторону детской игровой площадки. Мы снова услышим их голоса, когда девушка к ним приблизится, – прокомментировал этот факт Карп.

«…встретить его… де Голля… оттуда… конечный пункт назначения…»

«…и где…»

Послышался вопль оцарапавшего палец ребенка, взывавшего к матери, который заглушил ответную реплику.

«…быть с ней после…»

«…это его дело…»

«…что если… скажет „нет“…»

«Не беспокойся, Юсеф. Твоя подружка нам не откажет».

Кнопки «стоп», «перемотка», «воспроизведение».

«Не беспокойся, Юсеф. Твоя подружка нам не откажет».

В следующую минуту Габриель услышал, как мать выговаривала своему отпрыску за то, что тот, отлепив от скамейки чью-то старую жвачку, сунул ее себе в рот.

* * *

В тот вечер Жаклин, возвращаясь на квартиру Юсефа, зашла после работы в магазин и купила карри. За едой они смотрели по телевизору фильм о злоключениях немецкого террориста на Манхэттене. Габриель тоже смотрел этот фильм, но звук приглушил и все больше слушал комментарии Юсефа. Когда фильм закончился, Юсеф бросил: «Чушь собачья!» – и выключил телевизор.

– Нам нужно переговорить об одном деле, Доминик. Хочу кое о чем тебя попросить, – добавил он.

Габриель закрыл глаза и приготовился слушать.

* * *

На следующее утро Жаклин вышла из вагона на станции метро «Пиккадилли» и зашагала в окружении толпы по платформе. Поднимаясь на эскалаторе, она несколько раз оглянулась. За ней непременно должны были следовать люди Юсефа. После предложения, которое было ей вчера сделано, Юсеф просто не мог ей позволить разгуливать по улицам Лондона без секретного эскорта. С параллельного эскалатора за ней наблюдал незнакомый черноволосый парень. Поймав на себе ее взгляд, он улыбнулся и попытался затеять с ней игру глазами. Жаклин решила, что это обыкновенный уличный приставала, и отвернулась.

Когда она уже шла по Пиккадилли, ей показалось, что в телефонной будке стоит Габриель, но при ближайшем рассмотрении это оказался просто похожий на него мужчина. Потом ей привиделось, что Габриель выходит из такси на противоположной стороне улицы. На самом деле этого человека скорее можно было принять за младшего брата Габриеля, если бы таковой у него имелся. Жаклин охватило странное ощущение, что вокруг нее кишмя кишат различные издания Габриеля. Парни в кожаных куртках, молодые люди в деловых костюмах, художники, студенты, посыльные… Слегка изменив внешность, Габриель вполне мог бы сойти за каждого из них.

Ишервуд пришел в галерею рано. Он сидел у себя за столом и разговаривал с кем-то по телефону на итальянском языке. Вид у него был помятый – похоже, он страдал от похмелья. Когда Жаклин заглянула к нему в офис, он прикрыл трубку рукой и одними губами неслышно произнес: «Кофе, пожалуйста».

Жаклин сняла пальто и расположилась на своем рабочем месте. Ишервуд вполне мог обойтись без кофе еще несколько минут, между тем у нее на столе лежала утренняя почта, в том числе коричневый манильский конверт. Разорвав его, Жаклин извлекла заключавшееся в нем послание. Оно гласило:

«Уезжаю в Париж. Пока не получите от меня известие, никуда из галереи не уходите».

Она скомкала письмо в кулаке и погрузилась в размышления.

## Глава 31


Париж

Габриель к завтраку даже не прикоснулся. Он сидел в купе первого класса поезда компании «Евростар» и, надев наушники, прослушивал с помощью портативного плейера захваченные им из дома магнитофонные записи. Первые разговоры Жаклин с Юсефом. Рассказ Юсефа о резне в Шатиле. Вчерашнюю вечернюю беседу Юсефа с Жаклин. Вынув из плейера кассету, Габриель вставил на ее место другую – с записью переговоров Юсефа с его контактером в Гайд-парке. К этому времени он уже вряд ли бы смог ответить на вопрос, сколько раз он ее прослушал. Десять? Двадцать? Сто? Надо сказать, прослушивая эту пленку, он с каждым разом испытывал все большую озабоченность. Нажав на кнопку «перемотка», он воспользовался электронным счетчиком, чтобы остановить пленку в нужном месте.

«…нуждаются в проверке… в Париж… проблем… все отлично».

Кнопка «стоп».

Габриель снял наушники, вынул из кармана небольшую записную книжку и открыл ее на чистой странице. Достав ручку, он записал:

«…нуждаются в проверке… в Париж… проблем… все отлично».

Между составлявшими это сообщение обрывками фразы, словосочетаниями и словами он оставлял свободные промежутки, размеры которых примерно соотносились с временными промежутками на пленке.

Потом он заполнил эти промежутки, записав:

«Мы решили, что ее данные нуждаются в проверке, и послали своего человека в Париж. Никаких проблем. Все отлично».

Может статься, что эта фраза звучала в разговоре иначе. К примеру:

«Мы решили, что ее данные нуждаются в проверке, и послали своего человека в Париж. Оказались перед лицом больших проблем. Но все отлично».

Однако такое высказывание не имело смысла. Габриель зачеркнул написанную фразу, снова надел наушники и прослушал эту часть записи еще раз. Слышимость была ужасная. Погоди-ка, сказал себе Габриель. Что именно сказал контактер Юсефа в конце: «…все отлично»? Или «…нашего врага»?

На этот раз он написал следующее:

«Мы решили, что ее данные нуждаются в проверке, и послали своего человека в Париж. Оказались перед лицом больших проблем. Возможно, она работает на нашего врага».

Но коли так, почему ей было предложено сопровождать палестинского оперативника на задание?

Габриель перемотал пленку вперед, нажал на кнопку «стоп», а потом на кнопку «воспроизведение».

«Не беспокойся, Юсеф. Твоя подружка нам не откажет».

Кнопки «стоп», «перемотка», «воспроизведение».

«Не беспокойся, Юсеф. Твоя подружка нам не откажет».

* * *

Габриель поймал у вокзала такси и дал водителю адрес на авеню Фош. Буквально через пять минут он заявил, что планы у него изменились, сунул водителю несколько франков и вышел из машины. Потом он взял другое такси и на французском языке с сильным итальянским акцентом попросил шофера отвезти его к Нотр-Даму. Оттуда он пешком отправился к станции метро «Сен-Мишель». Убедившись, что слежки за ним нет, он взмахом руки подозвал к себе очередной таксомотор и поехал к буа де Булонь. Выйдя из машины, он за пятнадцать минут добрался до многоквартирного дома на тихой, обсаженной липами улице неподалеку от пляс де Коломб.

На стене в коридоре висел домовый телефон со списком жильцов. Габриель нажал на кнопку «4Б», рядом с которой выцветшими синими чернилами было выведено «Гузман», перемолвился по телефону несколькими словами с обитателем квартиры, повесил трубку и стал ждать, когда откроется дверь. Когда кодовый замок щелкнул, он вошел в вестибюль, поднялся в лифте на четвертый этаж и негромко постучал в дверь. Через некоторое время до него донеслись звяканье цепочки и лязг отодвигаемого засова. Эти звуки напомнили Габриелю клацанье винтовочного затвора, выбрасывающего стреляную гильзу и досылающего новый патрон в патронник.

Наконец дверь отворилась. В дверном проеме стоял человек невысокого роста, с угловатой формы головой и квадратными плечами. У него были голубые глаза и морковно-рыжие волосы. Вид весьма самодовольный – как у мужчины, пользующегося неизменным успехом у женщин. Пожимать руку Габриелю он не стал – просто схватил за локоть, втащил в квартиру и сразу же захлопнул дверь. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что этот человек очень боится сквозняков.

В просторной полутемной квартире стоял запах подгоревшего кофе и турецких сигарет, которые курил Шамрон. Меблировку гостиной составляли глубокие диваны и мягкие, обитые кожей кресла с подголовниками – отрада агента на отдыхе. Вдоль стены тянулись полки с разнообразной аудио– и видеотехникой японского производства. Рядом помещался стеллаж, заставленный видеокассетами с добротными американскими фильмами. В соответствии с введенным Шамроном правилом просматривать порнографические ленты на конспиративной квартире строго запрещалось.

В комнату вошел Шамрон и, картинно оттянув рукав, посмотрел на часы.

– Девяносто минут, – сказал он. – Твой поезд прибыл девяносто минут назад. Где, черт возьми, ты шлялся все это время? Я уже хотел высылать поисковую партию.

Габриель подумал, что не говорил Шамрону, когда и каким видом транспорта прибудет в Париж, но сказал другое:

– Качественная проверка на слежку отнимает немало времени. Надеюсь, ты еще помнишь, Ари, как это делается? Или ты больше этот курс в академии не читаешь?

Шамрон протянул морщинистую руку.

– Пленки привез?

Габриель посмотрел на находившегося в комнате человека с морковно-рыжими волосами и спросил:

– Кто это?

– Узи Навот. Один из моих лучших людей и наш «катса» в Париже. Он работает над этим делом вместе со мной. Познакомься с Габриелем, Узи. Пожми руку великому Габриелю Аллону.

Габриелю не составило труда понять, что Узи Навот – один из фанатичных почитателей Шамрона, каких в офисе на бульваре Царя Саула было предостаточно. Они были готовы на все: обманывать, предавать, воровать, даже убивать, – лишь бы заслужить благосклонность босса. Навот был молод и нахален; он не понравился Габриелю с самого начала. Глянув на его лучившееся от самодовольства лицо, он подумал, что Навот всерьез воспринял наставления своих инструкторов в академии и искренне считает себя представителем элиты, «князем народа своего».

Вручив Шамрону кассеты, Габриель опустился в одно из глубоких кожаных кресел и задумался. В Корнуолле Шамрон пообещал ему держать эту операцию втайне от всех – даже от своих ближайших помощников на бульваре Царя Саула. Тогда какого черта здесь делает Узи Навот – парижский «катса» израильской секретной службы?

Шамрон пересек комнату, вставил кассету в стереосистему и нажал на кнопку «воспроизведение». Затем он опустился в кресло напротив Габриеля и сложил на груди руки. Когда заговорил Юсеф, он прикрыл глаза и слегка наклонил голову набок. По мнению Габриеля, Шамрон в этот миг более всего походил на человека, вслушивавшегося в отдаленные звуки прекрасной музыки.

* * *

– Моему другу, чрезвычайно достойному палестинцу, необходимо съездить за границу на одну очень важную встречу. К сожалению, сионисты и их друзья не хотят, чтобы он принял участие в этой встрече. Если им удастся по пути его вычислить, его скорее всего схватят и вернут на прежнее место жительства.

– Но почему?

– Потому что он позволил себе усомниться в справедливости так называемого мирного процесса. Потому что осмелился бросить вызов нынешнему палестинскому руководству. Потому что он верит, что единственно справедливым решением палестинского вопроса является возвращение палестинцев на земли их предков и восстановление независимого Палестинского государства. Нечего и говорить, что подобный подход к решению палестинской проблемы сделал его весьма непопулярным – и не только среди сионистов и их друзей, но и среди некоторых палестинцев. В результате этого он вынужден жить в эмиграции и скрываться от преследования.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Так как этот человек постоянно подвергается различным гонениям, ему приходится принимать кое-какие меры для обеспечения своей безопасности. Так, он всегда путешествует под вымышленным именем. Это очень образованный человек, говорит на многих языках, поэтому ему не составляет труда выдать себя за представителя другой нации.

– Все еще не понимаю, чего ты от меня хочешь, Юсеф.

– Чиновники, возглавляющие службы паспортного контроля в западных странах, имеют инструкции тщательнее проверять одиноких пассажиров, нежели семейных или путешествующих в группе. Из-за имевших место печальных прецедентов арабского терроризма арабские мужчины, путешествующие в одиночестве, подвергаются куда более тщательной проверке, нежели все остальные. По этой причине мой друг предпочитает путешествовать с западным паспортом и иметь компаньона. Женщину.

– Почему женщину?

– Потому что путешествующие вместе мужчина и женщина вызывают меньше подозрений, чем двое мужчин. Другими словами, мой друг нуждается в компаньонке или, если угодно, в партнерше. И мне бы хотелось, чтобы в путешествие с ним отправилась ты.

– Ты, наверное, шутишь?

– Такими вещами не шутят. Встреча, на которую необходимо попасть моему другу, может изменить весь ход истории на Среднем Востоке и судьбу палестинского народа. Чрезвычайно важно, чтобы он смог добраться до места назначения и принять участие в этой встрече, ибо он является выразителем чаяний огромных масс палестинцев.

– Но почему ты выбрал меня?

– Из-за твоей внешности. Ты удивительно привлекательная и соблазнительная женщина. Кроме того, большое значение имеет и твой паспорт. Этот человек – извини, Доминик, но я не могу назвать тебе его настоящее имя – предпочитает путешествовать с французским паспортом. Вы вдвоем будете представлять влюбленную пару – преуспевающего французского бизнесмена и его прекрасную подругу.

– Представлять влюбленную пару?

– Да, именно представлять – и ничего больше. Этот палестинский лидер не думает ни о чем другом, кроме благополучия и благоденствия палестинского народа.

– Я работаю секретаршей в респектабельной художественной галерее и сомнительными делами не занимаюсь. Кроме того, почему я должна идти на риск ради палестинского народа? Подыщите для этого палестинскую женщину.

– Мы бы использовали палестинку, если бы такое было возможно. К сожалению, нам требуется только европейская женщина.

– "Мы", «нам»… Что ты подразумеваешь под этими словами, Юсеф? Я всегда считала тебя обыкновенным студентом, зарабатывающим на учебу и жизнь в качестве официанта. Откуда вдруг взялись эти пресловутые «мы», а также человек, путешествующий по подложному паспорту и способный, по твоим словам, изменить весь ход истории на Среднем Востоке? Хотелось бы знать, как все это согласуется с твоей теорией об абсолютной честности?

– Я никогда не скрывал своих политических взглядов и пристрастий. И не делал тайны из того, что нахожусь в оппозиции по отношению к так называемому мирному процессу на Среднем Востоке.

– Это верно. Но при всем том ты хранил в тайне тот факт, что связан с оппозиционерами. Кто он такой, этот твой друг, Юсеф? Может быть, тоже какой-нибудь террорист?

– Не смеши меня, Доминик! Люди, с которыми я связан, никогда не позволяли себе никакого насилия и всегда осуждали акты терроризма и террористические группы. И еще одно: неужели я, по-твоему, похож на террориста?

– Скажи, в таком случае, куда твой приятель направляется? И что конкретно придется делать мне?

– Значит, ты готова принять участие в этом деле?

– Я просто спросила, куда он едет и в чем будет заключаться моя миссия. Ничего другого я пока не говорила.

– Я не могу тебе сказать, куда он едет.

– Только не надо увиливать от ответа, Юсеф!

– Я и в самом деле не могу тебе сказать, куда он едет, так как даже я этого не знаю. Но в чем будет заключаться твоя миссия, скажу.

– Ну так говори. Я слушаю.

– Ты вылетишь в Париж и встретишь упомянутого мной палестинского лидера в здании аэропорта Шарль де Голль. Потом ты проводишь его к выходу на посадку и сядешь вместе с ним в тот самолет, на который он укажет. Пункт назначения может быть местом встречи. А может и не быть. Возможно, вы пересядете в другой самолет или будете добираться до места на поезде, пароме или в автомобиле. Когда встреча закончится, вы вместе вернетесь в Париж, после чего каждый пойдет своей дорогой. Ты никогда его больше не увидишь и, разумеется, никогда и никому не будешь рассказывать об этом путешествии.

– А если его арестуют? Что тогда будет со мной?

– Ты законов не нарушала, и паспорт у тебя настоящий. В случае чего скажешь, что этот человек пригласил тебя в путешествие и ты согласилась. Как видишь, все очень просто.

– И как долго все это продлится?

– Максимум неделю.

– Я не могу оставить галерею на целую неделю. У нас столько работы, что я и на минуту со своего места не могу отлучиться. Ишервуда без меня инфаркт хватит!

– Скажи мистеру Ишервуду, что тебе требуется уехать в Париж по семейным обстоятельствам и что отложить поездку никак невозможно.

– А что, если он меня за это уволит?

– Ручаюсь, он тебя не уволит. Но если ты боишься потерять недельный заработок, так и скажи. Думаю, мы сможем выплатить тебе компенсацию.

– Мне не нужны деньги, Юсеф. Если я и соглашусь на эту поездку, то только потому, что ты меня об этом просишь. Потому что я в тебя влюблена, хотя, признаться, не очень-то верю в то, что ты обыкновенный студент, за которого себя выдаешь.

– Просто я человек, который любит свою страну и свой народ, Доминик.

– Мне необходимо все обдумать.

– Разумеется. Но пока ты будешь думать и принимать решение, чрезвычайно важно, чтобы ты ни с кем полученной от меня информацией не делилась.

– Я это понимаю, Юсеф. Итак, когда ты рассчитываешь получить ответ?

– Завтра вечером.

* * *

Когда пленка закончилась, Шамрон открыл глаза и вскинул голову.

– Что куксишься, Габриель? Почему не прыгаешь от радости?

– Потому что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Надеюсь, ты не собираешься возвращаться к нашему прежнему разговору? Если бы они думали, что она работает на нас, ее давно бы уже убили, а Юсеф перешел бы на нелегальное положение.

– У Тарика своя манера вести игру.

– Ты о чем это?

– О том, что ему, возможно, нужен кое-кто поважнее, нежели второразрядный агент вроде Жаклин. Ты помнишь, как он убил Бен-Элиазара в Мадриде? Он подстроил ловушку, насадил на крючок наживку и прикормил место. Все рассчитал до мелочей – ничто не оставил на волю судьбы. А потом убил его выстрелом в лицо и ушел, как ни в чем не бывало. Он переиграл нас в игре, которую мы же и затеяли, и Бен-Элиазар заплатил за проигрыш своей жизнью.

– Он переиграл меня. Ты это хочешь сказать, Габриель? Если бы я проявил большую осторожность, Бен-Элиазару не пришлось бы идти в то проклятое кафе, так, что ли?

– Я тебя не виню.

– Но если это не моя вина, то чья же? Ведь операцию возглавлял я. И Бен-Элиазара убили, когда я курировал это дело. Положим, его смерть и впрямь на моей совести. Но что мне делать сейчас? Сидеть тихо и не высовываться из-за того, что Тарик когда-то надрал мне задницу? Другими словами, складывать палатку и убираться к чертовой матери? Так, Габриель?

– Бери Юсефа и выходи из дела.

– Но мне не нужен Юсеф. Мне нужен Тарик! – Шамрон с размаху ударил кулаком по подлокотнику кресла. – К тому же пока все отлично укладывается в схему. Тарик собирается использовать для прикрытия женщину с надежными документами. Но он так всегда поступал. В Париже у него была молодая американка. В Амстердаме – подсевшая на героин шлюха. Он использовал женщину и в…

Тут Шамрон неожиданно замолчал, но Габриель знал, о чем он подумал. В Вене Тарик использовал для прикрытия австрийскую девушку-продавщицу, которую на следующий день после взрыва выловили из Дуная с перерезанным от уха до уха горлом.

– Ладно, Габриель. Предположим, ты прав и Тарик подозревает, что Жаклин работает на службу. Предположим, он готовит нам ловушку и надеется нас в нее заманить. Но даже при таком раскладе мы остаемся хозяевами положения. Потому что мы решаем, когда форсировать операцию, а когда придержать коней. Мы выбираем место и время. Мы, а не Тарик.

– Но при этом жизнь Жаклин будет висеть на волоске. А я не хочу рисковать, не хочу, чтобы она закончила свои дни, как все остальные женщины, с которыми общался этот тип.

– Ничего подобного не произойдет. Ведь она профессионалка, да и мы будем отслеживать каждый ее шаг и, если понадобится, прикроем.

– Две недели назад она работала фотомоделью. И уже много лет не выбиралась в «поле». Она, возможно, и профессионалка, но к такого рода сложной игре не готова.

– Позволь, я открою тебе один маленький секрет, Габриель. Никто не может быть полностью готов к такой сложной игре. Тем не менее я уверен, что Жаклин сумеет о себе позаботиться.

– Но мне не нравятся правила игры, которые нам предлагают. Мы знаем, что Жаклин должна отправиться в аэропорт Шарль де Голль и сесть в самолет, но не знаем, куда этот самолет направится. После того, как игра начнется, нам все время придется выступать в роли догоняющих.

– Мы узнаем о том, куда они полетят, как только они пройдут на посадку и объявят номер их рейса. После того, как они сойдут с трапа в конечном пункте назначения, за ними будут следить наши люди. Мы ни на минуту не упустим Жаклин из виду.

– А что потом?

– А потом ты, когда тебе представится удобная возможность, ликвидируешь Тарика, и на этом операция завершится.

– Давай арестуем его в аэропорту Шарль де Голль.

Шамрон поджал губы и отрицательно покачал головой.

– Ты против? Но почему?

Шамрон воздел к потолку толстый указательный палец:

– Причина номер один: нам придется подключить к делу французов, а я к этому не готов. Причина номер два: не представляю, кто мог бы состряпать против Тарика сколько-нибудь серьезное уголовное дело, которое не развалилось бы в суде. Причина третья: если мы поведаем французам и нашим друзьям из Лэнгли, что знаем, где будет находиться Тарик в тот или иной день, они сразу же поинтересуются, как мы раздобыли эту информацию. В этом случае нам придется рассказать, что мы оперировали на английской территории, не озаботившись поставить англичан об этом в известность, а им это очень не понравится. И последнее: нам меньше всего нужно, чтобы Тарик оказался за решеткой и стал своего рода иконой для тех, кто стремится подорвать мирный процесс. Нас бы куда больше устроило, если бы он без шума растворился в воздухе.

– А что ты скажешь по поводу похищения?

– Ты и вправду думаешь, что нам удастся незаметно выхватить Тарика из толпы в терминале аэропорта Шарль де Голль? Говорю сразу: это невозможно. Так что, если мы хотим разобраться с Тариком, нам придется несколько часов играть по предложенным им правилам.

Шамрон прикурил сигарету и отчаянно замахал в воздухе рукой, гася спичку.

– Итак, Габриель, сейчас дело за тобой. Для проведения операции такого уровня сложности требуется непосредственное одобрение премьер-министра. В данный момент он находится у себя в офисе и ждет, когда я поставлю его в известность относительно того, готов ты приступить к делу или нет. Так что мне ему сказать?

## Глава 32


Сент-Джеймс. Лондон

Вторую половину дня Джулиан Ишервуд считал худшей частью суток, хотя сказать со всей уверенностью, что именно ввергало его в пучину депрессии – выпитое ли за ленчем вино, ранние зимние сумерки или унылый, монотонный шум дождя за окном, – он бы не смог. Как бы то ни было, в это время офис Ишервуда превращался в его персональное чистилище, своего рода комнату пыток. Сидя у себя за столом, он ощущал в душе невероятную сосущую пустоту, сопровождавшую ежедневный переход от сдержанного оптимизма, который он испытывал по утрам, к леденящему чувству безысходности охватывавшему его вечерами, когда он возвращался в свою квартиру в Южном Кенсингтоне. Всякий раз в три часа пополудни он переживал маленькую смерть: закрываться было рано, так как это означало бы признать свою полную капитуляцию перед обстоятельствами, но и сидеть до шести, просматривая пустейшие, ничего не значащие бумажки, тоже было невмоготу.

Как это обычно бывало после ленча, он находился у себя в офисе. Его левая рука сжимала кружку с горячим чаем, а правая лениво перебирала лежавшие перед ним на столе бумаги: счета, которые он не мог оплатить, буклеты со сведениями о поступивших на рынок картинах, которые он был не в состоянии приобрести, и рекламные объявления о художественных выставках и аукционах, которые он давно уже не посещал.

Подняв голову, он сквозь открытую дверь бросил взгляд в предбанник, где расположилась за столом работавшая в его галерее женщина. Это очаровательное существо, называвшее себя Доминик и обладавшее восхитительной точеной фигурой, представлялось Ишервуду законченным произведением искусства. Кем бы ни была эта женщина, с ее воцарением в этих стенах жизнь в галерее стала куда более интересной и насыщенной событиями, чем прежде.

В прошлые годы Ишервуд всегда плотно прикрывал дверь, отделявшую его офис от предбанника. Ему хотелось верить, что он важная персона, занимается важными делами и принимает у себя важных гостей. Ну а коли так, считал он, между ним и его секретаршей должна существовать определенная дистанция. Нынче же он предпочитал держать дверь открытой. Ах, если бы он только мог поворотить время вспять лет на двадцать и вернуться в прошлое, когда он находился на вершине своего могущества! Тогда он почти наверняка обладал бы Доминик, как обладал дюжиной ей подобных работавших на него девушек. И не только благодаря деньгам, вилле в Сен-Тропе и яхте, которыми он тогда владел. Во многом он был обязан своим победам над женщинами искусству. Тем картинам, которые у него были и которые являлись лучшим афродизиаком, чем кокаин.

В имевшееся у него в избытке свободное время Ишервуд развлекался различными фантазиями насчет своей новой секретарши. К примеру, он задавался вопросом, вправду ли она француженка или одна из тех израильтянок, которые в силу тех или иных причин выдают себя за представительниц других наций. Интересное дело: при всей ее красоте, в Доминик было нечто пугающее – так по крайней мере казалось Ишервуду. В этой связи он и помыслить не мог о том, чтобы подкатиться к ней с нескромным предложением или ласками. «Или все дело во мне? – рассуждал Ишервуд. – И я просто пытаюсь скрыть за надуманными страхами собственную озабоченность перед грядущей старостью и дряхлением? Но не является ли такого рода игра воображения тем спасительным средством, к которому прибегает природа, дабы избавить нас от неосуществимых желаний и не позволить разыгрывать из себя идиотов перед такими прекрасными молодыми женщинами, как Доминик Бонар?»

Присматриваясь к секретарше, Ишервуд неожиданно пришел к выводу, что с ней и в самом деле творится что-то неладное. Весь день она была, как на иголках. Кроме того, она отказалась покинуть галерею в обеденный перерыв, а ведь он пригласил ее на ленч не куда-нибудь, а в ресторан Уилтона. Из душевной приязни пригласил, без всякой задней мысли, между тем она предпочла послать за бутербродами в соседнее кафе. Возможно, это имело какое-то отношение к тому арабскому парню, который как-то раз за ней заходил. Юсеф – так, кажется, она его называла. Но быть может, все дело в Габриеле? Ишервуд был уверен в одном: если Габриель когда-нибудь ее обидит, как обидел того мальчишку в Корнуолле… Как же, дай Бог памяти, его звали? Пирл? Пак? Нет, Пиил – вот как. Ну так вот: если Габриель ее обидит, то он… К сожалению, он мало что мог сделать Габриелю. Разве что мысленно присовокупить ко всем его прегрешениям еще и этот грех?

За окном послышался звук автомобильного клаксона. Ишервуд поднялся с места, подошел к окну и выглянул на улицу. У дверей стоял фургон для доставки товаров. Странно, подумал Ишервуд. Он не ждал сегодня никаких поставок. Между тем водитель нажал на клаксон еще раз. Кто это? – задался вопросом Ишервуд. Что ему надо?

Он выглянул из другого окна, находившегося непосредственно над входом. Под таким углом он не видел лица водителя – только его лежавшие на руле руки. Но эти руки он распознал бы среди тысяч других. Это были лучшие руки в бизнесе.

* * *

Они поднимались на лифте в верхнее помещение галереи. В центре, как пленница, Жаклин, слева от нее Габриель, а справа – Шамрон. Жаклин попыталась перехватить взгляд Габриеля, но тот смотрел прямо перед собой. Когда дверь открылась, Шамрон с торжественным видом проводил ее к крытой бархатом скамейке в центре зала, как если бы Жаклин была важной свидетельницей, готовящейся давать показания. Она присела на скамейку, скрестила ноги в щиколотках, оперлась локтями о колени и положила подбородок на ладони. Габриель встал у нее за спиной, Шамрон же принялся мерить зал ногами, словно разочарованный покупатель, которого не устраивали выставленные здесь картины.

Шамрон говорил минут двадцать, ни разу не сделав паузы и продолжая расхаживать по комнате. Глядя на него, Жаклин вспоминала тот вечер, когда он предложил ей поступить к нему на службу. В его голосе проступали прежние целеустремленность и уверенность в своей правоте, а во всем его облике заключалась такая мощь, что все владевшие Жаклин страхи словно по волшебству рассеялись. Перед лицом такой удивительной силы духа предложение, которое он ей сделал – сопровождать в поездке одного из самых опасных террористов в мире, – уже не казалось чрезмерно рискованным или невыполнимым. «Шамрон не боится, – подумала Жаклин, – и я бояться не стану». Более того, она не могла не признать, что сама идея проведения подобной операции завораживала ее. Она, еврейская девушка из Марселя, чьи бабушка и дедушка пали жертвами Холокоста, должна помочь службе ликвидировать зловещего Тарика эль-Хоурани, внеся тем самым свою лепту в дело обеспечения безопасности Государства Израиль! Это ли не достойное завершение карьеры вспомогательного агента израильской разведки, каковым она являлась? Ну и кроме того: что лучше этого могло продемонстрировать Габриелю ее мужество?

– Ты имеешь полное право отказаться, – сказал Шамрон. – Ведь ты дала согласие участвовать в операции совсем другого рода – менее продолжительной и куда менее рискованной. Но обстановка изменилась. Соответственно изменились и стоящие перед тобой задачи. В нашей работе так бывает довольно часто.

Шамрон прекратил хождение и остановился прямо перед ней.

– Но я могу заверить тебя в одном, Жаклин. Твоя безопасность отныне станет для всех нас высшим приоритетом. Тебя не оставят в одиночестве. Мы проводим тебя до самолета и будем ждать в конечном пункте назначения. Мы будем следовать за тобой по пятам, куда бы ты ни поехала и ни пошла. Ну а потом, как только представится первая удобная возможность, мы возьмем дело в свои руки и точно рассчитанным ударом завершим операцию. Я также даю тебе слово, что, как только твоя жизнь окажется в опасности, мы, не считаясь с последствиями, в тот же момент подключимся к делу и защитим тебя. Ты хорошо все поняла?

Жаклин согласно кивнула.

Шамрон открыл портфель, вынул оттуда небольшую подарочную коробку размером два на два дюйма и протянул Жаклин. Она открыла коробку. В ней, в гнезде из белого атласа, покоилась золотая зажигалка.

– Эта штуковина посылает радиолуч на расстояние до тридцати миль. В случае, если что-нибудь пойдет не так и мы потеряем с тобой контакт, у нас будет возможность обнаружить твое местоположение с помощью этого прибора.

Жаклин достала зажигалку из коробки и нажала на педаль. Зажигалка извергла из себя крохотный язычок пламени. Когда Жаклин после этого положила зажигалку в нагрудный карманчик блузки, Шамрон расплылся в широкой улыбке.

– Считаю своим долгом проинформировать тебя, что Габриель выступает против проведения этой операции. – Шамрон снова заходил по комнате, но в скором времени остановился у пейзажа Клода. – Он считает, что Тарик хочет заманить тебя в ловушку. Мы с Габриелем знаем друг друга не первый год, и обычно я доверяю его мнению. Но на этот раз у нас с ним возникли серьезные разногласия.

– Понятно… – протянула Жаклин. В этот момент она думала о том вечере, когда впервые привела в выставочный зал Юсефа.

«Если не ошибаюсь, Клод родился во Франции, но прожил почти всю свою жизнь в Венеции».

«Вы ошибаетесь. Клод жил и работал в Риме».

Возможно, Юсеф и тогда ее проверял.

Между тем Шамрон продолжал говорить:

– Я могу многое тебе сказать. То, к примеру, что Тарик ведет себя, как дикий зверь и что на руках у него кровь сотен евреев. Могу также тебе напомнить, что он хладнокровно убил нашего посла и его супругу в Париже. Полагаю, ты знаешь и о том, что в Амстердаме он застрелил большого друга Израиля господина Моргентау и его жену. Полагаю, ты догадываешься, что сейчас он планирует нанести новый удар. Я также могу тебе сказать, что если ты нам поможешь, то окажешь тем самым большую услугу всему израильскому народу. Я много чего могу тебе сказать. Но я не могу требовать, чтобы ты согласилась принять участие в этой операции.

Жаклин посмотрела на Габриеля, но он стоял к ней спиной у полотна дель Вага и, слегка склонив голову набок, внимательно его рассматривал. Можно было подумать, в этот момент он отыскивал недостатки в работе реставратора, который восстанавливал эту картину. На самом же деле Габриель мысленно взывал к Жаклин, пытаясь сказать: «Не смотри на меня так. Сейчас я тебе не помощник. Ты сама должна принять решение. Ты – и никто другой».

* * *

Шамрон ушел, и они остались вдвоем. Габриель пересек комнату и остановился в том месте, где несколько минут назад стоял босс. Жаклин хотелось, чтобы он подошел к ней поближе, но Габриелю, похоже, требовалось в этот момент нечто вроде буферной зоны. Выражение его лица изменилось. Точно так же у него менялось лицо и в Тунисе. Тогда было два Габриеля. Габриель во время предварительной разведывательной операции, когда он стал ее любовником, и Габриель в ночь убийства. Она вспомнила, как он на нее смотрел, когда они ехали от пляжа к вилле Абу-Джихада. Тогда его взгляд словно омертвел, и в нем ничего, кроме холодной решимости, не отражалось. Теперь у него были такой же примерно взгляд и мрачное, убийственное выражение лица. Он продолжил инструктаж, который начал Шамрон. Только голос у него был другой. Когда говорил Шамрон, в его голосе, казалось, отзывался рокот боевых барабанов. Габриель же говорил тихо и мягко, как если бы рассказывал ребенку сказку на ночь.

– Связываться с офисом на бульваре Царя Саула будешь посредством установленного на твоей лондонской квартире телефона. Он подключен к защищенной от прослушивания линии, по которой твои звонки будут переадресовываться в Тель-Авив. Когда выйдешь из самолета в конечном пункте назначения, скажешь Тарику, что тебе необходимо прослушать оставленные на автоответчике сообщения. Когда будешь набирать свой лондонский номер, он высветится на экране специального устройства и люди из офиса локализуют место, откуда ты звонишь. Ты даже сможешь поговорить с ними и передать необходимую нам информацию, если будешь в этот момент в одиночестве. Такая связь обеспечит тебе стопроцентную безопасность.

– А если Тарик не позволит мне воспользоваться телефоном?

– Тогда ты устроишь ему сцену. Скажешь, что Юсеф тебе ничего о подобных ограничениях не говорил и что быть пленницей тебе нисколько не улыбается. Скажешь ему, что, если тебе не позволят прослушивать сообщения на автоответчике, ты сию же минуту от него уйдешь. В качестве Доминик ты можешь знать о нем только то, что он палестинский функционер высокого ранга, выполняющий некую дипломатическую миссию. Следовательно, у тебя нет оснований его опасаться. Помни, твой страх может навести его на мысль, что ты знаешь больше, нежели тебе следует.

– Я это понимаю.

– Не удивляйся, если обнаружишь на своем автоответчике какие-то сообщения. Мы подготовим для тебя несколько таких сообщений. Помни, что в соответствии с установленными Юсефом правилами, о твоем отъезде может знать только Джулиан Ишервуд. Вполне возможно, тот же Ишервуд тебе и позвонит, чтобы выяснить, когда ты вернешься, или по какой-нибудь другой надобности. Или, возможно, тебе позвонит из Парижа кто-нибудь из членов твоей семьи, чтобы осведомиться о самочувствии и узнать, как у тебя в Лондоне обстоят дела. Также, быть может, тебе позвонит какой-нибудь парень и пригласит на обед. Собственно, чему тут удивляться? Ты ведь привлекательная женщина, не так ли? Было бы странно, если бы за тобой не пытались ухаживать мужчины.

«Непонятно только, почему ты, Габриель, за мной не ухаживаешь», – подумала Жаклин.

– Сегодня вечером, прежде чем дать Юсефу согласие сопровождать в поездке его так называемого приятеля, ты должна еще раз выразить свои сомнения относительно разумности этого предприятия. У Жаклин Делакруа концепция путешествия с незнакомым человеком, возможно, отторжения бы и не вызвала, но для Доминик Бонар это нечто из ряда вон. Я хочу, чтобы ты поссорилась с Юсефом, чтобы потребовала от него заверений в собственной безопасности. Но в конце ты, ясное дело, должна будешь склониться перед его аргументами и подписаться под этим делом – но, повторяю, не без борьбы. Ты меня понимаешь?

Жаклин медленно кивнула, завороженная его гипнотическим взглядом и звучавшей в его голосе уверенностью в своей правоте.

– Очень важно, чтобы этот разговор состоялся на квартире у Юсефа. Я хочу еще раз услышать его голос, узнать, какие аргументы он приведет в пользу своего предложения. Потом, когда ты сообщишь Юсефу о своем решении, не удивляйся, если он вдруг выставит тебя под каким-нибудь предлогом из квартиры и предложит провести ночь в другом месте. Я хочу сказать, что у Доминик Бонар это обязательно вызвало бы удивление и даже протесты, но Жаклин Делакруа такой поворот событий вряд ли бы поставил в тупик. Не имеет значения, куда он тебя после этого повезет. Помни одно: мы будем за тобой наблюдать и в обиду тебя не дадим.

Он замолчал и, как это прежде делал Шамрон, стал мерить выставочный зал шагами. Остановившись у картины кисти Луини, он некоторое время вглядывался в изображенную на холсте Венеру. Жаклин невольно задалась вопросом, в состоянии ли он оценить запечатленную на картине красоту или его взгляд скользит по живописному полотну только в поисках причиненных ему временем или людьми повреждений. Неожиданно Габриель отвернулся от картины, сделал несколько шагов по направлению к Жаклин и присел рядом с ней на скамейку.

– Мне необходимо сказать тебе кое-что еще. Я хочу, чтобы ты примерно представляла себе, как все это закончится. Это может произойти в каком-нибудь тихом, безлюдном месте или, наоборот, в гуще уличной толпы. Я хочу довести до твоего сведения одну вещь: ты не будешь точно знать, как и когда это произойдет. Ты можешь увидеть меня поблизости, а можешь и не увидеть. Но если ты все-таки меня заметишь, не вздумай поворачивать в мою сторону голову, следить за мной глазами или, того хуже, шептать мое имя. Ты даже моргнуть при этом не имеешь права. Короче говоря, ты не должна делать ничего такого, что могло бы выдать мое присутствие или заставить его насторожиться. В противном случае конец у нас обоих может быть один – смерть.

Секунду помолчав, он добавил:

– Возможно, он умрет не сразу. «Беретта» двадцать второго калибра далеко не самое смертоносное в мире оружие. Иногда, чтобы убить из него человека, требуется выпустить несколько пуль. Потом, когда он упадет, мне придется закончить работу. Я знаю для этого только один способ.

Он выставил вперед указательный палец и прикоснулся им к ее виску.

– Ну так вот: я не хочу, чтобы ты наблюдала за этим процессом. Запомни: я не такой.

Она подняла руку, отвела от своего виска его палец и согнула его – так, чтобы его рука не походила больше на пистолет. Неожиданно Габриель наклонился к ней и поцеловал в губы.

* * *

– Как она? – спросил Шамрон, когда Габриель свернул на Оксфорд-стрит и покатил в восточном направлении.

– Полна решимости.

– А ты?

– То, что я чувствую, на данной фазе операции несущественно.

– Неужели тебя нисколько не волнует то обстоятельство, что ты скоро ринешься в бой? Тебе не будоражит кровь предощущение того, что скоро начнется гонка с преследованием?

– Меня подобные чувства на задании давно уже не посещают.

– Что и говорить, Габриель, мы с тобой разные люди. К примеру, мне не стыдно признать, что в такие дни я чувствую себя наверху блаженства. Если разобраться, я и живу только ради того, чтобы поставить ногу на горло поверженного противника и сломать ему хребет.

– Ты прав. Мы с тобой и в самом деле разные.

– Не зная тебя, я мог бы предположить, что ты испытываешь к ней теплые чувства.

– Она мне всегда нравилась.

– Слова «нравилась» или «нравится» не из твоего лексикона. Ты или любишь всем сердцем, или ненавидишь. Нечто среднее, вне крайностей, тебе несвойственно.

– Так, значит, отзываются обо мне психологи в твоей штаб-квартире?

– Мне не требуются рекомендации психологов, чтобы прийти к столь очевидному выводу.

– Может, сменим тему?

– Ладно, сменим. Скажи, Габриель, какие чувства ты испытываешь ко мне? Любовь, ненависть? Или же я для тебя пустое место?

– Некоторые веши лучше не озвучивать.

Габриель пересек Тоттенхэм-Корт-роуд и въехал в Холборн. На Нью-сквер он притер машину к бровке и остановился. Шамрон открыл портфель, вынул из него довольно-таки тощий файл и передал Габриелю.

– Здесь все известные службе фотографии Тарика. Скажу сразу: снимков не много, и все старые. Тем не менее, просмотри их. Будет крайне неприятно, если мы пристрелим не того человека.

– Как в Лиллехаммере, да? – осведомился Габриель.

Шамрон поморщился при одном только упоминании о Лиллехаммере. Это было название небольшого норвежского горнолыжного курорта, ставшее символом крупнейшего фиаско оперативного отдела службы за всю ее историю. В июле 1973 года пара «кидонов» – киллеров из группы Шамрона – пристрелила там некоего джентльмена, который, по их мнению, являлся Али Хассаном Саламехом, главой оперативного отдела организации «Черный сентябрь» и одним из организаторов мюнхенского побоища. Как позже выяснилось, это был трагический случай так называемой ложной идентификации. Вместо Али Хассана Саламеха «кидоны» Шамрона убили марокканского официанта, который был женат на норвежке. После этой акции Габриелю и Шамрону удалось скрыться, но несколько человек из их ударной группы попали в руки норвежской полиции. Тогда Шамрону только с большим трудом удалось сохранить свое высокое положение в иерархии службы. На бульваре Царя Саула это событие получило название «Лейл-ха-Мар», что на иврите означает «ночь, исполненная горечи».

Шамрон сказал:

– Полагаешь, сейчас самое удачное время вспоминать о Лиллехаммере? – Помолчав, он одарил Габриеля удивительно теплой улыбкой. – Я знаю, что ты считаешь меня монстром, напрочь лишенным каких-либо моральных установок и правил. Быть может, ты и прав. Но я всегда любил тебя, Габриель. Ты был моим всегдашним фаворитом. И я искренне считал тебя «князем народа своего». Что бы ни случилось в дальнейшем, я хочу, чтобы ты об этом знал.

– Кстати сказать, куда ты сейчас направляешься?

– Завтра нам понадобится самолет. Попробую зарезервировать места в компании «Эйр стоун».

* * *

– Ари, ты ничего не пьешь! Так не честно!

– Извини, Бенджамин. Меня ждет работа.

– Ты собираешься работать ночью?

Шамрон в знак согласия слегка наклонил голову.

– Тогда какого черта ты сюда приперся?

– Хочу попросить тебя об одолжении.

– Ясное дело! В противном случае я вряд ли бы тебя узрел. Надеюсь, дело не в деньгах, поскольку «Стоун-банк» временно закрыт. В любом случае, с деньгами у меня сейчас плохо. Кредиторы завывают у меня под окнами на все лады. Требуют то, что им причитается. Что же касается моих благодетелей из Сити, то они теперь предпочитают оказывать благодеяния более стабильным во всех отношениях субъектам. Я все это к тому говорю, Ари, старая ты перечница, чтобы ты уяснил себе одну вещь: у меня очень серьезные финансовые проблемы.

– Дело не в деньгах.

– Тогда в чем? Давай, Ари, выкладывай.

– Я хочу позаимствовать твой самолет. Но мне, по большому счету, нужен не только твой самолет, но и ты сам.

– А мне нужны детали, Ари. Продолжай трепаться. Я весь внимание.

– Завтра враг Государства Израиль поднимется в аэропорту Шарль де Голль на борт самолета. К сожалению, мы не знаем, каким рейсом он вылетает и куда направляется. И мы не будем об этом знать, пока он не сядет в самолет. Чрезвычайно важно, чтобы мы могли следовать за ним, не привлекая к себе внимания. К примеру, если мы задействуем для этого вылетевший вне расписания чартер авиакомпании «Эль-Аль», многие в удивлении поднимут брови. Но у тебя репутация не только страстного путешественника, но и человека непредсказуемого, способного в последний момент перекроить свое деловое расписание в угоду своим прихотям. И нас это устраивает как нельзя лучше.

– Ты прав, Ари. Я такой. Готов в любой момент встать на крыло и лететь куда угодно. Журналисты от таких моих маневров просто кипятком писают. Кстати, не связан ли этот полет с тем делом в Париже, под которое ты уже занял у меня деньги? Коли так, считай, что ты меня заинтриговал. Похоже, мне выпал шанс принять участие в самой что ни на есть доподлинной операции израильской разведки. Такой материал пойдет на первой полосе под аршинными заголовками. Разве я могу себе позволить от всего этого отказаться?

Стоун схватился за телефон.

– Подготовьте мой самолет. Пункт назначения – Париж. Часовая готовность к вылету. Зарезервируйте также номер в отеле «Ритц». Да-да. Мой обычный номер. И пусть пригласят девицу, с которой я там обычно трахаюсь. Ту самую, у которой в языке алмазный пирсинг. Скажите ей, чтобы ждала меня в номере. Теперь все. Чао.

Стоун повесил трубку, наполнил бокал шампанским и отсалютовал им Шамрону.

– Прямо не знаю, как тебя благодарить, Бенджамин.

– За тобой должок, Ари. Когда-нибудь я тоже попрошу тебя об одолжении. Всем нам рано или поздно приходится расплачиваться с долгами.

## Глава 33


Сент-Джеймс. Лондон

Жаклин полагала, что короткая прогулка поможет ей успокоить нервы. И ошиблась. Чтобы доехать до дома Юсефа, ей следовало взять такси, так как во время прогулки ее не раз охватывало желание вернуться к Габриелю и Шамрону и сказать им, чтобы они проваливали со своей операцией ко всем чертям. А все потому, что она не привыкла к страху – по крайней мере, к такому страху, от которого перехватывало горло и становилось трудно дышать. Страх такого рода она испытывала лишь однажды – в ночь тунисского рейда, но тогда рядом с ней находился Габриель. Теперь же она осталась с терзавшим ее страхом один на один. Она подумала о своих бабушке и дедушке и о том страхе, который они испытывали, оказавшись в лагере смерти Собибор. «Если они смогли заглянуть в глаза смерти, – подумала она, – то и я смогу».

Впрочем, кроме страха, она испытывала еще одно чувство: любовь. Невероятную, огромную, всепоглощающую, испепеляющую любовь. Совершенную любовь. Любовь, которая владела ею на протяжении целых двенадцати лет и которая пережила все ее пустые, ничего не значащие интрижки с мужчинами.

Ее подталкивало к двери Юсефа лишь предощущение будущих встреч с Габриелем, да еще, пожалуй, слова Шамрона, которые он произнес в ту ночь, когда ее рекрутировал: «Надо верить в то, что ты делаешь».

«О да, Ари, – подумала она. – Я определенно верю в то, что сейчас делаю».

Подойдя к двери, она нажала на кнопку звонка. Никакой реакции. Она надавила снова, немного подождала и посмотрела на часы. Юсеф сказал, чтобы она приходила к девяти. Но она так боялась опоздать, что пришла на пять минут раньше. Так как дверь никто не открывал, она задалась вопросом, как ей быть дальше. «Что мне делать, Габриель? – мысленно воззвала она к своему возлюбленному. – Ждать? Обойти вокруг дома и вернуться?» Ею овладело странное чувство: казалось, что если она отойдет от двери, то снова заставить себя подойти к ней уже не сможет. Она закурила сигарету и, притопывая ногами от холода, приготовилась ждать.

Минуты через две на улице перед домом остановился микроавтобус «форд». Боковая дверь распахнулась, и Юсеф выпрыгнул из машины на мокрый асфальт. Сунув руки в карманы своего кожаного жилета, он неспешным шагом двинулся в ее сторону.

– И давно ты здесь стоишь? – осведомился он.

– Не знаю. Три минуты, может, пять. Где, черт возьми, ты был?

– Я сказал, чтобы ты приходила к девяти. То есть была здесь в девять, а не без пяти девять.

– Положим, я пришла на несколько минут раньше. И что с того? С чего это ты так разволновался?

– Потому что правила изменились.

Она вспомнила, что ей говорил Габриель: «Как у Доминик Бонар, у тебя нет причин их бояться». А это означало, что, если на нее будут давить, она должна огрызаться.

– Правила не изменятся, пока я не скажу, что они изменились. А я еще не решила, поеду или нет. Ведь это совершенно сумасшедшая затея, Юсеф. Ты не говоришь мне, куда я должна ехать и когда вернусь. Я люблю тебя, Юсеф, и хочу помочь. Но представь, как бы ты чувствовал себя на моем месте.

После этих слов Юсеф мгновенно смягчился.

– Извини меня, Доминик, – сказал он. – Просто я немного напряжен. Очень уж мне хочется, чтобы все прошло, как надо. Но ты права: я не должен на тебя давить. Пойдем же в дом и поговорим. Но предупреждаю: времени в нашем распоряжении осталось мало.

* * *

Габриелю не приходилось еще видеть у дома Юсефа микроавтобуса «форд». Он открыл тетрадь наблюдений и, прежде чем «форд» скрылся в темноте, занес туда номер. К Габриелю подошел Шамрон и тоже выглянул в окно. Они вместе проследили за тем, как Юсеф и Жаклин, открыв подъезд, скрылись в дверном проеме. Минутой позже в квартире Юсефа зажегся свет. Потом в гостиной Габриеля послышалась речь. Юсеф говорил спокойно и рассудительно, в голосе Жаклин проступали панические нотки. Шамрон сел на диван и стал наблюдать за происходившими через улицу событиями, как если бы находился в кинотеатре. Габриель же прикрыл глаза и стал слушать. В окне напротив два силуэта – мужской и женский – кружили друг подле друга, как два боксера на ринге. Габриелю не было нужды на это смотреть. Он узнавал о том, что происходит, по малейшим изменениям в звуке. К примеру, когда Жаклин или Юсеф приближались к телефону, где был установлен «жучок», их голоса приобретали большую громкость.

– Что это, Юсеф? Наркотики? Бомба? Скажи мне, что хочет пронести на борт самолета твой приятель?

Жаклин разыгрывала панику и возмущение настолько убедительно, что Габриель испугался, как бы Юсеф не изменил планы. Шамрон же, напротив, восхищался этим шоу от всей души. Когда после перепалки с Юсефом Жаклин дала наконец согласие ехать, он поднял глаза и посмотрел на Габриеля.

– Великолепно. Разыграно, как по нотам. Настоящий шедевр. Браво!

Пятью минутами позже Габриель с Шамроном проследили за тем, как Юсеф и Жаклин, выйдя из дома, уселись на заднее сиденье темно-синего «воксхолла». Через несколько секунд после того, как уехал автомобиль, мимо окон Габриеля проследовала еще одна машина: это были люди Шамрона. Теперь Габриелю и Шамрону оставалось одно: ждать. Чтобы заполнить паузу, Габриель вставил в деку кассету и еще раз прослушал состоявшийся между Жаклин и Юсефом разговор.

«– Скажи мне одну вещь, – произнесла Жаклин. – Когда все закончится, я увижу тебя снова?»

Габриель выключил деку и задался вопросом, к кому в этот миг обращалась Жаклин – к Юсефу или к нему.

* * *

Кромвель-роуд в ночной темноте напоминала коридор, связывавший центральную часть Лондона с западными пригородами. Мимо Жаклин проносились на большой скорости очертания отелей и домов эдвардианской эпохи, освещенные мигавшими неоновыми вывесками и рекламными щитами. В эту ночь виды за окном автомобиля были исполнены для Жаклин особого очарования. Ей нравилось все: и мерцание светофоров, и причудливые силуэты старинных зданий, и неровный свет неоновой рекламы, выхватывавший из тьмы мокрые тротуары и брусчатку мостовой. Жаклин опустила на несколько дюймов окно и втянула носом холодный воздух ночи, напитанный влажностью и запахами дизельного топлива, речной тины и поджаривавшихся на гриле сосисок. Посреди ночи Лондон представлялся ей непостижимым и загадочным.

Через некоторое время они поменяли машину – пересели из темно-синего «воксхолла» в серую «тойоту» с трещиной посреди ветрового стекла. «Воксхоллом» управлял молодой симпатичный парень с хвостиком на затылке. За рулем «тойоты» сидел человек постарше – ему было минимум сорок, – с узким лицом и неспокойными темными глазами. В отличие от парня с хвостиком, сорокалетний вел машину на сравнительно небольшой скорости.

Юсеф, обращаясь к водителю, произнес несколько слов на арабском языке.

– Говорите по-английски или по-французски – или помалкивайте, – сказала Жаклин.

– Мы палестинцы, – сказал Юсеф. – И арабский – наш родной язык.

– А мне плевать! Я-то по-арабски не говорю. И чувствую себя некомфортно, поскольку не понимаю, о чем вы болтаете. Так что извольте объясняться на понятном мне языке, а не то я выпрыгну из машины!

– Я просто сказал ему, чтобы он ехал потише.

На самом деле Юсеф попросил водителя глянуть, нет ли за ними слежки.

На заднем сиденье между Юсефом и Жаклин лежал небольшой чемодан. Юсеф отвез Жаклин к ней на квартиру и помог собрать вещи.

– Только самое необходимое, – сказал он. – Если понадобится новая одежда, тебе дадут деньги, и купишь все, что захочется.

Он наблюдал за тем, как она паковалась, исследуя взглядом каждую вещь, которую она укладывала в чемодан.

– Какую одежду брать? – с сарказмом в голосе осведомилась Жаклин. – Для теплого климата или для холодного? Мы направляемся в Норвегию или, может, в Новую Зеландию? В Швецию или в Швейцарию? И еще: как мне предстоит одеваться? Для приемов или для прогулок по сельской местности?

Она закурила. Юсеф тоже достал сигареты и протянул руку за ее зажигалкой. Она отдала ему зажигалку и проследила за тем, как он прикуривал. Он уже хотел было вернуть ей зажигалку, как вдруг что-то в ней привлекло его внимание. Он поднес ее к глазам и, поворачивая из стороны в сторону, стал ее рассматривать.

Жаклин затаила дыхание.

– Отличная вещь, – сказал Юсеф, после чего прочитал выгравированную на боковой грани надпись: «Доминик с любовью на добрую память».

– Откуда у тебя эта зажигалка?

– Она у меня уже, наверное, лет сто.

– Изволь ответить на мой вопрос.

– Эту вещь мне подарил мужчина. Кстати сказать, этот человек никогда не заставлял меня путешествовать с незнакомцами.

– Должно быть, это очень добрый парень. Но почему я не видел у тебя эту зажигалку прежде?

– Ты много чего не видел. Но какое это имеет значение?

– Как какое? Может, я ревную!

– Взгляни на дату, идиот.

– "Июнь тысяча девятьсот девяносто пятого года", – прочитал Юсеф. – Скажи, этот человек сейчас что-нибудь для тебя значит?

– Если бы значил, я бы сегодня с тобой не разговаривала.

– Когда ты в последний раз его видела?

– В июне девяносто пятого. Когда он вручил мне эту вещицу «с любовью на добрую память».

– Вероятно, он играл большую роль в твоей жизни. В противном случае ты вряд ли бы стала хранить его зажигалку.

– Эта не его зажигалка, а моя. И я храню ее, потому что она красивая и отлично работает.

Габриель прав, подумала Жаклин. Юсеф что-то подозревает. А это означает, что ей, скорее всего, из этой переделки живой не выйти. Возможно, Юсеф прикончит ее сегодня же вечером.

Она выглянула в окно «тойоты», задаваясь вопросом, уж не явится ли Кромвель-роуд последней улицей, которую ей доведется в этой жизни увидеть. Надо было ей все-таки написать прощальное письмо матери и оставить в сейфе своего банка. Интересно, подумала она, что скажет Шамрон по поводу ее смерти матери? Сообщит ли, что она работала на службу? Или предложит другое объяснение? Или предпочтет, чтобы мать узнала о ее смерти из прессы? Она на мгновение представила себе строчки из газетной передовицы. «Жаклин Делакруа, марсельская школьница, которой удалось подняться к вершинам европейского модельного бизнеса, но чья карьера в последние годы клонилась к закату, умерла в Лондоне при загадочных обстоятельствах…» Неожиданно она задалась вопросом, как журналисты, к которым она всегда относилась с насмешками и пренебрежением, станут освещать прожитую ею жизнь. Наверняка ничего хорошего не напишут, решила она, но потом вспомнила Рене, с которым у нее сложились самые сердечные отношения. Уж кто-кто, а он порочить ее не станет. Помимо Рене, несколько теплых слов в ее адрес мог сказать и Жак. Вполне возможно, Жиль тоже не будет к ней слишком суров. Но нет, сказала она себе. Достаточно вспомнить вечеринку в Милане, когда они поругались из-за кокаина, чтобы понять: Жиль сделает все, чтобы и после смерти выставить ее в самом неприглядном виде…

Юсеф вернул зажигалку. Она взяла ее и положила в сумку. Установившееся в комнате молчание с каждой секундой становилось все более зловещим. Ей хотелось, чтобы он заговорил снова, сказал хоть что-нибудь. Когда он говорил, она чувствовала себя в относительной безопасности, пусть даже это была иллюзия.

– Ты не ответил на мой вопрос, – сказала она.

– Который? Ты сегодня задавала так много вопросов…

– Мы увидимся с тобой, когда все это кончится?

– Это целиком и полностью зависит от тебя.

– Мне кажется, тебе не хочется отвечать на этот вопрос.

– Я всегда отвечал на твои вопросы.

– Неужели? Если бы ты с самого начала рассказал мне о себе всю правду, сомневаюсь, чтобы я дала согласие на эту авантюру и сидела сейчас здесь с чемоданом, готовясь отправиться в путешествие с совершенно незнакомым мне человеком.

– Я был вынужден держать некоторые вещи от тебя в тайне. Ну а ты, Доминик? Разве у тебя нет от меня секретов? Разве ты сказала о себе всю правду?

– Все самое важное о себе я рассказала.

– Очень обтекаемый ответ. И очень удобный. Ты говоришь мне это всякий раз, когда хочешь избежать дальнейших расспросов.

– Между прочим, то, что я тебе говорила, – правда. И ответь, в конце концов, на мой вопрос. Мы с тобой еще увидимся?

– Очень на это надеюсь.

– Ты полон дерьма, Юсеф!

– А ты, по-моему, переутомилась. Закрой глаза, отдохни немного.

Она положила голову на подголовник сиденья.

– Куда мы сейчас едем?

– В одно безопасное место.

– Ты мне уже об этом говорил. Но где оно – это место?

– Когда приедем, увидишь.

– Но скажи на милость, зачем нам куда-то ехать, тем более в какое-то безопасное место? Чем плоха твоя квартира? Или моя?

– Квартира, на которую мы едем, принадлежит моему другу. Она находится рядом с аэропортом Хитроу.

– А этот твой друг там будет?

– Нет.

– А ты останешься там со мной на ночь?

– Конечно. А утром полечу с тобой в Париж.

– А после этого?

– После того, как ты встретишься с палестинским лидером, о котором я тебе говорил, начнется ваше совместное путешествие. Между прочим, я был бы очень не прочь оказаться на твоем месте. Сопровождать такого выдающегося человека в его странствиях – большая честь. Ты даже не представляешь, Доминик, как тебе повезло.

– Скажи, как его зовут – этого выдающегося человека? Вдруг я его знаю?

– Сомневаюсь. Кроме того, я в любом случае не могу назвать его имени. Так что тебе придется называть его вымышленным именем, которое он взял для прикрытия.

– И это имя?..

– Люсьен. Люсьен Даву.

– Значит, Люсьен, – тихо сказала она. – Мне это имя всегда нравилось… Так куда же мы все-таки едем, Юсеф?

– Закрой глаза и расслабься. Скоро мы будем на месте.

* * *

На наблюдательном пункте Шамрон схватил трубку телефона, прежде чем аппарат успел прозвонить во второй раз. Потом Шамрон несколько секунд слушал то, что ему говорили, никак не комментируя услышанное и не пытаясь вставить хотя бы слово. После этого он медленно и торжественно положил трубку на рычаги. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что ему только что сообщили о смерти его близкого родственника или друга.

Наконец Шамрон сказал:

– Похоже, они остановились на ночевку.

– Где? – осведомился Габриель.

– В муниципальном жилом комплексе в Хонслоу, неподалеку от аэропорта.

– А где твоя команда?

– Обложила дом и замаскировалась. Не беспокойся, мои парни все держат под контролем.

– Я бы чувствовал себя спокойнее, если бы находился там лично.

– У тебя завтра трудный день. На твоем месте я бы сейчас прилег и несколько часов поспал.

Но Габриель ложиться не стал. Правда, он зашел в спальню, но уже через минуту оттуда вышел. На нем была черная кожаная куртка, а на плече висел видавший виды нейлоновый рюкзачок.

– Куда это ты собрался? – сказал Шамрон.

– Это личное. Мне необходимо кое о чем позаботиться.

– Так куда же ты все-таки направляешься? И когда вернешься?

Но Габриель покинул квартиру, так ни слова ему и не сказав. Спустившись по лестнице, он вышел на улицу. Когда он проходил у себя под окнами, он не мог отделаться от ощущения, что Шамрон наблюдает за ним сквозь щелку в занавесках. Когда же он направился к Эдгар-роуд, его посетило еще одно неприятное чувство. Ему казалось, что Шамрон отрядил специальную команду, которая должна была следить за ним.

## Глава 34


Хонслоу. Англия

«Тойота» высадила их и умчалась в темноту. Парковочную площадку заливал желтый электрический свет. На некотором удалении от нее возвышался жилой кирпичный дом, который, впрочем, больше походил на здание старой текстильной фабрики. Жаклин хотела было нести свой чемодан сама, но Юсеф не желал об этом и слышать. Подхватив чемодан в левую руку и предложив Жаклин правую, он повел ее через парковочную площадку к дому. На замусоренной земле валялись раздавленные алюминиевые банки из-под пива и поломанные игрушки. Жаклин заметила красный игрушечный фургон без передних колес, обезглавленную куклу без одежды и треснувший пластмассовый пистолет. Ей вспомнился вечер в холмах Прованса, где Габриель, вручив ей пистолет – только не пластмассовый, а настоящий, – проверял ее снайперские навыки. Казалось, все это было тысячу лет назад. Неожиданно на них из темноты прыгнула кошка. Жаклин так испугалась, что, вцепившись в руку Юсефа, едва не закричала. Потом где-то залаяла собака. Кошка забеспокоилась, помчалась перед ними по дороге и скользнула в щель под забором.

– Как здесь хорошо дышится, Юсеф! Почему ты не сказал, что у тебя есть жилье в сельской местности?

– Прошу тебя, помолчи. Будем разговаривать, когда придем на квартиру.

Они вошли в дом и направились к лестничному колодцу. На полу валялись старые газеты и принесенные подошвами жильцов сухие листья. Отражавшийся от ядовито-зеленых стен электрический свет придавал лицам неприятный землистый оттенок. Миновав два пролета, они толкнули дверь и оказались в длинном коридоре, где их приветствовала какофония самых разнообразных звуков: в одной квартире исходил криком младенец; в другой яростно переругивалась на плохом английском семейная парочка; из двери третьей доносились реплики из радиопостановки Би-би-си по пьесе Тома Стоппарда «Реальное дело». Юсеф остановился у двери, на которой под «глазком» был проставлен номер 23. Открыв дверь, Юсеф впустил Жаклин в квартиру, вошел сам и включил лампу под абажуром.

Гостиная была пуста, если не считать телевизора и стоявшего напротив одного-единственного кресла. Извилистый шнур телевизионной антенны напоминал дохлую змею. Сквозь полуоткрытую дверь, которая вела в спальню, можно было рассмотреть лежавшие на полу матрасы. Другая дверь вела в кухню, где на разделочном столике стоял полиэтиленовый пакет с продуктами. Несмотря на почти полное отсутствие какой-либо мебели, в квартире было очень чисто и пахло лимонным дезодорантом.

Жаклин открыла окно, и в квартиру хлынул холодный воздух. Из окна просматривалось огороженное дощатым заборчиком футбольное поле. По нему в свете фар припаркованных у дома машин носились, пиная мяч, с полдюжины молодых людей, одетых в разноцветные спортивные костюмы и вязаные шерстяные шапочки. Их длинные черные тени метались на стене стоявшего напротив дома. До Жаклин донесся отдаленный шум скрывавшегося за деревьями и домами скоростного шоссе. В противоположной стороне погромыхивал колесами на стыках рельсов тащившийся к Лондону почти пустой пригородный поезд. Над головой завывал снижавшийся для посадки в аэропорту Хитроу самолет.

– Мне нравится, как твой приятель обустроил свое жилище, но в принципе это не мой стиль. Почему мы не остановились в одном из отелей у аэропорта? Там, где есть приличный бар и хоть какой-то сервис.

Юсеф находился на кухне и выкладывал на разделочный столик продукты из полиэтиленового пакета.

– Если ты проголодалась, я могу что-нибудь приготовить. В нашем распоряжении имеются сыр, хлеб, яйца, бутылка вина, молоко и кофе на утро.

Жаклин зашла на кухню. Она была такой крохотной, что там едва хватало места для двоих.

– Не надо воспринимать все так буквально, Юсеф. Как ни крути, а эта квартира – самая настоящая крысиная нора. И потом: почему здесь нет никакой мебели?

– Мой друг обосновался здесь всего несколько дней назад и еще не успел перевезти вещи. Раньше он жил с родителями.

– Не сомневаюсь, что он счастлив. Но никак не могу взять в толк, почему мы должны ночевать здесь.

– Как я уже говорил тебе, Доминик, мы приехали сюда из соображений безопасности.

– Из соображений безопасности? Но кого, скажи на милость, нам бояться?

– Может, ты слышала о британской секретной службе, более известной под названием МИ-5? Ее агенты пытаются держать под контролем политэмигрантов и различные диссидентские сообщества. Другими словами, они следят за людьми вроде нас.

– Вроде нас?

– Вроде меня. Кроме агентов из МИ-5, есть еще и парни из Тель-Авива.

– Что-то я уже ничего не понимаю, Юсеф. Кто такие эти парни из Тель-Авива?

Юсеф поднял голову и в изумлении на нее посмотрел.

– Кто такие парни из Тель-Авива? Это сотрудники самой жестокой и кровавой разведывательной службы в мире. Впрочем, название «банда наемных убийц» подходит им куда лучше.

– Но какую угрозу они могут представлять в Англии?

– Израильтяне всегда там, где мы. И государственные границы для них не помеха.

Юсеф опустошил пакет, после чего выстелил им дно помойного ведра.

– Ты есть хочешь?

– Нет. Просто я очень устала. Ведь уже поздно.

– Тогда отправляйся в постель. У меня еще есть кое-какие дела.

– Надеюсь, ты не оставишь меня в этой дыре в одиночестве?

Он вынул из кармана и показал ей мобильник.

– Мне всего-навсего нужно сделать несколько звонков.

Жаклин обвила рукой его талию. Юсеф привлек женщину к себе и поцеловал в лоб.

– Я бы хотела, чтобы ты не заставлял меня этого делать.

– Это займет у тебя всего несколько дней. А когда ты вернешься, мы снова будем вместе.

– Мне бы хотелось в это верить, но не получается.

Юсеф снова ее поцеловал и посмотрел в глаза.

– Я бы не стал этого говорить, если бы так не думал. Иди спать. Отдохни хоть немного.

Она пошла в спальню. Включать свет она не стала, так как ей не хотелось видеть окружавшее убожество. Подцепив застилавшее матрас одеяло, она поднесла его край к лицу и понюхала. Постельное белье было свежее. При всем том она решила спать, не раздеваясь. Разместившись на матрасе, она свернула подушку так, чтобы та соприкасалась только с волосами и не касалась кожи лица и шеи. Туфли она тоже снимать не стала. Выкурила сигарету, чтобы приглушить запах дезинфекции, подумала о Габриеле, о балетной школе, которую хотела открыть в Вальбоне. Некоторое время она вслушивалась в доносившиеся до нее звуки: рев реактивного лайнера, громыхание поезда, звонкие удары по мячу и азартные крики футболистов. На стене спальни метались сполохи света с улицы и дергались, подобно марионеткам, черные тени игроков.

Потом она услышала тихий голос Юсефа, говорившего с кем-то по телефону, но разобрать, о чем он говорил, не смогла. Но ей, признаться, было на это наплевать. Перед тем, как она забылась беспокойным сном, ей пришла в голову мысль, что Юсефу, ее палестинскому любовнику, жить осталось не так уж много.

* * *

Ишервуд приоткрыл на несколько дюймов дверь своей квартиры в Онслоу-Гарденс и глянул через цепочку на Габриеля.

– Ты имеешь представление, который час? – сказал он. Потом, сняв цепочку, добавил: – Входи скорее, если не хочешь, чтобы мы оба заболели пневмонией.

Ишервуд был в пижаме из тонкого хлопка, кожаных домашних туфлях и шелковом халате. Проводив Габриеля в гостиную, он скрылся на кухне. Через несколько минут он вышел оттуда и принес кофейник и две кружки.

– Надеюсь, ты пьешь черный кофе? Боюсь, молоко, которое стоит в холодильнике, было куплено еще во времена правительства Тэтчер.

– Черный подойдет как нельзя лучше.

– Итак, Габриель, любовь моя, что привело тебя сюда в… – Тут он сделал паузу, посмотрел на часы и поморщился. – О Господи! В два сорок пять утра?..

– Похоже, ты теряешь Доминик…

– Я догадался об этом, как только Ари Шамрон вплыл в мою галерею подобно облаку отравляющего газа. Ну и куда она отсюда отправится? В Ливан? В Ливию? В Иран? Как, кстати сказать, ее настоящее имя?

Габриель медленно, маленькими глотками пил кофе и молчал.

– Ужас как не хочется, чтобы она уходила. Эта девушка… хм… настоящий ангел. Да и секретаршей стала неплохой – как только разобралась, что к чему.

– Боюсь, назад она не вернется.

– Секретарши ко мне обычно не возвращаются. Что-то во мне есть такое, что отпугивает женщин. И так было всегда.

– Я слышал, что переговоры относительно продажи твоей галереи Оливеру Димблби находятся в финальной стадии?

– Какие могут быть переговоры, когда человек вынужден соглашаться со всем, что ему предлагают?

– Не делай этого. Не продавай галерею.

– И ты еще смеешь давать мне наставления? Я не был бы в таком отчаянном положении, если бы не ты и твой друг герр Хеллер.

– Операция может закончиться раньше, чем мы ожидали.

– И что же?

– А то, что я снова смогу работать над твоим Вичеллио.

– Сомневаюсь, что тебе даже при всем желании удастся уложиться в отпущенные мне судьбой ничтожные сроки. Нынче я официально объявлен банкротом, по причине чего и веду, как ты изволил выразиться, переговоры с Оливером Димблби.

– Оливер Димблби – ничтожество. Он погубит твою галерею.

– Честно говоря, Габриель, я устал от разговоров на эту тему. До такой степени, что мне и на галерею стало наплевать. Знаешь что? Мне сейчас для подкрепления сил требуется нечто более крепкое, чем кофе. Ты как на это смотришь?

Габриель отрицательно покачал головой. Ишервуд же прошел к бару и плеснул себе в стакан примерно на дюйм джина.

– Что у тебя в рюкзаке? – осведомился он.

– Страховой полис.

– И на какой случай?

– На случай, если мне не удастся закончить работу над Вичеллио к сроку. – Габриель протянул рюкзак Ишервуду. – Открой.

Ишервуд отставил стакан с джином и расстегнул на рюкзаке «молнию».

– Боже мой, Габриель! Сколько же здесь денег?

– Сто тысяч фунтов.

– Я не могу взять твои деньги.

– Это не мои деньги. Это деньги Шамрона, которые ему передал Бенджамин Стоун.

– Бенджамин Стоун?

– Да, сам Бенджамин Стоун – великий и ужасный.

– Не понимаю, какого черта ты разгуливаешь с сотней тысяч фунтов, принадлежащих Бенджамину Стоуну.

– А тебе и не надо ничего понимать. Бери их – и не задавай лишних вопросов.

– Если эти деньги и в самом деле принадлежат Бенджамину Стоуну, то я, пожалуй, их возьму. – Ишервуд отсалютовал Габриелю своим стаканом. – Твое здоровье! Мне очень жаль, что в последнее время я думал о тебе не лучшим образом.

– И поделом мне. Я не должен был уезжать из Корнуолла.

– Все прощено и забыто. – Ишервуд уставился в свой стакан и разглядывал его содержимое не менее минуты. – И где она сейчас? Уехала из страны навсегда?

– Операция вступила в свою завершающую фазу.

– Эта славная девушка не будет по твоей милости подвергаться опасности?

– Надеюсь, нет.

– Я тоже. А еще я надеюсь, что у тебя с ней все сладится.

– О чем это ты толкуешь?

– А вот о чем. Я в этом проклятущем бизнесе почти сорок лет, и за все эти годы никому не удалось продать мне подделку. Димблби не раз на этом обжигался. Даже великий Жиль Питтави приобрел одну или две фальшивки. Короче, все на этом погорели. Но только не я. У меня, видишь ли, в этом смысле особый дар. Я, возможно, плохой бизнесмен, но мне всегда удавалось отличить подделку от подлинника.

– Надеюсь, ты уже добрался до сути того, что хотел мне сообщить?

– Да, добрался. Эта девушка, Габриель, – подлинник. Она чистое золото, и тебе, возможно, больше не представится случая такую встретить. Держись ее, Габриель, – вот что я тебе скажу. Поскольку если ты ее упустишь, то совершишь самую большую ошибку в своей жизни.

Часть третья

Реставрация

## Глава 35


До Катастрофы Дауд эль-Хоурани жил в Верхней Галилее. Он был «муктар» – староста, и считался самым состоятельным человеком в деревне. У него имелось собственное стадо – несколько голов крупного рогатого скота, много коз и большая отара овец. Кроме того, он владел участком земли, где росли лимонные, апельсиновые и оливковые деревья. Когда плоды созревали, он и другие деревенские старейшины, собрав общину, объявляли, что настало время сбора урожая. Дауд и его семья жили в белом доме, где на прохладном полу из обожженной глины лежали красивые ковры и подушки. Жена родила Дауду пять дочерей и единственного сына – Махмуда.

Дауд эль-Хоурани поддерживал добрые отношения с евреями, которые осели на окружавших его деревню землях. Когда у еврейских поселенцев пересох колодец, Дауд послал своих людей помочь им выкопать новый. А когда несколько крестьян из его деревни заболели малярией, еврейские поселенцы помогли соседям-арабам осушить находившееся поблизости болото. В скором времени Дауд выучился говорить на иврите. И после того, как одна из его дочерей влюбилась в юношу из еврейского поселения, Дауд дал согласие на этот брак.

Потом началась война, а вслед за ней разразилась Катастрофа. Люди из клана эль-Хоурани вместе с большинством населявших Верхнюю Галилею арабов перешли ливанскую границу и обосновались в лагере беженцев неподалеку от Сидона. Лагерь имел такую же примерно организационную структуру, что и деревенское поселение в Верхней Галилее, и поэтому Дауд эль-Хоурани сохранил положение старейшины и уважаемого человека, хотя лишился и земель и скота. Теперь он жил не в большом белом доме, а в жалкой палатке, где летом было нестерпимо жарко, а зимой, когда поднимался ветер и начинались проливные дожди, сыро и холодно. Вечерами мужчины выходили из палаток, рассаживались вокруг костров и вели бесконечные разговоры, вспоминая Палестину. Дауд эль-Хоурани заверял своих земляков, что их существование в лагере беженцев долго не продлится и что уже не за горами день, когда армии арабских государств, объединившись, сбросят евреев в море.

Но армии арабских государств так и не объединились и попыток сбросить евреев в море не предпринимали. За эти годы жалкие палатки в лагере беженцев в Сидоне окончательно истлели и были заменены не менее жалкими хижинами с открытыми сточными канавами. Шло время, и Дауд эль-Хоурани постепенно стал терять авторитет среди земляков. Он призывал своих людей к терпению, но их терпение так никогда и не было вознаграждено. Более того, с годами бедствия палестинцев, казалось, только множились.

В первые, самые ужасные годы в лагере в семействе эль-Хоурани произошло только одно радостное событие: жена Дауда, которая, казалось, уже вышла из детородного возраста, неожиданно забеременела. Случилось так, что через пять лет после того, как клан эль-Хоурани покинул Верхнюю Галилею, она родила сына, которого отец семейства нарек Тариком.

Различные ветви клана эль-Хоурани были разбросаны на большой территории. Некоторые представители этого клана обитали в Сирии, другие – в лагерях беженцев в Иордании, а наиболее удачливые, в том числе брат Дауда, осели в Каире. Через несколько лет после рождения Тарика брат Дауда эль-Хоурани умер. Дауд решил съездить на похороны брата и отправился в Бейрут, где получил визу и разрешение на выезд. Так как он был палестинцем, паспорта у него не имелось. Как только он прилетел в Каир, офицер египетской пограничной службы заявил, что документы у него оформлены неправильно, и предложил отправляться восвояси. Он возвратился в Бейрут, но там чиновник по делам иммиграции отказал ему в праве на въезд в Ливан. В результате Дауда заперли без воды и пищи в комнате для перемещенных лиц при аэропорте.

Через несколько часов в этой же комнате поместили собаку, которая прилетела в Бейрут без какого-либо сопровождения из Лондона. Прибывшие с рейсом документы на это животное, как прежде и документы Тарика, показались ливанским чиновникам сомнительными. Однако часом позже в комнате для перемещенных лиц появился старший чиновник ливанской таможенной службы и увел собаку с собой. Как позже выяснилось, эта собака в виде особой милости получила-таки разрешение на въезд в Ливан.

Где-то через неделю Дауду эль-Хоурани было наконец позволено покинуть здание аэропорта и вернуться в Сидон. В вечер возвращения, когда мужчины в лагере расселись, по обыкновению, вокруг костров, Дауд поведал своим сыновьям о пережитых им испытаниях.

– Я призывал наших людей к терпению, говорил, что граждане других арабских стран скоро придут им на помощь, но прошло уже много лет, а наши земляки-палестинцы по-прежнему находятся в этом лагере. При этом арабы из других арабских стран обращаются с нами хуже, чем евреи. Ливанцы, к примеру, даже к собакам относятся лучше, чем к палестинцам. И я говорю вам, дети мои: время терпения прошло. Настало время борьбы.

Тарик был еще слишком мал, чтобы бороться с врагами палестинского народа, но возраст Махмуда приближался к двадцати годам, и он готов был взять в руки оружие и выступить против израильтян. В ту же ночь он примкнул к федаинам. Тогда Тарик в последний раз видел его живым.

* * *

Аэропорт Шарль де Голль. Париж

Юсеф взял Жаклин за руку и повел по заполненному людьми терминалу. Она чувствовала себя не лучшим образом. Спала мало и плохо, а перед рассветом проснулась в холодном поту от привидевшегося ей ночного кошмара. Ей приснилось, что Габриель застрелил Юсефа в тот момент, когда последний занимался с ней любовью. В ушах у нее звенело, а перед глазами мелькали черные точки.

Они миновали транзитный зал, прошли проверку в «зоне безопасности» и оказались в зале ожидания. Здесь Юсеф оставил руку Жаклин в покое, поцеловал ее в щеку, после чего приблизил губы к ее уху и заговорил. Жаклин подумала, что он говорит с ней в той же примерно манере, что и Габриель во время их последней встречи в галерее. Тогда его голос звучал мягко и проникновенно, как если бы она была ребенком, а он читал ей на ночь сказку.

– Ты будешь ждать нашего друга в этом кафе. Закажешь чашку кофе и развернешь газету, которую я положил в боковой карман твоей сумки. Ты не должна выходить из кафе ни при каких условиях. Если не возникнет непредвиденных проблем, наш друг обязательно к тебе подойдет. Но если он не появится в течение часа, то…

– То я сяду на ближайший самолет до Лондона, а по возвращении ни в коем случае не буду пытаться вступить с тобой в контакт, – сказала Жаклин, закончив за него фразу. – Не беспокойся, я отлично помню все твои наставления.

Юсеф снова ее поцеловал – на этот раз в другую щеку.

– У тебя память, как у секретного агента, Доминик.

– Это у меня от матери.

– Помни, тебе нечего бояться ни этого человека, ни зарубежных чиновников. Ведь ты не делаешь ничего дурного. Просто путешествуешь в свое удовольствие. Кстати, наш друг – человек добрый и умный, и я уверен, что общение с ним доставит тебе удовольствие. Ну а теперь позволь пожелать тебе счастливого пути. Когда ты вернешься в Лондон, мы обязательно встретимся.

Он поцеловал ее в лоб, после чего слегка подтолкнул по направлению к кафе, как если бы она была плававшей в пруду игрушечной лодочкой. Она сделала несколько шагов в указанном направлении, обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на палестинца, но он уже растворился в толпе.

Это был маленький аэровокзальный ресторанчик, часть металлических столиков которого была расставлена в зале ожидания для создания иллюзии уличного парижского кафе.

Жаклин уселась за один из таких столиков и попросила официанта принести ей кофе с молоком. В следующее мгновение она неожиданно озаботилась своей внешностью, испытав абсурдное желание произвести при первой встрече максимально благоприятное впечатление на человека, с которым ей предстояло отправиться в путь. Между тем на лице у нее не было никакой косметики, волосы же она просто стянула на затылке в узел. Назвать ее костюм излишне впечатляющим также было нельзя, так как она носила будничные черные джинсы и пепельного оттенка кашемировый свитер. Когда официант принес ей кофе, она взяла с блюдечка металлическую ложечку и, глянув в ее полированную поверхность, к большому своему неудовольствию, обнаружила, что глаза у нее покраснели и слегка припухли.

Размешав в чашке сахар, она глотнула кофе и огляделась. У нее за спиной тихонько переругивалась молодая американская пара. За соседним столиком расположились два германских бизнесмена, которые, вглядываясь в дисплей портативного компьютера, обсуждали стоимость бумаг на фондовом рынке.

Тут Жаклин вспомнила, что в соответствии с данными ей Юсефом инструкциями должна читать газету. Она достала из бокового карманчика сумки оставленную ей палестинцем «Таймс» и раскрыла ее. Из газеты выпала салфетка с эмблемой британской авиакомпании «Бритиш эйруэйз». Жаклин нагнулась и подняла ее с пола. На обратной стороне салфетки рукой Юсефа было выведено:

«Я буду по тебе скучать. С любовью, Юсеф».

Жаклин, пожав плечами, скомкала салфетку и положила на столик рядом с блюдечком. Похоже на прощальное послание, подумала она. Взяв «Таймс», она пробежала глазами первую страницу. Ее внимание привлекли новости со Среднего Востока. «Президент Соединенных Штатов приветствует переходное соглашение, заключенное между Израилем и палестинцами… Торжественная церемония подписания состоится на следующей неделе в здании Организации Объединенных Наций». Жаклин перевернула страницу.

Стали передавать объявление о посадке на рейс. У Жаклин заболела голова. Открыв сумку, она достала трубочку с аспирином, проглотила две таблетки и запила их кофе. Потом повела по залу глазами, отыскивая Габриеля.

«Где же ты, Габриель Аллон? – мысленно воззвала она к своему возлюбленному. – Не оставляй меня наедине с этим ужасным человеком…»

Овладев наконец собой, она твердой рукой, не расплескав ни капли кофе, поставила чашку и положила трубочку с аспирином в сумку.

Она хотела уже было вернуться к чтению газеты, как вдруг к ее столику приблизилась потрясающая брюнетка с огромными карими глазами.

– Не возражаете, если я присяду за ваш столик? – спросила она по-французски.

– Вообще-то я кое-кого жду…

– Знаю. Вы ждете Люсьена Даву. Я его приятельница. – Она пододвинула себе стул и опустилась на сиденье. – Люсьен попросил меня забрать вас отсюда и проводить на нужный рейс.

– Мне было сказано, что Люсьен сам за мной придет.

– Боюсь, у него в последний момент изменились планы. – Она обнажила в чувственной улыбке белоснежные зубы. – Но вам нечего меня опасаться. Напротив, Люсьен просил меня о вас позаботиться.

Жаклин не знала, что и делать. Эти люди нарушили договоренность. Теперь она имела полное право послать все к черту и уйти из аэропорта. Но что будет потом? А вот что: Тарик ускользнет от преследования и продолжит вакханалию убийств и террора. Снова будут гибнуть ни в чем не повинные израильтяне, а мирный процесс на Среднем Востоке окажется под угрозой. А Габриель будет продолжать винить себя за то, что произошло с Лией и его сыном в Вене.

– Предупреждаю, мне все это не нравится, но я тем не менее согласна следовать за вами.

– Вот и хорошо, поскольку только что объявили посадку на наш рейс.

Жаклин поднялась со стула, подхватила свой чемодан и последовала за брюнеткой.

– Вы сказали, объявили посадку на «наш» рейс?

– Совершенно верно. Я буду сопровождать вас на первом этапе путешествия. Люсьен присоединится к нам позже.

– И куда же мы с вами направимся?

– Имейте же терпение. Через минуту вы сами об этом узнаете.

– Поскольку нам предстоит путешествовать вместе, мне позволительно узнать ваше имя?

Брюнетка снова обворожительно улыбнулась.

– Ну, если вам так уж необходимо как-нибудь меня называть, называйте меня Лейла.

* * *

Габриель стоял в магазине беспошлинной торговли на расстоянии ста футов от кафе, где расположилась Жаклин. Рассматривая с преувеличенно заинтересованным видом выставленный в витрине роскошный флакон с французским одеколоном, он сквозь стеклянную стену наблюдал за ней. В это время Шамрон находился на борту самолета Бенджамина Стоуна. Все они ждали одного: появления Тарика.

Неожиданно Габриель осознал, что ему просто не терпится увидеть этого человека, так сказать, во плоти. Фотографии, которые передал ему Шамрон, не давали законченного представления о его облике. Это были старые, с большим увеличением снимки, на которых изображение расплывалось. Если разобраться, никто в офисе на бульваре Царя Саула не знал, как сейчас выглядит Тарик. Габриель, к примеру, не смог бы даже сказать, высокий он или маленький, привлекательный или с заурядной внешностью. Интересно, задался вопросом Габриель, он похож на убийцу? И сам же себе ответил: нет, конечно. Можно не сомневаться, что Тарик не выделяется из толпы и самым естественным образом вписывается в окружающую обстановку.

Он такой же, как я, подумал Габриель. Или, быть может, это я такой же, как он?

Когда к Жаклин подсела очень привлекательная, с иссиня-черными волосами молодая женщина, Габриель в первое мгновение подумал, что произошла одна из тех крайне неприятных случайностей, которые способны нарушить ход любой, даже тщательно подготовленной, операции. Некой особе хочется присесть, она считает, что место за столиком Жаклин свободно, и опускается на стул рядом с ней, не имея представления о том, что уже самим фактом своего присутствия нарушает чьи-то планы. В следующую минуту, однако, Габриель понял, что это часть задуманной Тариком игры. Ему удавалось выживать все эти годы только потому, что он был непредсказуем. Он постоянно выстраивал у себя в голове различные схемы, чередуя и изменяя их по своему усмотрению. Даже своим людям он давал относительно планов самую разную информацию. Пусть левая рука не ведает, что творит правая, – вот из какого принципа он исходил, проводя свои операции.

Между тем женщины встали из-за столика и направились к выходу из кафе. Габриель выждал несколько секунд и двинулся за ними. Чувствовал он себя при этом отвратительно. Операция едва успела начаться, а противнику уже удалось его переиграть. В состоянии ли он вообще противостоять такому человеку, как Тарик? Быть может, он находился вне игры слишком долго и потерял необходимые для секретного агента навыки? Вполне возможно, его реакции замедлились, а инстинкты ослабли. Ему вспомнился вечер, когда он устанавливал «жучки» на квартире Юсефа. Тогда он едва не попался – по той простой причине, что на несколько секунд отвлекся и выпустил ситуацию из-под контроля.

Сердце сильными толчками гнало в его кровь адреналин. На мгновение ему захотелось броситься вперед, схватить Жаклин за руку и в прямом смысле вывести ее из дела. Только усилием воли ему удалось заставить себя успокоиться и вернуться к рациональному мышлению. К чему спешить? В полете Жаклин ничто не угрожает, а когда она прибудет в пункт назначения, ее встретят люди Шамрона. Положим, Тарик выиграл первый раунд, но на этом игра далеко еще не закончена.

Красивая брюнетка провела Жаклин в скрывавшуюся за стеклянными дверями зону вылета аэропорта. Габриель наблюдал за тем, как они проходили последнюю проверку на наличие в ручной клади металла. После этого брюнетка предъявила билеты стоявшему у выхода контролеру, который, проверив проездные документы, пропустил женщин в тоннель, выводивший на посадку.

Когда Жаклин и ее новая знакомая скрылись в тоннеле, Габриель еще раз бросил взгляд на электронную доску объявлений, чтобы удостовериться, что он все понял правильно. На электронном табло горела надпись: «Авиакомпания „Эр-Франс“, рейс № 382, пункт назначения – Монреаль».

* * *

Через несколько минут после взлета Шамрон повесил трубку защищенного от прослушивания телефона, вышел из оборудованного на борту частного самолета Бенджамина Стоуна офиса и присоединился к Габриелю, расположившемуся в роскошном салоне.

– Только что имел беседу с Оттавой.

– Кто сейчас возглавляет там нашу станцию?

– Твой старый приятель Зви Ядин. Он во главе небольшой команды уже выезжает в Монреаль. Там он и его люди встретят рейс номер 382 авиакомпании «Эр-Франс» и возьмут под наблюдение Жаклин и ее новую подружку.

– Но почему Монреаль?

– Ты что же – газет не читаешь?

– Извини, Ари, последние несколько дней я был слегка занят.

На стоявшем рядом с креслом Шамрона столике лежали свежие газеты. Они были разложены так, чтобы находившийся в салоне пассажир мог без труда прочитать заголовки. Шамрон схватил верхнюю газету из стопки и швырнул на колени Габриелю.

– Через три дня в Нью-Йорке в здании Организации Объединенных Наций состоится торжественная церемония подписания соглашения. Там будут все. Президент Соединенных Штатов, наш премьер-министр и Арафат со своими ближайшими помощниками. Складывается такое впечатление, что Тарик хочет основательно подпортить всем нам этот праздник.

Габриель просмотрел газету и вернул ее на стол.

– Монреаль для Тарика – идеальный перевалочный пункт. Он прекрасно говорит по-французски и наверняка имеет возможность разжиться там фальшивым паспортом. Кроме того, он изображает из себя француза, а коли так, то ему, чтобы попасть в Квебек, и виза не требуется. Он, можно сказать, в Канаде как у себя дома. Тем более что в Монреале сейчас проживают десятки тысяч арабов и ему не составит труда найти там убежище. Это не говоря уже о том, что на канадско-американской границе пограничный контроль поставлен из рук вон плохо. На некоторых же дорогах контрольно-пропускных пунктов вовсе нет. Раздобыв в Монреале фальшивый паспорт, не важно, американский или канадский, он может запросто проехать на территорию Штатов. Он и пешком может эту границу пересечь без особых проблем, если, конечно, в нем вдруг проснется дух авантюризма.

– Тарик не похож на любителя прогулок на свежем воздухе.

– Ради достижения своей цели Тарик пойдет на все. Если для этого ему придется преодолевать снежные заносы, значит, он их преодолеет.

– Меня тревожит то, что в Париже эти люди изменили правила игры, – сказал Габриель. – Мне очень не понравилось, что Юсеф солгал Жаклин относительно того, как будет протекать это путешествие.

– Это лишь означает, что Тарик из соображений безопасности готов обманывать даже собственных агентов. В принципе, это стандартная процедура для таких парней, как Тарик. Арафат проделывал подобные штучки десятилетиями. Возможно, именно по этой причине он все еще жив. Его враги из Палестинского движения сопротивления просто не смогли до него добраться.

– Тебе тоже до него не добраться.

– Намек понял.

Открылась дверь, и в салон ввалился Бенджамин Стоун.

Шамрон сказал:

– Если мне не изменяет память, в хвосте самолета имеется комната отдыха. Пойди поспи немного. Ты выглядишь не лучшим образом.

Габриель поднялся с места и, не проронив ни слова, вышел из салона. Стоун плюхнулся в кресло и извлек из кармана горсть бразильских земляных орешков.

– В этом парне чувствуется скрытая страсть, – сказал он, бросая орешек в рот. – Подумать только! Тонко чувствующий убийца. Или, того лучше, чувственный убийца. А что? Мне это нравится. Уверен, что и остальному миру это тоже понравится.

– О чем это ты толкуешь, Бенджамин?

– Этот парень – настоящее сокровище, Ари. Неужели не понимаешь? С его помощью ты разом расплатишься со всеми своими долгами. А ты назанимал у меня предостаточно.

– А я и не знал, что ты завел на меня гроссбух. Полагал, ты помогаешь нам, потому что веришь в наше дело. Полагал, ты вместе с нами стремишься защитить государство от врага.

– Позволь мне закончить свою мысль, Ари. Мне твои деньги не нужны. Мне этот парень нужен. Вернее, его жизнеописание. Я хочу, чтобы ты позволил мне рассказать людям историю его жизни. Я впрягу в работу своих лучших репортеров. Весь мир узнает об израильтянине, который днем реставрирует картины, а ночью убивает палестинских террористов.

– Ты что, рехнулся?

– Напротив, я серьезен, как никогда. Я не только статьи, я телесериал из этой истории сделаю. А потом продам права на большую экранизацию Голливуду. Кстати, ты мог бы раскрыть мне подноготную нынешней охоты? Дать, так сказать, взгляд изнутри? При таком раскладе мои кредиторы приободрятся и поймут, что у меня есть еще порох в пороховницах. Кроме того, такого рода публикации позволят мне послать сигнал моим банкирам в Сити, что я все еще представляю грозную силу, с которой необходимо считаться.

Шамрон довольно долго, с минуту, извлекал из пачки сигарету и прикуривал ее от зажигалки. Все это время он думал о сделанном ему Бенджамином Стоуном невероятном предложении. Ясно, что Стоун тонет, пускает пузыри и готов пуститься во все тяжкие, чтобы остановить или хотя бы притормозить этот процесс. Не приходилось сомневаться также и в том, что если он, Шамрон, не сделает что-нибудь, чтобы отсечь его от себя, то очень может быть, Стоун утащит на дно их обоих.

* * *

Габриель попытался уснуть, но сон все не шел. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед его внутренним взором представали образы, так или иначе связанные с нынешним делом. Инстинктивно он превращал их в своем сознании в статичные картины, словно запечатленные маслом на полотне. Шамрон в Корнуолле, призывающий его вернуться на службу. Жаклин, занимающаяся любовью с Юсефом. Лия, сидящая на садовой скамейке в теплице дома для умалишенных в Суррее. Юсеф, встречающийся со своим контактером в Гайд-парке… «Не беспокойся, Юсеф. Твоя подружка нам не откажет».

Потом он вспомнил сцену, которую наблюдал в аэропорту Шарль де Голль. Профессия реставратора заставила его понять одну очень важную вещь: иногда изображение на поверхности лакокрасочного слоя никак не соотносится с тем, что скрывается в его глубине. Тремя годами раньше его пригласили реставрировать картину Ван Дейка «Вознесение Девы Марии», которую художник написал для одной частной часовни в Генуе. Когда Габриель производил первичное исследование живописного полотна, ему показалось, что под лицом Девы Марии проступает какой-то другой образ. По прошествии лет краски светлых тонов, которые Ван Дейк использовал, чтобы прописать кожу, выцвели и скрывавшийся под живописной поверхностью загадочный лик словно всплыл на поверхность. Габриель просветил картину рентгеновскими лучами, чтобы выяснить, что находится под «Вознесением», и обнаружил полностью законченную работу, представлявшую собой портрет некоей довольно-таки пухлой особы женского пола, облаченной в белое платье. На черно-белых рентгеновских снимках женщина выглядела, как привидение. При всем том Габриелю удалось распознать в характерном мазке, которым были выписаны мерцающие шелка и белые полные руки, манеру Ван Дейка, присущую этому художнику в период его работы в Италии. Позже Габриель узнал, что это портрет жены одного генуэзского аристократа. Женщине картина так не понравилась, что она даже не стала забирать ее из мастерской. Поэтому, получив заказ написать «Вознесение Девы Марии», Ван Дейк просто-напросто замазал портрет белой краской и использовал холст для работы над новой картиной. К тому времени, как полотно попало в руки Габриеля, миновало три с половиной столетия. Как оказалось, генуэзской аристократке удалось-таки отомстить художнику за проявленное к ее портрету пренебрежение: ее облик проступил на поверхности новой работы, сделанной им значительно позже.

Наконец сон овладел Габриелем. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в беспамятство, был образ Жаклин, сидевшей в кафе со своей новой знакомой. Эта созданная его воображением картина напоминала одну из уличных сценок, которые так любили изображать импрессионисты. На заднем плане проступал полупрозрачный, призрачный силуэт Тарика. Мерцающей, словно выписанной кистью Ван Дейка рукой он манил Габриеля за собой.

## Глава 36


Париж

Юсеф взял такси от аэропорта и доехал до центра города. Потом на протяжении двух часов он безостановочно передвигался по Парижу – на метро, на такси, пешком. Придя к выводу, что за ним никто не следит, он направился прогулочным шагом к буа де Булонь.

В холле висел домофон со списком жильцов. Юсеф нажал на кнопку под номером 48, рядом с которой выцветшими синими чернилами была проставлена фамилия Гузман. Когда в железной двери щелкнул замок, он поднялся в лифте на четвертый этаж. Стоило ему только постучать, как дверь квартиры распахнулась и в дверном проеме возник невысокий полный человек с серо-голубыми глазами и морковно-рыжей шевелюрой. Протянув руку, он втащил Юсефа в квартиру и захлопнул за ним дверь.

* * *

В Тель-Авиве солнце клонилось к закату. Мордехай вышел из своего офиса, находившегося на верхнем, командном этаже здания на бульваре Царя Саула, и зашагал по коридору в направлении оперативного отдела. Когда он вошел в оперативный зал, два черноглазых черноволосых офицера из подразделения Льва как по команде оторвали глаза от дисплеев компьютеров и одарили его вопросительным взглядом.

– Начальник еще у себя?

Вместо ответа один из офицеров ткнул изжеванным кончиком карандаша в сторону тупичка, в конце которого располагался принадлежавший Льву офис. Мордехай повернулся и пошел в указанном направлении. Здесь он чувствовал себя как чужак, оказавшийся во враждебном поселении. Присутствие людей со стороны здесь не приветствовалось. Это относилось и к Мордехаю, хотя он и был вторым по старшинству офицером в иерархии службы.

Открыв дверь, Мордехай оказался в мрачном кабинете руководителя секретных операций. Лев сидел за столом, подавшись всем телом вперед и обхватив голову руками. Его поза, лысая голова, круглые выпученные глаза и длинные руки с похожими на щупальца пальцами придавали ему сходство с затаившимся в засаде богомолом. Перед Львом на столешнице лежала какая-то книга. Подойдя поближе, Мордехай отметил, что это не оперативный файл и не отчет о работе в поле. Лев просматривал толстенный том, посвященный экзотическим жукам, обитающим в дельте Амазонки. Медленно закрыв и отодвинув от себя книгу, Лев устремил свой хищный взор на Мордехая.

– Скажи, сейчас в Канаде происходит что-нибудь такое, о чем мне положено знать? – осведомился Мордехай.

– Ты к чему это клонишь?

– Просматривая финансовый отчет о расходах нашей станции в Оттаве, я обнаружил кое-какие несоответствия, связанные с выплатами вспомогательному составу. Так как речь шла о ничтожной, в общем, сумме, я решил не ломать над этим голову, а прояснить вопрос, напрямую переговорив с Зви. Мне даже не хотелось задействовать для связи наш секретный кабель, и я решил позвонить ему по телефону.

– Никак не пойму, какое отношение все это имеет к секретным операциям?

– Я не могу найти Зви. Хуже того, я не могу отыскать и других наших парней. Такое впечатление, что вся наша станция в Оттаве вымерла.

– Что значит «вымерла»?

– Это значит, что ни Зви, ни другие наши люди на мои звонки не отвечают. Исчезли без всяких объяснений.

– А ты с кем там вообще разговаривал?

– С девицей из шифровального отдела.

– И что она конкретно сказала?

– Сказала, что Зви и люди из полевого офиса несколько часов назад в страшной спешке снялись с места и куда-то укатили.

– А старик сейчас где?

– Где-то в Европе.

– Но он только что вернулся из Европы. По какой причине он отправился туда на этот раз?

Мордехай нахмурился.

– Думаешь, старик мне хоть что-нибудь рассказывает? Этот старый хрен развел такую секретность, что иногда я задаюсь вопросом, знает ли он сам, куда направляется.

– Надо найти его. Любой ценой, – сказал Лев.

## Глава 37


Монреаль

В аэропорту Лейла арендовала автомобиль и сразу же на большой скорости помчалась по хайвею в сторону города. Справа просматривались очертания скованной льдом реки, а слева – постройки огромного железнодорожного депо, над которыми стлался сероватый туман, напоминавший реющий над полем битвы пороховой дым. Через некоторое время внизу замерцали россыпи огней лежавшего в долине Монреаля. Сыпавший с неба снег и низкая облачность ухудшали видимость. И шоссе, и город видно было плохо, но Лейла вела машину уверенно – как человек, который знает дорогу.

– Вам приходилось когда-нибудь бывать в этих краях? – спросила Лейла, заговорив с Жаклин в первый раз с тех пор, как они покинули кафе в аэропорту Шарль де Голль.

– Нет, я никогда здесь не была. А вы?

– Я тоже.

Жаклин, чтобы сдержать дрожь, обхватила себя руками. Хотя печка в машине завывала на полных оборотах, в салоне по-прежнему было холодно и от уст Жаклин шел пар.

– Одежда, которую я захватила с собой, на такие холода не рассчитана, – недовольно сказала она.

– Люсьен купит вам все, что захотите.

Ага! Стало быть, Люсьен должен встретиться с ней здесь, в Монреале. Жаклин, подув в ладони, сказала:

– Здесь слишком холодно, чтобы ходить по магазинам.

– Все лучшие бутики в Монреале находятся под землей. Вам и носа не придется на улицу высовывать.

– По-моему, вы сказали, что никогда здесь не были.

– Я и не была.

Жаклин прикоснулось лбом к боковому стеклу и на секунду прикрыла глаза. Они летели в Монреаль бизнес-классом. Лейла сидела от нее через проход и чуть сзади. За час до приземления она вышла в туалет, а когда вернулась, протянула Жаклин записку.

"Иммиграционный контроль и таможню пройдете самостоятельно. Когда выйдете из зала, ждите меня у конторки фирмы «Херц».

Лейла съехала с хайвея и свернула на бульвар Рене Левеска. В этом урбанистическом каньоне, застроенном многоэтажными отелями и офисными зданиями, носился, завывая, как злой дух, ледяной ветер, тротуары были покрыты снегом, а на улицах почти не было людей. Лейла проехала несколько кварталов и остановилась перед большим отелем. Из подъезда выбежал портье и помог дамам выйти из автомобиля.

– Добро пожаловать в гостиницу «Королева Елизавета». Собираетесь у нас остановиться?

– Да, – сказала Лейла. – Не беспокойтесь, свои сумки и чемоданы мы донесем сами.

Портье согласно кивнул и сел за руль, чтобы отогнать машину в подземный гараж. Лейла провела Жаклин в просторный шумный вестибюль отеля, по которому слонялось множество японских туристов. Жаклин невольно задалась вопросом, что привело японцев в этот город в разгар зимы. Лейла, не желая, чтобы она рыскала глазами по залу, дернула ее за руку, в которой она держала чемодан. Жаклин отвела взгляд и повернулась. Ее обучали искусству немой коммуникации, и она хорошо понимала язык жестов и тела. Сейчас должен был начаться следующий акт драмы, в которой она играла одну из главных ролей.

* * *

Тарик наблюдал за ними из гостиничного бара. Теперь он выглядел иначе, нежели в Лиссабоне, – в темно-серых брюках, кремовом пуловере и итальянском блейзере. Он был чисто выбрит, а на носу у него красовались очки с простыми стеклами в золотой оправе. В волосы он добавил немного седины.

Тарик уже видел фотографию Доминик Бонар, тем не менее ее внешность произвела на него сильное впечатление. Он даже задался вопросом, как могли Шамрон и Габриель послать эту блистающую красотой женщину на такое опасное задание.

Потом он обвел глазами вестибюль. Он знал, что они где-то здесь и скрываются среди туристов и служащих отеля. «Они» – это ищейки Шамрона. Тарик попытался растянуть их ресурсы, сделав так, чтобы Доминик отправилась из Лондона в Париж, а оттуда – в Монреаль. Но «они», разумеется, уже перегруппировались, и их люди находятся на своих местах. Он знал, что, как только приблизится к Доминик, враги впервые получат возможность лицезреть его своими собственными глазами.

Неожиданно он осознал, что предвкушает эту встречу. После стольких лет пребывания в тени он получит наконец возможность ступить на ярко освещенную сцену. На мгновение ему захотелось крикнуть: «Вот я – смотрите! Никакой я не монстр, а такой же человек из плоти и крови, как вы». Если разобраться, ему нечего было стыдиться своей жизни. Более того, он гордился тем, что успел в этой жизни сделать. Интересно, в состоянии ли Аллон сказать о себе то же самое?

У Тарика было перед Аллоном одно важное преимущество. Он знал, что его жизнь подходит к концу и что он должен умереть. В последние годы он все время ходил по краю жизни – и не только потому, что его могли убить враги. В любой момент ему могло нанести предательский удар собственное здоровье. Что ж, коли ему суждено умереть, он может воспользоваться знанием о своей неизбежной кончине, как оружием. И это, без сомнения, мощное оружие. Самое мощное, которое когда-либо находилось в его распоряжении.

Тарик поднялся с высокого стула, оправил блейзер и, пересекая вестибюль, направился к женщинам.

* * *

Они поднялись в лифте на четырнадцатый этаж, прошли по пустынному коридору и остановились у двери с номером 1417. Тарик открыл дверь, проведя по замку электронной карточкой, и впустил Жаклин. Она огляделась и, как учил ее Шамрон, мгновенно вобрала в себя взглядом обстановку и расположение комнат. Номер был небольшой – гостиная и спальня. На кофейном столике стоял поднос, на нем помещалась тарелка с недоеденным салатом. На полу лежала открытая, но не распакованная дорожная сумка.

Он протянул ей руку.

– Люсьен Даву.

– Доминик Бонар.

Он одарил ее уверенной, но одновременно доброжелательной и теплой улыбкой.

– Мои помощники сообщили, что вы очень красивая женщина, но эти жалкие слова не состоянии передать вашу истинную прелесть.

Его манеры и речь наводили на мысль о французском воспитании. Если бы ей не сказали, что он палестинец, она приняла бы его за преуспевающего парижанина.

– Вы совсем не такой, как я думала, – сказала она чистую правду.

– Неужели? А как вы меня себе представляли? – Он уже начал ее прощупывать, и она это почувствовала.

– Ну… Юсеф говорил, что вы интеллектуал и борец за идею. Я полагала, что увижу длинноволосого субъекта в потертых джинсах и дырявом свитере.

– Другими словами, вы готовились лицезреть, скажем так, интеллектуала-профессионала?

– Пожалуй, это самое уместное в данном случае слово, – ответила Жаклин с натянутой улыбкой. – Но вы на профессионального мыслителя нисколько не похожи.

– Это потому, что я никогда не был университетским профессором.

– Не скрою, я бы хотела узнать о вас больше, но Юсеф предупреждал, чтобы я лишних вопросов не задавала. Поэтому, как я понимаю, наши разговоры должны ограничиваться милыми светскими беседами.

– Вы не представляете, как давно я не вел милой светской беседы с красивой женщиной. Полагаю, беседы такого рода скрасят нам время пребывания за границей.

– Скажите, вы давно приехали в Монреаль?

– Между прочим, вы только что задали мне вопрос, Доминик.

– Извините, я просто…

– Не надо извиняться. Это всего лишь шутка. Что же касается вашего вопроса, скажу так: я приехал в Монреаль сегодня утром. Как видите, не успел даже разобрать вещи.

Жаклин прошла из гостиной в спальню, и Тарик поспешил ее заверить:

– Не беспокойтесь. Сегодня я буду спать на диване в гостиной.

– Если мне не изменяет память, мы должны изображать влюбленную парочку.

– Совершенно верно.

– А вдруг обслуживающий персонал заметит, что вы спите в гостиной?

– Ну… Они могут предположить, что мы поссорились. Или решат, что я работал до поздней ночи и не захотел вас беспокоить.

– Полагаю, на это они могут купиться.

– Юсеф говорил, что вы умны, но никогда не отзывался о вас как о женщине с конспиративным складом ума.

Жаклин порадовалась, что этот разговор завела она, а не он. Ей, по крайней мере, удалось завладеть его вниманием. Теперь она с полным на то основанием могла сказать, что хотя бы это ей по силам.

– Не возражаете, если я закурю?

– Нисколько.

Жаклин вставила в рот сигарету и, нажав на педаль, прикурила от зажигалки, подаренной Шамроном. Она знала, что в этот момент зажигалка начала испускать радиоволны, которые должны засечь люди из службы. Ей представлялось, что она видит эти радиоволны чуть ли не воочию.

– Я не захватила одежду для холодной погоды. Лейла сказала, что вы поводите меня по магазинам и поможете приобрести теплые вещи.

– С удовольствием прогуляюсь с вами по магазинам. Хочу извиниться, что вынужден был держать вас в неведении относительно пункта назначения. В оправдание могу лишь сказать, что это было совершенно необходимо.

– Я вас понимаю. – Помолчав, она добавила: – Надеюсь, что понимаю.

– Теперь ответьте на мой вопрос, Доминик. Почему вы согласились отправиться со мной в путешествие? Вы что – действительно верите в важность этой миссии? Или вы согласились на это, потому что влюблены?

То, что эти вопросы чуть ли не дословно совпали с теми, которые она не раз себе задавала, показалось ей непостижимым, и лгать, отвечая на них, было бы вульгарно. Положив зажигалку в сумку, она спокойным голосом произнесла:

– Я пошла на это из-за любви. Вы верите в любовь?

– Я верю в то, что мой народ должен иметь свою родину, и посвящаю борьбе за его права все свое время. Я никогда не мог позволить себя такую роскошь, как любовь.

– Извините… – Она хотела было назвать его Люсьеном, но по какой-то непонятной причине не смогла заставить себя это сделать.

– Вам что, неприятно произносить мое имя? Почему вы не назвали меня Люсьеном?

– Потому что знаю: это ненастоящее ваше имя.

– Откуда вы об этом знаете?

– Мне сказал об этом Юсеф.

– А вы знаете мое настоящее имя?

– Нет. Юсеф мне его не назвал.

– Юсеф – хороший парень.

– Это правда. И я очень тепло к нему отношусь.

– Скажите, Доминик – ваше настоящее имя?

Он застал ее врасплох: она не ожидала этого вопроса.

– Не понимаю, о чем вы?

– Странно. В сущности, это такой простой вопрос. Я просто хотел узнать, в самом ли деле вас зовут Доминик?

– Вы видели мой паспорт.

– Подделать паспорт не представляет труда.

– Для людей вроде вас – может быть! – бросила Жаклин. – Послушайте, Люсьен – или как там вас еще называют? Мне ваши вопросы не нравятся. Они вызывают у меня чувство дискомфорта.

Он сел на диван и потер виски.

– Вы правы: мне не стоило затевать этот разговор. Но политика на Среднем Востоке кого угодно параноиком сделает. Надеюсь, вы меня простите?

– Мне нужно позвонить в Лондон. Проверить свой автоответчик.

– Разумеется. – Он подтащил к себе за шнур телефон и снял трубку. – Вы позволите набрать за вас номер?

Она продиктовала ему номер своего лондонского телефона. Он включил связь, после чего стал давить пальцем на кнопки. Через несколько секунд она услышал двухтонный сигнал фирмы «Бритиш телеком», а потом записанный на магнитофонную пленку собственный голос, предлагавший абоненту оставить сообщение на автоответчике. В этот момент ей представился склонившийся за компьютером сотрудник технического отдела израильской секретной службы. Перед ним на экране одно за другим высвечивались слова: «Отель „Королева Елизавета“, Монреаль, комната № 1417». Жаклин хотела выключить связь и взять трубку, но Люсьен отодвинул от нее аппарат и сказал:

– Я тоже был бы не прочь узнать, кто вам звонил. Если вы, конечно, не возражаете. Ничего не поделаешь – опять паранойя одолевает.

За время отсутствия Жаклин пришло три сообщения. Первое было от женщины, которая идентифицировала себя, как мать Доминик. Второе – от Джулиана Ишервуда. Он не мог отыскать папку с материалами по современным художникам и просил Доминик связаться с ним в удобное для нее время и сообщить, где, по ее мнению, эта папка может находиться. Третий звонок был от мужчины, который никак себя не назвал, но Жаклин сразу узнала голос Габриеля. Он сказал: «Я просто хочу, чтобы ты знала, что я всегда о тебе думаю. Если тебе что-нибудь понадобится, дай только знать. Надеюсь, мы скоро увидимся. Привет».

– Можете повесить трубку, – сказала Жаклин.

Положив трубку, Тарик заметил:

– Непохоже, чтобы это звонил Юсеф.

– А я и не утверждаю, что это Юсеф. Мне звонил мужчина, которого я знала до Юсефа.

– У меня сложилось впечатление, что этот человек все еще к вам неравнодушен.

– На самом деле он никогда меня по-настоящему не любил.

– Но у меня нет сомнений, что вы его любили. Возможно, вы и сейчас его любите.

– Я влюблена в Юсефа.

– Ах да! Чуть было об этом не забыл. – Он поднялся с места. – Знаете что? Пойдемте по магазинам…

## Глава 38


Монреаль

Зви Ядин встретил Габриеля и Шамрона в аэропорту и повез в Монреаль. У Зви были густые курчавые волосы, окладистая борода и мощное сложение профессионального игрока в регби. Так как Зви был высок и силен, многие считали, что он глуповат, но это не соответствовало действительности. Габриель знал это лучше, чем кто бы то ни было, так как учился вместе с ним в академии. Когда курсанты отрабатывали навыки рукопашного боя, Габриеля и Зви часто ставили в пару, хотя они и принадлежали к абсолютно разным весовым категориям. Под конец обучения во время одного из таких спаррингов Зви Ядин сломал Габриелю два ребра. Габриель ответил ему ударом локтя в подбородок и сломал челюсть. Уже много позже Ядин признался, что их ставили в пару по указанию Шамрона, которому хотелось узнать, как Габриель переносит боль. Габриель пожалел, что сломал челюсть Зви, а не Шамрону.

– Говорят, сегодня ночью будет тридцать градусов ниже нуля, – сказал Ядин, ведя машину по хайвею. – Я прихватил с собой парки и перчатки. А это я привез для тебя, Габриель.

Зви передал Габриелю небольшой чемоданчик из нержавеющей стали. Внутри лежала «беретта» двадцать второго калибра. Габриель погладил ствол оружия и отделанную ореховым деревом рукоять. На ощупь оружие было холодное, как лед. Габриель закрыл крышку и задвинул чемоданчик под сиденье.

Шамрон сказал:

– Спасибо, что побеспокоился о нашей экипировке, Зви. Но как дела у Жаклин? Ты знаешь, где она?

Ядин коротко и сжато изложил все, что ему было известно. Борт из Парижа прилетел с опозданием на двадцать минут. Команда Ядина села женщинам на хвост, когда они прошли таможню и иммиграционный контроль. Новая знакомая Жаклин арендовала машину в конторе проката автомобилей «Херц», после чего они покатили по направлению к городу. В Монреале неизвестная брюнетка остановилась у отеля «Королева Елизавета», провела Жаклин в вестибюль, где представила хорошо одетому и респектабельному на вид мужчине примерно сорока лет. Мужчина и Жаклин сели в лифт и поднялись к себе в номер. У Ядина имелся среди обслуживающего персонала помощник – старший консьерж. Он сказал, что интересующий Ядина человек приехал в отель утром и прописался под именем Люсьена Даву в номере 1417.

– Снимки сделали? – с надеждой в голосе осведомился Шамрон.

– Так и не смогли подобраться к нему, босс. При сложившихся обстоятельствах это было слишком рискованно.

– Это был Тарик?

– Трудно сказать. Может, и он.

– Как повела себя неизвестная нам брюнетка?

– Удалилась из отеля, познакомив Жаклин с этим человеком. На бульваре Рене Левеска ее подхватил какой-то автомобиль. Больше я за ней не следил. У нас слишком мало людей, и нам не следует распылять свои силы.

– Сколько человек в твоем распоряжении, Зви?

– Три опытных агента и одна девушка из тех, что ты недавно прислал к нам из академии.

– Какова их дислокация?

– Два человека из нашей группы слоняются в вестибюле отеля и прицениваются к товарам в гостиничных магазинах и киосках. Двое других сидят в машине на улице.

Габриель спросил:

– Наш друг старший консьерж может впустить нас в номер?

– Конечно.

– Я хочу поставить «жучок» на телефон этого парня.

– Нет проблем. Я привез из Оттавы «стакан» – устройство, которое позволит полностью контролировать номер. Мы можем снять номер по соседству и оборудовать там пункт прослушивания. При этом, правда, одному человеку из нашей команды придется неотлучно там находиться.

– Прослушивание того стоит.

– Мы посадим за прослушивающую аппаратуру нашу новую девицу.

– Э нет. Девушка может нам пригодиться для работы на улице.

Ядин со значением посмотрел на Шамрона.

– Теперь обсудим наши внутренние проблемы, босс.

– Какие еще проблемы?

– Лев.

– И что же наш Лев?

– В ожидании твоего прилета я позвонил на станцию и справился о новостях.

– И?..

– Шифровальщица сказала, что, когда мы уехали, на станцию по какому-то рутинному вопросу позвонил Мордехай. Очевидно, после этого он сразу побежал ко Льву и сообщил, что весь личный состав станции отсутствует, поскольку через полчаса после звонка Мордехая по специальному кабелю прошел звонок от Льва, который весьма интересовался тем, что у нас происходит.

– Что конкретно сказал Лев? – устало спросил Шамрон.

– На всякий случай я оставил нашей секретарше пакет с дутой информацией. Она распечатала его и сообщила Льву, что мы от нашего друга из канадской секретной службы получили наводку относительно появления в Квебеке агента террористической группы «Исламский джихад». Далее она сказала, что мы выехали в Квебек, чтобы на месте выяснить, так ли это. Тогда Лев задал сакраментальный вопрос: «Кто велел?» – а потом потребовал срочно переслать ему данные на этого несуществующего активиста из «ИД». Ну и все такое прочее в том же духе. Ты улавливаешь картину, босс?

Шамрон негромко выругался.

– Когда вернешься на станцию, пошли ему сообщение, что это была ложная тревога.

– Мы с тобой съели вместе не один пуд соли, босс, но может статься, что тебя спровадят на пенсию раньше, чем все мы думаем, и тогда контору возглавит Лев. Он обязательно припомнит мне эту ложную тревогу, и мало мне не покажется. Ему нравится мучить своих сотрудников – уж такой он человек.

– Со Львом я сам как-нибудь разберусь. А ты будешь делать то, что тебе говорят.

– Короче, выполняй приказы и ни о чем не думай. Так, что ли, босс?

Негромко зачирикал мобильный телефон Ядина. Он выхватил его из кармана и поднес к уху:

– Слушаю…

Пауза.

– Когда?

Пауза.

– Где?

Снова пауза – более длительная, чем предыдущие.

– Следуй за ними. Но помни, с кем имеешь дело. Держись на безопасном расстоянии.

Зви выключил мобильник и сунул его в бардачок.

– Ну, что там еще? – спросил Шамрон.

– Объект начал перемещаться.

– А что с Жаклин?

– Они перемещаются вместе.

– Куда же они направляются?

– Похоже, они решили пройтись по магазинам.

– Сфотографируй этого парня, Зви. Мне необходимо удостовериться, что это Тарик.

* * *

Существуют два Монреаля. Тот, что на поверхности, превращается зимой в засыпанную снегом тундру. Здесь ледяные арктические ветры завывают среди торчащих как сигнальные вехи небоскребов и носятся по продуваемым насквозь аллеям лежащего в низине у реки Старого города. Но есть и Монреаль подземный. Это лабиринт ярко освещенных магазинов, кафе, баров, супермаркетов и торгующих дизайнерской одеждой бутиков, который, протянувшись на километры, змеится под Старым городом и позволяет путешественнику проходить квартал за кварталом, не высовывая носа на улицу. «Подходящее для меня место. Два мира, две реальности, два уклада», – созерцая все это, думала Жаклин. Она – Жаклин Делакруа, манекенщица и фотомодель. Она же Доминик Бонар, секретарша хозяина художественной галереи Джулиана Ишервуда. И она же Сара Халеви, еврейская девушка из Марселя, агент израильской секретной службы. Если разобраться, миров, реальностей и укладов у нее даже больше, чем в Монреале.

Она шла рядом с Люсьеном. Он положил руку ей на плечо и, слегка надавливая на него или, наоборот, отпуская, вел ее сквозь толпу заполнивших переходы покупателей и вечерних гуляк. Жаклин всматривалась в калейдоскоп мелькавших вокруг нее лиц: симпатичных юношей и девушек французского происхождения, арабов, евреев – всех этих характерных для Монреаля этнических типов. Но подобные этим лица заполняли и улицы столицы Франции. Если бы не специфический акцент, можно было подумать, что она никуда не уезжала из Парижа.

Время от времени Люсьен проверял, нет ли за ними слежки, и это не укрылось от внимания Жаклин. Неожиданно он замирал перед витринами магазинов, резко менял направление движения, а иногда и вовсе шел против течения толпы. Жаклин оставалось только надеяться, что люди из команды Шамрона хорошо знают свое дело. В противном случае Люсьен обязательно бы их обнаружил.

Они прогулялись по залам эксклюзивных магазинов, скрывавшихся в подземных переходах улицы Святой Катерины; в одном купили длинное, на теплой подкладке пальто, а в другом – меховую шляпу. В третьем они приобрели две пары джинсов и несколько пар теплого длинного белья. Уже под конец в магазине, специализировавшемся на продаже сезонных товаров, она указала на высокие, на меху, зимние сапоги. Все это время Люсьен ни на минуту ее от себя не отпускал, а когда она заходила в кабинку, чтобы примерить выбранные ею вещи, стоял рядом, любезно улыбаясь продавщицам. Он также расплачивался за все приобретенные товары, предъявляя кассиру электронную кредитную карточку на имя Люсьена Даву.

Закончив делать покупки, они двинулись по подземному переходу в сторону отеля. «Чего ты ждешь? – мысленно воззвала Жаклин к Габриелю. – Убей его. Здесь и сейчас». Впрочем, это было легче сказать, чем сделать. Пристрелить человека в подземном Монреале нетрудно, но выбраться после этого на поверхность практически невозможно. Весь этот гигантский подземный лабиринт магазинов, кафе и баров можно было запечатать в считанные минуты. При этом Габриель и его люди обязательно попали бы в ловушку, канадская полиция установила бы, что они связаны с израильской разведкой, после чего разразился бы грандиозный скандал, который имел бы самые негативные последствия для Габриеля и Шамрона и основательно подорвал международный престиж службы.

Люсьен предложил ей выпить перед обедом кофе, и они зашли в бар-эспрессо неподалеку от выхода к гостинице. Когда она, попивая кофе, просматривала с самым безмятежным видом туристический справочник по Монреалю, Люсьен извлек из кармана флакончик с пилюлями, принял две штуки и запил кофе. Ровно через пять минут – Жаклин точно это знала, поскольку во время прогулки неукоснительно придерживалась правил, преподанных ей Шамроном в академии, и регулярно смотрела на часы, – за соседний столик присел мужчина в сером деловом костюме. При этом он поставил на пол портфель – мягкая черная кожа, позолоченные застежки и цифровой кодовый замок. Торопливо выпив чашку кофе-эспрессо, человек в сером костюме удалился, оставив портфель у ножки стола. Допив свой кофе и готовясь уходить, Люсьен, собирая пакеты с купленными им для Жаклин вещами, заодно прихватил и этот портфель.

Два Монреаля, две реальности, два уклада… – продолжала развивать эту мысль Жаклин, когда они возвращались в отель. В одной реальности они с Люсьеном просто ходили за покупками. В другой – Люсьен-Тарик провел час, проверяя, нет ли за ним «хвоста», а кроме того, получил от своего контактера «пушку».

* * *

Габриель подошел к конторке консьержа и осведомился, как пройти во французский ресторан. Консьержа звали Жан. Это был человек небольшого роста, очень аккуратный, с тонкой полоской пробритых над верхней губой усиков и вечной, словно намертво приклеенной к устам улыбкой хорошо вышколенного гостиничного служащего. Габриель говорил на безупречном французском. Консьерж отвечал ему на том же самом языке, которым владел в совершенстве. В нескольких словах он описал ему достоинства модного, в парижском стиле бистро «Александр», после чего протянул туристскую карту города и назвал адрес заведения. Габриель засунул карту во внутренний карман куртки, поблагодарил консьержа и удалился. Однако вместо того, чтобы выйти на улицу и двинуться в указанном направлении, он пересек вестибюль, вошел в лифт и поднялся на четырнадцатый этаж.

Выйдя из лифта, он быстрым шагом пошел по коридору. В правой руке он держал пакет с эмблемой одного из гостиничных бутиков. В пакете лежал гостиничный телефон, завернутый в упаковочную бумагу. Подойдя к двери, Габриель достал из кармана карту Монреаля и развернул ее. Внутри хранилась электронная карточка, позволявшая открыть дверь номера Тарика. На ручке двери висела табличка «Не беспокоить». Габриель проигнорировал объявление, провел карточкой по электронному замку, проскользнул в комнату и тихо притворил за собой дверь.

* * *

В качестве своего оперативного центра Ядин использовал снятый им в отеле «Шератон» номер. Эта гостиница стояла на бульваре Рене Левеска, в нескольких кварталах от отеля «Королева Елизавета». Когда Габриель вошел в номер, там, помимо Ядина, находились Шамрон и черноволосая девушка, которую Зви называл Дебора и которая показалась Габриелю похожей на Лию – даже больше, чем ему бы того хотелось. На кровати была расстелена крупномасштабная карта Монреаля. Шамрон, сдвинув на лоб очки и массируя кончиками пальцев переносицу, расхаживал из стороны в сторону по комнате. Габриель налил себе горячего кофе, после чего обхватил кружку руками, чтобы согреть занемевшие от холода пальцы. Ядин сказал:

– Они уже вернулись в номер. «Стакан» перехватывает не только телефонные переговоры, но и разговоры в комнате. Отличная работа, Габриель.

– О чем они разговаривают?

– Преимущественно обо всяких пустяках. Я пошлю человека, чтобы забрал пленки. Если пройдет какая-нибудь ценная информация, слухач сразу же поставит нас в известность.

– Куда они ходили?

– Прогуливались по магазинам. Однако существует вероятность, что во время этой прогулки Тарику передали оружие.

Габриель опустил кружку с кофе и одарил Ядина испытующим взглядом.

– Все это время за ними ходила Дебора, – сказал Ядин. – Она и наблюдала процесс передачи.

Дебора быстро описала сцену в баре-эспрессо. Она говорила по-английски с американским акцентом.

– Как держится Жаклин?

– Ведет себя спокойно. Без сомнения, утомлена, но в общем выглядит неплохо.

Зазвонил телефон. Прежде чем аппарат успел прозвонить во второй раз, трубку схватил Ядин. Он прослушал сообщение, ни разу не перебив говорившего, потом положил трубку и посмотрел на Шамрона.

– Этот человек только что заказал столик в ресторане на рю Сен-Дени.

– Что за улица?

– Кафе, магазины, бары, дискотеки и тому подобные заведения, – сказал Ядин. – Улица людная и, что называется, богемная.

– Там можно организовать слежку? Условия позволяют?

– Никаких проблем.

– Как думаешь, «кидон» может там близко подобраться к своей жертве?

– Легко.

Габриель спросил:

– А как насчет отходных путей?

– Есть несколько, – пояснил Ядин. – После акции можешь отправиться на север, к районам Отремон или Монт-Рояль, или на юг, к хайвею, а группа растворится в Старом городе.

В дверь постучали. Ядин произнес вполголоса несколько слов, выслушал ответ и только потом открыл дверь. В комнату вошел паренек с соломенными волосами и голубыми глазами.

– Они у меня на видеопленке.

Шамрон сказал:

– Давайте же ее посмотрим.

Молодой человек подсоединил к телевизору видеоплейер, вставил в гнездо кассету и нажал на кнопку «воспроизведение». Жаклин и человек, называвший себя Люсьен Даву, двигались по подземной аллее мимо витрин кафе и магазинов. Изображение выглядело так, как если бы съемку вели со второго этажа.

Шамрон улыбнулся.

– Это он. Бесспорно.

Габриель сказал:

– Трудно что-либо утверждать, когда съемка ведется под таким углом.

– Ты всмотрись в него. Вспомни снимки. Это один и тот же человек.

– Ты уверен?

– Абсолютно. – Шамрон выключил видеоплейер и телевизор. – Почему у тебя такой кислый вид, Габриель? Что-нибудь случилось?

– Просто не хочу пристрелить не того человека.

– Это Тарик. Поверь мне. – Шамрон глянул на карту Монреаля. – Зви, покажи мне эту чертову рю Сен-Дени. Я хочу сегодня же вечером покончить с этим делом и уехать домой.

## Глава 39


Монреаль

Они вышли из гостиничного номера в восемь часов и спустились на лифте в фойе. Ежевечерняя сумятица, связанная с выпиской и пропиской постояльцев, закончилась. Стоявшую неподалеку японскую пару фотографировал какой-то парень. Тарик отвернулся и стал с преувеличенно озабоченным видом похлопывать себя по карманам, как если бы он забыл или потерял какую-то важную вещь. Когда импровизированная фотосессия завершилась, Тарик пошел дальше. Из бара доносились крики и свист: американцы смотрели по телевизору футбол.

Тарик и Жаклин спустились на эскалаторе в подземелья Монреаля и двинулись в сторону станции метро. Тарик старался, чтобы Жаклин держалась от него справа. Тут она вспомнила, что Тарик – левша. Совершенно очевидно, он опасался, что она схватит его за руку или как-либо иначе помешает выхватить пистолет. Жаклин попыталась припомнить, какое оружие предпочитал Тарик. «Макаров»! Тарик любил стрелять из пистолета «Макаров».

Тарик двигался в помещении станции спокойно и уверенно, словно ему уже приходилось бывать в метро Монреаля. Они сели в подошедший поезд и поехали на «Рю Сен-Дени». На улице стоял такой холод, что у Жаклин перехватило дыхание.

Жаклин вспомнила слова Габриеля: «Это может произойти в каком-нибудь тихом безлюдном месте или, наоборот, в гуще уличной толпы…»

Она опустила глаза, подавляя возникшее у нее инстинктивное желание оглядеться и отыскать взглядом Габриеля.

«Ты можешь увидеть меня поблизости, а можешь и не увидеть. Но если все-таки заметишь, не вздумай поворачивать в мою сторону голову, следить за мной или, того хуже, шептать мое имя. Ты даже моргнуть при этом не имеешь права…»

– Что-нибудь случилось? – спросил Тарик, даже на нее не взглянув.

– У меня такое ощущение, что я вот-вот умру от холода.

– До ресторана недалеко.

Они миновали несколько баров – из одного заведения доносились томные звуки блюза, – прошли мимо магазина пластинок, вегетарианского ресторана и салона татуировок. Их обогнала компания скинхедов. Один из них задержался, чтобы сказать Жаклин какую-то мерзость. Тарик одарил его леденящим взглядом, парень захлопнул пасть, прибавил шагу и быстро нагнал приятелей.

Они подошли к ресторану. Это был старый викторианский дом, стоявший в глубине улицы. Тарик и Жаклин поднялись по обледенелым ступеням. У входа их встретил метрдотель, помог снять пальто и провел на второй этаж к столику у окна. Тарик сел ближе к окну. Она видела, как он внимательно просматривал улицу. Когда подошел официант, Жаклин заказала бокал бордо.

– Месье Даву? – Официант устремил выжидающий взгляд на Тарика.

– Бутылку минеральной воды, – сказал Тарик и, повернувшись к Жаклин, добавил: – Не хочу пить спиртное. Что-то голова разболелась.

* * *

Итальянский ресторан находился чуть севернее, на противоположной стороне рю Сен-Дени. Чтобы добраться до него, Габриелю и Деборе пришлось преодолеть пролет засыпанной снегом лестницы. Все столики у окна были заняты, но все-таки они расположились так удачно, что Габриелю удалось рассмотреть черные волосы Жаклин в окне напротив. Шамрон и Зви Ядин сидели на улице в наемной машине. В южном конце квартала, примыкавшем к Старому городу, за рулем другой машины сидел человек Ядина. Еще один агент дожидался развития событий в машине, которая стояла кварталом западнее, на рю Сангин. Тарик оказался в «коробочке».

Габриель налил вино, но даже его не пригубил. Он заказал салат и пасту, но запах пищи вызвал у него тошноту. Девушка была воспитана и вышколена в лучших традициях службы. Она его прикрывала. Флиртовала с официантом, пересмеивалась с парочкой за соседним столом, много и хорошо ела – сначала свою порцию, а потом и порцию Габриеля. А еще она держала его за руку и поддерживала беседу. И снова Габриель подумал, что она очень похожа на Лию. Похожи золотистые вкрапления в темных, почти черных, глазах. Похожа жестикуляция, когда она говорила. Габриель глянул из окна на рю Сен-Дени, но его мысли в этот момент были далеко. Он снова оказался в Вене, и сидел с Лией и Дэни за столиком траттории в Еврейском квартале.

Он сильно потел. Казалось, кто-то лил ему за шиворот холодную воду, которая стекала по спине вдоль позвоночника. «Беретта» покоилась в наружном кармане его парки, та висела на спинке стула, и он чувствовал бедром надежную тяжесть своего оружия. Сидевшая напротив девушка разговаривала. «Может, нам уехать? – говорила она. – На острова Карибского моря или на Барбадос? Короче, туда, где тепло, хорошее вино и вкусная еда». Габриель кивал, когда это требовалось, и даже ухитрялся время от времени вставлять в разговор пару слов. Но в основном он был занят тем, что пытался представить, как станет убивать Тарика, и эти мысли ни радости, ни удовольствия ему не доставляли. Он был занят такого рода размышлениями не потому, что его подталкивали ярость или жажда мщения, а просто ему требовалось разрешить наконец эту проблему. С таким же примерно тщанием он обдумывал бы вопрос, как бороться с сильным волнением и ветром, если бы оказался в открытом море и ему угрожала буря. С подобными же, если не с большими, самозабвением и отрешенностью он размышлял над проблемой реставрации какого-нибудь сильно поврежденного пятисотлетнего полотна.

Потом он попытался представить себе, что произойдет после того, как он убьет Тарика. Сидевшей напротив него девушке по имени Дебора придется лично озаботиться вопросами собственной безопасности и отступления. Другими словами, она будет предоставлена самой себе, в то время как Габриель станет обеспечивать отход Жаклин. Он схватит ее за руку и повлечет к выходу из ресторана. Очень важно, чтобы они как можно быстрее оказались подальше от мертвого тела. Один из людей Ядина встретит их на рю Сен-Дени в наемном зеленом «форде» и повезет на максимально возможной скорости в сторону аэропорта. Где-то посередине пути они пересядут в другой автомобиль. Оказавшись в аэропорту, они, нигде не задерживаясь, пройдут через терминал частных воздушных перевозок и поднимутся на борт самолета Бенджамина Стоуна. Если все пройдет в соответствии с планом, они прибудут в Израиль на следующий день.

Если же нет…

Габриель усилием воли вытеснил из своего сознания мысли о том, что может произойти в случае, если их постигнет неудача.

Негромко зачирикал мобильный телефон. Габриель выхватил его из кармана, поднес к уху и молча выслушал сообщение. После этого он отключил мобильник, передал его Деборе и начал натягивать парку. «Беретта» постукивала его по бедру, внушая уверенность в успешном завершении дела. Он сунул руку в карман и обхватил пальцами рукоять пистолета.

Заказ он оплатил заранее, чтобы этот процесс не вызвал ненужной суматохи в тот момент, когда ему придет время уходить. Девушка первой пересекла ресторанный зал и направилась к выходу. Габриелю казалось, что все его тело горит, как в огне. Выйдя за дверь, он поскользнулся и едва не скатился с обледеневшей лестницы. Дебора подхватила его под руку и помогла сохранить равновесие. Когда они немного прошли по улице и остановились в нужном месте, ни Жаклин, ни Тарика там не оказалось. Габриель повернулся и оказался лицом к лицу со своей спутницей. Поцеловав Дебору в щеку, он приблизил губы к ее уху и произнес:

– Скажешь, когда они появятся.

С этими словами он прижался лицом к шее Деборы. Ее волосы полностью закрывали ему обзор. Ему оставалось только втягивать ее запах, который удивительно напоминал запах Лии. Левой рукой он обнимал Дебору за плечи, тогда как его правая рука по-прежнему находилась в кармане парки и сжимала рукоять «беретты».

Он в последний раз мысленно прорепетировал свои действия. И сами действия, и их последовательность промелькнули у него в голове, словно кадры из учебного фильма, который показывали в академии. Когда появится объект, он должен оторваться от Деборы, повернуться и идти в его сторону. Не колебаться, не вихлять из стороны в сторону, изображая пьяного и привлекая к себе повышенное внимание, а просто идти прямо на него – и все. Подойдя поближе, выхватить пистолет и открыть огонь. При этом он не должен думать ни о случайных прохожих на улице, ни о ком-либо еще. Его задача – сосредоточить при стрельбе все свое внимание на объекте. Другими слова, он должен на время стать террористом, и прекратить им быть только после того, как с объектом будет покончено. На всякий случай он положил в левый карман парки запасной магазин – вдруг понадобится? Модернизированные из соображений бесшумности патроны «беретты» 22-го калибра обладали сравнительно небольшими мощностью и убойной силой. Следующая по важности после ликвидации объекта задача – не дать себя поймать. «Кидон» должен помнить, что он – элита общества, «князь народа своего», и представляет собой большую ценность, чем все остальные люди. Следовательно, он не должен попасть в плен ни при каких условиях. Если к нему приблизится полицейский, надо стрелять в полицейского. Он должен сделать все, что в его силах, чтобы избежать ареста.

– Вот они.

Дебора даже слегка его оттолкнула, чтобы помочь отлепиться от ее тела. Габриель повернулся и стал переходить улицу, отводя глаза от Тарика только на долю секунды – чтобы убедиться, что ему не грозит опасность попасть под колеса проезжающей машины. Рука у него вспотела, и рукоятка пистолета стала скользкой. Он не слышал ничего, кроме собственного прерывистого дыхания и эхом отдававшегося у него в ушах громкого биения пульса. Неожиданно Жаклин подняла голову, и их взгляды на мгновение встретились. В следующее мгновение она уже смотрела в другую сторону; Тарик, шедший от нее слева, взял ее под руку.

Когда Габриель вытаскивал из кармана «беретту», из-за поворота выехала машина и устремилась в его сторону. Ему ничего не оставалось, как сделать шаг назад, чтобы позволить ей проехать. Но машина подкатила к бровке тротуара и притормозила, отгородив, как ширмой, замершего на проезжей части с наполовину извлеченным из кармана пистолетом Габриеля от стоявших на тротуаре Жаклин и Тарика. Задняя дверь машины в той стороне, где стоял Тарик, распахнулась. Тарик вытолкнул Жаклин вперед и заставил усесться на заднее сиденье. При этом сумка слетела у нее с плеча и упала на асфальт. Тарик как-то по-волчьи улыбнулся Габриелю, забрался в машину и сел на заднее сиденье рядом с Жаклин.

В следующую секунду дверца захлопнулась и машина уехала. Габриель поднял с асфальта сумочку Жаклин. Потом перешел улицу и взял под руку Дебору, после чего они двинулись вверх по рю Сен-Дени. По пути Габриель открыл сумку Жаклин и просмотрел ее содержимое. В сумке находились ее бумажник, паспорт, кое-какая косметика и золотая зажигалка, которую Шамрон подарил ей в галерее.

* * *

– Все-таки ты должен был стрелять, Габриель!

– Нет, не должен был.

– Тебе надо было стрелять через крышу машины!

– Чушь собачья!

– Ты готов был выстрелить, уже вынул пистолет, но в последний момент заколебался!

– Я, как ты говоришь, заколебался, поскольку если бы мне не удалось попасть в Тарика, пуля угодила бы в витрину ресторана и, возможно, у нас на руках был бы сейчас труп невинной жертвы.

– Не припомню, чтобы ты в прежние времена принимал в расчет вероятность промаха.

«Универсал», резко увеличив скорость, удалялся от улицы Сен-Дени. Габриель сидел на полу в задней, грузовой секции автомобиля, напротив, подтянув к груди колени и упираясь в них подбородком, примостилась Дебора и пристально на него смотрела. Габриель прикрыл глаза, пытаясь успокоиться и заставить себя мыслить рационально. Операция закончилась полным провалом. Жаклин исчезла. Теперь у нее не имелось ни денег, ни паспорта, ни, что более важно, испускавшей радиоволны золотой зажигалки. Прежде у них было перед Тариком одно важное преимущество: с помощью зажигалки они всегда могли установить местоположение Жаклин, но они утратили и его.

Габриель попытался восстановить последовательность событий. Тарик и Жаклин вышли из ресторана на улицу. Из-за поворота вырулила машина и притормозила прямо перед ними. Тарик затолкал Жаклин на заднее сиденье. Потом посмотрел в его сторону и растянул губы в хищной, волчьей улыбке.

Габриелю вспомнился посетивший его в полусне-полуяви расплывчатый, призрачный образ Тарика, манившего его за собой мерцающей, словно выписанной кистью Ван Дейка, рукой.

«Тарик все просчитал и знал, что произойдет, с самого начала, – подумал Габриель. – Он знал, что я попытаюсь его убить на рю Сен-Дени. Более того, он сам меня на эту улицу выманил».

Снова заговорил Шамрон:

– Прежде всего ты должен был думать о Жаклин, а не о каком-то неизвестном парне из бара. Ты должен был стрелять, не считаясь с последствиями.

– Даже если бы мне удалось попасть в Тарика, Жаклин все равно бы увезли. Она уже находилась в машине, за рулем которой сидел его человек. Что бы я ни делал, остановить машину мне бы не удалось.

– Ты должен был стрелять по машине. Мы бы выехали из укрытия, догнали поврежденный автомобиль и разобрались с пассажирами.

– Тебе, значит, этого хотелось? Перестрелки с кровавыми жертвами посреди Монреаля? Между прочим, случись такое, ты заполучил бы еще один Лиллехаммер. Еще один Амман. А служба в очередной раз села бы в лужу.

Шамрон повернулся и посмотрел на Габриеля.

– Ну, что будем теперь делать, Ари? – спросил Габриель.

– Будем их искать.

– Но как?

– Мы, в общем, неплохо представляем себе, куда Тарик и его люди двинутся из Монреаля.

– Нам с тобой в одиночку его не найти.

– У тебя есть другие предложения, Габриель?

– Необходимо поставить американцев в известность, что Тарик собирается перебраться на их территорию. Канадцев тоже надо подключить к делу. Быть может, канадской секретной службе удастся перехватить его на границе. Если нам повезет, все может закончиться здесь, в Канаде.

– Значит, ты собираешься рассказать об этой операции американцам и канадцам? Но что конкретно ты им скажешь? Что мы хотели пристрелить палестинца на канадской территории? Дескать, дело у нас не выгорело и мы решили позвать вас на помощь – так, что ли? Сомневаюсь, что это будет воспринято в Оттаве или Вашингтоне с большим энтузиазмом.

– Значит, нам остается только сидеть на задницах и ждать, когда Господь Бог пошлет нам весточку о Тарике?

– Ничего подобного. Мы переберемся в Америку и вплотную займемся безопасностью нашего премьера. Тарик в эти края не просто так приехал. Рано или поздно ему придется начать действовать.

– Но что, если его мишень не премьер-министр?

– В данной ситуации меня беспокоит только безопасность премьер-министра.

– Не сомневаюсь, что Жаклин будет рада об этом узнать.

– Ты знаешь, что я имею в виду, Габриель. Так что не надо ловить меня на слове.

– Ты упустил из виду одну вещь, Ари. У Жаклин больше нет паспорта. – Он поднял с пола и продемонстрировал Шамрону ее сумочку. – Ее паспорт здесь. Хотелось бы знать, как Тарику и его людям удастся переправить ее через границу?

– Очевидно, у Тарика есть на этот счет какие-то особые планы.

– А может, у него нет на этот счет никаких планов? И он вовсе не собирается тащить ее за собой через границу? Может, он решил ее убить?

– Вот по этой самой причине, Габриель, ты и должен был стрелять, не считаясь с последствиями.

## Глава 40


Сабрево. Квебек

Жаклин старалась следить за дорожными знаками и придорожными объявлениями. Дорога № 40 от Монреаля. Дорога № 10 при переезде через реку. И вот теперь дорога № 133 – двухполосное провинциальное шоссе, протянувшееся из края в край по равнинам Южного Квебека. Даже подумать страшно, как быстро космополитичный Монреаль уступил место этой огромной пустынной территории! Над горизонтом в ореоле морозной дымки плыла ущербная луна. Взвихренный ветром сухой снег летел над дорогой подобно песчаному смерчу в Сахаре. Изредка из темноты возникал тот или иной объект. Торчавшая из снега одинокая силосная башня, тускло освещенные постройки фермы, угольно-черный силуэт деревянного сельского пакгауза. Впереди по курсу неожиданно замелькали неоновые огни. По мере приближения они постепенно выстраивались в определенном порядке, высветив под конец в ночном небе очертания обнаженной женщины с огромными грудями. Это была реклама стриптиз-клуба, неизвестно как и кем возведенного посреди всей этой занесенной снегом мрачной бесконечности. «Где хозяева этого заведения вербуют на работу женщин? – задалась вопросом Жаклин. – Неужели в этих краях? А что, быть может, местным нравится наблюдать, как их сестры и подруги голяком танцуют на эстраде. Одно слово – пустыня, здесь еще и не такое может прийти в голову».

Через несколько часов езды по Южному Квебеку они оказались в четырех-пяти милях от американской границы. Как, интересно знать, подумала Жаклин, этот человек собирается переправлять ее на американскую территорию? Или он забыл, что сумка с паспортом и другими документами осталась лежать на тротуаре рю Сен-Дени в Монреале?

«О Господи! – запаниковала вдруг женщина, выныривая из дремотного состояния, навеянного ездой по бесконечной холодной равнине. – В сумке ведь не только паспорт и бумажник, но, что более важно, зажигалка Шамрона…»

Все произошло очень быстро. Увидев Габриеля, она отвела взгляд в сторону и стала готовить себя к тому, что должно было, по ее мнению, произойти в следующую минуту. А потом откуда ни возьмись появилась машина, и Тарик затолкал ее в салон – да так грубо, что у нее слетела с плеча сумочка. Когда машина тронулась с места, Жаклин накричала на Тарика, потребовав, чтобы он вернулся к ресторану и подобрал сумку. Но он проигнорировал ее и велел водителю ехать быстрее. Только в этот момент Жаклин заметила, что за рулем сидит женщина, которую она знала под именем Лейла. Проехав несколько кварталов, они пересели в другую машину. Ее вел человек, который оставил для Тарика портфель в подземном баре-эспрессо. На этот раз они проехали несколько кварталов по Отремону и там в последний раз сменили машину. Теперь за рулем сидел Тарик.

Он истекал потом. Она поняла это по тому, как влажно блестела его кожа в блеклом лимонно-желтом свечении приборной доски. Лицо его стало смертельно-бледным, под глазами проступили черные тени, а правая рука то и дело вздрагивала.

– Может, вы объясните мне, что происходит?

– Обычный маневр, чтобы избежать слежки. Ничего особенного.

– Ничего особенного? Но почему в таком случае вы не позволили мне вернуться за своей сумочкой?

– Время от времени я обнаруживаю за собой слежку, которую ведут агенты израильской разведки или их друзья из западных спецслужб. Кроме того, с меня не спускают глаз мои враги из Палестинского движения сопротивления. Ну так вот: интуиция подсказала, что кто-то наблюдает за нами и в Монреале.

– Это стоило мне сумочки и всего того, что в ней находилось.

– Не беспокойтесь, Доминик. Я возмещу вам убытки.

– Потерю некоторых вещей возместить невозможно.

– Вы намекаете на свою золотую зажигалку?

Жаклин почувствовала, как у нее спазмом перехватило желудок. Она вспомнила, как рассматривал со всех сторон ее зажигалку Юсеф, когда они ехали на конспиративную квартиру в Хонслоу. «Господи! – подумала она. – Тарик все знает!» Она решила переменить тему.

– На самом деле я думала о своем паспорте.

– Паспорт тоже можно заменить. Я отведу вас во французское консульство в Монреале. Вы скажете, что ваш паспорт потерян или украден, и они через некоторое время выдадут вам новый.

«Ну нет, – подумала Жаклин. – В консульстве быстро выяснят, что паспорт на имя Доминик Бонар – поддельный, а я не хочу закончить свои дни в канадской тюрьме».

– Скажите, а почему все эти люди за вами следят?

– Потому что они хотят знать, куда я езжу и с кем встречаюсь.

– Но зачем им это?

– А затем, что они не хотят, чтобы я преуспел в своей миссии.

– Что же это за миссия, которая вызывает озабоченность у столь многих людей?

– Я просто хочу привнести немного справедливости в так называемый мирный процесс. Я не могу допустить, чтобы мой народ принял в виде милостыни от израильтян и американцев малую толику тех земель, которыми палестинцы владели по праву испокон веку. Фактически израильтяне и их союзники предлагают нам крохи, которые упали с их обильного стола. А мне крохи не нужны, Доминик. Я хочу заполучить всю буханку.

– Полбуханки лучше, чем ничего.

– Простите, но я не могу с вами согласиться.

Из снежной круговерти выплыло придорожное объявление. Американская граница находилась от них в трех милях.

– Куда вы меня везете? – вскрикнула Жаклин.

– На ту сторону.

– Неужели вы собираетесь перевозить меня через канадско-американскую границу без паспорта?

– Ну почему же? Мы приняли кое-какие меры, чтобы ситуация разрешилась ко всеобщему удовольствию.

– "Кое-какие меры"? И какие же, хотелось бы знать?

– Я приготовил для вас другой паспорт. Канадский.

– Как же вам удалось заполучить канадский паспорт?

Из метели возник еще один придорожный знак. До американской границы осталось две мили.

– Это, конечно же, не ваш паспорт.

– Подождите! Юсеф обещал, что вы не станете просить меня делать что-либо противозаконное.

– А вы ничего противозаконного и не делаете. Во-первых, это открытая граница, а во-вторых, паспорт самый что ни на есть подлинный.

– Может, он и подлинный, да только не мой!

– Не важно, ваш он или нет. Здесь никто ни о чем вас расспрашивать не станет.

– А мне плевать! Я не стану въезжать на территорию Соединенных Штатов по подложному паспорту. Остановите машину! Я хочу выйти!

– Если вы выйдете из машины, то замерзнете насмерть, прежде чем доберетесь до ближайшего жилья.

– Тогда довезите меня до какого-нибудь населенного пункта. Я там останусь, потому что не хочу продолжать путешествие при таких условиях.

– Между прочим, вас привезли из Лондона еще и для того, чтобы вы помогли мне пересечь канадско-американскую границу.

– Вы обманули меня! Вы и Юсеф мне лгали!

– Да, в силу ряда обстоятельств мы были вынуждены слегка отклониться от истины.

– Слегка! Ха!

– Но все это уже не важно. Важно то, что мне необходимо перебраться через границу, а для этого понадобится ваша помощь.

Теперь граница находилась в какой-нибудь миле. Жаклин уже видела впереди по дороге яркие огни контрольно-пропускного пункта и лихорадочно соображала, как быть дальше. Она, конечно, может отвергнуть его предложение. Но что, хотелось бы знать, сделает после этого Тарик? Застрелит ее, закопает тело в снегу и перейдет через границу? Скорее всего, так именно он и поступит. Но она может его обмануть – согласиться для вида с его предложением, а потом поднять на контрольно-пропускном пункте тревогу. Но опять же что это даст? Тарик может точно так же застрелить ее и на контрольно-пропускном пункте, а потом, убив пограничника, переехать на другую сторону. Разумеется, начнется расследование, и рано или поздно роль службы в этом деле выплывет на поверхность. Помимо всего прочего, это станет грандиозным фиаско лично для Ари Шамрона. Нет, как ни крути, ей оставалось одно: продолжать вести эту игру еще какое-то время и постараться изыскать способ, чтобы связаться с Габриелем.

Успокоившись, она сказала:

– Позвольте мне взглянуть на паспорт.

Тарик передал ей документ.

Она раскрыла его и посмотрела на проставленное имя. В соответствующей графе значилось: «Элен Сарро». Она перевела взгляд на фотографию. Лейла! Как это ни странно, сходство между ней и этой женщиной, хотя и поверхностное, несомненно имелось.

– Ну так как – поможете мне?

Жаклин кивнула:

– Поезжайте.

Тарик заехал на стоянку при контрольно-пропускном пункте, и пограничник вышел из своей будки:

– Добрый вечер. Куда направляетесь?

Тарик спокойно ответил:

– В Берлингтон.

– По делу едете или путешествуете ради собственного удовольствия?

– Как сказать… У меня сестра заболела.

– Очень жаль это слышать. Как долго намереваетесь пробыть на территории Соединенных Штатов?

– День, максимум два.

– Ваши паспорта, пожалуйста.

Тарик передал пограничнику паспорта. Офицер раскрыл их и бросил взгляд на имена и фотографии. Потом он заглянул в машину и посмотрел на путешественников, сличая их лица с фотографиями.

Закрыв паспорта, пограничник вернул их и сказал:

– Желаю доброго пути. Ведите машину осторожно. Если верить прогнозу погоды, приближается буран.

Пограничник поднял шлагбаум. Тарик сунул паспорта в карман куртки, завел мотор, пересек на малой скорости разделительную черту и въехал на территорию штата Вермонт. Когда пограничный пункт скрылся из виду, Тарик, проехав еще немного, притормозил у обочины, вытащил из-за пояса пистолет «Макаров» и приставил ствол к голове Жаклин.

## Глава 41


Вашингтон. Округ Колумбия

Ясир Арафат сидел за столом президентского номера в «Медисон-отеле» и просматривал лежавшие перед ним бумаги, время от времени поднимая голову и вслушиваясь в шум проезжавшего по мокрой мостовой Пятнадцатой авеню транспорта. Оторвавшись на минуту от работы, Арафат сжевал два или три тунисских финика, после чего проглотил несколько чайных ложечек йогурта. Надо сказать, Арафат неукоснительно придерживался прописанной ему врачом диеты, не курил, не употреблял алкоголь и никогда не пил кофе. Все это позволяло ему на протяжении многих лет поддерживать имидж пламенного революционера и борца за народное дело. Нельзя, однако, не отметить, что в недавнем прошлом подобный образ жизни был сопряжен и с многочисленными вполне реальными опасностями и трудностями, которые доконали бы любого другого менее здорового и осторожного человека.

Так как посетителей в тот вечер не ожидалось, Арафат сменил военную форму на синий спортивный костюм. Его лысая голова блестела в свете электрической лампы, а на щеках проступала всегдашняя жесткая короткая щетина, и стороннему наблюдателю могло показаться, что он не брился несколько дней. На носу палестинца красовались очки для чтения; их стекла еще больше увеличивали его лягушачьи глаза. Толстая нижняя губа Арафата постоянно оттопыривалась, придавая ему сходство с ребенком, готовившимся пустить слезу.

Арафат обладал почти фотографической памятью на лица и печатные тексты. Последнее позволяло ему просматривать за вечер буквально горы документов, и не только визировать их своей подписью, но даже оставлять на полях письменные замечания к прочитанному. Теперь во владениях Арафата находились полоса земли в секторе Газа и значительная часть Западного берега, о чем в недалеком прошлом и помыслить было нельзя. Кроме того, за последние годы усилиями его администрации на палестинских территориях были возведены больницы и школы, а также налажена уборка мусора. Это знаменовало переход к гражданскому правлению и отход от воинственной политики прежних лет, когда Арафат считался одним из наиболее известных в мире лидеров вооруженного национально-освободительного движения.

Отодвинув от себя прочие бумаги, Арафат сосредоточил внимание на документе, вложенном в папку из натуральной тисненой кожи. Это была копия переходного соглашения, которое он должен был подписать на следующий день в здании Организации Объединенных Наций. Это соглашение представляло собой очередной шаг на пути к созданию независимого Палестинского государства, чего Арафат добивался всю свою жизнь. Конечно, этот договор никак не способствовал уничтожению Государства Израиль – цели, которую Арафат ставил перед собой в начале борьбы, – но тем не менее являлся весомым свидетельством его достижений на политическом поприще. Правда, с этим не соглашались многие представители Палестинского освободительного движения. Некоторые желали провала его политики, а кое-кто даже жаждал его смерти. Это были так называемые диссиденты, а вернее сказать, пустые мечтатели. Если бы им позволили следовать избранным ими курсом, то палестинцы вечно прозябали бы в лагерях беженцев за границей.

В дверь постучал помощник. Арафат, подняв голову, наблюдал за тем, как он пересекал комнату.

– Извини за беспокойство, Абу Омар, но у нас на проводе президент.

Арафат улыбнулся. Всего несколько лет назад подобное тоже было бы немыслимо.

– Что ему нужно в столь поздний час?

– Говорит, что его жена уехала в город и ему скучно. Спрашивает, не хотел бы ты приехать в Белый дом и составить ему компанию.

– Как, прямо сейчас?

– Да, сейчас.

– И что же мы с ним будем делать?

Помощник Арафата пожал плечами.

– Разговаривать, я полагаю.

– Передай ему, что я буду в Белом доме через десять минут.

Арафат выбрался из кресла, сменил спортивный костюм на униформу цвета хаки и традиционный палестинский головной убор каффию – черно-белую крестьянскую головную накидку, чья передняя сторона была выкроена в виде острого угла, символизировавшего карту Палестины. Подошел помощник с пальто в руках и накинул его Арафату на плечи. Они вышли в холл, где их сразу же окружили охранники. Некоторые из них были личными телохранителями Арафата, а остальные – офицерами из американской службы безопасности дипломатического корпуса. Все вместе они двинулись по коридору. Арафат шел в центре этого маленького каре, которое чуть позже в полном составе погрузилось в просторный лифт и спустилось в помещение подземного гаража. Там Арафат уселся на заднее сиденье правительственного лимузина. Минутой позже кортеж из черных сверкающих автомашин вырулил на Пятнадцатую улицу и, прибавив скорость, помчался в южном направлении – к Белому дому.

Арафат выглянул из окна. Движение на большой скорости по улицам вечернего города напомнило ему о старых временах, когда он больше одной ночи в одной и той же постели не проводил. Иногда он менял резиденцию посреди ночи – стоило только его натренированным инстинктам подать сигнал опасности. Он избегал публичных мест – никогда не ел в ресторанах, не посещал кино и не ходил в театр. От нехватки солнечных лучей кожа у него посерела и пошла пятнами. Его чрезвычайно развитое чувство опасности позволило ему выбраться живым из сотен кошмарных переделок, когда на его жизнь покушались агенты израильской спецслужбы или враги из Палестинского освободительного движения. К некоторым из его сторонников судьба не была столь благосклонна. Он вспомнил о своем старом друге и заместителе Абу-Джихаде. Этот человек возглавлял вооруженную борьбу на оккупированных территориях, а также помогал ему организовать интифаду. За это израильтяне приговорили Абу-Джихада к смерти и вкатили ему пулю между глаз на его вилле в Тунисе. Арафат знал, что без помощи Абу-Джихада его бы здесь не было и он не ехал бы сейчас по вечернему Вашингтону на тайную встречу с американским президентом. Как жаль, что его старый друг не дожил до этого дня и не может созерцать всего этого своими собственными глазами.

Кортеж миновал блокпост на Пенсильвания-авеню и въехал на территорию Белого дома. Несколькими секундами позже лимузин Арафата остановился у крытого крыльца Северного портика.

Морской пехотинец сделал шаг по направлению к машине и отворил дверцу.

– Добрый вечер, мистер Арафат. Прошу вас, следуйте за мной.

* * *

Президент Джеймс Беквит ожидал палестинского лидера в гостиной своей персональной резиденции в Белом доме. Это был человек высокого роста, с густой серебряной шевелюрой и обходительными манерами. В данный момент он выглядел так, как если бы только что сошел на берег с палубы своей маленькой яхты. На нем были мятые брюки цвета хаки и старый пуловер. Его загорелое лицо лучилось энергией и молодостью, несмотря на то, что его возраст подбирался к семидесяти.

Они расположились у камина. Беквит сжимал в ладонях стакан с виски, Арафат же потягивал подслащенный медом чай. Будучи сенатором, Беквит всемерно поддерживал израильтян и Израиль. Более того, он возглавлял сенатскую оппозицию, выступавшую против признания Соединенными Штатами Фронта освобождения Палестины, и имел обыкновение называть Арафата и представителей ФОП кровожадными террористами. Теперь же эти два человека являлись ближайшими союзниками в деле борьбы за достижение мирного соглашения на Среднем Востоке. Чтобы преуспеть, они должны были сотрудничать и понимали это. Арафат надеялся при посредстве Беквита надавить на Израиль, чтобы сделать его представителей на переговорах более уступчивыми. Беквит же стремился с помощью Арафата обуздать арабских радикалов и фундаменталистов, чтобы обеспечить тем самым дальнейшее развитие переговорного процесса на Среднем Востоке.

Примерно через час Беквит поднял вопрос, касавшийся убийств посла Элияху и гражданина Соединенных Штатов Дэвида Моргентау.

– Директор ЦРУ сказал мне, что за обоими убийствами, возможно, стоит ваш старый друг Тарик. Потом, правда, он добавил, что доказательств у него пока нет.

Арафат улыбнулся.

– Я ни минуты не сомневался, что это дело рук Тарика. Но если директор вашего ЦРУ полагает, что ему удастся получить тому доказательства, то он сильно ошибается. Тарик следов не оставляет.

– Если он и впредь будет убивать евреев, продвижение к всеобъемлющему мирному договору на Среднем Востоке, несомненно, замедлится.

– Простите меня за откровенность, господин президент, но я вам так скажу: Тарик может считаться фактором международной политики, только пока израильтяне и американцы соглашаются признавать его таковым. На самом же деле он к нашему движению отношения не имеет, территории, подведомственные палестинцам, не курирует, и от лица палестинцев, которые хотят мира, не выступает.

– Все это так, но неужели вы не в силах ничего сделать, чтобы наставить его на путь истинный?

– Тарика? – Арафат покачал головой. – Боюсь, это невозможно. Когда-то мы с ним были большими друзьями, и я считал его одним из самых наших перспективных офицеров. Но он ушел от меня, когда я позволил себе осудить терроризм и начал вести мирные переговоры. После этого – а с тех пор минули годы – мы с ним ни разу не разговаривали.

– Быть может, он хоть сейчас к вашим словам прислушается?

– Боюсь, сейчас Тарик прислушивается только к голосам, звучащим у него внутри. Это человек, одержимый демонами.

– Демоны терзают всех людей моего возраста.

– Или моего, – сказал Арафат. – Но я полагаю, что Тарика преследуют демоны иного рода. Ведь он совсем еще молодой человек. Но он умирает, знает об этом, и стремится свести счеты со своими врагами еще при жизни.

Беквит в удивлении приподнял бровь.

– Умирает, вы говорите?

– Согласно моим источникам у него быстро прогрессирующая опухоль мозга.

– А израильтяне об этом знают?

– Знают, – сказал Арафат. – Я сам им об этом сказал.

– Кому конкретно?

– Шефу израильской разведки Ари Шамрону.

– Не понимаю, почему шеф израильской разведки не поделился этими сведениями с ЦРУ.

Арафат рассмеялся.

– Уверен, что с Ари Шамроном вы лично не встречались. Между тем это человек старой закалки и большой хитрец, который в своей деятельности руководствуется принципом: «Пусть левая рука не ведает, что творит правая». Кстати, вы знаете какой девиз у израильской разведки?

– Боюсь, что нет.

– "Веди войну с помощью обмана и хитрости, и так победишь". Ари Шамрон живет в соответствии с эти девизом.

– Вы, значит, полагаете, что Шамрон ведет свою собственную игру?

– Когда дело касается Шамрона, возможно все. Насколько я знаю, среди сотрудников израильской секретной службы есть люди, которые требуют ликвидации Тарика, не считаясь с политической ситуацией. Но есть и те, кто, как мне кажется, хотят, чтобы он преуспел в своей миссии.

– И к какой же категории относится Шамрон?

Арафат нахмурился.

– Об этом остается только догадываться.

* * *

Незадолго до полуночи президент проводил Арафата к ожидавшей его машине. Высокий, седой, похожий на римского патриция президент и маленький пузатый революционер в униформе цвета хаки и каффии с летящими по воздуху концами разительно отличались друг от друга и представляли собой чрезвычайно колоритную, даже, пожалуй, забавную, пару.

Беквит сказал:

– Насколько я понимаю, после церемонии подписания соглашения вы собираетесь почтить своим присутствием прием в доме Дугласа Кэннона. Надеюсь, вы знаете, что мы с Дугласом большие друзья?

– Мы с ним тоже давно поддерживаем дружеские отношения. Между прочим, он говорил о справедливости палестинского дела задолго до того, как к подобному же выводу пришли многие американские политики. Это потребовало от него немалого мужества, особенно если принять во внимание то обстоятельство, что он был сенатором от Нью-Йорка, где еврейское лобби пользуется огромным влиянием.

– Да, Дуглас всегда очень последовательно отстаивает свои позиции, чем, кстати сказать, разительно отличается от большинства нью-йоркских политиканов. Когда увидите его, передайте ему, пожалуйста, мой сердечный привет.

– Обязательно передам.

Они пожали друг другу руки под кровлей Северного портика, после чего Арафат направился к ожидавшему его лимузину.

– Хочу попросить вас об еще одном одолжении, мистер Арафат.

Палестинский лидер повернулся и в удивлении поднял бровь.

– О каком же?

– Будьте настороже.

– Я всегда настороже, – ответил Арафат и забрался на заднее сиденье лимузина.

Машина тронулась с места и, развив скорость, исчезла из виду.

## Глава 42


Берлингтон. Штат Вермонт

– Вас зовут не Доминик Бонар, и в лондонской художественной галерее вы не работаете. На самом деле вы работаете на израильскую разведку. Мы уехали из Монреаля в такой спешке, поскольку у ресторана появился ваш приятель Габриель Аллон, который хотел меня убить.

У Жаклин разом перехватило горло и пересохло во рту. Но тут она вспомнила, что говорил ей в Лондоне Габриель: «У Доминик Бонар нет причин бояться этого человека. Если этот тип будет на тебя давить, огрызайся».

– Не понимаю, о чем вы говорите! Я не знаю никакого Габриеля Аллона. Немедленно остановите машину! Куда, к черту, вы меня везете? Что на вас нашло?

Тарик ударил ее пистолетом по голове. Это был короткий, хлесткий и очень болезненный удар, от которого у нее из глаз брызнули слезы. Она подняла руку, дотронулась до поврежденного места и обнаружила на пальцах кровь.

– Сукин сын!

Он проигнорировал ее и продолжал говорить:

– Итак, вы не Доминик Бонар, и в художественной галерее вы не работаете. Вы израильский агент и работаете на Ари Шамрона. В Монреале улицу Сен-Дени переходил Габриель Аллон. Он хотел меня застрелить.

– Как бы мне хотелось, чтобы вы перестали нести весь этот бред! Я представить не могу, о чем вы говорите. Повторяю, я не знаю никакого Габриеля Аллона. И Ари Шамрона я тоже не знаю.

Размахнувшись, он ударил ее снова. По тому же месту. Боль была такая сильная, что она, несмотря на все попытки сдержаться, залилась слезами.

– Перестаньте меня бить! Я говорю правду!

Снова удар – еще более сильный и болезненный.

– Меня зовут Доминик Бонар! Я работаю в художественной…

Он опять ее ударил. Сильнее прежнего. Жаклин почувствовала, что еще немного – и она потеряет сознание.

– Вы сукин сын! Ублюдок! – вскричала она, захлебываясь от рыданий и зажимая пальцами рану на голове. – Куда вы меня везете? Что собираетесь со мной делать?

Он снова ее проигнорировал. Казалось, он поставил своей целью не только причинить ей боль, но и окончательно вывести из себя. Потом, когда он заговорил снова, в его голосе неожиданно проступило сочувствие. Она знала, чего он добивался. Он хотел лишить ее способности оказывать ему всякое, даже пассивное, сопротивление, заставить поверить в то, что ее предали, оставили в одиночестве, предоставили самой себе.

– Вы были в Тунисе вместе с Габриелем Аллоном, изображали там его любовницу и участвовали вместе с ним в разработке операции по устранению Абу-Джихада.

– Я никогда не бывала в Тунисе и не была знакома с Габриелем Аллоном.

Он размахнулся, чтобы нанести ей новый удар, но на этот раз она успела прикрыть голову руками.

– Не бейте меня больше! – воскликнула она. – Прошу вас!

Он опустил руку. По-видимому, даже этому жестокому человеку было нелегко избивать плачущую женщину.

– Он малость постарел с тех пор, как я видел его в последний раз. Ничего удивительного, учитывая, что ему пришлось перенести.

Жаклин чувствовала, что ее воля к сопротивлению ослабевает. Постепенно она начала понимать, что такое реальная работа разведчика, которую она прежде рассматривала, как приключение – пусть даже и опасное. Она жаждала деятельности, которая могла бы наполнить ее существование великим смыслом, но взамен получила страх, кровь и боль. В этом-то и заключался главный секрет Шамрона, который он так и не удосужился ей раскрыть. При всем том она отдавала себе отчет, что должна что-то делать, чтобы иметь возможность снова контролировать ситуацию. Ее цели были ясны: разузнать планы Тарика и сообщить о них Габриелю и Шамрону. Другое дело, что она не имела ни малейшего представления о том, как их достичь. Неожиданно на передний план, заслоняя все остальные проблемы, выступил самый животрепещущий и насущный вопрос: как ей выжить?

– Тебя схватят, – хриплым от слез голосом произнесла она. – Вполне возможно, в это самое время за тобой охотится половина канадской и американской полиции. Ты никогда не доберешься до Нью-Йорка!

– Скорее всего, нас никто, кроме Габриеля Аллона и Шамрона, не разыскивает. Полагаю, они не стали просить помощи у канадцев или американцев, хотя бы потому, что для этого им пришлось бы объяснить, зачем они приехали в Канаду. Но они не могут этого сделать, не подставив под удар службу.

Тарик вынул из кармана куртки платок, протянул его Жаклин и жестом предложил приложить к ране.

– Между прочим, мы знали о том, что ты работаешь на службу, фактически с той самой минуты, когда ты переступила порог квартиры Юсефа.

– Откуда?

– Ты и в самом деле хочешь об этом знать?

– Хочу.

– Хорошо, я расскажу тебе об этом, но сначала тебе придется ответить на мои вопросы. Скажи, ты и вправду француженка?

Оказывается, всей правды он не знает, подумала Жаклин, но сказала другое:

– Да, я француженка.

– Но ты, несомненно, француженка еврейского происхождения?

– Это так.

– Доминик Бонар – твое настоящее имя?

– Нет.

– Какое твое настоящее имя?

В самом деле, какое? – задалась вопросом Жаклин. Быть может, Жаклин Делакруа? Но нет. Это имя придумал Марсель Ламбер для совсем еще юной, начинающей манекенщицы, приехавшей из Прованса. Уж если ей суждено умереть, она должна умереть под именем, которое ей дали при рождении.

– Меня зовут Сара, – сказала она. – Сара Халеви.

– Красивое имя. Что ж, Сара Халеви, полагаю, ты представляешь себе, как кончают агенты, оказавшиеся в твоем положении? – Он бросил на нее быстрый взгляд, дожидаясь ее реакции, но она и пальцем не шевельнула. Лишь смотрела на него с выражением холодной враждебности на лице. – Можешь называть меня Тарик, если, конечно, хочешь.

* * *

Тарик проговорил без перерыва почти час. Судя по всему, он немало гордился своими достижениями. И неудивительно: в конце концов, ему удалось переиграть одну из самых мощных разведывательных служб в мире. Он рассказал Жаклин, как он и его люди узнали о том, что Габриель снова стал работать на Шамрона. Потом он рассказал о секретной инструкции, которую получили все агенты его организации, и о том, что Юсеф сразу же уведомил контролировавшего его офицера о попытке красивой француженки вступить с ним в контакт.

– Мы велели Юсефу продолжать с тобой встречаться, а тем временем проверили в Париже твою легенду и обнаружили в ней крохотный пробел, пустячный недостаток, если разобраться, но это тем не менее заставило нас насторожиться. В Лондоне мы тебя сфотографировали и сравнили эту фотографию со снимком женщины, которая работала в Тунисе вместе с Габриелем Аллоном. После этого мы сказали Юсефу, чтобы он продолжал выстраивать отношения с Доминик Бонар, уделяя особое внимание их эмоциональной составляющей – в частности, развитию взаимного доверия.

Жаклин вспомнила продолжительные беседы, которые вел с ней Юсеф, все эти его ежевечерние лекции о страданиях палестинского народа. Тогда он рассказал ей, как заполучил шрамы на спине, а также о страшной судьбе, которая постигла обитателей лагеря беженцев в Шатиле. Интересное дело: все это время она думала, что контролирует игру – как-никак она представляла ведущую, манипулирующую сторону, – а на самом деле ситуацию держал под контролем Юсеф.

– Когда мы поняли, что ваши отношения достигли необходимой нам стадии, мы сказали Юсефу, чтобы он попросил тебя об одолжении. Он должен был предложить тебе сопровождать во время заграничного путешествия крупного палестинского функционера. Ты привела массу весомых аргументов против совместного путешествия с незнакомым человеком, но в конце концов согласилась. По той именно причине, что ты не Доминик Бонар, секретарша владельца лондонской художественной галереи, а Сара Халеви – агент израильской разведки. Ари Шамрон и Габриель Аллон предположили, причем совершенно правильно, что этим палестинским функционером окажусь я – и никто другой. Они исходили из хорошо известного им факта, что я во время проведения операций использую для прикрытия неосведомленных женщин. И они включили тебя в эту чрезвычайно опасную схему, поскольку страстно желали заполучить меня. Но теперь я собираюсь повернуть эту игру против них. Я хочу с твоей помощью заполучить Аллона.

– Оставь его в покое, – сказала Жаклин. – Аллон и так достаточно настрадался по твоей милости.

– Ты говоришь «Аллон настрадался», но забываешь о том, что он убил моего брата. Его страдания ничто по сравнению с тем горем, которое он причинил моей семье.

– Твой брат был террористом! Он заслуживал смерти.

– Мой брат сражался за свой народ. Он не заслуживал, чтобы его пристрелили, как собаку, когда он лежал в постели.

– Это было много лет назад и, как говорится, быльем поросло. Но если тебе так уж необходимо убить израильского агента, возьми мою жизнь, а не его.

– Благородный порыв, Сара, ничего не скажешь. Но ты должна иметь в виду, что твой друг Габриель вторую свою женщину мне без борьбы не уступит. Так что закрой глаза и расслабься. Путь нам предстоит длинный.

* * *

Время близилось к рассвету, когда Тарик, миновав Уайтстоун-бридж, въехал в Куинс. Когда же он миновал аэропорт Ла-Гуардиа, движение на улицах стало постепенно набирать силу. В это время небо на востоке окрасилось в светло-серый цвет, служивший предвестником скорого восхода. Тарик включил радио, прослушал отчеты о положении на дорогах, после чего прикрутил звук и сосредоточился на вождении. Через несколько минут в поле зрения путешественников возникла Ист-Ривер, а после этого Жаклин увидела первые солнечные лучи, позолотившие небоскребы Нижнего Манхэттена.

Тарик съехал с междугородного шоссе и покатил по улицам Бруклина. Теперь, когда встало солнце, она получила наконец возможность рассмотреть этого человека при дневном свете. Ночь, которую он провел за рулем, сильно сказалась на его внешности – и не лучшим образом. Он побледнел еще сильнее, хотя, казалось, такое невозможно, а глаза у него покраснели и слегка слезились. Машину он вел правой рукой, а левая покоилась на колене и сжимала рукоять пистолета.

Жаклин бросила взгляд на уличные знаки: Кони-Айленд-авеню. Дома, улицы да и сам урбанистический пейзаж вокруг несли отличительные черты Среднего Востока и Азии. Они проезжали мимо колоритных пакистанских рынков и декорированных в восточном стиле лавочек, в которых торговали фруктами. В лучах утреннего солнца поблескивали вывески и витрины ливанских и афганских ресторанов, ближневосточных туристических агентств, магазинов по продаже восточных ковров и глазурованной облицовочной плитки. В окне промелькнула мечеть с бело-зеленым, из искусственного мрамора, фасадом, пристроенным к зданию старого кирпичного пакгауза.

Тарик свернул на тихую, застроенную жилыми домами Парквиль-авеню, медленно проехал квартал и остановился у трехэтажного кирпичного здания на углу Ист-Инглиш-стрит. В цокольном этаже этого дома размещался магазин деликатесов, а остальную полезную площадь занимали апартаменты. Тарик выключил мотор и дважды нажал на клаксон. В квартире на втором этаже на короткое время зажегся свет.

– Сиди и жди, пока я обойду вокруг машины, – спокойно сказал Тарик. – Дверь не открывай. Если сделаешь попытку ее открыть, пристрелю. Когда выйдешь из машины, иди прямо к дому и поднимайся по лестнице. Если попытаешься крикнуть или сбежать, получишь пулю. Ты хорошо меня поняла?

Жаклин кивнула. Тарик сунул пистолет «Макаров» в наружный карман куртки и вышел из машины. Обойдя машину сзади, он подошел к той ее стороне, где сидела Жаклин, открыл дверцу и вытащил женщину за руку наружу. Потом он захлопнул дверцу, и они быстро зашагали через улицу. Дверь в подъезде цокольного этажа была приоткрыта. Они вошли в дом и пересекли маленькое замусоренное фойе. В полумраке темнел остов стоявшего у стены ржавого, без колес, велосипеда.

Тарик стал подниматься по лестнице, продолжая стискивать ее ладонь; его рука была горячая и влажная. В лестничном колодце пахло карри и скипидаром. Поднявшись на второй этаж, они пошли по коридору. Неожиданно открылась дверь, и в темном дверном проеме замаячил бородатый мужчина, облаченный в белый халат. Глянув на Тарика, он отступил в глубину квартиры и тихо прикрыл за собой дверь.

Они подошли к двери с табличкой «2А». Тарик огляделся и дважды негромко постучал.

Дверь распахнулась, и Лейла молча втащила Жаклин в квартиру.

## Глава 43


Нью-Йорк

Часом позже Ари Шамрон приехал в израильскую дипломатическую миссию при ООН, располагавшуюся на пересечении Второй авеню и Сорок третьей улицы. Раздвинув плечом группу демонстрантов, которые вечно здесь толкались, он, по-бычьи пригнув голову к груди, прошел в здание. Офицер из службы безопасности миссии ждал его в коридоре, и после того, как они встретились, проводил его в закрепленное за агентами спецслужб помещение. Там в компании трех весьма нервных на вид помощников находился премьер-министр. Он сидел за большим столом, выколачивая пальцами дробь по полированной столешнице. Шамрон опустился на стул и посмотрел на начальника протокольного отдела.

– Дайте мне копию делового расписания премьер-министра и покиньте помещение.

Когда помощники премьера во главе с начальником протокольного отдела вышли из комнаты, премьер сказал:

– Ну, что там у вас произошло в Монреале?

Шамрон во всех деталях описал ситуацию. Когда он закончил повествование, премьер-министр прикрыл глаза и некоторое время кончиками пальцев массировал переносицу. Наконец он произнес:

– Я вызвал тебя из бессрочного отпуска, Ари, чтобы ты восстановил репутацию службы, так что новые провалы мне ни к чему. Ты уверен, что канадцы ничего не знают о твоей подозрительной активности в Монреале?

– Уверен, премьер-министр.

– Как думаешь, твой агент еще жив?

– Трудно сказать, но в целом ситуация рисуется мне в мрачных тонах. Как известно, женщины, с которыми контактировал Тарик в процессе проведения своих операций, обычно плохо кончали.

– Если это дело выплывет наружу, журналисты нас доконают. Я уже вижу заголовки газет: «Красивая французская фотомодель оказалась секретным агентом израильской разведки!» Тебя это устраивает, Ари? Меня лично – нет!

– Что бы с ней ни случилось, протянуть от нее ниточку к нашей службе практически невозможно.

– Кто-нибудь из журналюг обязательно об этом пронюхает, Ари. Так всегда бывает.

– Если журналисты что-нибудь раскопают, мы воспользуемся услугами наших друзей вроде Бенджамина Стоуна, чтобы прижать их к ногтю. В любом случае, мы всячески будем отрицать вашу причастность к этому делу.

– Мне не нужно, чтобы вы отрицали мою причастность к этому делу. Важно, чтобы дела никакого не было. Не ты ли обещал принести мне на подносе голову Тарика, и при этом не наследить? Между прочим, голова Тарика мне все еще требуется, но я хочу, чтобы Жаклин Делакруа осталась в живых.

– Мы хотим того же самого, премьер-министр. Но в данный момент мы более всего озабочены вашей безопасностью.

Шамрон взял со стола копию делового расписания премьера и начал его читать:

– "После церемонии подписания соглашения в здании Организации Объединенных Наций премьер-министр отправляется на встречу с инвесторами, а затем посещает Нью-Йоркскую фондовую биржу. Оттуда он перемещается в «Уолдорф-отель», где инициативная группа «Друзья Сиона» дает в его честь ленч". – Шамрон на минуту оторвался от документа и поднял глаза на премьер-министра. – И это расписание только на первую половину дня! После ленча вы должны отправиться в Бруклин на встречу с представителями местной еврейской общины, где вам предстоит обсудить проблемы переговорного процесса на Среднем Востоке; затем вам необходимо вернуться на Манхэттен и посетить несколько приемов и коктейлей.

Шамрон положил расписание на стол и сказал:

– Для службы безопасности все эти мероприятия – сплошной кошмар. Я настоятельно рекомендую вам подключить к своей охране Габриеля Аллона.

– Почему именно Аллона?

– Потому что в Монреале ему удалось хорошо рассмотреть Тарика. Если тот окажется в толпе, Аллон его заметит.

– Скажи ему, чтобы не забыл надеть костюм.

– Боюсь, у него нет костюма.

– Ну так достань ему костюм, Ари!

* * *

Квартирка оказалась на удивление маленькой и состояла из скудно обставленной гостиной, кухни с двумя газовыми горелками, ванной комнаты и тесной спальни, где пахло плесенью. Окна были занавешены толстыми шерстяными одеялами, которые совершенно не пропускали света. Тарик открыл дверцу встроенного шкафа; там стоял большой чемодан с обтянутыми черной кожей твердыми фанерными боками. Тарик вытащил чемодан из шкафа, перенес в гостиную и, положив его на пол, поднял крышку. Под крышкой хранились тщательно отутюженные черные габардиновые брюки, белый смокинг, крахмальная белая рубашка и черный галстук-бабочка. В застегнутом на «молнию» боковом отделении лежал бумажник. Тарик раскрыл его и просмотрел содержимое. Там находились выданные Нью-йоркским департаментом полиции водительские права на имя Эмилио Гонсалеса, кредитная карточка «Виза», карточка постоянного посетителя видеосалона, несколько рецептов и пристегивавшийся к карману идентификационный нагрудный знак. Кемаль все предусмотрел и все сделал как надо.

Тарик некоторое время изучал фотографию. Эмилио Гонсалес – с небольшой лысиной и густыми черными усами. Щеки у него были полнее, чем у Тарика, но это легко исправить с помощью нескольких ватных тампонов. Тарик достал из чемодана одежду и аккуратно повесил на спинку стула. Потом он вынул из чемодана последнюю находившуюся там вещь – кожаный несессер с туалетными принадлежностями – и направился в ванную комнату.

Утвердив несессер на краю раковины, Тарик поставил фотографию Эмилио Гонсалеса на стеклянную полочку под зеркалом, после чего всмотрелся в свое отражение. Он едва узнал свое лицо: запавшие щеки, черные подглазья, пепельная кожа, бескровные губы… Частично это можно списать на недосып – он уже не помнил, когда в последний раз нормально спал, – но прежде всего столь драматическим изменениям в своей внешности он обязан болезни. Опухоль в мозгу все разрасталась, отчего у него часто немели конечности, звенело в ушах и страшно болела голова. Кроме того, он быстро утомлялся. Все это свидетельствовало о том, что жить ему осталось недолго. Он приехал в Нью-Йорк в исторический момент подписания мирного соглашения, когда времени у него в запасе почти не осталось.

Тарик открыл несессер, вынул бритву и ножницы и стал подстригать волосы. Но это было только начало. Чтобы преобразиться, ему понадобилось не менее часа.

Зато перевоплощение было полным. С выстриженными на затылке тонированными серебристой пудрой волосами, наклеенными черными усами и пополневшими благодаря ватным шарикам щеками он удивительно походил на изображение мужчины на фотографии. Но Тарик понимал, что внешнее сходство, пусть и разительное, еще не все. Если он и вести себя станет как Эмилио Гонсалес, тогда к нему ни один полицейский или агент секретной службы не придерется. Ни при каких условиях охрана не должна заподозрить в нем террориста. В противном случае его схватят и он умрет не в бою, а в американской тюрьме.

Тарик прошел в гостиную, снял одежду и натянул на себя костюм официанта. После этого он вернулся в ванную, чтобы в последний раз оглядеть себя в зеркале. Проведя щеткой для волос по своей только что обретенной проплешине, он почувствовал, как им стала овладевать депрессия. Мысль, что ему придется умереть на чужой земле, в чужом обличье другого человека и под другим именем, была чрезвычайно болезненной. С другой стороны, это стало бы вполне логичным завершением той жизни, которую он вел. Ему оставалось одно: сделать так, чтобы в последний миг своего существования он мог сказать себе, что его жизнь не пропала даром.

Размышляя об этом, он вышел из ванной и направился в спальню.

Находившаяся там Лейла вскочила и навела на него пистолет.

– Это я. Всего-навсего, – тихо сказал Тарик по-арабски. – Положи «пушку», пока она не выстрелила и кого-нибудь не убила.

Лейла сделала, как ей было велено, после чего в изумлении покачала головой.

– Это просто удивительно. Я бы никогда тебя не узнала.

– Именно этого я и добивался.

– Вот твое истинное призвание. Тебе следовало стать актером.

– Поздно… Итак, насколько я понимаю, у нас все готово. Теперь остается только дождаться Габриеля Аллона.

Тарик перевел взгляд на Жаклин. Она лежала на кровати в наручниках и прикованная к металлической кроватной спинке. Рот залеплен большим куском изоляционной ленты.

– Мне показался любопытным тот факт, что ты сразу же по приезде в Монреаль захотела проверить сообщения на автоответчике в своей лондонской квартире. Когда я работал на ФОП, мои люди установили, что израильтяне обладают технологиями, позволяющими им подключать к своему защищенному от прослушивания секретному кабелю телефон в любой точке света. Это давало им возможность переадресовывать телефонный звонок в хорошо всем известное здание на бульваре Царя Саула. Очевидно, твой лондонский телефон тоже подключен к этому кабелю. Надо полагать, когда ты набрала свой номер, оператор электронной связи израильской разведки почти мгновенно определил, что ты находишься в Монреале в отеле «Королева Елизавета».

Тарик присел на кровать, наклонился к Жаклин и отвел у нее со лба волосы. Она закрыла глаза и, поводя головой из стороны в сторону, попыталась увернуться от его прикосновений.

– Я решил воспользоваться этой израильской технологией, чтобы обмануть Ари Шамрона и Габриеля Аллона. Ты, возможно, этого не знаешь, но Лейла – прирожденная актриса. Когда я буду полностью готов к проведению акции, Лейла наберет твой лондонский номер и попытается выдать себя за тебя. Она сообщит вашим сотрудникам, где я нахожусь и что собираюсь делать. Ваша штаб-квартира немедленно свяжется с Ари Шамроном и передаст ему эту информацию. И тогда Ари Шамрон выпустит на сцену Габриеля Аллона. Я же, зная о том, что Аллон отправился по мою душу, буду иметь перед ним неоценимое преимущество.

Тарик достал пистолет и поддел Жаклин стволом за подбородок.

– Если будешь хорошо себя вести, тебе сохранят жизнь. После того, как Лейла сделает звонок по твоему лондонскому номеру, она с этой квартиры съедет. Так что от нее будет зависеть, оставить ли тебя в живых или позволить Шамрону заполучить твой прикованный к кровати труп. Ты меня понимаешь?

Все это время Жаклин смотрела на него с холодным презрением. Тарик с силой вдавил ствол пистолета ей в шею. Она застонала.

– Ты меня понимаешь?

Жаклин кивнула.

Он встал, засунул пистолет за спину и прошел в гостиную. Там он надел пальто и перчатки, подошел к двери, открыл ее и выскользнул из квартиры.

Стоял ясный холодный день, ярко светило солнце. Тарик надел темные очки и поднял воротник пальто. Потом он не торопясь добрался до Кони-Айленд-авеню, миновал ряд магазинов и ресторанов и вошел в бакалейную лавку восточных товаров. Когда он открыл дверь, звякнул висевший над дверью колокольчик, и на Тарика повеяло полузабытыми домашними запахами. В сумрачном помещении лавки пахло кофе, специями, жареной бараниной, медом и табаком.

За прилавком стоял черноволосый парнишка в спортивном свитере с надписью «Янки» на груди. Облокотившись на прилавок, он болтал по радиотелефону на арабском языке с марокканским акцентом.

– Финики, – сказал Тарик по-английски. – Мне нужны сушеные финики.

Парнишка прикрыл микрофон ладонью и сказал:

– В конце торгового зала. На полках слева от прохода.

Тарик пересек помещение магазина и подошел к полкам. Упаковки с финиками лежали на самом верху. Когда он приподнялся на носках, чтобы до них добраться, рукоять «Макарова» впилась ему в спину. Тарик достал с полки пакет и посмотрел на этикетку «Произведено в Тунисе». То, что надо.

Тарик оплатил покупку и вышел из лавки. От Кони-Айленд-авеню он двинулся в восточном направлении по тихим, застроенным недорогими жилыми домами улицам. Подойдя к станции метро «Ньюкирк-авеню», он купил жетон, спустился на платформу и стал прогуливаться взад-вперед по открытой платформе. Минуты через две подкатил поезд с литерой Q. Тарик сел в поезд и поехал на Манхэттен.

* * *

Габриель уже начал подумывать, что ему так никогда и не удастся найти Тарика. Он ехал по Парк-авеню в составе кортежа премьер-министра в принадлежавшем службе безопасности черном микроавтобусе, нафаршированном различной специальной аппаратурой. Впереди на расстоянии нескольких футов мягко шелестел шинами лимузин премьер-министра. Справа и слева от кортежа ехали мотоциклисты почетного эскорта. Габриель сидел рядом с водителем. Он надел серый костюм, который позаимствовал у одного из телохранителей премьера. Пиджак был великоват в плечах, а брюки – коротковаты. В этой связи Габриелю представлялось, что он выглядит, как полный болван – вроде того парня, который явился в дорогой ресторан без костюма и галстука и был вынужден позаимствовать у администрации блейзер, специально предназначенный для таких случаев. Впрочем, в данный момент это особого значения не имело, так как ему приходилось размышлять о куда более важных вещах.

До сих пор, правда, все шло гладко и обстановка озабоченности не вызывала. Премьер-министр пил кофе в тесном кругу крупных инвестиционных банкиров, обсуждая с ними перспективы делового сотрудничества и промышленного роста Израиля. Потом премьер побывал на Нью-йоркской фондовой бирже. Все это время Габриель неотлучно находился по правую сторону от него, не желая оставлять возможному злоумышленнику никаких шансов. Он сканировал взглядом мелькавшие перед ним словно в калейдоскопе лица – банкиров, промышленников, торговцев, швейцаров, людей из уличной толпы, – пытаясь отыскать среди них лицо Тарика. На рю Сен-Дени в Монреале он хорошо запомнил его внешность, а также издевательскую ухмылку, в которой он оскалил зубы, заталкивая Жаклин на заднее сиденье автомобиля.

В который уже раз Габриель задался вопросом, жива ли она, и подумал о тех несчастных женщинах, которых этот человек использовал, а потом убивал: американку в Париже, проститутку в Амстердаме, продавщицу в Вене…

Габриель взял у одного из телохранителей мобильный телефон и попытался связаться с Шамроном, но тот не взял трубку. Негромко выругавшись, Габриель отключил мобильник и вернул его телохранителю. Постепенно им стало овладевать чувство безнадежности. Складывалось такое впечатление, что Тарик снова их переиграл.

Кортеж начал втягиваться в подземный гараж отеля «Уолдорф-Астория». Когда машины остановились, премьер-министр выбрался из салона, пожал несколько тянувшихся к нему рук, после чего проследовал в сопровождении охраны в большой банкетный зал гостиницы. Габриель, держась от него в двух-трех шагах, шел следом. Когда премьер вошел в огромный банкетный зал, тысячи людей в едином порыве поднялись на ноги и зааплодировали. Шум стоял оглушительный, и если бы в этот момент раздался выстрел, его бы никто не услышал. Когда аплодисменты отгремели, премьер-министр прошел к подиуму и занял предназначавшееся ему почетное место. Пока произносились приветствия, речи и тосты, Габриель ходил кругами по залу, высматривая Тарика.

* * *

Тарик вышел на станции «Бродвей-Лафайет-стрит» и пересел в поезд номер пять, следовавший в верхнюю часть города. На станции «Восточная восемьдесят шестая улица» он вышел из метро и зашагал от Лексингтон-авеню в сторону Пятой авеню, вбирая в себя взглядом высившиеся по обеим сторонам улицы старые большие дома и особняки представителей американской элиты. Пройдя пару кварталов по направлению к Верхнему городу, он оказался на Восемьдесят восьмой улице. Там он остановился у старого, сложенного из песчаника большого дома, окна которого выходили в сторону парка. У дома стоял тяжелый трейлер компании «Элит кейтеринг», и от него в сторону служебного входа тянулись цепочки официантов в черных брюках и белых смокингах. Все они были нагружены подносами, коробками с едой и ящиками с выпивкой. Тарик посмотрел на часы. Ждать оставалось недолго. Он пересек Пятую авеню, опустился на освещенную солнцем скамейку и замер.

* * *

Жаклин прикрыла глаза, пытаясь заставить себя мыслить спокойно и рационально, не давая воли эмоциям. Насколько она поняла, Тарик решил использовать технологию и ресурсы службы, чтобы заманить Габриеля в ловушку. На мгновение она представила себе Тарика в новом обличье. Даже ей стоило большого труда его узнать, а между тем она провела с ним последние восемнадцать часов, ни на минуту не разлучаясь. Габриелю будет трудно, если не сказать невозможно, его распознать. Тарик прав: все преимущества на его стороне. Габриелю не удастся заметить его в толпе.

В спальню вошла Лейла с чашкой чая в руке; из-за пояса ее джинсов торчала рукоять пистолета. С минуту она ходила по комнате, попивая чай и поглядывая на Жаклин, потом присела на край кровати.

– Скажи мне одну вещь, Доминик. Ты занималась с Тариком любовью в Монреале?

Жаклин в недоумении посмотрела на женщину, задаваясь вопросом, какое значение это может иметь теперь, когда запланированная Тариком акция вступила в решающую фазу. Между тем Лейла расстегнула на ней блузку, обнажила живот и вылила ей на кожу плескавшийся в чашке горячий, как огонь, чай.

Липкая лента, которой был заклеен рот Жаклин, приглушила крик. Лейла с невозмутимым видом подула на обожженное место и застегнула блузку, но прикосновение легкой хлопковой материи к ожогу не ослабило боли, а, напротив, усилило. Жаклин закрыла глаза, сдерживая рвущиеся наружу злые слезы.

Лейла сказала:

– Попробуем еще раз. Итак, ты занималась когда-нибудь любовью с Тариком?

Жаклин, не открывая глаз, помотала из стороны в сторону головой.

– Тем хуже для тебя, – усмехнулась Лейла. – Я слышала, что он великолепный любовник. Его американская подружка в Париже рассказала мне, как он занимался с ней сексом, во всех деталях. В определенном смысле ей повезло, что он ее убил. Вряд ли бы она нашла другого мужчину, который любил бы ее так же страстно и изобретательно. Без Тарика ее жизнь была бы сведена к серии следующих одно за другим горьких разочарований.

Жаклин пришла к выводу, что ей никогда из этой квартиры не выйти. Лейла – чистой воды психопатка, которая, судя по всему, оставлять ее в живых не собиралась. Вполне возможно, смерть Жаклин даже доставила бы ей удовольствие. Ну нет, подумала Жаклин. Уж если ей суждено умереть, она примет смерть на своих условиях. Ценой своей жизни она спасет Габриеля! С другой стороны, это легче сказать, чем сделать.

Так как же ей поступить?

Она должна что-нибудь придумать, чтобы выбраться из этой западни. А для этого ей прежде всего необходимо упросить Лейлу освободить ее от наручников.

Жаклин сквозь залеплявшую ей рот липкую ленту пробормотала:

– Мне нужно в ванную.

– Что ты сказала?

Жаклин повторила свои слова, приложив все силы к тому, чтобы они прозвучали более явственно.

– Если нужно – иди, – цинично ответила Лейла.

– Прошу вас, – пробормотала Жаклин.

Лейла поставила пустую чашку на пол и вытащила из-за пояса джинсов пистолет.

– Помни, ты нам больше не нужна. Если попытаешься сбежать, я тебя пристрелю – разнесу пулей сорокового калибра твое красивое лицо. Ты хорошо меня поняла?

Жаклин кивнула.

Лейла расстегнула и сняла наручники с ее рук и ног.

– Поднимайся, – скомандовала женщина. – Медленно. А потом, держа руки за головой, так же медленно иди в ванную.

Жаклин сделала, как ей было велено. Войдя в ванную, она повернулась, чтобы закрыть дверь. Лейла направила ствол ей в лицо.

– Что, интересно знать, ты собираешься делать?

– Прошу вас, – умоляюще произнесла Жаклин.

Лейла окинула взглядом крошечную, без окон, ванную. Попасть туда и выйти оттуда можно было только через дверь.

– Когда закончишь, постучи, – сказала Лейла. – Но не выходи, пока я не разрешу.

Жаклин спустила джинсы и уселась на унитаз. Что же дальше? Чтобы выбраться из квартиры, нужно было нейтрализовать Лейлу, а для этого ей требовалось хоть какое-то оружие. Быть может, ей удастся оглушить Лейлу крышкой от бачка? Вряд ли. Уж слишком она большая и тяжелая. Жаклин осмотрела ванную комнату. Во встроенном шкафчике и на полке имелись флакон с шампунем, жестянка с кремом после бритья, кусок мыла, использованное лезвие от безопасной бритвы, пилка для ногтей…

Пилка для ногтей.

Она лежала на стеклянной полочке под зеркалом и представляла собой полоску металла, закругленную с одной стороны и заостренную с другой. Жаклин вспомнила курс по самообороне, который читали в академии. Там, между прочим, говорилось, что смертоносным оружием может стать практически любой предмет – главное, нанести удар в нужное место: в глаз, в ухо, в горло. Жаклин взяла пилку, зажала в ладони так, чтобы наружу высовывался лишь ее заостренный кончик около дюйма длиной, и размахнулась, примериваясь, как лучше ударить.

«Смогу ли я воспользоваться этой штукой? – задалась она вопросом. – Хватит ли у меня для этого духу?»

Она подумала о печальной участи, которую Тарик уготовил Габриелю, и о том, что сделает с ней перед уходом Лейла. Чтобы еще больше поднять свой боевой дух, она приподняла блузку и посмотрела на покрасневшую обожженную кожу на животе.

Потом она встала с унитаза, натянула джинсы и постучала.

– Медленно открой дверь и выходи, руки держи за головой.

Жаклин спрятала пилку в ладони, открыла дверь и заложила руки за голову. Потом она вышла из ванной и направилась в гостиную. Там стояла Лейла с нацеленной ей в грудь «пушкой».

– Возвращайся в спальню, – скомандовала она, взмахнув пистолетом.

Жаклин повернулась и пошла в спальню. Лейла последовала за ней, держа пистолет в вытянутых руках. Подойдя к кровати, Жаклин остановилась.

Лейла скомандовала:

– Ложись на спину и защелкни наручник на правом запястье!

Жаклин колебалась.

– Ложись и пристегивайся! – крикнула Лейла.

Жаклин крутанулась вокруг своей оси. При этом она большим пальцем выдвинула острие зажатой у нее в ладони пилки наружу и размахнулась. Лейла никак не ожидала подобного развития событий. Вместо того, чтобы стрелять, она выставила вперед руки. Жаклин целилась ей в ухо, но Лейла двигалась слишком быстро, и она промахнулась: конец пилки лишь рассек скулу.

Рана оказалась глубокой – сразу же потекла кровь, Лейла взвыла от боли и выронила пистолет.

Жаклин, подавив усилием воли естественное желание наклониться за пистолетом, отвела руку в сторону и нанесла ей новый удар сбоку. На этот раз заостренный конец пилки вонзился в шею. Струей ударила горячая кровь, окатив Жаклин руки.

Она выпустила пилку, которая осталась торчать у Лейлы в шее. Лейла смотрела на Жаклин в упор. В ее глазах одновременно проступили боль, ужас и изумление. Потом она вцепилась пальцами в торчавший у нее из шеи предмет.

Жаклин нагнулась и подняла пистолет с пола.

Лейла вытащила пилку из раны и бросилась на Жаклин, полоснув ее побелевшим от ярости взглядом.

Жаклин вскинула «пушку» и выстрелила Лейле в сердце.

## Глава 44


Нью-Йорк

Тарик поднялся со скамейки и пересек Пятую авеню. Подошел к служебному входу большого дома и поднял стоявший в коридоре ящик с шампанским. Мужчина в фартуке и с зачесанными назад волосами, блестевшими от геля, поднял на него глаза.

– Что это ты делаешь, хотел бы я знать?

Тарик, продолжая держать ящик, неопределенно пожал плечами.

– Меня зовут Эмилио Гонсалес.

– И что с того?

– Мне сказали сюда прийти. Я работаю в компании «Элит кейтеринг».

– Почему в таком случае я тебя не знаю?

– Я вышел на работу по заданию этой компании в первый раз. Сегодня утром мне позвонил какой-то парень и сказал, чтобы я побыстрее отрывал свою задницу от дивана и шел сюда, потому что здесь большое мероприятие и требуются дополнительные рабочие руки. Вот я и пришел.

– Это верно. Мероприятие здесь большое, и от лишней пары рабочих рук я бы не отказался. Между прочим, ожидаются какие-то шишки. Я это к тому говорю, что кругом до черта агентов из службы безопасности.

– И что же?

– Если пришел, то какого черта здесь стоишь? Тащи этот ящик наверх, а потом присоединяйся ко мне и моим ребятам.

– Слушаю, сэр.

* * *

Звук выстрела прозвучал в маленькой квартире, как пушечный залп. Его не могли не услышать. Жаклин надо было побыстрее уносить ноги. Но прежде она должна была сделать одну очень важную вещь: сообщить Габриелю о планах Тарика.

Она переступила через лежавший на полу труп Лейлы, подошла к телефону и набрала номер своей лондонской квартиры. Услышав свой записанный на автоответчик голос, она набрала еще три цифры. В трубке послышались щелчки, легкое гудение, а потом голос незнакомой молодой женщины:

– Слушаю.

– Мне нужен Ари Шамрон. Приоритет номер один, дело не терпит отлагательства.

– Назовите кодовое слово.

– "Джерико". Поторопитесь, прошу вас.

– Подождите, пожалуйста.

Спокойствие, звучавшее в голосе этой женщины, убивало. В трубке снова что-то защелкало и загудело, после чего на линии прорезался голос Шамрона.

– Жаклин? Это и вправду ты? Где ты?

– Не знаю точно. Полагаю, где-то в Бруклине.

– Держись. Сейчас мне из штаб-квартиры сообщат твой точный адрес.

– Не уходите, не оставляйте меня одну!

– Я никуда не ухожу и по-прежнему с тобой.

Жаклин начала всхлипывать.

– Что случилось?

– Тарик отправился на операцию. Одет, как официант. Выглядит по-другому, нежели в Монреале. Он хотел использовать наш специальный кабель, чтобы заманить Габриеля в ловушку, но я ранила Лейлу пилкой для ногтей, а потом добила выстрелом из пистолета.

Жаклин отдавала себе отчет, что говорит, как истеричка, но ей было наплевать.

– Эта женщина все еще там?

– Да, лежит на полу в двух шагах от меня. Ох, Ари, как все это ужасно!

– Тебе надо срочно оттуда убираться. Но прежде ответь на один вопрос: ты знаешь, куда направился Тарик?

– Нет.

В этот момент она услышала в коридоре чьи-то тяжелые шаги. Вот дьявольщина!

– Кто-то идет, – прошептала она в трубку.

– Немедленно эвакуируйся!

– Отсюда только один выход.

В дверь дважды постучали. Стук был такой громкий, что, казалось, от него сотрясалась вся квартира.

– Я не знаю, что мне делать, Ари!

– Сиди тихо и жди.

В дверь снова постучали. Трижды – и еще громче прежнего. Но шагов слышно не было. Тот, кто стоял у двери, никуда уходить не собирался.

Жаклин была не готова к тому, что за этим последовало. Стук сменился грохотом и треском выламываемой дверной створки. Эти звуки показались оглушительными, и Жаклин представилось, что в квартиру ворвались сразу несколько человек, но в помещение проник только один мужчина – тот самый, который на минутку выглянул в коридор, когда Тарик вел Жаклин на квартиру.

В руках он сжимал бейсбольную биту.

Жаклин выронила трубку. Мужчина посмотрел на труп Лейлы, перевел взгляд на Жаклин, поднял биту и бросился на нее. Жаклин навела на него пистолет и дважды нажала на спуск. Загрохотали выстрелы. Первая пуля ударила мужчину в плечо, заставив крутануться винтом, вторая поразила его в спину, повредив позвоночник. Жаклин шагнула вперед и сделала еще два выстрела.

Комната наполнилась пороховым дымом; запахло кордитом, пол и стены были забрызганы кровью. Жаклин схватила висевшую на шнуре трубку и торопливо поднесла к уху.

– Ари?

– Слава Богу, это ты. Слушай меня внимательно, Жаклин! Тебе нужно оттуда уходить. Сию же минуту.

– И куда же мне идти?

– Судя по всему, сейчас ты находишься в Бруклине, на углу Парквиль-авеню и Восточной восьмой улицы.

– Я не знаю города. Все эти названия ничего для меня не значат.

– Уходи из дома и иди к Парквиль-авеню. Там повернешь налево и дойдешь до Кони-Айленд-авеню, а затем повернешь направо. Ни в коем случае не пересекай Кони-Айленд. Оставайся на той стороне улицы, по которой идешь. Продолжай двигаться вперед. Через некоторое время подъедет мой человек и подхватит тебя.

– Какой человек? Кто он?

– Не задавай лишних вопросов и делай, как я сказал. Прежде всего уходи из дома!

С этими словами Шамрон отключил мобильник.

Жаклин швырнула трубку и подняла свое пальто, лежавшее на полу у кровати. Натянув его и сунув пистолет в карман, Жаклин вышла из квартиры. Она точно следовала всем наставлениям, которые дал ей Шамрон, и уже через несколько минут оказалась на Кони-Айленд-авеню. Оглядевшись, она втянула голову в плечи и зашагала мимо витрин магазинов и ресторанов в восточном стиле.

* * *

Примерно на расстоянии мили от Кони-Айленд располагался Еврейский общественный центр Нью-Йорка. Габриель стоял в нескольких футах от премьер-министра, который зачитывал по бумажке краткую историю израильской секретной службы МОССАД, обращаясь к группе американских школьников еврейской национальности. Агент службы безопасности премьер-министра приблизился к Габриелю, дотронулся до плеча и прошептал:

– Тебе звонят. Судя по всему, звонок срочный.

Габриель вышел из актового зала в фойе. Подошел еще один телохранитель и передал ему мобильник.

– Алло?

Шамрон сказал:

– Она жива.

– Что с ней? Где она?

– Движется по Кони-Айленд-авеню в твою сторону. Идет по западной стороне улицы. Она одна. Поезжай и подхвати ее. Она сама расскажет тебе о своих подвигах.

Габриель отключил мобильник и посмотрел на телохранителя премьера:

– Мне нужна машина. Немедленно!

* * *

Двумя минутами позже Габриель ехал в северном направлении вдоль Кони-Айленд-авеню, сканируя взглядом фигуры пешеходов на тротуаре. Шамрон сказал ему, что Жаклин будет идти по западной стороне улицы, но Габриель для верности поглядывал в обе стороны – на тот случай, если она что-нибудь перепутала или перешла улицу. Продолжая движение в северном направлении, он автоматически фиксировал взглядом таблички с названиями улиц: «Авеню L», «Авеню К», «Авеню J»…

Чертовщина какая-то! Куда, спрашивается, она запропастилась?

Габриель заметил ее на пересечении улиц Кони-Айленд и авеню Н. Волосы у нее были в беспорядке, лицо распухло… Она походила на человека в бегах, но собранна и спокойна. Габриель видел, как время от времени она поворачивала голову к проезжей части и оглядывала улицу в оба конца.

Габриель резко повернул, притер машину к бровке и, протянув руку, открыл дверцу для пассажира. Жаклин попятилась и сунула руку в карман. Потом увидела лицо человека в машине, и выдержка ее оставила.

– Габриель, – прошептала она. – Слава Богу…

– Залезай, – спокойным голосом произнес он.

Она забралась в машину и захлопнула дверцу.

Когда они проехали несколько кварталов, она сказала:

– Притормози.

Он свернул в боковую улицу и остановился, но двигатель выключать не стал.

– С тобой все в порядке, Жаклин? Расскажи мне, что с тобой случилось.

Вместо этого она заплакала: сначала тихо, почти беззвучно, а потом в голос, захлебываясь от рыданий; при этом все ее тело содрогалось. Габриель привлек ее к себе и обнял за плечи.

– Все уже закончилось, – негромко сказал он. – Закончилось, понимаешь?

– Никогда меня больше не покидай, Габриель. Будь со мной, Габриель. Прошу тебя, всегда будь со мной…

## Глава 45


Нью-Йорк

Тарик расхаживал по великолепно обставленным комнатам, где окна выходили на Центральный парк. Гости ставили и клали на его овальный поднос всевозможные предметы – пустые стаканы, скомканные салфетки, тарелки с недоеденными закусками, сигаретные окурки… Тарик посмотрел на часы. К этому времени Лейла должна была сделать звонок по лондонскому номеру Жаклин. Возможно, Аллон уже в пути. Скоро Тарик его увидит.

Тарик прошел через библиотеку. Двойные французские двери вели на террасу. Несмотря на холод, несколько гостей стояли там и наслаждались открывавшимся перед ними видом. Когда Тарик ступил на террасу, до его слуха донеслось отдаленное завывание полицейских сирен. Он подошел к балюстраде и глянул на Пятую авеню. Туда из-за поворота в сопровождении почетного эскорта из мотоциклистов выруливал официальный кортеж.

Высокий гость в скором времени должен был войти в здание.

Но куда запропастился Аллон?

– Эй, вы меня слышите? Подойдите, пожалуйста, ко мне.

Тарик огляделся. Его взмахом руки подзывала к себе дама в мехах. Он до такой степени был заворожен зрелищем приближавшегося кортежа, что на минуту забыл о взятой им на себя роли официанта.

Женщина держала в руке бокал с недопитым красным вином.

– Извините, вы не могли бы это у меня забрать?

– Разумеется, мадам.

Когда он подошел к группе оживленно переговаривавшихся гостей, женщина, не глядя на Тарика, протянула руку и попыталась поставить бокал на его поднос. Бокал не удержался на высокой ножке, опрокинулся, и красное вино выплеснулось на белый смокинг Тарика.

– О Господи! – сказала женщина. – Мне очень жаль, что так получилось, поверьте. – С этими словами она как ни в чем не бывало повернулась к гостям и возобновила прерванную беседу.

Тарик отнес поднос на кухню.

– Что это с тобой, парень? – осведомился его босс Родней – мужчина в фартуке и с блестевшими от геля волосами.

– Леди пролила вино на мой смокинг.

Тарик поставил заполненный пустой посудой и объедками поднос на окованный жестью прилавок рядом с мойкой. В следующее мгновение в зале, который он только что покинул, загремели аплодисменты: почетный гость вошел в помещение. Тарик взял из стопки чистый поднос, повернулся и зашагал к выходу.

Родней окликнул его:

– Куда ты направляешься?

– В зал, конечно. Выполнять свою работу.

– В таком виде в зал ты не пойдешь. С этой минуты будешь работать на кухне. Иди к мойке и помоги ребятам разобраться с посудой.

– Я могу почистить смокинг.

– Это красное вино, приятель. Твоему смокингу пришел конец.

– Но…

– Никаких «но»! Становись вот сюда и берись за тарелки.

* * *

– Очень рад, что мне вновь представилась возможность вас увидеть, президент Арафат, – сказал Дуглас Кэннон.

Тот улыбнулся:

– Я тоже рад вас видеть, сенатор Кэннон. Или мне следует называть вас «посол Кэннон»?

– Называйте меня Дуглас – и не ошибетесь.

Кэннон стиснул в своей огромной ладони маленькую руку Арафата и энергично тряхнул. Кэннон был высоким, с широкими плечами и гривой непокорных седых волос. Его талия за последние годы основательно увеличилась в размерах, но хорошо скроенный синий блейзер этот недостаток скрывал. Журнал «Нью-Йорк мэгэзин» как-то раз назвал сенатора Периклом наших дней – и неудивительно. Это был известный ученый и филантроп, поднявшийся из недр академической науки к вершинам политического Олимпа и ставший одним из наиболее влиятельных представителей демократической партии в сенате. Двумя годами раньше его отозвали из отставки и предложили занять пост чрезвычайного и полномочного посла Соединенных Штатов при Сент-Джеймсском дворе в Лондоне. Однако его деятельность на дипломатическом поприще долго не продлилась, так как он был тяжело, почти смертельно ранен при нападении террористов. Сейчас, впрочем, Кэннон был в порядке и даже словом не обмолвился о том, что с ним произошло. Подхватив Арафата под локоть, сенатор повел его к гостям.

– Покушение на вашу жизнь сильно опечалило меня, Дуглас, – сказал Арафат. – Приятно осознавать, что вы снова в форме. Кстати, вы получили цветы, которые мы с Сулой вам послали?

– Получил. Это был самый красивый букет во всем госпитале. Позвольте мне лично поблагодарить вас за подарок. Но не будем больше говорить о моей скромной персоне. Пойдемте к гостям. Здесь собралось много людей, которые хотели бы познакомиться с вами поближе.

– Не сомневаюсь, – сказал Арафат, растягивая губы в улыбке. – Ведите же меня к ним, Дуглас.

* * *

Габриель ехал по Бруклин-бридж, направляясь на Манхэттен. К этому времени Жаклин уже пришла в себя и во всех подробностях рассказала ему о том, что произошло за последние сорок восемь часов, начиная с того момента, как она оказалась на конспиративной квартире Юсефа неподалеку от аэропорта Хитроу. Габриель старался слушать ее спокойно, не подключая эмоций, чтобы злость не мешала ему кропотливо исследовать ткань повествования в поисках ключа, который помог бы раскрыть планы Тарика.

Одна деталь привлекла его внимание. Почему, интересно знать, Тарик решил подманить его к себе посредством телефонных переговоров со штаб-квартирой службы на бульваре Царя Саула, когда Лейла должна была сыграть роль Жаклин?

Вполне возможно, ответ лежит на поверхности. Тарик не был уверен, что Габриель будет находиться в нужное время в том месте, где он собирался нанести удар. Но откуда подобная неуверенность? Если Тарик приехал в Нью-Йорк для того, чтобы убить премьер-министра Израиля, вдруг заделавшегося великим миротворцем, с его стороны было бы вполне резонно предположить, что Габриеля подключили к охране премьера. В конце концов, два дня назад он собственными глазами видел Габриеля в Монреале.

Габриелю вспомнилась картина Ван Дейка: религиозная сцена на поверхности лакокрасочного слоя, а под ней портрет малопривлекательной особы женского пола. Одна картина, две реальности. Операция, которую проводил Габриель, напоминала такую же картину. Это не говоря уже о том, что до сих пор Тарик переигрывал его по всем параметрам.

«Чтоб тебя черти взяли, Габриель! Почему ты не хочешь довериться своей интуиции?»

Он достал мобильник и набрал номер Шамрона, который находился в это время в израильской дипломатической миссии. Когда в трубке послышался его голос, Габриель спросил:

– Где сейчас Арафат?

Некоторое время он слушал Шамрона, потом сказал:

– Вот дерьмо! Я полагаю, что Тарик, переодетый и загримированный под официанта, находится там. Скажи его людям, что я сейчас туда приеду.

Габриель отключил мобильник и посмотрел на Жаклин.

– "Пушка" Лейлы по-прежнему с тобой?

Она кивнула.

– Что-нибудь осталось?

Жаклин вытащила из рукоятки магазин и пересчитала оставшиеся в нем патроны.

– Пять штук.

Габриель повернул на север к федеральной магистрали и вдавил в пол педаль акселератора.

* * *

Тарик подошел к выходу из кухни и глянул в щелку двери на то, что происходило в большой, похожей на зал комнате. Там то и дело вспыхивали блицы фотокамер: желающих сфотографироваться с Арафатом было хоть отбавляй. Тарик покачал головой. Всего десять лет назад подавляющее большинство этих людей называли Арафата не иначе, как кровавым террористом. Теперь же с ним носились, как со знаменитым рок-певцом, который для создания имиджа крутого парня заматывал голову каффией.

Тарик оглядел комнату в поисках Аллона. Похоже, что-то пошло не так. Быть может, Лейле не удалось связаться со штаб-квартирой службы на бульваре Царя Саула. Или же Аллон затеял какую-то новую игру. Впрочем, каковы бы ни были причины его отсутствия, больше тянуть с началом акции нельзя. Тарик знал Арафата лучше, чем кто-либо. Старик был знаменит тем, что имел обыкновение в последний момент кардинально менять свои планы. Только благодаря этому свойству своей натуры ему удавалось выживать все эти годы. Он мог уйти с вечера в любую минуту, и тогда Тарик лишился бы возможности выпустить в него пулю.

Он-то хотел убить их обоих сразу – и Аллона и Арафата. Это был бы, так сказать, одновременный акт двойного мщения, но все шло к тому, что этому не суждено было случиться. Как только он убьет Арафата, на него навалятся его телохранители. Тарик будет драться с ними, причем драться отчаянно; он не оставит этим парням выбора, и им придется его пристрелить. Но всякая смерть лучше мучительной смерти от мозговой опухоли. Аллон опоздал на финальный акт драмы, а следовательно, останется в живых. Но трусливому изменнику Арафату распрощаться с жизнью все-таки придется.

Родней похлопал Тарика по плечу.

– Начинай мыть тарелки, дружок! В противном случае это будет последний большой прием в твоей жизни.

Родней удалился. Тарик зашел в кладовку, включил свет и, приподнявшись на носках, достал с верхней полки пакет с сушеными тунисскими финиками, который положил туда час назад. На кухне он высыпал финики из пакета в белую фарфоровую тарелку, поставил ее на поднос и, держа поднос перед собой, направился в зал.

Арафат стоял в центре большой гостиной в окружении полудюжины помощников, телохранителей и толпы доброжелателей. Рядом с ним возвышался сенатор Кэннон. Тарик двинулся сквозь толпу к Арафату, чувствуя, как впивается ему в живот при каждом шаге рукоять «Макарова». Сейчас Арафат был от него в десяти футах, но между ним и Тариком находились пять человек, в том числе один телохранитель. Палестинец был такой маленький, что Тарику стоило немалых усилий фиксировать взглядом его положение в толпе – в большинстве случаев он видел только его черно-белую каффию. Если он выхватит «Макаров» сейчас, один из телохранителей обязательно заметит резкое характерное движение и откроет огонь. Нет, прежде чем вынимать пистолет, он должен подобраться к Арафату поближе. Необходимо разыграть карту с финиками – не зря же он прихватил их с собой.

Но тут Тарик столкнулся с новой проблемой: толпа вокруг Арафата была такая густая, а люди стояли так плотно друг к другу, что продвинуться вперед хотя бы на шаг не было никакой возможности. Перед Тариком стоял человек в темно-сером костюме. Когда Тарик дотронулся до его плеча, он повернулся, мельком глянул на поднос, заметил белый официантский смокинг и покачал головой:

– Спасибо, не надо.

– Это финики для президента Арафата, – сказал Тарик, и мужчина, немного поколебавшись, сделал шаг в сторону.

Теперь Тарику предстояло иметь дело с женщиной. Он повторил маневр: дотронулся до ее плеча, а когда она повернулась, продемонстрировал ей финики на подносе и объяснил ситуацию. Она отошла в сторону, и Тарик продвинулся к Арафату еще на три фута. Правда, следующий человек в толпе оказался одним из помощников Арафата. Тарик уже поднял руку, чтобы похлопать его по плечу, как вдруг услышал звонок мобильника. Помощник Арафата сунул руку в карман пиджака, выхватил аппарат и торопливо поднес к уху. Несколько секунд он с напряженным лицом слушал своего абонента, затем сунул телефон в карман и, наклонившись вперед, что-то зашептал Арафату на ухо. Арафат повернулся к сенатору Кэннону и произнес:

– Боюсь, меня ждет срочное дело.

Этот парень неимоверно, просто дьявольски удачлив, подумал Тарик.

Арафат сказал:

– Мне необходимо переговорить по телефону в спокойной обстановке.

– Полагаю, мой кабинет подойдет вам как нельзя лучше. Прошу вас, идите за мной.

Арафат выбрался из толпы и в сопровождении сенатора Кэннона и своих помощников двинулся по коридору в сторону хозяйских апартаментов. Миг – и они скрылись из виду. Один из телохранителей Арафата тут же занял пост у двери. Минутой позже сенатор Кэннон и помощники палестинского лидера вышли из кабинета и присоединились к гостям.

Тарик понял, что пришло время нанести удар. Другой такой возможности ему могло не представиться. Держа перед собой поднос и лавируя среди толпы, он пересек гостиную, прошел по коридору и остановился напротив охранника. Это был сотрудник личной охраны Арафата, который не мог не знать, что его босс без ума от хороших тунисских фиников.

– Один из помощников мистера Арафата велел мне принести ему вот это.

Телохранитель посмотрел на тарелку с финиками, потом перевел взгляд на Тарика.

«Эту проблему можно разрешить двумя способами, – думал Тарик, поглядывая на охранника и мысленно к нему обращаясь. – Или ты пропустишь меня, и тогда, возможно, останешься в живых, или же, если ты заупрямишься, я пристрелю тебя и все равно войду в кабинет».

Телохранитель взял с тарелки финик, бросил его в рот, после чего отворил дверь и сказал:

– Поставишь поднос на стол и сразу же выйдешь. Понял?

Тарик кивнул и вошел в комнату.

* * *

Габриель припарковал свой «универсал» на Восемьдесят восьмой улице, выскочил из машины и, не обращая внимания на окрики патрульного, побежал через дорогу к большому дому на Пятой авеню. Жаклин следовала за ним, отставая на несколько шагов. Когда они вошли в коридор, их встретили три человека: сотрудник личной охраны Арафата, агент американской службы безопасности дипломатического корпуса и полицейский из Нью-йоркского департамента полиции.

Лифтер распахнул перед ними двери лифта. Когда все пятеро погрузились в кабину, он нажал на кнопку семнадцатого этажа.

– Надеюсь, приятель, у вас верная информация, – сказал агент СБДК.

Габриель кивнул, вынул из кармана куртки «беретту», оттянул затвор, досылая патрон в патронник, и засунул оружие за пояс брюк.

– Господь всемогущий! – проблеял лифтер.

* * *

Кабинет был невелик, но изящно обставлен. У окна помещался старинный резной письменный стол, рядом стояло обитое лайкой кресло, вдоль стен высились полки, заставленные книгами по истории и биографическими изданиями из серии «Жизнь великих людей». Скрытые в подвесном потолке лампы давали мягкий рассеянный свет. У стены по правую сторону от стола находился мраморный камин, в котором, негромко потрескивая, ровно горели аккуратные деревянные чурбачки. Арафат, прижимая к уху трубку телефона, молча слушал своего собеседника. Только под конец разговора он произнес несколько слов по-арабски, после чего повесил трубку и посмотрел на Тарика. Когда взгляд Арафата остановился на тарелке с финиками, его лицо озарилось теплой, по-детски беззащитной и открытой улыбкой.

Тарик по-арабски сказал:

– Мир вам, президент Арафат. Один из ваших помощников попросил принести вам эти плоды.

– Финики! Какая прелесть. – Арафат взял с тарелки финик, со всех сторон его осмотрел и отправил в рот. – Эти финики из Туниса, я уверен в этом.

– Полагаю, вы правы, президент Арафат.

– Вы говорите по-арабски с палестинским акцентом.

– Потому что я палестинец, сэр.

– Из какой части Палестины вы родом?

– До Катастрофы моя семья жила в Верхней Галилее. Я родился и вырос в лагере беженцев в Ливане.

Тарик поставил поднос на стол и расстегнул смокинг, чтобы облегчить себе доступ к торчащему за поясом пистолету «макаров». Арафат склонил голову набок и дотронулся пальцем до своей оттопыренной нижней губы.

– Тебе нехорошо, брат мой?

– Просто немного устал. В последнее время мне пришлось много и тяжело работать.

– Я знаю, что такое усталость, брат мой. И знаю, что такое бессонница. И я, и мои люди страдали от переутомления и недостатка сна долгие годы. Но ты страдаешь не только от усталости или недосыпа. Ты болен, брат мой, и я это чувствую. Я очень хорошо чувствую такого рода вещи. У меня на это особый дар.

– Вы правы, президент Арафат. В последнее время мне и впрямь часто бывает нехорошо.

– Какова же природа твоей болезни, брат мой?

– Прошу, оставим этот разговор, президент Арафат. Вы слишком значительный человек и слишком заняты важными политическими делами, чтобы тратить свое драгоценное время, обсуждая проблемы простого работяги, вроде меня.

– Вот тут-то ты и ошибся, брат мой. Я всегда считал себя отцом всех палестинцев. Когда страдает один из них, страдаю и я.

– Ваши слова очень много для меня значат, президент Арафат.

– Скажи, брат мой, уж не опухоль ли заставляет тебя страдать? У тебя какая-то разновидность рака, не так ли?

Тарик промолчал. Арафат же резко изменил направление беседы:

– Скажи мне одну вещь, брат мой. Который из моих помощников попросил тебя принести мне финики?

Его чувство опасности и инстинкт самосохранения ничуть не притупились, подумал Тарик. Ему вспомнился один вечер в Тунисе много лет назад. Проходило совещание – типичная палестинская сходка в стиле Арафата, начинавшаяся за полночь и тянувшаяся до самого рассвета. Кто-то принес адресованную Арафату посылку. Отправителем значился некий иракский дипломат из Аммана. Некоторое время посылка лежала на краю стола, и никто не обращал на нее внимания. Неожиданно Арафат поднялся с места и сказал:

– В посылке бомба, Тарик! Я ее нюхом чую. Убери ее скорей отсюда.

Тарик взял посылку со стола и передал специалисту по взрывным устройствам. Старик оказался прав. Там оказалась бомба, которую коварные израильтяне умудрились доставить прямо на совещание высшего командного состава ФОП. Если бы Арафат открыл посылку, на воздух взлетело бы все руководство Фронта освобождения Палестины.

Тарик сказал:

– Он не назвался. Велел принести вам финики – и только.

Арафат протянул руку и взял с подноса еще один финик.

– Странное дело: твое лицо кажется мне знакомым. Может быть, мы где-нибудь встречались?

– Нет, к сожалению.

– Ты уверен? Я, знаешь ли, никогда не забываю лицо человека, если мне хоть раз доводилось его видеть.

– Уверен, что прежде мы с вами не встречались, президент Арафат.

– Ты напоминаешь мне старого друга – товарища по оружию, который на протяжении ряда лет находился со мной и в хорошие времена, и в плохие.

– Боюсь, я всего-навсего простой рабочий парень.

– Этому человеку я обязан жизнью. Он защищал меня от врагов и столько раз выручал из смертельно опасных переделок, что я уже сбился со счета. – Арафат поднял глаза к потолку и на секунду смежил веки. – Один случай мне особенно запомнился. Меня пригласили в Дамаск на встречу с братом президента Ассада. Мой друг не хотел, чтобы я ехал. Это было много лет назад, когда за мной охотилась секретная полиция президента Ассада, который желал мне смерти. Встреча с его братом прошла без всяких происшествий, но потом, когда мы уже стали садиться в машины, чтобы ехать в Бейрут, мой товарищ сказал, что мне угрожает опасность. Из своих источников он узнал, что сирийцы решили ударить из засады по нашему кортежу и убить меня. Мы отправили кортеж в Бейрут прежней дорогой, чтобы ввести врагов в заблуждение, после чего мой товарищ спрятал меня в Дамаске – прямо под носом у сирийских ищеек. Поздно вечером мы получили известие, что сирийцы атаковали наш конвой на пути из Дамаска и что несколько наших людей убиты. Что и говорить, это был печальный вечер, но я благодаря самоотверженности и преданности моего друга все-таки остался в живых.

– Очень интересная история, президент Арафат.

– А вот еще одна, не менее поучительная и увлекательная…

– Боюсь, мне пора уходить, – сказал Тарик, протягивая руку к своей «пушке».

– Все-таки я хотел бы ее рассказать. Она короткая и много времени не отнимет. Ты позволишь?

Тарик заколебался.

– Разумеется, президент Арафат. Если вы считаете, что это необходимо, я, конечно же, ее выслушаю.

– Может быть, ты присядешь, мой друг? Ты ведь устал.

– Мне не пристало сидеть в вашем присутствии.

– Как знаешь, – произнес Арафат. – Итак, это произошло во время осады Бейрута. Тогда израильтяне стремились раз и навсегда покончить с Фронтом освобождения Палестины и убить меня. Каждое место, где я в те дни оказывался, мгновенно подвергалось ракетному и артиллерийскому обстрелу. Складывалось такое впечатление, что израильтяне заранее знали, куда я пойду или поеду. Мой друг начал расследование и выяснил, что израильская разведка завербовала несколько человек из состава моего штаба. Он также установил, что шпионы получили от своих хозяев радиомаяки, испускающие направленный луч. По этому лучу израильтяне определяли, где я в тот или иной момент нахожусь со своим штабом. Мой друг задержал этих людей и заставил публично покаяться в своих прегрешениях. Это было своего рода послание ко всем потенциальным шпионам и изменникам, из которого должно было явствовать, что такого рода преступления палестинский народ прощать не намерен. Кроме того, он предложил мне подписать этим людям смертный приговор, чтобы потом их можно было предать казни.

– И вы его подписали?

– Не подписал. Я сказал своему товарищу, что если дам согласие на смерть предателей, то заполучу множество смертельных врагов в лице их друзей, приверженцев и родственников. Я предложил наказать их по-другому – отстранить от дела революции, подвергнуть остракизму и выслать. По мне, такое наказание хуже смерти. И я сказал ему еще одну важную вещь: как бы ни были велики их преступления, мы, палестинцы, не должны их убивать. Мы вообще не должны убивать друг друга – ни при каких условиях. Слишком много у нас других врагов.

– И как же ваш друг на эти слова отреагировал?

– Разозлился. Сказал, что я глупец. Это был единственный человек из высшего командного состава, который отваживался разговаривать со мной в подобном тоне. Воистину он обладал сердцем льва. – Арафат немного помолчал, потом сказал: – Я не видел его уже много лет. Но до меня дошли слухи, что он очень болен и жить ему осталось недолго.

– Мне жаль это слышать.

– Когда у нас будет свое собственное государство, я воздам ему должное за все его подвиги и жертвы, которые он принес во имя нашего дела. Когда у нас будет свое государство и свои школы, палестинские дети узнают обо всех его героических деяниях. В деревнях люди, сидя вечерами у костров, будут рассказывать о нем легенды. Он станет подлинным героем палестинского народа. – Арафат понизил голос до шепота. – Но ничего этого не произойдет, если сейчас он позволит себе сделать глупость. Тогда о нем будут вспоминать, как об очередном паршивом фанатике – и ничего больше.

Арафат всмотрелся в глаза Тарика и спокойным голосом произнес:

– Если ты готов сделать то, что задумал, брат мой, то делай, и покончим с этим. Но на тот случай, если у тебя достанет мужества отказаться от своих первоначальных планов, я посоветовал бы тебе побыстрее уносить отсюда ноги и изыскать способ достойно завершить свою жизнь.

Арафат вздернул подбородок и замолчал. Тарик опустил глаза, едва заметно улыбнулся и медленно застегнул свой официантский смокинг.

– Похоже, вы приняли меня за другого человека. Да пребудет с вами мир, президент Арафат.

Тарик повернулся и быстро вышел из комнаты.

Арафат увидел в дверном проеме своего телохранителя и сказал:

– Зайди в комнату и закрой за собой дверь, идиот. – Потом он несколько раз глубоко вздохнул и с силой потер ладони, чтобы скрыть дрожь в руках.

* * *

Габриель и Жаклин вошли в помещение в сопровождении агентов из трех различных служб безопасности. Неожиданное появление группы чем-то сильно взволнованных и возбужденных людей вызвало в толпе тревожное, на грани паники, чувство; гости разом замолчали и устремили на них взгляды. Габриель держал руку под полой пиджака, стискивая в пальцах рукоять «беретты». В следующий момент он оглядел комнату, в которой находились в самых разных местах по меньшей мере полдюжины официантов в белых смокингах. Габриель вопросительно посмотрел на Жаклин. Она отрицательно покачала головой.

Когда они перешли из холла в большую гостиную с окнами, выходившими на парк и Пятую авеню, к ним присоединился сенатор Кэннон. Лавируя среди гостей и передавая желающим тарелочки с закусками и бокалы с шампанским, по комнате двигались три официанта. Вернее, один официант и две официантки. Жаклин всмотрелась в лицо официанта.

– Это не он.

В этот момент она заметила человека в белом смокинге, который проскользнул на кухню. Она видела его долю секунды, но была уверена, что это тот самый человек, который им нужен.

– Габриель! Он там!

Габриель посмотрел на Кэннона.

– Где Арафат?

– В моем кабинете. Разговаривает по телефону.

– Где находится ваш кабинет?

– В конце коридора!

Габриель, растолкав гостей, припустил по коридору. Когда он ворвался в кабинет, его встретил телохранитель с пистолетом в руках; ствол оружия был нацелен ему в грудь. Арафат сидел за письменным столом и жевал финики.

– Он пришел и ушел, – спокойно сказал Арафат. – А я, как видите, все еще здесь – но вас мне за это благодарить не приходится.

Габриель повернулся и выбежал из комнаты.

* * *

Тарик быстро прошел через кухню. В ее противоположном конце находилась запасная дверь, которая выходила на одну из лестниц для обслуживающего персонала. Тарик вышел и быстро захлопнул за собой дверь. На лестничной площадке стояли несколько ящиков с шампанским, и Тарик придвинул их к двери. Ящики были не настолько тяжелы, чтобы полностью перекрыть проход, но возведенная из них баррикада обязательно задержала бы преследователей – кем бы они ни были, – а именно этого Тарик и добивался. Он спустился на следующую лестничную площадку, вытащил пистолет «Макаров» и замер в ожидании.

* * *

Габриель бросился на кухню. Он видел, как задняя дверь закрывалась. Перебежав через комнату, он попытался ее открыть. Хотя ручка повернулась, дверь не поддавалась.

На кухню вбежала Жаклин.

Габриель сделал шаг назад, а потом изо всех сил навалился на дверную створку плечом. Дверь приоткрылась на несколько дюймов. За ней что-то грохотало и рушилось, и слышался звон битого стекла.

Габриель снова навалился плечом на дверь. На этот раз она поддалась, правда, не без сопротивления.

С третьей попытки Габриелю удалось распахнуть дверь. Он выскочил на лестничную площадку, перегнулся через ограждение и посмотрел вниз. На лестничной площадке внизу стоял Тарик, расставив ноги и держа в вытянутых руках пистолет «Макаров».

Габриель видел, как полыхнул в полумраке огнем ствол, и почувствовал, как вошла ему в грудь первая пуля. Какое удивительное совпадение, подумал Габриель. Свою первую жертву он лишил жизни на лестничной площадке многоквартирного дома, и точно так же, в полумраке лестничного колодца, должен закончить и свою собственную жизнь. Судьба очертила нечто вроде магического круга. Аналогичной замкнутой структурой, когда конец исходит из начала и наоборот, обладают некоторые выдающиеся музыкальные произведения. Неужели Тарик хотел, чтобы все так именно и было? Неужели спланировал все это заранее?

Он слышал, как дробно стучали каблуки сбегавшего вниз по лестнице Тарика, а потом увидел лицо склонившейся над ним Жаклин. Потом ее образ потускнел, растаял, а на его месте возникло лицо женщины с записанного другой работой утраченного портрета Ван Дейка. А потом Габриеля окутала тьма.

* * *

Когда Габриель провалился в беспамятство, Жаклин закричала:

– "Скорую" сюда! Вызовите «Скорую помощь»! – Она поднялась с колен и побежала вниз по лестнице.

Она слышала, как один из агентов безопасности крикнул ей вслед: «Стой!» – но и не подумала остановиться.

Снизу доносились звуки шагов Тарика, эхом отдававшиеся в тесном пространстве лестничного колодца. Жаклин сунула руку в карман пальто и вытащила пистолет, который забрала из квартиры в Бруклине.

«Сегодня я дважды это сделала, – подумала она. – Сделаю и в третий раз».

Жаклин бежала что было сил, но лестница все никак не кончалась. Она попыталась вспомнить, на каком этаже находились апартаменты. Кажется, на семнадцатом? Точно, на семнадцатом. Теперь она была в этом уверена. На одной из дверей, мимо которой она только что промчалась, висела табличка «Восьмой этаж».

«Беги, Жаклин, беги, – говорила она себе. – Не останавливайся. Тарик болен, Тарик умирает, ты можешь еще его догнать. Главное, не останавливайся…»

Жаклин подумала о Габриеле – о том, что он лежит на лестничной площадке семнадцатого этажа и что жизнь медленно уходит из него вместе с вытекающей из его ран кровью. Она сделала над собой усилие и помчалась еще быстрее. Временами ей казалось, что ее торс опережает ее же собственные ноги. Жаклин загадала, что если догонит Тарика и убьет его, то тем самым спасет Габриелю жизнь.

Жаклин вспомнила, как в тот день, когда приехал Габриель, она гоняла на велосипеде по холмам и долинам вокруг Вальбона. Тогда у нее бедра словно огнем горели – так она старалась установить новый рекорд.

«Значит, ты можешь, можешь! Сделай же это снова!»

Она добралась до конца лестничного колодца. Перед ней находилась металлическая пожарная дверь, которая медленно закрывалась.

Тарик был прямо перед ней, за этой дверью!

Она рванула дверь на себя и нырнула в дверной проем. Ее взгляду открылся коридор протяженностью примерно футов в пятьдесят. В его противоположном конце виднелась еще одна дверь. Посреди коридора, на полпути к выходу, она увидела Тарика.

Тарик находился на пределе: очень устал и вымотался. Он едва переставлял ноги и, точно пьяный, раскачивался из стороны в сторону. Он повернул голову и глянул на нее через плечо. Его лицо было искажено от боли и напоминало античную маску, олицетворявшую страдание. Без сомнения, гонка по лестнице окончательно его доконала. Жаклин вскинула пистолет и, торопливо нажимая на спуск, два раза подряд выстрелила. Первая пуля просвистела у Тарика над головой, не причинив ему никакого вреда, но вторая поразила в левое плечо и сбила с ног. Когда он упал, «Макаров» выскользнул из его руки, проехал по полу и с металлическим лязгом ударился о дверь. Жаклин сделала шаг вперед и снова нажала на спуск, а потом стреляла снова и снова, пока в магазине не закончились патроны, а она окончательно не убедилась, что Тарик эль-Хоурани мертв.

Дверь в противоположном конце коридора распахнулась. Жаклин подняла руку и навела пустой уже пистолет на человека, который возник в дверном проеме, но это оказался Ари Шамрон. Всего-навсего.

Он подошел к ней, разжал ей пальцы, вынул пистолет из руки и сунул себе в карман.

– Где Габриель?

– Наверху.

– Как он? Плох?

– Похоже на то.

– Отведи меня к нему.

Жаклин посмотрела на лежавший в коридоре труп Тарика.

– А как быть с ним?

– Пусть валяется здесь, – сказал Шамрон. – И пусть бродячие собаки лижут его кровь. Веди же меня, Жаклин. Я хочу видеть Габриеля.

## Глава 46


Иерусалим. Март

Габриель проснулся и посмотрел на светящийся циферблат часов: пятнадцать минут шестого. Он снова закрыл глаза и попытался определить, сколько часов – или, быть может, минут? – ему в общей сложности удалось проспать. Ему хотелось знать, когда он поднялся с дивана, перебрался в спальню, лег в постель и сколько времени после этого находился в бессознательном состоянии, именуемом сном. Да и спал ли он вообще? В его сознании реальность до такой степени переплеталась с обрывками сходных с реальностью сновидений, что можно было подумать, будто он не спал вовсе.

Он лежал без движения с закрытыми глазами в ожидании, что сон завладеет им снова, но этого не случилось. Потом в его сознание стали проникать звуки: крики муэдзина, дрейфовавшие над долиной Хинном-Вэли из Силвана. Колокольный звон церкви в Армянском квартале. Благоверные и истинно верующие воспрянули ото сна. Неверующим, страдающим от бессонницы и просто психически нестабильным людям ничего не оставалось, как к ним присоединиться.

Кончиками пальцев Габриель осторожно исследовал на ощупь грудь – не болит ли? Если и болит, то не так сильно, как вчера. Теперь каждый день приносил пусть и небольшое, но улучшение. Он перекатился по постели, спустил ноги на пол и отправился на кухню. Сварил кофе, поджарил несколько тостов. В некотором смысле он был пленником, заключенным, и, как всякий заключенный, обретал спокойствие и душевный комфорт, занимаясь привычными рутинными делами.

Его камера была никакая не камера, а комфортабельная конспиративная квартира службы с видом на Сионские Врата. В этой квартире были прохладные кафельные полы, застеленные белыми коврами, и белая, стерильная на вид мебель. Квартира напоминала Габриелю госпитальную палату, каковой до определенной степени и являлась. Он натянул серый хлопковый пуловер с широкой горловиной, установил кофейник и тарелку с тостами на поднос, после чего, распахнув французские двери, прошел на балкон и поставил поднос с завтраком на маленький столик.

В ожидании, когда взойдет солнце, он вдыхал разнообразные запахи, которые, смешиваясь, составляли неповторимый аромат Иерусалима. Пахло шалфеем и жасмином, медом и кофе, кожей и табаком, кипарисом и эвкалиптом. Потом над городом стало подниматься солнце. Из-за отсутствия реставрационной работы единственным произведением искусства, доступным Габриелю, стала картина восхода солнца над Иерусалимом. В это время в небе таяли последние запоздалые звезды и солнце проглядывало из-за края гор, отделявших Иерусалим от пустыни Восточного берега. Первые солнечные лучи озаряли меловые склоны Оливковой горы, а сразу вслед за тем начинала пылать золотом вершина горы Соборной. Потом солнечные лучи падали на церковь Успения, отчего ее восточная сторона окрашивалась в алое, а западный, южный и северный приделы на короткое время скрывались в густой тени.

Габриель закончил завтрак, отнес посуду на кухню, старательно вымыл ее над раковиной и поставил в сушилку. Что дальше? Утро он обычно проводил в квартире за чтением. Позже шел на прогулку, всякий раз проходя большее расстояние, нежели в предыдущий день. Вчера, к примеру, он одолел склон горы Скопус. Такие уединенные прогулки, как он считал, помогали ему размышлять, сосредоточившись на событиях своего последнего дела.

Он принял душ, оделся и спустился в холл. Когда он выходил из дома, до него донеслись звуки, которые он привычно выделял из прочих уличных шумов и объединял в особую группу: громкий, почти театральный шепот, хлопок автомобильной дверцы, рокот пробуждавшегося к жизни мотора. Это были проявления скрытой деятельности людей Шамрона. Габриель, проигнорировав безошибочные признаки слежки, застегнул на куртке «молнию», чтобы не позволить утреннему холоду забраться под одежду, и зашагал по улице.

Он прошел по Кхативат Иерушалаим, вошел в Старый город через Яффские ворота и побрел вдоль многочисленных прилавков и лавочек старинной торговой площади Эль-Базаар. Здесь лежали на огромных подносах горы турецкого гороха и чечевицы, высились пирамиды мешков с пряностями, специями и жареными кофейными зернами, красовались стопки лепешек из пресного и слоеного теста; в мастерских по металлу торговали коваными кофейниками, а также браслетами и всевозможными недорогими украшениями из меди и серебра. Арабский мальчишка всунул Габриелю в руку вырезанное из оливкового дерева распятие и загнул немыслимую цену. Габриель одарил маленького торговца пронзительным взглядом своих карих глаз, вернул ему распятие и на безупречном арабском языке заметил, что эта грубая поделка таких больших денег не стоит.

Миновав шумную рыночную площадь, Габриель углубился в хитросплетение тихих улочек и аллей Старого города, держа курс в восточном направлении – к Храмовой горе. Воздух постепенно прогревался: давала о себе знать начинающаяся весна. Небо над головой было чистое, безупречного лазурного цвета, однако солнце все еще висело низко и его лучи в лабиринты Старого города почти не проникали. Габриель шествовал среди теней – скептик в толпе верующих в том месте, где сталкивались, причудливо переплетаясь, преданность и ненависть. Но и здесь люди, подобно Габриелю, задавались жизненно важными вопросами и стремились получить на них ответы. И как бы ни разнились эти вопросы, никто не хотел, чтобы они остались без ответа.

Так, размышляя, бродил Габриель по Старому городу. Он шел по темным закоулкам, следуя всем их причудливым изгибам, натыкаясь временами на запертые ворота или на непреодолимую каменную стену, возведенную еще в годы правления царя Ирода. Иногда он оказывался в огороженном со всех сторон дворике, залитом теплым солнечным светом, и возможно, именно по этой причине многие вещи представлялись ему простыми и ясными. Но позже, когда он сворачивал в темный переулок и над ним снова сгущались тени, он понимал, что нисколько не приблизился к постижению истины.

Он вышел к аллее, которая вела к виа Долороса. Впереди, в нескольких футах от него, на дорогу упал яркий луч солнца. В этот освещенный круг, двигаясь навстречу друг другу, чуть ли не одновременно вступили хасид в черном облачении и араб в летевшей по воздуху белой каффии. Пересекшись в этом освещенном солнцем пространстве, они пошли дальше – каждый по своим делам, – не обменявшись друг с другом ни кивком, ни даже взглядом. Габриель добрел до Бейт-ха-Бад и вышел из Старого города через Дамасские ворота.

* * *

В тот вечер Шамрон пригласил Габриеля на ужин в Тибериас. Они ели на террасе, где по такому случаю были установлены два газовых обогревателя. Габриель не хотел туда ехать, но отправился, и разыгрывал благодарного гостя: слушал рассказы шефа о добрых старых временах и даже рассказал несколько собственных историй.

– Сегодня Лев подал прошение об отставке. Мотивировал тем, что не может служить в организации, где начальника оперативного отдела держат в неведении относительно главной операции, которую эта организация проводит.

– В логике ему не откажешь. Ну и как? Ты принял его отставку?

– У меня не было выбора. – Шамрон улыбнулся. – Бедный маленький Лев и впрямь оказался в двусмысленном положении. Мы с тобой раздавили гадину, обезглавили организацию Тарика и прижали к ногтю ее рядовых бойцов. Лев же не ведал об этом ни сном ни духом. Я попытался вызвать его на доверительный разговор, объяснить, почему я избрал именно такой способ действий. Сказал, что моей первейшей задачей было обеспечить железное алиби премьер-министру и что ради этого мне даже пришлось пойти на обман своего собственного заместителя, хотя мне этого и не хотелось. Но Лев был неумолим.

– А как поживают твои остальные проблемные детки?

– Они тоже скоро уйдут. – Шамрон положил вилку и посмотрел на Габриеля. – В ближайшее время освободятся несколько офисов на верхнем этаже здания на бульваре Царя Саула. Как ты смотришь на то, чтобы возглавить оперативный отдел службы?

– Никак не смотрю. Меня это не интересует. Кроме того, штабист из меня никудышный.

– Я догадывался, какой будет ответ. Но никогда не простил бы себе, если бы даже не попытался тебя уговорить.

– Лучше расскажи мне об американцах. Тебе удалось восстановить с ними добрые отношения?

– Наши отношения медленно, но верно входят в привычную колею. Похоже, они поверили в байку о том, что нам удалось внедрить в организацию Тарика своего агента, которого потом раскрыли, и нам пришлось предпринять соответствующие шаги для его защиты. Но они до сих пор злятся, что мы не рассказали им об этом с самого начата.

– Их можно понять, учитывая, как все закончилось. Что еще ты им сказал?

– Я сказал, что мы не имели понятия о том, что Тарик в Нью-Йорке, пока Жаклин не освободилась и не поставила нас об этом в известность.

– И они в это поверили?

– Даже я сейчас в это верю.

– Мое имя всплывало?

– Несколько раз. Недавно Адриан Картер изъявил желание вторично с тобой побеседовать.

– О Господи!

– Не беспокойся. Я не дам ему больше тебя мучить.

Прежде чем Габриелю позволили покинуть Соединенные Штаты, он был вынужден на протяжении восьми часов отвечать на вопросы, которые ему задавали представители ЦРУ, ФБР и Нью-йоркского департамента полиции. Рядом с ним сидел Шамрон, который исполнял обязанности его адвоката – протестовал, отводил вопросы, как несущественные, всячески мешал проведению допроса, устраивал обструкции. В конце концов его стараниями следственное мероприятие превратилось в своего рода конкурс из серии «кто кого перекричит». Полный отчет о деле Тарика, якобы основанный на достоверной информации из анонимных «Западных и ближневосточных разведывательных источников» появился в газете «Нью-Йорк таймс» двумя днями позже. Там всплыли имена Габриеля и Жаклин, что наделало тогда немало шуму.

– Уверен, это Картер слил «Таймс» информацию по делу Тарика. – Габриель уловил в голосе старика нечто вроде восхищения. Шамрон и сам пару раз использовал прессу, чтобы выставить своих противников в неприглядном виде. – Полагаю, он имел полное право на меня злиться. Я лгал ему в лицо, когда говорил о непричастности Тарика к парижскому делу. Но он мне не поверил.

– Должно быть, Лев тоже с ним на эту тему разговаривал.

– Конечно, Лев – кто же еще? До Картера мне не добраться, но бедный маленький Лев мне за эти разговорчики дорого заплатит. – Шамрон отодвинул от себя тарелку, утвердил на поверхности стола локти и прикрыл рот кулаком. – Но, по крайней мере, репутация нашей службы, как одной из самых боевых и деятельных организаций, восстановлена. Как-никак мы ликвидировали Тарика в самом центре Манхэттена и спасли Арафату жизнь.

– Это верно, Арафат спасся. Но меня за это благодарить не приходится.

– Ты о чем это толкуешь?

– О том, что Тарик едва меня не убил. Он и Арафата мог бы убить, если бы в последний момент не дал слабину. Не понимаю, почему он оставил его в живых?

– Арафат хранит молчание по поводу того, что произошло в кабинете. Но судя по всему, он сказал что-то такое, что заставило Тарика изменить свое намерение.

– О Юсефе что-нибудь известно?

Шамрон покачал головой.

– Мы продолжаем его искать, но он как сквозь землю провалился. Теперь он, вероятно, где-нибудь в горах Афганистана.

– А как поживает Бенджамин Стоун?

– Расслабляется в Карибском море на борту своей яхты. – Шамрон неожиданно переменил тему. – Я сегодня заезжал к Жаклин.

– Ну и как она?

– Почему бы тебе самому не спросить ее об этом? Она хочет тебя видеть.

– Мне нужно возвращаться в Иерусалим.

– А зачем, Габриель? Чтобы бродить с потерянным видом по Старому городу вместе с туристами? Лучше съезди и навести девушку. Посиди с ней, поговори. Как знать? Вдруг тебе понравится?

– Когда мне будет позволено уехать из страны?

– Скажу тебе как профессионал профессионалу: нигде, кроме Израиля, ты в безопасности не будешь.

– Я хочу вернуться домой.

– Твой дом здесь, Габриель!

Но Габриель лишь задумчиво покачал головой.

– Что я тебе такого сделал, Габриель? Почему ты так ненавидишь свой народ и свою страну?

– В моем сердце нет ненависти. Просто здесь я никогда не обрету покоя.

– Значит, хочешь вернуться в Европу? К своим картинам и краскам? Сделай мне одолжение, Габриель, – уезжай на несколько дней из Иерусалима. Возьми машину и поезди по стране – твоей стране, между прочим. Попробуй узнать ее получше. Возможно, увидишь такое, что тебе понравится.

– Что-то неохота. Я бы предпочел оставаться в Иерусалиме, пока ты не отпустишь меня на свободу.

– Чтоб тебя черти взяли, Габриель! – Шамрон с такой силой ударил кулаком по столу, что зазвенели приборы. – Последние несколько лет своей жизни ты занимался реставрацией, и кажется, отреставрировал все на свете, кроме самого себя. Ты восстанавливал картины и парусные лодки. Ты восстановил репутацию офиса. Ты помог восстановить душевный покой Жаклин и Джулиана Ишервуда. Ты даже Тарика в своем роде восстановил: помог ему, так сказать, вернуться на землю предков – ведь это с твоей подачи мы похоронили его в Верхней Галилее. Так что настало время восстанавливаться самому. Уходи с конспиративной квартиры! Живи полной жизнью, пока не стал стариком вроде меня!

– А твои ищейки?

– Я приставил к тебе своих людей для охраны.

– Дай им увольнительную.

Шамрон выпятил челюсть.

– Очень хорошо. Считай, что теперь ты сам по себе.

Направляясь к Иерусалиму, Габриель думал, что у старика все складывается на редкость удачно. Лев и другие его недоброжелатели ушли или готовились покинуть свои офисы, Тарик убит, а репутация службы как высококлассной боевой организации восстановлена. Неплохие результаты для нескольких недель работы, Ари. Очень даже неплохие.

* * *

Сначала Габриель подался на юг; проехал по тощим неплодородным землям пустыни Негев, рельеф которой изобиловал подъемами и крутыми спусками, а потом повернул к Эйлату и Красному морю. Он провел день, валяясь и загорая на пляже, но покоя так и не обрел, вскочил ближе к вечеру в машину и помчался по скоростному шоссе в северном направлении, пересек западную часть пустыни Негев, доехал до Беершебы, а оттуда по черному гудронному хайвею покатил по просторам Иудеи и в конце концов добрался до Западного берега.

По пути что-то толкнуло его изменить курс, съехать с шоссе и подняться по извилистой, как змея, дороге восточного склона горы Масада, проехать мимо руин возведенной там в незапамятные времена древней крепости. Он не захотел придерживаться привычного туристского маршрута, по причине чего к Мертвому морю не поехал, зато посетил Хеврон и Янину, где несколько часов бродил по арабским рынкам. Ему хотелось, чтобы Шамрон видел его в ту минуту, когда он торговался с облаченными в белые каффии арабскими купцами под пристальными взглядами черноглазых ветеранов интифады.

Он проехал по Израильской долине и притормозил у ворот огороженного стеной фермерского поселка, находившегося за городской чертой Афулы у дороги в Назарею. Это был поселок, где он провел детство. Он даже хотел туда заехать, но усилием воли заставил себя остановиться. К кому ехать? Зачем? Его родители давно уже умерли; даже если бы он каким-то чудом встретил там человека, который бы его узнал, он все равно не смог бы рассказать ему о себе правду и ему пришлось бы лгать.

Он двинулся дальше к северу. Когда он въезжал в пределы Галилеи, на холмах по бокам дороги полыхали огнем алые головки диких маков. Объехав Галилейское море, он поднялся к древнему городу Сафеду, а оттуда покатил к Голанским высотам. Припарковав машину у дороги рядом с палаткой пастуха-друза, он полюбовался закатом над просторами Галилеи. Впервые за долгое время он испытал непривычное чувство, сходное с покоем. Или даже умиротворение.

Он снова сел в машину и поехал по Голанским высотам к кибуцу, находившемуся у местечка Кирият Шемона. Стояла ночь с пятницы на субботу. Габриель вошел в общественную столовую, чтобы вкусить пищу Шаббата, и присел за стол с людьми из кибуца. Это все больше были фермеры и сельские труженики с загорелыми лицами и мозолистыми руками. Некоторое время они не обращали на него никакого внимания, но потом один из них – пожилой человек – спросил, как его зовут и откуда он родом. Он назвал свое имя и сказал, что родом он из Иерусалимской долины, но давно уже там не живет.

Утром Габриель пересек на своем автомобиле плодородные земли прибрежной равнины и поехал на юг вдоль побережья Средиземного моря, посетив Акко, Хайфу, Цезарею и Нетанью, – и ехал до тех пор, пока не оказался в курортном городке Херцлия.

Она сидела на террасе и, опершись о перила, наблюдала за тем, как садилось в море солнце. Дувший с моря легкий бриз играл прядками ее черных волос. Она носила широкую белую блузку и черные очки в том стиле, который предпочитает женщина, если не хочет, чтобы ее узнали.

Габриель стоял на пляже и ждал, когда она его заметит. Так в скором времени и случилось. Ведь ее учил сам Ари Шамрон, а все без исключения ученики великого Шамрона обязательно задержали бы взгляд на силуэте человека напротив их дома.

Когда она наконец его увидела, на ее губах появилась улыбка, которая, впрочем, в следующий момент растаяла. Она подняла руку и приветствовала его осторожным движением человека, сжигаемого тайным внутренним огнем. Габриель опустил голову и медленным шагом двинулся к дому.

* * *

Они пили на террасе ледяное белое вино и болтали обо всяких пустяках, старательно избегая самой животрепещущей темы: последней операции и всего того, что с ней было связано. Габриель поведал ей о своем путешествии. Жаклин сказала, что с удовольствием бы к нему присоединилась, но потом извинилась за свои слова. Сказала, что не имела права этого говорить.

– Итак, зачем ты приехал сюда после всех этих недель, Габриель? Ты ничего не делаешь просто так, без причины.

Он сказал, что ему необходимо узнать, как интерпретировал это дело Тарик, когда разговаривал с ней по пути от канадской границы к Нью-Йорку. Она стала пересказывать ему версию Тарика, поглядывая время от времени в сторону моря, где на волнах лежали отблески взошедшей на небо луны. Габриель слушал очень внимательно, вопросов не задавал и никак иначе от рассказа ее не отвлекал. Когда она закончила, он в который уже раз попытался представить себе картину происшедшего в целом, но ему никак не удавалось втиснуть некоторые элементы этой головоломки в отведенные им места. С точки зрения Габриеля, это походило на незавершенную живописную работу или серию нотных комбинаций, которые упорно не хотели выстраиваться в законченное музыкальное произведение. Жаклин предложила Габриелю остаться на обед, но он ей солгал: сказал, что в Иерусалиме его ждут неотложные дела.

– Ари сказал, что ты хочешь уехать из страны. У тебя есть какие-то определенные планы?

– В Англии меня дожидается господин по имени Вичеллио.

– Ты уверен, что можешь вернуться в Англию, не подвергая себя риску?

– Ничего со мной не случится. А какие планы у тебя?

– Моя биография благодаря усилиям телевизионщиков и газетчиков стала достоянием широкой публики во всем мире. Я никогда не смогу вернуться к прежней жизни. У меня нет выбора – мне придется остаться здесь.

– Мне очень жаль, что я впутал тебя в это дело, Жаклин. Надеюсь, ты когда-нибудь простишь меня.

– Простить тебя? Все наоборот, Габриель. Это я должна тебя благодарить. Я получила от этой несколько затянувшейся поездки все, что хотела. – Секунду поколебавшись, она добавила: – Ну, почти все.

Она проводила его до пляжа, где он оставил свою машину. На прощание он нежно поцеловал ее в губы и коснулся кончиками пальцев ее волос. Потом повернулся и пошел к машине. Внезапно остановился и бросил в ее сторону взгляд через плечо, но ее на прежнем месте уже не было.

* * *

Габриель проголодался, поэтому сразу в Иерусалим не поехал – решил завернуть в Тель-Авив пообедать. Припарковав машину на Бальфур-стрит, он зашагал в сторону улицы Шенкин-стрит, миновав по пути несколько кафе в модернистском духе и авангардистских магазинов. Хотя шел он по улице Тель-Авива, мысли его были далеко – он вспоминал рю Сен-Дени в Монреале. Неожиданно у него возникло ощущение, что за ним следят. Ничего из ряда вон – просто когда слишком часто выхватываешь взглядом из толпы одно и то же лицо и шляпу, невольно приходишь к такому выводу.

Купив в киоске при входе газету, Габриель зашел в ресторан и присел за один из расставленных на тротуаре круглых столиков. Вечер был теплый, тротуары заполнены людьми. Габриель заказал фалафель и кружку пива, открыл газету и прочитал сенсационную заметку на первой странице:

«Исчез Бенджамин Стоун, известный предприниматель и издатель. Существует вероятность, что он утонул. Представители местных властей полагают, что Стоун свалился за борт, когда его роскошная яхта проходила ночью мимо острова Сен-Мартен в Карибском море».

Габриель закрыл газету.

«Как поживает Бенджамин Стоун?»

«Расслабляется в Карибском море на борту своей яхты».

Подошел официант и принес заказ. Габриель сложил газету и положил на сиденье стоявшего рядом свободного стула. Потом поднял глаза и заметил стоявшего на тротуаре мужчину: черноволосого, стройного, очень привлекательного, с белокурой девушкой-израильтянкой под руку. Габриель положил вилку и, отбросив всякую конспирацию, уставился на парня во все глаза.

Это мог быть только Юсеф эль-Тауфики – и никто другой.

* * *

Габриель положил на стол деньги, вышел из ресторана и минут тридцать шел за Юсефом. По Шенкин, по Алленбай, вниз по Променаду. Рассматривая лицо человека в полумраке, можно обмануться, но иногда его походка бывает столь же неповторимой и уникальной, как отпечатки пальцев. В Лондоне Габриель ходил за Юсефом неделями, и его походка навечно отпечаталась у него в мозгу. Изгиб бедер. Линия спины. Осторожные, кошачьи движения. Казалось, этот человек всю дорогу шел, опираясь на переднюю часть стопы – словно боксер, готовящийся нанести удар.

Габриель попытался вспомнить, левша Юсеф или нет, представил, как он стоит в трусах у окна своей квартиры, с массивными серебристыми часами на левой руке. Все ясно: рабочая рука у него – правая. Если бы он обучался в академии, можно было бы с уверенностью сказать, что оружие он носит на левом бедре.

Габриель ускорил шаг, стараясь сократить отделявшее их друг от друга расстояние, и вытащил из-за пояса «беретту». Приблизившись, он ткнул его стволом в поясницу, быстрым, неуловимым движением запустил руку ему под куртку и вытащил пистолет, торчавший из кобуры на левом бедре.

Юсеф начал поворачиваться.

Габриель снова ткнул его стволом «беретты» в поясницу – сильнее, чем прежде.

– Не делай опасных движений, не то всажу пулю в позвоночник. Пойдешь дальше как ни в чем не бывало. – Габриель заговорил с ним на иврите. Юсеф стоял как столб. – Скажи своей девице, чтобы прогулялась.

Юсеф наклонился к своей спутнице, что-то зашептал, после чего девушка быстро отошла в сторону.

– Шагай, – скомандовал Габриель.

– Куда?

– Вниз, к пляжу.

Они пересекли Променад. Юсеф шел впереди, за ним, очень близко, Габриель. Ствол «беретты» упирался парню в почки. Спустившись по каменным ступеням, они вышли на пляж и шли по нему, пока не поблекли огни Променада.

– Кто ты такой?

– Твою мать! А ты кто такой, что позволяешь себе хватать людей прямо на улицах?

– Скажи спасибо, что я тебя не убил. Потому что я знаю о тебе только то, что ты член организации Тарика. Возможно, ты прибыл в Израиль, чтобы заложить где-нибудь бомбу или кого-нибудь убить. Я и сейчас могу тебя пристрелить, если не скажешь, кто ты такой.

– Ты не имеешь права разговаривать со мной подобным образом!

– Кто за тобой стоит?

– Ну а ты сам как думаешь?

– Шамрон?

– Очень хорошо. Недаром тебя все считают умным парнем.

– Зачем все это было?

– Хочешь узнать зачем – спроси у Шамрона. Я делал лишь то, что мне говорили. Но одну вещь я могу сказать тебе прямо сейчас: если ты еще хоть раз позволишь себе путаться у меня под ногами, я тебя убью. Мне плевать на то, кем ты был раньше.

Он протянул руку ладонью вверх. Габриель отдал ему «пушку». Парень сунул пистолет в кобуру, повернулся и пошел через темный пляж в сторону огней Променада.

* * *

Когда Габриель ехал по берегу озера, возвращаясь на виллу Шамрона, над холмами Галилеи сверкали молнии. У ворот его поджидал Рами. Габриель опустил стекло, Рами засунул голову в машину и быстро осмотрел салон.

– Он на террасе. Паркуйся здесь и топай к дому на своих двоих.

Рами протянул руку.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я хочу пристрелить старика?

– Отдай мне свою гребаную «пушку», Аллон! В противном случае я не пропущу тебя к дому.

Габриель отдал ему «беретту» и пошел по подъездной дорожке к вилле. Снова полыхнула молния, высветив мчавшиеся по небу темные облака и белые барашки волн на поверхности озера. Воздух стонал и вибрировал от ветра и крика чаек. Габриель поднял голову и увидел на террасе в свете газовых фонарей Шамрона.

Когда Габриель добрался до террасы, Шамрон продолжал стоять в прежней позе. Теперь, правда, его взгляд был устремлен не на подъездную дорожку, а на сверкавшие над горами молнии. Неожиданно шторм прекратился и ветер стих. Поверхность озера успокоилась, а чайки перестали кричать. Не было слышно ни звука. Лишь негромко шипели и подсвистывали газовые светильники и обогреватели на террасе.

* * *

Да, начал Шамрон, существовал и реальный Юсеф эль-Тауфики, но он умер – был убит вместе со всей своей семьей в лагере Шатила во время погрома, учиненного фалангистами. Один из агентов Шамрона вошел в дом после того, как его обитателей прикончили, и забрал все их документы. У семейства эль-Тауфики родственников в Ливане не было, зато в Лондоне жил дядя по материнской линии, который никогда не видел своего племянника. Несколькими днями позже в одном из госпиталей Западного Бейрута объявился мальчик. Он страдал от тяжелого ранения, и при нем не было никаких документов. Врачи спросили, как его зовут. Он ответил, что его имя Юсеф эль-Тауфики.

– Как же он заполучил ту страшную рану на спине? – поинтересовался Габриель.

– Это дело рук одного врача, связанного со службой. Пока мальчик проходил курс лечения в госпитале в Западном Бейруте, сотрудники из ООН занимались поисками его загадочного лондонского дяди. Примерно через неделю они разыскали его и сообщили о том, что произошло с его племянником. Дядя мальчика договорился о его переезде в Лондон.

Это был совсем еще ребенок, сказал себе Габриель. Ему тогда лет четырнадцать было, максимум пятнадцать. Где, интересно знать, Шамрон его откопал? И кто обучил его шпионскому ремеслу? Тоже Шамрон – или кто-то другой? Все это было настолько чудовищно, что даже думать об этом не хотелось.

Шамрон прищелкнул своими толстыми пальцами, да так громко, что этот звук достиг помещения охраны и заставил Рами поднять голову.

– Таким вот образом мы внедрили своего агента в стан врага. Для стороннего наблюдателя это был психически и физически травмированный ребенок, всю семью которого вырезали союзники израильтян – ливанские фалангисты. Считалось, что он пылает ненавистью к израильтянам и в один прекрасный день должен встать в ряды борцов, чтобы отомстить своим врагам за то, что они сотворили с его семьей и семьями его земляков, обитавших в разгромленном палестинском лагере Шатила.

– Поразительно, – только и сказал Габриель.

– Став постарше, Юсеф начал общаться с людьми из радикальных палестинских движений, обосновавшихся в Лондоне. Скоро его заметили люди из организации Тарика и проверили всю его подноготную. С их точки зрения, он был чист, как стеклышко – так, во всяком случае, им казалось. После проверки Юсефу предложили работать в разведке и отделе планирования операций организации Тарика. Так у службы появился свой человек в одной из самых опасных террористических групп в мире. Этот агент считался настолько ценным, что список людей, которые знали о его существовании, был самым коротким за всю историю службы. Фактически о нем знал только я один.

Шамрон опустился на стул и жестом предложил Габриелю сделать то же самое. Габриель, однако, его предложением не воспользовался и продолжал стоять.

– Несколько месяцев назад Юсеф прислал чрезвычайно любопытный рапорт. Среди членов организации распространился слух, что у Тарика обнаружили опухоль мозга и он обречен. Среди полковников Тарика назревала схватка за место лидера. И еще одно: Тарик не хотел уходить тихо. Прежде чем попасть в рай на небесах, он намеревался устроить на земле некоторое подобие ада. Хотел убить парочку послов, взорвать офисы нескольких крупных авиакомпаний и, если повезет, сбить или подорвать в воздухе какой-нибудь авиалайнер.

– И ты, значит, после того, что произошло в Париже, решил обратиться ко мне? Сплел душераздирающую историю о полной деградации службы, о беспечности и неподготовленности сотрудников и попросил о помощи. И я, как последний болван, клюнул на эту приманку и согласился. В это же самое время ты через своего агента передал Тарику информацию о том, что великий Габриель Аллон вернулся на службу и начал его разыскивать. И игра началась.

– Организация Тарика состояла из отдельных, по существу автономных, подразделений, каждое из которых могло действовать самостоятельно. Я знал, что при таких условиях, даже имея в составе организации своего человека, обнаружить и ликвидировать Тарика будет очень и очень непросто. Мне было необходимо помочь ему совершить ошибку. И я подумал, что известие о Габриеле Аллоне, который снова начал за ним охотиться, заставит его распалиться жаждой мести, выйти из себя и приоткрыться – ровно настолько, чтобы я успел всадить ему в сердце меч.

– И ты натравил меня на Юсефа – своего собственного агента, предварительно поставив меня в известность, что он слабоват по женской части. Так по крайней мере говорилось в его файле. Я наблюдал за ним два дня, и за это время он сменил двух женщин. Скажи, они тоже работали на службу?

– Нет, это были знакомые Юсефа. Познакомиться с женщиной никогда не представляло для него проблемы.

– Я упросил Жаклин оказать мне помощь. Ведь считалось, что эта работа много времени не займет. Но Жаклин заинтересовала Юсефа, и он продолжал с ней встречаться. Я просил тебя вывести ее из дела, но ты настоял на ее дальнейшем участии в операции.

Шамрон сложил на груди руки, поднял голову и выпятил нижнюю челюсть. Очевидно, его весьма интересовал вопрос, как далеко Габриель продвинулся, самостоятельно анализируя это дело.

– Юсеф сообщил людям Тарика, что ему кажется, будто за ним следят. Кроме того, он рассказал им о француженке, с которой начал встречаться. Сказал, что она, по его мнению, агент израильской разведки. Тарик пришел в экстаз. Ведь он ждал чего-нибудь в этом роде. Тарик приказал Юсефу рекрутировать девушку под предлогом заграничного путешествия в компании с палестинским функционером. Он был уверен, что Жаклин заглотнет наживку, так как знал о ее причастности к службе.

– Браво, Габриель.

– Она-то об этом знала?

– Жаклин?

– Ну да, Жаклин. Она знала правду?

– Нет, конечно. Она была в тебя влюблена и никогда не согласилась бы тебя обманывать.

– Почему ты не рассказал мне об этом с самого начала?

– Скажи мне одну вещь, Габриель. Если бы я приехал к тебе в Корнуолл и предложил вернуться на службу с тем, чтобы ты стал приманкой для Тарика, неужели ты бы на это согласился? Уверен, что нет.

– И ты решил задействовать меня втемную, поставив тем самым под угрозу мою жизнь и жизнь Жаклин!

– Мне остается только сожалеть по поводу того, что произошло в Нью-Йорке. Не думал, что дело зайдет так далеко.

– Но ведь он уже на ладан дышал. Почему ты не спустил это дело на тормозах и не позволил ему умереть от болезни?

– Потому что его организация продолжала бы действовать и без него. И стала бы еще более опасной и непредсказуемой, чем прежде. И потому что моя собственная организация продолжала бы пребывать в состоянии застоя и терять свой былой авторитет. Нужна была сильная встряска, какой-нибудь удачно раскрытый заговор, чтобы привести в чувство сотрудников и восстановить престиж службы в глазах правительства и народа Израиля.

– А что будет, если правительство и народ Израиля узнают, как именно ты действовал, чтобы обеспечить эту самую встряску?

– Премьер-министр в курсе всех моих дел.

– А народ?

– Только не вздумай бежать с тем, что знаешь, в прессу.

– А почему, собственно? Потому что я могу кончить как Бенджамин Стоун, да?

Шамрон промолчал.

Габриель покачал головой.

– Это ведь твоих рук дело, не так ли? Ты и меня убьешь, если я встану тебе поперек дороги. И после этого ты еще удивляешься, почему не можешь спать по ночам!

– Кто-то должен делать такую работу, Габриель. А если не я, то кто же? Как только наши враги решат, что служба ослабла, они снова станут проверять нас на прочность. Очень может быть, они опять начнут убивать евреев, когда им этого захочется. Могут нагрянуть с гор сирийцы, чтобы попытаться сбросить нас в море. Наконец, может появиться новый Гитлер, которому захочется претворить в жизнь безумную идею тотального уничтожения нашего народа. Чтобы все это предотвратить, мне приходится время от времени прибегать к методам, которые не соответствуют твоему представлению о хорошем вкусе. Но втайне ты радуешься, что именно я занимаю место главы службы, потому что такое положение вещей позволяет тебе спокойно спать по ночам.

– И все-таки почему? – закричал Габриель. – Почему ты лгал мне после стольких лет? Почему не сказал правду? Почему втянул в эту лживую игру?

Шамрон изобразил на губах слабое подобие улыбки.

– Я рассказывал тебе когда-нибудь о событиях того вечера, когда мы похитили Эйхмана?

– Рассказывал ли ты мне о похищении Эйхмана?! Да я сто раз эту историю слышал!

– Ты никогда не слышал всей этой истории. – Шамрон прикрыл глаза и слегка поморщился, как если бы эти воспоминания продолжали причинять ему боль. – Мы узнали, что этот ублюдок каждый вечер возвращается домой на одном и том же автобусе. Нам оставалось только схватить его, когда он выйдет. Мы отрабатывали этот захват бессчетное число раз. Во время тренировок я даже установил своеобразный рекорд: мне удалось провернуть операцию по захвату за двенадцать секунд. Но в тот вечер, когда мы проводили операцию, я споткнулся и упал. И Эйхман из-за этого едва от нас не ушел. А ты знаешь, почему я споткнулся, Габриель? Я споткнулся, потому что позабыл завязать шнурки на ботинках. Потом я, конечно, его достал. Но в тот вечер я узнал одну очень важную вещь, и это был мне урок на всю жизнь. Ничего нельзя оставлять на волю слепого случая, Габриель. Абсолютно ничего.

– Значит, сегодня вечером Юсеф маячил рядом с моим столиком не случайно? – спросил Габриель. – Ты специально послал его в Тель-Авив, чтобы я мог его увидеть? Ты хотел, чтобы я узнал правду?

Шамрон на долю дюйма, не более, наклонил голову. Разумеется.

* * *

Было четыре часа утра, когда Габриель вернулся на свою квартиру в Иерусалиме. На столе лежал большой служебный конверт. В конверте находились три других конверта – поменьше. В одном лежал авиабилет на утренний рейс до Лондона, в другом – три паспорта трех разных государств на три разных фамилии. Последний, третий, конверт был набит американскими долларами и британскими фунтами. Габриель сложил все три конверта в большой и отнес его в спальню, где уложил немногие принадлежавшие ему вещи в рюкзак. До отлета оставалось пять часов. Поначалу он хотел было прилечь, но сразу понял, что уснуть не удастся. Тут ему пришло на ум съездить в Херцлию. Там жила Жаклин. Все было лживо, зыбко и лишено подлинной реальности. За исключением Жаклин…

Он прошел на кухню и сварил кофе, отнес кофейник и чашку на балкон, уселся за стол и стал ждать, когда наступит рассвет.

Эпилог

Порт Навас. Корнуолл

Что-то разбудило Пиила. Он перекатился на бок, взял со столика фонарик и посветил на циферблат часов: 3.15 ночи. Выключил фонарик и лежал в темноте без сна, прислушиваясь к доносившимся до него звукам: стенанию ветра в вершинах деревьев за окном и приглушенным голосам Дерека и матери, которые шепотом переругивались в соседней комнате.

Из разговора Дерека с матерью он улавливал лишь какие-то обрывки; Пиил прикрыл глаза, вспомнив, как кто-то говорил, что слепые слышат лучше, чем зрячие. «У меня проблемы с новой пьесой, – говорил Дерек. – Никак не могу найти нужные ходы в первом акте… трудно, когда в доме ребенок… вернулся бы в Лондон и жил с отцом… остались бы вдвоем снова… любили друг друга, как прежде…» Пиил с силой смежил веки, пытаясь сдержать заструившиеся по щекам слезы.

Он хотел уже было накрыть голову подушкой, как вдруг услышал за окном непривычные посторонние звуки – лязг и скрежет сочленений старого автомобиля, напоминавшие громыхание телеги по булыжной мостовой. Пиил отбросил одеяло, спустил ноги с постели и коснулся ступнями холодного деревянного пола. Прихватив фонарик, он пробежал к окну и выглянул на улицу: в непроглядной тьме вдоль берега залива по направлению к устричной ферме дрейфовала алая точка светившего подфарника.

Машина исчезла за деревьями, но минутой позже, развернувшись, вынырнула из зарослей неподалеку от пирса. Теперь ее фары светили Пиилу прямо в глаза. Это была знакомая ему старая спортивная машина марки «МГ». Она подъехала к принадлежавшему смотрителю фермы домику и остановилась. Пиил направил фонарик на машину и, нажав кнопку, дважды включил и выключил свет. Фары «МГ» дважды мигнули в ответ. Потом шум двигателя стих, а фары погасли.

Пилл снова забрался в постель и натянул одеяло до подбородка. Его мать и Дерек продолжали переругиваться за стеной, но это уже мало что для него значило. Незнакомец вернулся в порт Навас. Пиил закрыл глаза и погрузился в сон.

Благодарности

Эта книга никогда не была бы написана, если бы не щедрая помощь Дэвида Булла. Мне посчастливилось провести много часов в компании этого человека, который по праву считается одним из самых выдающихся реставраторов живописи в мире. Он, не жалея своего драгоценного времени, делился со мной своим богатым опытом в области реставрации картин и позволял мне постранствовать не только по своей студии, но и по богатейшим кладовым своей памяти. За это я бесконечно ему благодарен. Я приношу свои отдельные благодарности его талантливой супруге Терезе Лонжер; бывшему члену реставрационной комиссии Национальной галереи Люси Бисоньяно, которая пыталась обучить меня азам анализа живописных полотен с помощью рентгеновских лучей; а также Максвеллу Андерсону, директору Музея современного американского искусства Уитни, за помощь и дружбу. Сразу оговорюсь, что упомянутые выше люди не несут никакой ответственности за допущенные в тексте ошибки, неточности или драматические преувеличения.

Вольф Блитцер, мой друг и коллега по прошлой работе в Си-эн-эн, бескорыстно помог мне заполнить некоторые пробелы, наличествовавшие в моих изысканиях, связанных с деятельностью спецслужб Израиля. Луис Тоскано, автор нашумевшей книги «Тройной крест», посвященной делу Вануну, не только прочитал рукопись моего романа и поделился мыслями и замечаниями, возникшими у него в процессе чтения, но также высказал свой собственный взгляд на затронутую мной проблему. Гленн Уидден, начальник технического отдела ЦРУ в отставке, любезно согласился ответить на все мои вопросы, касающиеся искусства подслушивания, прослушивания и записи разговоров как в помещении, так и на улице.

Ион Тревин, исполнительный директор лондонской компании «Уэйнфилд и Николсон», прочитал мою рукопись и, как обычно, дал ряд мудрых советов. Джозеф Файндер и Марк Т. Салливан поддержали меня, как говорится, морально, и так весело шутили, что я буквально умирал со смеху, слушая их комментарии к своему тексту. Эндрю Нейл распахнул передо мной двери своего дома и поделился кое-какими секретами из области функционирования крупных лондонских газетных издательств. Эрни Лайлс ответил на все мои вопросы по ручному огнестрельному оружию и даже предоставил мне возможность пострелять из пистолетов «глок» и «браунинг».

Я приношу благодарности Питеру и Поле Уайт за чудную неделю, которую провел в их доме в Западном Корнуолле, и за совместный лодочный поход по морскому заливу Хелфорд. Кроме того, я выражаю свою признательность членам трудового коллектива известного лондонского магазина «Корнелиссен», торгующего товарами для художников, а также персоналу отеля «Королева Елизавета» в Монреале. Я передаю привет и свои благодарности Филлис и Бернарду Джейкоб за любовь и поддержку, а также за тот незабываемый день, который мы провели вместе, прогуливаясь по улицам Бруклина.

Среди десятков различных небеллетристических сочинений, которые я просмотрел, работая над рукописью этого романа, наиболее информативными и полезными мне представляются следующие книги: «Каждый шпион – князь» Дэна Равива и Йосси Мелмана, «Агенты Гидеона» Гордона Томаса, «Израиль: история холокоста: европейские евреи во Второй мировой войне» Мартина Гилберта, «Пистолет и оливковая ветвь» Дэвида Хирста, «Путем хитрости и обмана» Виктора Островски и Клер Хой, «Ударное подразделение» Дэвида Тиннена и Дага Кристенсена, «Мой дом, моя земля» Абу Ияда, «Охота за Красным принцем» Микаэля Бар-Зохара и Эйтана Хабера, «Палестинцы» Джонатана Димблби, «Арафат» Алана Харта и «Холокост и марсельские евреи» Донны Ф. Райан.

Приношу также мои сердечные благодарности сотрудникам нью-йоркской фирмы «Интернэшнл криэйтив менеджмент»: Джеку Хорнеру, Джону Де Лейни и, конечно же, моему литературному агенту Эстер Ньюберг. Вашу дружбу и помощь невозможно переоценить.

И наконец, мне хочется выразить свою признательность группе блестящих профессионалов Издательского дома «Рэндом-Хаус»: Энн Годофф, Энди Карпентеру, Кристин Кидд, Сибил Пинкус, Лесли Эльснеру – и моему издателю Дэниелу Менакеру. Работать с человеком, наделенным таким огромным талантом, большая честь для меня.

Дэниел Сильва

Убийца по прозвищу Англичанин

Посвящается

Наконец-то, Филлис Грэнн, как всегда – моей жене, Джейми, и моим детям – Лили и Николасу

Гном (имя собств.) – представитель расы маленьких, уродливых, карликоподобных существ, которые якобы живут в земле и охраняют ее сокровища.

Новый всемирный словарь Вебстера

Зачеркивать прошлое – такова традиция в Швейцарии.

Джин Зиглер. Швейцарцы, золото и мертвы

Пролог

Швейцария, 1975

Маргерите Рольфе копала в саду из-за того тайного, что она обнаружила в кабинете мужа. В саду в такое время не работали – было уже далеко за полночь. После весеннего таяния снегов земля была мягкой и влажной, и Маргерите не стоило большого труда разбивать землю лопатой, так что она продвигалась с минимальным шумом. И была благодарна за это судьбе. Ее муж и дочь спали на вилле, и она не хотела их будить.

Почему эти тайны не были проще? Скажем, почему это не были любовные письма от другой женщины? Произошла бы ссора, Маргерите призналась бы в своем романе. С любовниками было бы покончено, и в доме вскоре воцарилась бы нормальная атмосфера. Но она нашла не любовные письма: то, что она нашла, было гораздо хуже.

Она винила себя. Если бы она не стала копаться в его кабинете, она никогда не обнаружила бы фотографии. И могла бы провести остаток жизни в блаженном неведении, считая своего мужа тем, кем он казался. Но теперь она знала. Ее муж – чудовище, его жизнь – сплошная ложь, стопроцентная и тщательно поддерживаемая ложь. Значит, и она была ложью.

Маргерите сосредоточилась на своем занятии, продвигаясь медленно, но неуклонно. Через час все было готово. Хорошая яма, решила она: футов шесть в длину и фута два в ширину. В шести дюймах под поверхностью земли она наткнулась на плотный слой глины. В результате яма получилась менее глубокой, чем ей хотелось. Не важно. Она знала, что это ненадолго.

Она взяла ружье. Это было любимое оружие ее мужа – красавец дробовик, сделанный для него вручную мастером-оружейником из Милана. Больше он не сможет им пользоваться. Это было ей приятно. Она подумала об Анне. «Только не просыпайся, Анна, пожалуйста. Спи, любовь моя».

Затем она спустилась в яму, легла на спину, взяла конец ствола в рот, нажала на спусковой крючок.

* * *

Девочку разбудила музыка. Она не узнавала мелодии и удивилась, как эта мелодия проникла в ее голову. Какое-то время мелодия звучала, постепенно замирая. Не открывая глаз, девочка протянула руки и обследовала складки простынь, пока ее ладонь не наткнулась на лежащее рядом тело. Пальцы девочки скользнули по тонкой талии, вверх – по стройной изящной шее и далее – по красивым изгибам лица, как на древнем свитке. Прошлым вечером они поссорились. Сейчас настало время забыть о разногласиях и заключить мир.

Она выскользнула из постели, натянула халат. Впереди было пять часов практики. Ей тринадцать лет, сейчас залитое солнцем июньское утро, и так она проведет весь день – и все другие дни этого лета.

Вытянув шею, она заглянула из окна в цветущий сад. Все краски весны были тут. За садом вздымался крутой склон ограждавшего долину холма. А высоко над всем этим маячили покрытые снегом горные пики, блестя на ярком летнем солнце. Девочка прижала скрипку к шее и приготовилась играть первый этюд.

Тут она заметила нечто необычное в саду: груду земли, продолговатую неглубокую яму. Со своего места у окна, дающего хороший обзор, ей видна была белая материя на дне и бледные руки, державшие дуло ружья.

– Мама! – закричала она, и скрипка полетела на пол.

* * *

Она без стука распахнула дверь в кабинет отца. Она ожидала увидеть его за письменным столом, согбенного над своими гроссбухами, а он сидел у камина на краешке кресла с высокой спинкой. Маленькая, похожая на гнома фигурка в обычном синем блейзере и полосатом галстуке. Он был не один. Второй мужчина был в солнечных очках, невзирая на царивший в кабинете мрак.

– Как, черт побери, ты себя ведешь? – гаркнул ее отец. – Сколько раз я просил тебя не открывать дверь, если я ее закрыл? Ты что, не видишь, что прерываешь важный разговор?

– Но, папа…

– И оденься как следует! Десять часов утра, а ты по-прежнему в халате.

– Папа, я должна…

– Это может подождать, пока я освобожусь.

– Нет, не может, папа!

Она так громко это выкрикнула, что мужчина в солнечных очках вздрогнул.

– Извини, Отто, но боюсь, манеры моей дочери пострадали от того, что она слишком много часов проводит наедине с инструментом. Извини! Я исчезну на минуту.

* * *

Отец Анны Рольфе относился к важным документам с большим тщанием, и записка, которую он извлек из могилы, не была исключением. Прочитав ее, он резко поднял глаза, посмотрел по сторонам, словно боялся, что кто-то мог читать поверх его плеча. Все это Анна видела из окна своей спальни.

Повернувшись и направившись назад к вилле, он взглянул вверх, на окно, и встретился глазами с Анной. Он приостановился, удерживая ее взгляд. В этом взгляде не было сочувствия. Или раскаяния. В этом взгляде было подозрение.

Она отвернулась от окна. Скрипка Страдивари продолжала лежать, где она ее бросила. Она слышала, как внизу отец спокойно говорил гостю о том, что его жена совершила самоубийство. Анна подняла скрипку, приложила к шее, опустила смычок на струны, закрыла глаза. Си минор. Мелодия то взлетала, то угасала. Арпеджио. Ломаные терции.

* * *

– Как она может играть в такой момент?

– Боюсь, ничего другого она не знает.

Вторая половина дня. Двое мужчин снова сидят наедине в кабинете. Полиция завершила предварительное расследование, и тело увезли. Записка лежала на столике между ними.

– Врач мог бы дать ей успокоительное.

– Она не хочет видеть врача. Боюсь, у нее характер матери и материнское упорство.

– Полиция не спрашивала, была ли оставлена записка?

– Я не вижу необходимости втягивать полицию в личные дела семьи, особенно когда речь идет о самоубийстве моей жены.

– А твоя дочь?

– Что – моя дочь?

– Она наблюдала за тобой из окна.

– Моя дочь – это моя забота. Я поступлю с ней, как сочту нужным.

– Искренне надеюсь, что так. Но окажи мне одну небольшую услугу.

– Какую именно, Отто?

Он положил бледную руку на столешницу и, похлопывая, продвинул ее, пока она не легла на записку.

– Сожги эту чертову штуку вместе со всем остальным. Чтобы никто не набрел на неприятные напоминания о прошлом. Это ведь Швейцария. Здесь нет прошлого.

Часть первая

Настоящее

1

Лондон. Цюрих

Преуспевавший в свое время театр «Изящное искусство Ишервуда» занимал часть хорошего торгового места на стильной Нью-Бонд-стрит в районе Мейфер. Затем наступила эпоха возрождения торговых домов в Лондоне, и Нью-Бонд-стрит – или Нью-Бондштрассе, как она была известна среди профессионалов, – заполонили такие фирмы, как «Тиффани», и «Гуччи», и «Версаче», и «Микимото». Джулиан Ишервуд и другие торговцы, специализировавшиеся на произведениях старых мастеров музейного уровня качества, были вытеснены в район Сент-Джеймс, образовав диаспору Бонд-стрит, как любил называть их Ишервуд. Со временем он осел в покосившемся викторианском складе в тихом внутреннем дворе, известном под именем Мейсонс-Ярд, рядом с лондонской конторой маленькой греческой судоходной компании и пабом, обслуживавшим хорошеньких конторских девушек, ездивших на мотоциклах.

Среди рожденных от кровосмешения глумливых обитателей района Сент-Джеймс «Изящное искусство Ишервуда» считалось довольно неплохим театром. В «Изящном искусстве Ишервуда» можно было найти драму и напряженность, комедию и трагедию, умопомрачительные вершины и, казалось, бездонные низины. Это в значительной мере объяснялось индивидуальностью владельца. Он был наделен почти роковым для торговца искусством недостатком: он любил обладать произведениями искусства больше, чем продавать их. Всякий раз, как картина покидала стену изысканной экспозиции Ишервуда, он впадал в ярость и в панику. В результате у него на руках оказалось апокалиптическое количество того, что в его профессии дружелюбно называют «мертвым грузом» – полотна, за которые ни один покупатель не даст той цены, что они стоят. Непродаваемые полотна. Дохлые, как любили говорить на Дьюк-стрит. Ссохшиеся. Если бы Ишервуда попросили объяснить это, казалось, необъяснимое отсутствие деловой хватки, он, возможно, сослался бы на своего отца, хотя дал себе слово никогда – «И я это серьезно: никогда, милок» – не говорить об отце.

Сейчас он был на коне. Выплыл. Имел средства. А именно: миллион фунтов уютно лежал на его счету в Барклейз-банке благодаря венецианскому художнику по имени Франческо Вечеллио и мрачному на вид художнику-реставратору, пробиравшемуся сейчас по мокрым кирпичам, которыми был выложен Мейсонс-Ярд.

Ишервуд натянул макинтош. Его общественное положение и преданность английскому гардеробу скрывали тот факт, что он – по крайней мере формально – вовсе не был англичанином. Да, он был англичанином по подданству и паспорту, но немцем по крови, французом по воспитанию и евреем по вере. Лишь немногие знали, что его фамилия была фонетическим извращением оригинала. Еще меньше людей знали, что на протяжении многих лет он оказывал услуги некоему джентльмену с головой-яйцом из одной тайной организации, базирующейся в Тель-Авиве. Джентльмен именовал себя Рудольфом Хеллером, когда приходил к Ишервуду. Это было заимствованное имя, как были заимствованы синий костюм и манеры джентльмена. Его настоящее имя было Ари Шамрон.

– Человеку приходится делать в жизни выбор, верно? – сказал Шамрон, когда вербовал Ишервуда. – Человек не предает приютившую его страну, свой колледж или свой полк, позаботится о сохранности своей плоти и крови, своего племени, чтобы еще один сумасшедший австрияк или багдадский палач не попытался снова сдать нас на мыло, а, Джулиан?

– Правильно, правильно, герр Хеллер.

– Мы не будем платить вам ни фунта. Ваше имя никогда не появится в наших архивах. Просто время от времени вы будете оказывать мне услуги. Очень специфические услуги для особого агента.

– Супер. Отлично. Где я должен расписаться? А какого рода услуги? Ничего сомнительного, насколько я понимаю?

– Скажем, мне надо послать его в Прагу. Или в Осло. Или – не дай Бог – в Берлин. Я попрошу вас подыскать ему там законную работу. Реставрацию. Атрибуцию. Консультации. Что-то такое, что соответствовало бы количеству времени, которое он там пробудет.

– Нет проблем, герр Хеллер. Кстати, у этого вашего агента есть имя?

У агента было много имен, думал сейчас Ишервуд, глядя на мужчину, шедшего по двору. Его настоящее имя было Габриель Аллон, и характер его работы на Шамрона проявлялся в том, как осторожно он сейчас себя вел. Как он оглянулся через плечо, когда скользнул в проход с Дьюк-стрит. Как, несмотря на непрекращающийся дождь, не единожды, а дважды обошел старый двор, прежде чем подойти к плотно запертой двери в галерею и позвонить в ишервудский звонок. «Бедняга Габриель. Один из трех или четырех лучших в мире людей, который занимается тем же, что и он сам, а ходить по прямой не может». А собственно, почему? После того, что случилось с его женой и ребенком в Вене… да ни один не останется прежним после такого.

Он оказался среднего роста и, казалось, не шагал, а летел через Дьюк-стрит к «Ресторану Грина», где Ишервуд заказал столик для ленча. Они сели, и глаза Габриеля, словно лучи прожектора, обежали зал. Они были у него миндалевидные, неестественно зеленые и бегающие. Скулы были широкие и квадратные, губы темные, а острый нос, казалось, был вырезан из дерева. «Лицо без возраста», – подумал Ишервуд. Такое лицо могло быть на обложке глянцевого мужского журнала или на портрете мрачного типажа Рембрандта. Такое лицо могло указывать на самое разное происхождение. Это была великолепная находка для такой профессии.

Ишервуд заказал фаршированную рыбу-соль и «Сансерр», Габриель – черный чай и плошку консоме. Он напомнил Ишервуду правоверного затворника, который существует на испорченном сыре фета и хлебе, похожем на цемент, – только Габриель жил не в монастыре, а в симпатичном коттедже в Корнуолле, на затерянном в лесу приливном ручье. Ишервуд никогда не видел, чтобы он хорошо поел, никогда не видел, чтобы он улыбнулся или залюбовался красивыми бедрами. Он никогда не жаждал обладать чем-то материальным. У него было всего две игрушки: старая легковушка «МЖ» и деревянный двухмачтовый парусник, которые он сам привел в порядок. Он слушал оперы на жутком маленьком портативном плейере, выпачканном краской и лаком. Деньги он тратил только на свои материалы. В его маленькой корнуоллской студии было больше техники, чем в хранилище галереи «Тейт».

Как мало изменился Габриель за двадцать пять лет, что прошли с тех пор, когда они впервые встретились. Немного больше морщинок вокруг настороженно-внимательных глаз, несколько фунтов прибавилось к худощавой фигуре. В тот день он был немногим старше мальчика, тихим как церковная мышь. Даже тогда в волосах у него была седина – мета мальчика, занимающегося мужской работой.

«Джулиан Ишервуд, познакомьтесь с Габриелем, – сказал тогда Шамрон. – Уверяю вас, Габриель – человек огромного таланта».

Талант у него был действительно огромный, но в жизни молодого человека были пробелы – например, три года между окончанием престижной Бетсальельской школы искусств в Иерусалиме и обучением в Венеции у мастера-реставратора Умберто Конти. «Габриель много путешествовал по Европе», – только и сказал Шамрон. Больше вопрос о приключениях Габриеля в Европе не поднимался. Джулиан Ишервуд не рассказывал о том, что произошло с его отцом, а Габриель не говорил о том, чем он занимался для Ари Шамрона, иначе – Рудольфа Хеллера, приблизительно с 1972 по 1975 год. Про себя Ишервуд называл эти годы потерянными.

Ишервуд залез в нагрудный кармашек и достал чек.

– Твоя доля от продажи Вечеллио. Сто тысяч фунтов.

Габриель забрал чек и ловким движением руки положил в карман. У него были руки фокусника и свойственное фокуснику чувство ложного направления. Чек только что был на виду – чек исчез.

– А сколько ты получил?

– Я скажу тебе, но ты должен обещать, что не сообщишь этой цифры никому из стервятников, – сказал Ишервуд, обведя рукой зал «Ресторана Грина».

Габриель промолчал – Ишервуд воспринял это как клятву на крови в вечном молчании.

– Миллион.

– Долларов?

– Фунтов, милок. Фунтов.

– А кто ее купил?

– Очень хорошая галерея на американском Среднем Западе. Не сомневаюсь, ее экспонируют там со вкусом. Представляешь? Я взял ее за шестнадцать тысяч в Халле, в пыльном торговом зале, нюх подсказал мне – неизвестно почему, – что это недостающая часть алтаря из церкви Сан-Сальваторе в Венеции. И я оказался прав! Такая удача бывает лишь однажды на протяжении всей карьеры – дважды, если повезет. За здравие!

Они чокнулись – бокалом для вина на тонкой ножке и фарфоровой чайной чашкой. В этот момент к их столу, задыхаясь, подошел маленький толстяк в розовой рубашке и с такими же розовыми щеками.

– Джюли! – пропел он.

– Привет, Оливер.

– На Дьюк-стрит говорят, ты подцепил целый миллион за своего Вечеллио.

– Где, черт побери, ты это слышал?

– Тут тайн не бывает, любовь моя. Просто скажи мне: это правда или грязная баламутная ложь? – Он повернулся к Габриелю, словно только что заметил его, и протянул мясистую лапу с тисненной золотом визиткой в толстых пальцах. – Оливер Димблби, «Изящные искусства Димблби».

Габриель молча взял карточку.

– Почему бы тебе не выпить с нами, Оливер? – предложил Ишервуд.

Под столом Габриель положил ногу на палец Ишервуда и нажал.

– Не могу сейчас, любовь моя. Вон то длинноногое существо в кабинке обещало шепнуть мне нечто грязное, если я куплю ей еще один бокал шампанского.

– Возблагодарим Господа! – изрек Ишервуд сквозь стиснутые зубы.

Оливер Димблби поплыл прочь. Габриель перестал жать на ногу Ишервуда.

– Вот чего стоят твои тайны.

– Стервятники, – повторил Ишервуд. – Я сейчас стою на ногах, но стоит мне споткнуться, они снова налетят и будут ждать, когда я сдохну, чтобы обглодать мои косточки.

– Пожалуй, на этот раз тебе надо быть осторожнее с твоими деньгами.

– Боюсь, тут я безнадежен. Собственно говоря…

– О Господи!

– …я еду в Амстердам на будущей неделе, чтобы посмотреть на одну вещь. Эта центральная часть триптиха значится как создание неизвестного художника, но нюх подсказывает мне другое. Я думаю, она, возможно, родилась в мастерской Рожье ван дер Вейдена. Собственно, я, возможно, готов буду поставить на нее немало денег.

– Известно, что работы ван дер Вейдена трудно идентифицировать. Существует всего горсточка работ, которые приписывают ему, а он никогда их не подписывал и не ставил дат.

– Если это из его мастерской, на работе будут его отпечатки. И если существует на свете человек, который может их обнаружить, – это ты.

– Я буду рад посмотреть на это произведение вместе с тобой.

– Ты сейчас над чем-нибудь работаешь?

– Я только что закончил одно полотно Модильяни.

– У меня есть для тебя работа.

– Какого рода?

– Два-три дня назад мне позвонил один адвокат. Сказал, что у его клиента есть картина, которую надо почистить. Сказал, что его клиент хочет, чтобы ты взялся за эту работу, и он хорошо заплатит.

– А как фамилия клиента?

– Он не сказал.

– А что за картина?

– Он тоже не сказал.

– Так как же я буду работать?

– Будешь ездить на виллу и работать над картиной. Владелец оплачивает тебе отель и все расходы.

– А где это?

– В Цюрихе.

В зеленых глазах Габриеля мелькнуло что-то – какой-то образ, воспоминание. Ишервуд поспешно просмотрел содержимое ящиков своей ненадежной памяти. «Я когда-нибудь посылал его в Цюрих к герру Хеллеру?»

– Цюрих почему-либо представляет собой проблему?

– Нет, Цюрих – отличное место. Сколько мне заплатят?

– В два раза больше того, что я тебе только что дал… если ты поедешь немедля.

– Давай адрес.

* * *

У Габриеля не было времени вернуться в Корнуолл за своими вещами, поэтому после ленча он отправился по магазинам. На Оксфорд-стрит он купил две смены одежды и небольшую кожаную сумку. Затем он отправился на Грейт-Рассел-стрит и посетил знаменитый магазин для художников «Л. Корнелис-сен-энд-сан». Ангел с соломенными волосами по имени Пенелопа помогла ему собрать дорожную сумку с красками, кистями и растворителями. Она знала Габриеля по псевдониму, и он беззастенчиво флиртовал с ней, говоря с акцентом итальянского эмигранта. Она завернула все его покупки в бурую бумагу и перевязала веревкой. Он поцеловал ее в щеку. От ее волос пахло какао и ладаном.

Габриель слишком много знал о терроризме и мерах безопасности, чтобы путешествовать самолетом, поэтому он поехал на метро до станции Ватерлоо и там сел в поезд «Евростар», отправлявшийся во второй половине дня в Париж. На Восточном вокзале в Париже он сел в ночной поезд, отправлявшийся в Цюрих, и в девять часов утра уже шел по изящно изогнутой Банхофштрассе.

«Как пристойно Цюрих скрывает свои богатства», – подумал он. Большая часть мировых запасов золота и серебра лежала в банковских сейфах под его ногами, но тут не было уродливых башен с офисами, которые отмечали бы финансовый квартал, как не было и памятников накопительству. Лишь сдержанность, осторожность и обман. Презренная женщина, которая отворачивается, скрывая свой позор. Швейцария.

Он вышел на Парадеплац. На одной стороне площади находилась главная контора «Креди суисс», на другой – «Юнион-банк» Швейцарии. Тишину нарушила стая взлетевших голубей. Он пересек улицу.

Напротив отеля «Савой» была стоянка такси. Он сел в ожидавшую пассажиров машину, предварительно взглянув на ее регистрационный номер и запомнив его. И дал шоферу адрес виллы, постаравшись скрыть приобретенный от матери берлинский акцент.

Переезжая через реку, шофер включил радио. Диктор читал вечерние новости. Габриель с трудом понимал Züridütsch.[1] Он отключился от радио и стал думать о том, что ждало его впереди. Иные люди из мира искусства считали реставрацию скучным занятием, Габриель же воспринимал каждую работу как приключение, которое неизвестно чем кончится, как возможность пройти сквозь зеркало в другое время и место. Такое место, где его способности и трудолюбие – и ничто другое – приведут к успеху или провалу.

Интересно, что его ждет, думал он. То, что владелец полотна обратился именно к нему, означало, что речь идет почти наверняка о Старом мастере. Возможно также, что картина загрязнена и повреждена. Владелец не стал бы беспокоиться и тратиться на то, чтобы привезти его в Цюрих, если бы надо было всего лишь наложить свежий слой лака.

Сколько же времени он тут пробудет? Месяца полтора? Полгода? Трудно сказать. Двух одинаковых реставраций не бывает – многое зависит от состояния картины. На реставрацию Вечеллио Ишервуда ушел год – правда, Габриель устроил себе короткий отпуск в середине работы благодаря Ари Шамрону.

* * *

Улица Розенбюльвег была узкая – по ней могли проехать лишь две машины в ряд, и она круто поднималась по склону Цюрихберга. Виллы были старые, большие и стояли тесно. Оштукатуренные стены, черепичные крыши, маленькие заросшие садики. Все, за исключением одной, возле которой шофер остановил такси.

Эта вилла стояла на собственном выступе и в противоположность соседям – на расстоянии от улицы. Высокая металлическая ограда, похожая на тюремную решетку, окружала виллу по периметру. На уровне тротуара была калитка с маленькой камерой наблюдения. За калиткой вверх вели каменные ступени. Затем появилась вилла – унылое серое здание с башенками и высокой галереей на фронтоне.

Такси уехало. Внизу лежали центр Цюриха и озеро. Облако скрывало дальний его берег. Габриель вспомнил, что в ясный день видны Альпы, но сейчас и они были скрыты.

Рядом с калиткой на каменной стене был телефон. Габриель снял трубку, услышал звонок, стал ждать. Ничего. Он положил трубку на место, снова ее взял. Отклика по-прежнему не было.

Он достал факс от адвоката, который Джулиан Ишервуд дал ему в Лондоне: «Вы должны прибыть точно в 9 часов утра. Позвоните в звонок, и вас проводят внутрь». Габриель посмотрел на свои часы. Девять часов три минуты.

Он только положил бумагу обратно в карман, когда пошел дождь. Он осмотрелся: никаких кафе, где можно было бы посидеть, ни парков или скверов, где можно было бы укрыться от непогоды. Просто пустыня унаследованных резиденций. Если он слишком долго простоит на тротуаре, его могут арестовать за то, что он околачивается с подозрительной целью.

Он достал мобильный телефон и позвонил Ишервуду. Скорее всего он еще едет в свою галерею. Дожидаясь соединения, Габриель представил себе, как Ишервуд сидит, сгорбившись, за рулем своего нового сверкающего мотоцикла «ягуар» и медленно продвигается по Пиккадилли, словно ведет нефтяной танкер по опасным водам.

«Извини, но боюсь, произошло изменение в планах. Человеку, который должен был принять тебя, пришлось неожиданно уехать из города. По какому-то срочному делу. Он не уточнил. Ты ведь знаешь, милок, какие эти швейцарцы».

«Что же мне делать?»

«Он прислал мне коды калитки и входной двери. Ты должен войти. На столе в холле у входа тебя ждет записка, в которой будет указано, где находится картина, а также деньги на твои траты».

«Весьма необычно, тебе не кажется?»

«Считай, что тебе повезло. Похоже, что ты будешь два-три дня там хозяином и никто не будет заглядывать тебе через плечо, пока ты будешь работать».

«Наверное, ты прав».

«Так я даю тебе коды. У тебя, случайно, есть бумага и ручка? Коды довольно длинные».

«Назови мне цифры, Джулиан. А то идет дождь, и я тут скоро промокну».

«Ну конечно. Ты и твои маленькие трюки. У меня в галерее работала девушка, которая отличалась тем же».

Ишервуд отбарабанил две серии номеров из восьми знаков каждый и отключился. Габриель снял трубку с телефона охраны и набрал номер. Механизм зажужжал; он поднял щеколду и вошел в калитку. У входа в дом он повторил операцию и мгновение спустя уже стоял в темном холле и шарил по стене в поисках выключателя.

Конверт лежал в большой стеклянной чаше на резном старинном столике у подножия лестницы. Он был адресован синьору Дельвеккио – Габриель работал под таким именем. Он взял конверт и вскрыл его указательным пальцем. Простая сизо-серая бумага, толстая, без фирменной шапки. Четкий, аккуратный почерк, без подписи. Габриель поднес ее к носу. Никакого запаха.

Габриель стал читать. Полотно висит в гостиной, это «Портрет молодого человека» Рафаэля. Габриелю заказан номер в гранд-отеле «Дольдер», находящемся в миле от виллы, по другую сторону Цюрихберга. В холодильнике есть еда. Хозяин вернется в Цюрих на следующий день. Он будет крайне благодарен, если синьор Дельвеккио сможет безотлагательно начать работу.

Габриель положил записку в карман. Значит, Рафаэль. Это будет его второй Рафаэль. Пять лет назад он отреставрировал маленькую, типа иконы, картину «Мадонна с младенцем», основанную на известной композиции Леонардо. Габриель почувствовал щекочущее ощущение в кончиках пальцев. Перед ним открывалась чудесная возможность. И он порадовался, что взялся за эту работу, несмотря на необычные условия.

Он прошел по коридору в большую комнату. Там было темно, никакого освещения, толстые портьеры были плотно задернуты. Несмотря на царивший в комнате мрак, у Габриеля создалось впечатление среднеевропейского аристократического хаоса.

Он сделал несколько шагов. Ковер под его ногами был влажный. В воздухе пахло чем-то соленым и ржавым. Этот запах был Габриелю знаком. Он нагнулся, приложил пальцы к ковру и поднес их к лицу.

Он стоял в крови.

* * *

Восточный ковер был выцветший и очень старый, как и мертвец, лежавший в центре его. Он лежал лицом вниз и в смерти словно пытался до чего-то дотянуться правой рукой. На нем был двубортный синий блейзер, лоснившийся на спине, и серые шерстяные брюки. На ногах – коричневые замшевые туфли. На одной туфле – правой – были утолщенная подошва и задник. Брюки задрались, обнажив низ ноги. Кожа выглядела ужасающе белой, словно голая кость. Носки были разные.

Габриель присел с равнодушием человека, не боящегося мертвецов. Это был труп маленького мужчины – пяти футов росту, не более. Он лежал в профиль, так что хорошо видна была левая сторона лица. Сквозь покров крови Габриель все-таки рассмотрел, что у него квадратная челюсть и изящные скулы. Волосы были густые и белоснежные. Похоже, стреляли в него один раз – пуля прошла сквозь левый глаз и вышла через заднюю часть черепа. Судя по размеру выходного отверстия, оружием был пистолет весьма крупного калибра. Габриель поднял глаза и увидел, что пуля разбила зеркало над большим камином. По его предположению, старик уже несколько часов был мертв.

По-видимому, ему следовало позвонить в полицию, но затем он представил себе, как они на все это посмотрят. Иностранец в роскошном доме, мертвец, застреленный сквозь глаз. Самое меньшее – его задержат для допроса. Габриель не мог этого допустить.

Он поднялся и обратил взгляд с мертвеца на Рафаэля. Поразительная картина: красивый молодой человек, запечатленный в полупрофиль, освещенный для придания большей чувственности. Габриель предположил, что этот портрет был написан, когда Рафаэль жил и работал во Флоренции, по всей вероятности, между 1505 и 1508 годами. Плохо, что такое случилось со стариком, – какое это было бы удовольствие – реставрировать подобное полотно!

Он прошел назад в холл, остановился и посмотрел вниз. На мраморном полу остались кровавые следы. Ничего с этим не поделаешь. Он был научен в подобных обстоятельствах быстро уходить, не заботясь об оставшемся беспорядке или о шуме.

Он собрал свои вещи, открыл дверь и вышел. Дождь шел еще пуще, и когда он дошел до калитки в конце выложенной плитами дорожки, от него уже не оставалось кровавых следов.

Он быстро шагал, пока не дошел до проспекта – Крэбюль-штрассе. По склону холма спускался трамвай № 6. Габриель проследовал наперегонки с ним до остановки, быстро шагая, но не бегом, и вскочил в вагон без билета.

Трамвай тронулся с места. Габриель сел и посмотрел направо. На стене вагона черным несмываемым маркером была нарисована свастика поверх звезды Давида. Под этим два слова: JUDEN SCHEISS.[2]

* * *

Трамвай привез его прямо к Главному вокзалу. На вокзале, в подземной галерее, он купил за невероятно высокую цену кожаные сапоги «Балли». Наверху, в центральном зале, он сверился с расписанием поездов. Поезд на Мюнхен отправлялся через пятнадцать минут. Из Мюнхена он мог вечером вылететь назад в Лондон, где сразу поедет к Ишервуду домой в Саут-Кенсингтон и задушит его.

Он купил билет первого класса и отправился в туалет. В кабинке он сменил туфли на новые сапоги. Прежде чем выйти, он бросил туфли в мусорный бак и накрыл их бумажными полотенцами.

К тому времени когда он вышел на платформу, пассажиры уже садились в поезд. Он вошел во второй вагон и прошел по коридору к своему купе. Там никого не было. Минуту спустя, когда поезд тронулся, Габриель закрыл глаза, но перед его мысленным взором возникли лишь мертвец, лежавший под картиной Рафаэля, и два слова, нацарапанные на трамвае: JUDEN SCHEISS.

Поезд замедлил ход и остановился. По-прежнему у платформы. Габриель услышал в коридоре шаги. Затем дверь в его купе распахнулась словно от взрыва бомбы, и двое полицейских ворвались внутрь.

2

Витория, Испания

В шестистах милях к западу, в баскском городе Витория на площади Испании сидел в аркаде в прохладной тени Англичанин и пил кофе в кафе. Хотя он понятия не имел о том, что произошло в Цюрихе, эти события скоро изменят его упорядоченную жизнь. А пока что его внимание было сосредоточено на входе в банк.

Англичанин заказал еще один кофе с молоком и закурил сигарету. Он был в шляпе и солнцезащитных очках. Волосы его блестели, отливая серебром, как у преждевременно поседевшего человека. Песочный поплиновый костюм совпадал по цвету с преобладающими в Витории зданиями, позволяя ему, подобно хамелеону, сливаться с окружающей средой. Казалось, он был всецело поглощен утренними выпусками «Эль мундо» и «Эль пайс». На самом же деле это было не так.

На светло-желтой каменной стене какой-то мастер граффити нацарапал: «ТУРИСТЫ, БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ! ВЫ БОЛЬШЕ НЕ В ИСПАНИИ! ЭТО СТРАНА БАСКОВ!» Англичанину не стало от этого не по себе. Если по какой-то причине сепаратисты нацелятся на него, он был уверен, что сумеет за себя постоять.

Взгляд его снова уперся в дверь банка. Через две-три минуты кассир по имени Фелипе Наварра отправится на дневной перерыв. Его коллеги считали, что он едет домой на ленч и сиесту с женой. А жена считала, что он втайне встречается со своими баскскими политическими единомышленниками. На самом же деле Фелипе Наварра отправится в многоквартирный дом в старом городе, возле площади Вирхен Бланка, и проведет послеполуденное время с любовницей, черноволосой красоткой Амайей. Англичанин знал это, так как уже почти неделю следил за Наваррой.

В час пятнадцать Наварра вышел из банка и направился в старый город. Англичанин оставил пригоршню песет на столе – достаточно для оплаты счета и щедрых чаевых официанту – и тихо последовал за ним. Выйдя на забитую людьми торговую улицу, он держался на расстоянии от Наварры. Сближаться не было нужды. Он знал, куда направляется преследуемый им зверь.

Фелипе Наварра не был обычным банковским кассиром. Он был действующим агентом организации Еузкади Та Аскатасуна (Родина и Свобода басков), более известной, как ЕТА. По лексикону ЕТА, Наварра считался «пассивным десантником». Он вел нормальную жизнь, имел нормальную работу и получал приказания от безвестного командира. Год назад ему велели убить молодого офицера Гвардии Сивиль. К несчастью для Наварры, отец офицера был преуспевающим виноделом, у которого было более чем достаточно денег, чтобы оплатить поиск убийцы своего сына. Часть этих денег лежала сейчас на счету в швейцарском банке Англичанина.

Среди европейских экспертов по террору ЕТА имела репутацию организации, где подготовка и оперативная дисциплина были сопоставимы с Ирландской республиканской армией, с которой Англичанин имел дело в прошлом. Но исходя из наблюдений, проведенных пока Англичанином, Фелипе Наварра, похоже, был весьма беззаботным агентом. Он направился прямо на квартиру девушки, не приняв никаких мер предосторожности и не проверив, не наблюдают ли за ним. То, что он сумел убить офицера Гвардии Сивиль и сбежать, было просто чудом. Англичанин считал, что, наверное, окажет ЕТА услугу, избавив ее от такого некомпетентного агента.

Наварра вошел в многоквартирный дом. А Англичанин перешел на другую сторону улицы и зашел в булочную, где съел два пирожных и выпил еще один кофе с молоком. Он не любил работать на пустой желудок. Посмотрел на свои часы. Наварра находился в квартире уже двадцать минут – достаточно, чтобы подготовиться к сексуальным утехам.

Пока Англичанин пересекал тихую улицу, у него родилась забавная идея. А что, если позвонить жене Наварры, этой рыжей женщине с огненным баскским темпераментом, – она скорее всего выполнит работу за него. Но, строго говоря, это было бы нарушением контракта. А кроме того, ему хотелось самому все сделать. Англичанину доставляла удовольствие его работа.

Он вошел в прохладный темный вестибюль. Прямо перед ним был вход в затененный дворик. Справа висели в ряд почтовые ящики. Он быстро поднялся по лестнице на четвертый этаж, где была квартира девицы.

Работал телевизор: передавали какую-то глупую шоу-игру. Это перекрыло минимальный звук, с каким Англичанин вскрыл замок. Он вошел в квартиру, закрыл дверь и снова запер ее. Затем направился в спальню.

Наварра сидел на краю кровати. Женщина стояла на коленях на полу, голова ее ритмически двигалась между его ног. Пальцы Наварры были погружены в волосы женщины, и глаза закрыты, так что он не знал о появлении в комнате нового человека. Англичанина удивило то, что они занимаются любовью под звуки шоу-игры. «Каждому свое», – подумал он.

Англичанин в три мощных прыжка быстро пересек комнату – телевизор заглушал его шаги. Из футляра на его правой руке выше локтя выпал нож и скользнул на ладонь. Это было оружие солдата – тяжелое пилообразное лезвие на толстой, обтянутой кожей ручке. Он держал нож так, как был обучен в своем старом полку на исхлестанной ветром пустоши в центральном графстве Англии.

Когда наносят удар ножом, естественное стремление делать это сзади, чтобы убийца и жертва не были лицом к лицу, но Англичанина научили убивать ножом спереди. В таком случае элемент неожиданности утрачивается, но Англичанин держался привычки и верил в необходимость действовать по правилам.

Он сделал несколько шагов вперед, чтобы встать позади девицы. Ее волосы рассыпались по длинной, V-образной спине. Взгляд Англичанина скользнул по линии ее хребта до тонкой талии, затем вниз – к округлым, приспособленным для деторождения бедрам и изгибу ягодиц.

Наварра открыл глаза. В панике он попытался оттолкнуть от себя девицу. Убийца сделал это за него: взял ее за волосы и отбросил через комнату, так что она проехала на спине по паркету и опрокинула стоячую лампу.

Наварра, не отводя глаз от пришельца, стал шарить среди смятых простынь и ощупывать груду одежды. Значит, у него есть оружие. Англичанин сделал шаг вперед и левой рукой схватил баска за горло, нажав изо всей силы на гортань. Затем толкнул мужчину на кровать и, оседлав его, уперся коленом ему в живот. Наварра метался, борясь за воздух, – на лице его читалась смесь паники и отчаянной решимости.

Англичанин всадил нож в мякоть тела под ребрами баска, нацелив острие вверх, к сердцу. Глаза у Наварры вылезли из орбит и тело напряглось, затем обмякло. Кровь заструилась по лезвию ножа.

Англичанин вытащил нож из груди покойника и выпрямился. Девица вскочила на ноги. Шагнула вперед и сильно ударила его по лицу.

– Какого черта, да что вы себе позволяете?

Англичанин не понимал, как отнестись к этой женщине. Только что на ее глазах он насмерть заколол ее любовника, а она ведет себя так, будто он прошел в грязных сапогах по ее чистому полу.

Она влепила ему вторую пощечину.

– Я работаю на Арагона, идиот! Я уже месяц встречаюсь с Наваррой. Мы собирались арестовать его и забрать остальных из его ячейки. Кто вас сюда послал? Уж конечно, не Арагон. Он сказал бы мне.

Она стояла, ожидая его ответа, казалось, нимало не стесняясь своей наготы.

– Я работаю на Кастильо. – Он произнес это спокойно, на хорошем испанском. Он не знал никого под таким именем – просто это было первое имя, какое пришло ему в голову. Где он его видел? В булочной? Точно. В булочной, что через улицу.

Она спросила:

– А кто это – Кастильо?

– Человек, на которого я работаю.

– Кастильо работает на Арагона?

– Откуда мне знать? Почему бы тебе не позвонить Арагону? Он позвонит Кастильо, и все выяснится.

– Хорошо.

– Позвони ему по телефону, что там стоит.

– Позвоню, чертов идиот!

– И говори тихо, не то все жильцы в доме узнают, что мы только что убили человека.

Она прикрыла руками груди, словно впервые почувствовав свою наготу.

– Как тебя звать?

– Я не собираюсь говорить тебе мое имя.

– Почему?

– Откуда я знаю, работаешь ли ты в самом деле на Арагона? Может, ты работаешь с этим твоим любовником. Может, ты член его группы. Может, ты кликнешь его дружков, они явятся сюда и убьют меня.

Он поднял вверх окровавленный нож и провел большим пальцем по лезвию. Девица бросила на него злой взгляд:

– Даже и не думай пытаться! Чертов идиот!

– Вызови Арагона к телефону. Тогда я скажу тебе мое имя.

– У тебя будут большие неприятности.

– Пусть Арагон подойдет к телефону, и я все объясню.

Она села на край кровати, схватила трубку и быстро набрала номер. Англичанин шагнул к ней и положил палец на рычаг аппарата, прерывая связь.

– Что это ты делаешь? Как твое имя?

Убийца резким движением провел острием ножа по ее горлу. И отступил, чтобы кровь не брызнула на него; затем опустился перед ней на колени и стал смотреть, как жизнь исчезает из ее глаз. Когда она улетучилась, он нагнулся и прошептал девушке на ухо свое имя.

* * *

Остаток дня Англичанин провел в машине – промчался по скоростному шоссе из Витории в Барселону, затем по идущему вдоль берега шоссе – из Барселоны, через границу, в Марсель. Поздно вечером он сел на паром, который ночью перевезет его на Корсику.

Он был одет как типичный корсиканец: широкие штаны из хлопка, пропыленные кожаные сандалии, толстый свитер, спасавший от осенней прохлады. Темно-каштановые волосы его были коротко острижены. Поплиновый костюм и шляпа, что он носил в Витории, покоились в мусорном баке придорожного кафе в Бордо. Серебристый парик был брошен из окошка машины в горное ущелье. А машина, зарегистрированная на имя Дэвида Мендельсона, которое было одним из его многочисленных фальшивых имен, была возвращена в агентство по прокату.

Он спустился вниз, в свою каюту. У него была отдельная каюта, с собственным душем и туалетом. Англичанин оставил свою маленькую кожаную сумку на койке и поднялся на пассажирскую палубу. Паром был почти пуст – лишь несколько человек зашли в бар, чтобы выпить и перекусить. После долгой езды на машине Англичанин устал, но строгая внутренняя дисциплина не позволяла ему лечь спать, пока он не оглядит лица пассажиров.

Он обошел палубу, не увидел ничего тревожного, затем прошел в бар, где заказал пол-литра красного вина, и вступил в разговор с корсиканцем по имени Маттео. Маттео, как и Англичанин, жил в северо-западной части острова, но на две долины южнее, в тени Монте д'Оро. Он двадцать лет не бывал в долине Англичанина. Таков был ритм жизни на острове.

Разговор перешел на поджог, от которого пострадала долина Англичанина в предыдущее сухое время года.

– Хоть нашли, кто устроил поджог? – спросил Маттео, наливая себе предложенное Англичанином вино.

Когда Англичанин сказал ему, что власти подозревают сепаратистов из Национального фронта Корсики, корсиканец закурил сигарету и пустил вверх струю дыма.

– Мальчишки, горячие головы! – буркнул он, и Англичанин медленно кивнул в знак согласия.

Через час он пожелал Маттео спокойной ночи и вернулся к себе в каюту. В чемодане у него был маленький радиоприемник. Англичанин прослушал «Ночные известия» по марсельской станции. После нескольких минут передачи местных новостей шла подборка новостей из заграницы. На Западном берегу еще день шли военные действия между войсками палестинцев и израильтян. В Испании, в городе Витория, были убиты два члена баскской террористической организации ЕТА. А в Швейцарии известный банкир Аугустус Рольфе был обнаружен убитым в своем доме в престижном районе Цюриха. Арестован неизвестный мужчина. Англичанин выключил радио, закрыл глаза и мгновенно заснул.

3

Цюрих

Управление цюрихской полиции находилось всего в нескольких сотнях метров от железнодорожной станции на Цойгхаусштрассе, между мутной рекой Силь и большим железнодорожным депо. Габриеля провели через мощенный камнем центральный двор в пристройку из алюминия и стекла, где располагался отдел убийств. Там его поместили в комнату для допросов без окон, где стоял стол светлого дерева и три разных стула. Багаж у него отобрали, вместе с красками, кистями и химикалиями. Как и бумажник, паспорт и мобильный телефон. У него забрали даже часы. Он полагал, что они надеются дезориентировать его и запутать. Он был уверен, что знает технику допроса лучше цюрихской полиции.

Его уже трижды допрашивали три разных офицера: сначала кратко на вокзале, прежде чем арестовать, и дважды в этой комнате. Судя по одежде и возрасту, значимость тех, кто вел допрос, прогрессировала.

Дверь отворилась, и в комнату вошел один-единственный офицер. Он был в твидовом пиджаке и без галстука. Назвался старшиной Баэром. Он сел напротив Габриеля, положил на стол папку и уставился на нее, точно это была шахматная доска и он обдумывал следующий ход.

– Назовите ваше имя, – выпалил он по-английски.

– Оно не изменилось с тех пор, как меня в последний раз об этом спрашивали.

– Скажите мне ваше имя.

– Меня зовут Марио Дельвеккио.

– Где вы проживаете?

– В Порт-Нэвасе, Корнуолл.

– В Англии?

– Да.

– Вы итальянец, а живете в Англии?

– Это не считалось преступлением, когда я в последний раз проверял.

– Я и не говорил, что это преступление, хотя интересный факт. Чем вы занимаетесь в Порт-Нэвасе в Англии?

– Я уже объяснял трем офицерам, допрашивавшим меня.

– Да, я знаю.

– Я художник-реставратор.

– Зачем вы приехали в Цюрих?

– Меня наняли почистить картину.

– На вилле, что на Цюрихберге?

– Да.

– А кто вас нанял чистить картину? Чистить? Именно это слово вы употребили? Странное слово: чистить. Чистят пол, чистят машину или одежду. Но не картины. Это слово употребляют обычно в вашей работе?

– Да, – сказал Габриель, и инспектор, казалось, был разочарован тем, что Габриель ничего не добавил.

– Кто вас нанял?

– Не знаю.

– Что значит «не знаю»?

– А то, что мне это не уточняли. Все было оговорено между адвокатом в Цюрихе и торговцем картинами в Лондоне.

– Ах да: Джулиусом Ишервудом.

– Джулианом.

С чисто немецким уважением к бумагам детектив старательно изъял из текста оскорбительное слово и тщательно вставил исправленное. Покончив с этим, он с победоносным видом поднял глаза, словно ожидая аплодисментов:

– Продолжайте.

– Мне было просто сказано поехать на виллу. Меня там встретят и проведут внутрь.

– Встретит кто?

– Мне это не уточняли.

В папке лежал факс Ишервуда. Детектив надел очки с полукруглыми стеклами и поднес факс к свету. Читая, он шевелил губами.

– Когда вы приехали в Цюрих?

– У вас есть корешок от моего железнодорожного билета. Вы знаете, что я приехал сегодня утром.

Детектив насупился, давая понять, что ему не нравится, когда подозреваемые уточняют, что он знает, а чего не знает.

– Куда вы отправились по приезде?

– Прямо на виллу.

– Вы не зарегистрировались сначала в отеле?

– Нет, я ведь еще не знал, где буду жить.

– А где вы планировали остановиться?

– Как вы видите из записи, оставленной для меня на вилле, мне был забронирован номер в гранд-отеле «Дольдер».

Баэр не задержал внимания на этой промашке и продолжил допрос:

– Как вы добрались от вокзала до виллы?

– На такси.

– Сколько вам стоила поездка?

– Около пятнадцати франков.

– В какое время вы приехали на виллу?

– В девять часов и две минуты.

– Как вы можете быть в этом уверены?

– А вы взгляните на факс Джулиана Ишервуда. Мне было сказано приехать точно в девять часов. А у меня нет привычки опаздывать на встречи, старшина Баэр.

Детектив восхищенно улыбнулся. Он был человеком точным и ценил в других пунктуальность и внимание к деталям, даже если подозревал человека в убийстве.

– А что вы предприняли, приехав на виллу?

– Я воспользовался телефоном охраны, но никто не ответил. Тогда я позвонил мистеру Ишервуду в Лондон. Он сказал, что человека, который должен был меня встретить, неожиданно вызвали и ему пришлось уехать из города.

– Он вам так сказал? Что его вызвали и ему пришлось уехать из города?

– Что-то в этом роде.

– И этот мистер Ишервуд сообщил вам коды?

– Да.

– А кто дал эти коды мистеру Ишервуду?

– Не знаю. Наверное, адвокат хозяина.

– Вы записали коды?

– Нет.

– Почему?

– В этом не было необходимости.

– Почему же?

– Потому что я запомнил коды.

– В самом деле? У вас, должно быть, отличная память, синьор Дельвеккио.

* * *

Детектив отсутствовал в комнате четверть часа. Вернувшись, он принес чашку кофе для себя и ничего для Габриеля. Он сел и продолжил допрос:

– Все это кажется мне странным, синьор Дельвеккио. Вас обычно держат в неведении относительно художника, пока вы не начнете своей работы по реставрации?

– Нет, обычно это не так. Собственно, это необычно.

– Вот как. – Он откинулся на спинку стула и скрестил руки, словно это утверждение было равноценно подписанному признанию. – И вам обычно не сообщают фамилии владельца картины, которую вы будете реставрировать?

– Это неслыханно.

– Рольфе. – И посмотрел на Габриеля, проверяя, вызвало ли это имя какую-либо реакцию, но ничего не увидел. – Человека, которому принадлежит картина, зовут Аугустус Рольфе. И это тот человек, которого вы убили на вилле.

– Я никого не убивал, и вам это известно. Он был убит задолго до того, как я приехал в Цюрих. Я был еще в поезде, когда его убили. Сотня людей может подтвердить, что это так.

Детектива, казалось, ничуть не тронул приведенный Габриелем довод. Он глотнул кофе и спокойно произнес:

– Расскажите, что было после того, как вы вошли в виллу.

Габриель монотонно перечислил цепь событий: как он вошел в темный вестибюль, как искал выключатель, как обнаружил записку без подписи в чаше на столе, странный запах, который он почувствовал, войдя в гостиную, как обнаружил труп.

– А картину вы видели?

– Да.

– Прежде чем увидели тело или после?

– После.

– Как долго вы смотрели на нее?

– Не знаю. Минуту-другую.

– Вы только что обнаружили мертвеца, но задержались, чтобы посмотреть на картину. – Детектив, казалось, не знал, как расценить эту информацию. – Расскажите мне о художнике… – Он заглянул в свои записи. – Рафаэль. Боюсь, я мало знаю об искусстве.

Габриелю было ясно, что детектив лжет, но он решил подыграть ему и целых пятнадцать минут читал ему подробную лекцию о жизни и работе Рафаэля: учеба и оказанные на него влияния, новое в его технике, непреходящее значение его основных работ. Когда он закончил, полицейский сидел, уставясь на остатки своего кофе, как побитый.

– Хотите, чтобы я продолжил?

– Нет, спасибо. Это очень помогло. Если вы не убивали Аугустуса Рольфе, почему вы покинули виллу, не позвонив в полицию? Почему вы пытались бежать из Цюриха?

– Я понимал, что обстоятельства могут показаться подозрительными, и запаниковал.

Детектив скептически оглядел его, словно не вполне веря, что Марио Дельвеккио из тех, кто способен поддаться панике.

– Как вы добрались от Цюрихберга до Главного вокзала?

– Сел на трамвай.

Баэр тщательно осмотрел отобранные у Габриеля вещи.

– Я не вижу тут трамвайного билета. Вы, конечно же, купили билет, прежде чем сесть в трамвай?

Габриель отрицательно покачал головой. Брови Баэра взлетели вверх. То, что Габриель сел на трамвай без билета, представлялось ему ужаснее того, что Габриель мог убить старика выстрелом в голову.

– Это очень серьезный проступок, синьор Дельвеккио! Боюсь, вы будете оштрафованы на пятьдесят франков!

– Я глубоко об этом сожалею.

– Вы раньше бывали в Цюрихе?

– Нет, никогда.

– Откуда же вы знали, что этот трамвай довезет вас до Главного вокзала?

– Я думаю, это была счастливая догадка. Он шел в нужном направлении, я и сел на него.

– Скажите мне еще одно, синьор Дельвеккио. Делали ли вы какие-либо покупки в Цюрихе?

– Покупки?

– Покупали ли вы что-нибудь? Заходили ли в магазины?

– Я купил пару ботинок.

– Почему?

– Потому что, пока я ждал, чтобы меня впустили в виллу, мои туфли промокли на дожде.

– Вы запаниковали. Вы боялись пойти в полицию, отчаянно хотели выбраться из Цюриха и, однако же, потратили время на то, чтобы купить новые ботинки, потому что у вас промокли ноги?

– Да.

Он откинулся на спинку стула и постучал в дверь. Она открылась, и появилась рука, державшая пакет с вещественными доказательствами, в котором лежали туфли Габриеля.

– Мы нашли это в туалете на Главном вокзале, в мусорном баке. Я подозреваю, что они ваши. Я также подозреваю, что они совпадают с кровавыми отпечатками, которые мы обнаружили в вестибюле виллы и на дорожке к ней.

– Я ведь уже сказал вам, что был там. И если отпечатки ног и совпадают с туфлями, это ничего еще не доказывает.

– Весьма неплохие туфли, чтобы просто взять и выбросить их в туалете железнодорожной станции. И мне они не кажутся такими уж мокрыми. – Он поднял на Габриеля глаза и улыбнулся. – Но, правда, я слышал, что у людей, легко поддающихся панике, чувствительные ноги.

* * *

Прошло три часа, прежде чем Баэр снова вошел в комнату. Впервые он был не один. Габриелю было ясно, что новый человек представлял высшую власть. Ясно было и то, что это не рядовой детектив из цюрихского отдела убийств. Габриель это понял по мелочам в поведении Баэра: по тому, как Баэр щелкнул, точно метрдотель, каблуками, когда сажал этого человека за стол допросов, и как незаметно отошел в глубину.

Человек назвался Петерсоном. Без имени и никакой информации о себе. На нем был безупречно отутюженный темно-серый костюм и банкирский галстук. Он был почти седой и аккуратно подстриженный. Руки, лежавшие перед ним на столе, могли принадлежать пианисту. На левом запястье красовались крупные золотые часы с синим циферблатом, конечно, швейцарские, – такие могли выдержать давление на большой глубине. С минуту он изучал Габриеля сонными, скучающими глазами. В нем чувствовалась естественная самонадеянность человека, знающего тайны и ведущего картотеку.

– Коды. – Как и Баэр, он говорил с Габриелем по-английски, при этом почти без акцента. – Где вы их записали?

– Я их не записывал. Как я говорил майору Баэру…

– Я знаю, что вы говорили майору Баэру. – В его глазах неожиданно появилась жизнь. – Теперь спрашиваю вас я. Где вы их записали?

– Коды сообщил мне по телефону мистер Ишервуд из Лондона, и, воспользовавшись ими, я открыл калитку и входную дверь виллы.

– Вы запомнили номера?

– Да.

– Сообщите мне их сейчас.

Габриель спокойно их произнес. Петерсон взглянул на Баэра – тот кивнул.

– У вас очень хорошая память, синьор Дельвеккио.

Он перешел с английского на немецкий. Габриель тупо смотрел на него, словно не понимая. Допрашивавший возобновил разговор на английском.

– Вы не говорите по-немецки, синьор Дельвеккио?

– Нет.

– А по словам таксиста, который вез вас с Банхофштрассе на виллу, что на Цюрихберге, вы вполне прилично говорили по-немецки.

– Произнести несколько слов по-немецки и говорить по-немецки – это не одно и то же.

– Таксист сказал нам, что вы назвали ему адрес быстро и уверенно на немецком языке с заметным берлинским акцентом. Скажите мне вот что, синьор Дельвеккио. Чем объяснить, что вы говорите по-немецки с берлинским акцентом?

– Я же вам сказал: я не говорю по-немецки. Я могу произнести на немецком лишь несколько слов. Я провел несколько недель в Берлине, реставрируя одну картину. По-видимому, там я и приобрел этот акцент.

– Как давно это было?

– Года четыре назад.

– Года четыре назад?

– Да.

– А какая картина?

– Извините?

– Картина, которую вы реставрировали в Берлине. Кто художник? Как она называется?

– Боюсь, это конфиденциальная информация.

– В данной ситуации конфиденциальных вещей уже нет, синьор Дельвеккио. Я хотел бы знать название картины и имя владельца.

– Это был Караваджо из частной коллекции. Извините, но я не могу сообщить вам имя владельца.

Петерсон, не глядя на Баэра, протянул к нему руку. Баэр открыл свою папку и передал ему лист бумаги. Петерсон со скорбным видом просмотрел ее, словно пациенту осталось совсем недолго жить.

– Мы пропустили вашу фамилию через наш компьютер, проверяя, не было ли невыполненных ордеров на ваш арест в Швейцарии. Рад сообщить, что не было ничего – даже штрафа за езду. Мы попросили наших друзей в соседней Италии проделать то же самое. И снова на вас ничего нет. Но наши итальянские друзья сообщили нечто более интересное. Оказывается, Марио Дельвеккио, родившийся двадцать третьего сентября тысяча девятьсот пятьдесят первого года, умер в Турине двадцать три года назад от лимфатического рака. – Он поднял глаза от бумаги и устремил взгляд на Габриеля. – Как, по-вашему, могут двое мужчин иметь одинаковое имя и одинаковую дату рождения?

– Откуда же мне знать?

– По-моему, это имеет очень даже большое значение. По-моему, существует лишь один Марио Дельвеккио и вы украли его имя, чтобы получить итальянский паспорт. Я не верю, что ваше имя – Марио Дельвеккио. Собственно, я убежден, что это не так. По-моему, ваше имя – Габриель Аллон и вы работаете на израильскую разведку.

Петерсон впервые улыбнулся – улыбка была неприятная, больше похожая на разорванный лист бумаги. И продолжил:

– Двадцать пять лет назад вы убили палестинского драматурга по имени Али Абдель Хамиди, который жил в Цюрихе. Через час после убийства вы выскользнули из страны и еще до полуночи, по всей вероятности, уже были дома в Тель-Авиве и лежали в постели. На этот раз, боюсь, вы никуда не поедете.

4

Цюрих

Где-то после полуночи Габриеля перевели из комнаты допросов в камеру в соседнем крыле здания. Камера была маленькая и по-учрежденчески серая, с голым матрацем на стальной раме и ржавым туалетом, в котором непрерывно текла вода. Наверху единственная электрическая лампочка жужжала в сетчатой клетке. Нетронутый Габриелем ужин – толстая свиная сосиска, немного увядшей зелени и горка жирного картофеля – стоял на полу рядом с дверью, как недоеденная еда, поданная в номер гостиницы. Габриель решил, что это Петерсон в качестве своеобразной шутки придумал дать ему свиную сосиску.

Он попытался представить себе, что – как он знал – происходило за этими стенами. Петерсон связался с вышестоящим начальством, тот связался с министерством иностранных дел. К данному времени весть об его аресте, по всей вероятности, уже достигла Тель-Авива. Премьер-министр помертвел. У него и так достаточно проблем: Западный Берег пылает, мирный процесс развалился, созданная им хрупкая коалиция рассыпалась. Последнее, что ему нужно, – это kidon,[3] даже бывший kidon, сидящий за решеткой в Швейцарии, еще один скандал со службой, который вот-вот появится на первых полосах газет мира.

Так что сегодня вечером свет, безусловно, упорно горит в безымянном конторском здании на бульваре Царя Саула в Тель-Авиве. А Шамрон? Дошел ли зов до его крепости на озере в Тиберии? Он там или не там в эти дни? С Шамроном никогда ничего не известно. Три или четыре раза его уже вытаскивали из сомнительной отставки, призывали справиться с тем или иным кризисом, вытаскивали участвовать в какой-нибудь сомнительной консультативной группе или выступить с мудрым суждением в якобы независимой комиссии, занимающейся выявлением фактов. Не так давно его назначили временным начальником Службы – он занимал этот пост, когда впервые был отправлен в отставку в иудейскую пустыню. Применительно к Шамрону слово временно может означать сто дней или сто лет. По происхождению он был поляк, но бедуин по растяжимому представлению о времени. Габриель был kidon Шамрона. И Шамрон возьмется выручать его независимо от того, в отставке он или нет.

Старик… Он всегда был Стариком – даже в краткий период зрелого возраста. «Где Старик? Кто-нибудь видел Старика? Удрал в горы! Старик идет сюда!» А теперь он и в самом деле стал стариком, но перед мысленным взором Габриеля он возникал всегда грозной маленькой фигуркой – таким Габриель увидел его в сентябре 1972 года в перерыве между занятиями в Бетсалеле. Железный человек. Когда он шел, казалось, слышалось позвякивание. Шамрон все знал про Габриеля. Что вырос он в земледельческом кибуце в долине Иезрил и страстно ненавидел занятие сельским хозяйством. Что был этаким одиноким волком, хотя к тому времени уже был женат на студентке по имени Леа Савир, изучавшей, как и он, искусство. Что у его матери хватило сил выжить в Аушвице, но она не смогла справиться с раком, сожравшим ее тело; что его отец тоже выжил в Аушвице, но не сумел уберечься от снаряда египетской артиллерии, разорвавшего его на куски в Синае. Из записей о военной службе Габриеля Шамрон знал, что он владел оружием так же хорошо, как и кистью.

«Ты смотришь „Новости“?»

«Я рисую».

«Ты слышал про Мюнхен? Знаешь, что там произошло с нашими ребятами?»

«Да, слышал».

«Тебя это не расстроило?»

«Конечно, но я расстроен не потому, что это случилось со спортсменами или на Олимпийских играх».

«Так что возмущение у тебя не прошло».

«Против кого?»

«Против палестинцев. Против террористов Черного сентября, которые разгуливают по свету с руками, обагренными кровью твоего народа».

«Я никогда ничем не возмущаюсь».

И хотя Габриель в то время этого не понял, сказанная им фраза скрепила его связь с Шамроном, и обольщение началось.

«Ты владеешь языками, да?»

«Несколькими».

«Несколькими?»

«Моим родителям не нравился иврит, поэтому они говорили на европейских языках».

«На каких же?»

«Ведь вы это уже знаете. Вы все обо мне знаете. Не играйте со мной».

А Шамрон решил сыграть и вытащить рыбку. Голда велела Шамрону «отправить мальчиков», чтобы уничтожить мерзавцев из Черного сентября, осуществивших эту кровавую баню. Операция должна была называться «Гнев Господень». И это не восстановление справедливости, сказал Шамрон. Это око за око. Это просто чистая месть.

«Извините, но меня это не интересует».

«Не интересует? Да знаешь ли ты, сколько ребят в этой стране отдали бы все на свете, чтобы стать частью команды?»

«Ну так и обращайтесь к ним».

«Я не хочу их. Я хочу тебя».

«Почему именно меня?»

«Потому что ты человек одаренный. Ты знаешь языки. У тебя светлая голова. Ты не пьешь и не куришь гашиш. Ты не псих, который станет поступать необдуманно».

«А также потому, что ты обладаешь хладнокровием киллера», – подумал Шамрон, однако тогда не сказал этого Габриелю. Вместо этого он рассказал ему про молодого офицера разведки, которого выбрали для выполнения спецзадания потому, что у него был дар: необычайно мощный – для такого маленького мужчины – захват. Рассказал про то, как ночью в пригороде Буэнос-Айреса этот молодой офицер разведки увидел человека, стоявшего на автобусной остановке. «И дожидавшегося автобуса, как обычный человек, Габриель. Обычный жалкий маленький человечек». И как тот молодой офицер разведки выскочил из машины и схватил мужчину за горло и как сидел на нем, пока не отъехал автобус, чувствуя в его дыхании запах страха. Такой же запах, что исходил от евреев, когда этот жалкий маленький человечек отправлял их в газовые камеры. И рассказ сработал – Шамрон знал, что так оно и будет. Потому что Габриель был единственным сыном своих родителей, выживших в Аушвице, и их шрамы были его шрамами.

Габриель вдруг почувствовал, что очень устал. Столько лет, столько убийств, а теперь он впервые сидит за решеткой за убийство, которого не совершал. «Тебя не поймают! – было одиннадцатой заповедью Шамрона. – Ты все сделаешь, чтобы избежать ареста! И если понадобится, прольешь кровь невинных!» «Нет, – думал Габриель. – Кровь невинных ты проливать не будешь».

Он крепко зажмурился и постарался заснуть, но ничего не получалось: свет у Петерсона все время горел. Свет наверняка горит сейчас и на бульваре Царя Саула. И оттуда будет дан звонок. «Не будите его, – подумал Габриель, – потому что я не хочу никогда больше видеть его лживое лицо. Пусть спит. Пусть Старик спит».

* * *

Было утро – начало девятого, когда Петерсон вошел в камеру Габриеля. Габриель понял, который час, не потому, что Петерсон потрудился ему об этом сообщить, а потому, что сумел взглянуть на циферблат больших часов ныряльщика, когда Петерсон поднес кофе ко рту.

– Я говорил с вашим шефом.

И умолк, желая проверить, вызовут ли его слова какой-либо отклик, но Габриель молчал. Он держался того, что является реставратором картин и только, а герр Петерсон-де страдает временным умопомешательством.

– Разговаривал со мной как профессионал с профессионалом, он не пытался с помощью лжи выйти из ситуации. Я ценю то, как он к этому подошел. Но похоже, что Берн не имеет желания раскручивать это дело.

– Какое дело?

– Ваше участие в убийстве Али Хамиди, – холодно произнес Петерсон. У Габриеля было впечатление, что он усиленно старается сдерживаться. – А поскольку привлечение вас к суду за ту роль, какую вы играли в деле Рольфе, неизбежно раскроет ваше мерзкое прошлое, мы вынуждены снять с вас и обвинение по этому делу – иного выбора у нас нет.

Петерсон явно не был согласен с решением, принятым его хозяевами в Берне.

– Ваше правительство заверило нас, что вы больше не являетесь сотрудником какого-либо из отделов израильской разведки и что вы приехали в Цюрих не как официальное лицо. Мое правительство сочло нужным принять это на веру. Оно не может допустить, чтобы Швейцария стала ареной борьбы между израильтянами и палестинцами и были бы вновь пережиты ужасы прошлого.

– Когда я смогу уйти?

– Представитель вашего правительства приедет забрать вас.

– Я хотел бы сменить одежду. Могу я получить мой чемодан?

– Нет.

Петерсон поднялся, подтянул галстук и пригладил волосы. Габриель подумал, что все это выглядит странно в присутствии другого человека. Затем Петерсон подошел к двери, постучал и подождал, пока охранник откроет ее.

– Я не люблю убийц, мистер Аллон. Особенно когда они убивают по заданию правительства. Одно из условий вашего освобождения: ноги вашей никогда больше не должно быть в Швейцарии. Если вы сюда вернетесь, уж я позабочусь о том, чтобы вы никогда отсюда не уехали.

Дверь открылась. Петерсон сделал было шаг, затем повернулся лицом к Габриелю:

– То, что произошло с вашей женой и сыном в Вене, – это позор. Должно быть, очень тяжело жить с таким воспоминанием. Я полагаю, вы иногда жалеете, что вас не было в той машине вместо них. До свидания, мистер Аллон.

* * *

День приближался к вечеру, когда Петерсон наконец счел возможным выпустить Габриеля. Старшина Баэр молча сопровождал его из камеры с таким видом, словно Габриеля вместо свободы ждала виселица. Баэр выдал Габриелю чемодан, его реставрационное оборудование и толстый, медового цвета, конверт с личными вещами. Габриель долго и тщательно проверял свои вещи. Баэр то и дело посматривал на часы, словно его ждали неотложные дела. Одежда в чемодане Габриеля была обыскана и брошена назад как попало. Кто-то пролил в чемодан жидкость, которой опрыскивают гробы. Баэр наклонил набок голову:

– Извините, дорогой, но такие вещи случаются, когда сталкиваешься с офицерами полиции.

Снаружи, на затянутом туманом дворе, стоял черный «мерседес» в окружении полудюжины офицеров в форме. В окнах окружающих зданий стояли полицейские и секретарши, собравшиеся посмотреть, как увозят израильского убийцу. Когда Габриель подошел к машине, задняя дверца распахнулась и из нее вырвалось облачко сигаретного дыма. Достаточно было одного взгляда в затененное купе, чтобы определить источник.

Габриель остановился, что явилось полной неожиданностью для Баэра. Затем нехотя пошел дальше и залез на заднее сиденье. Баэр закрыл дверцу, и машина тотчас тронулась – шины ее заскользили по мокрым камням мостовой. Шамрон не смотрел на него. Шамрон смотрел в окошко, перед глазами его уже разворачивалось другое поле сражения, мысли были о следующей кампании.

5

Цюрих

Добраться до аэропорта Клотен можно было, лишь снова поднявшись на Цюрихберг. На уровне вершины элегантные виллы отступили, и Шамрон с Габриелем выехали на приречную плоскую равнину, испещренную уродливыми стандартными голыми зданиями супермаркетов. Они медленно продвигались по забитой двухполосной дороге, глядя, как послеполуденное солнце пытается пробиться сквозь облака. За ними следовала машина. На месте пассажира сидел кто-то – возможно, Петерсон.

Ари Шамрон приехал в Цюрих в качестве официального представителя, но по одежде и манерам он был герром Хеллером, использовав прикрытие, которое служило ему в частых поездках по Европе. Герром Рудольфом Хеллером из «Хеллер энтерпрайзис лимитед», международной коммерческой спекулятивной фирмы с конторами в Лондоне, Париже, Берлине, Берне и Нассау. Его многочисленные критики могли бы сказать, что «Хеллер энтерпрайзис» специализируется на убийствах и увечьях, шантажах и предательствах. «Хеллер энтерпрайзис», говорили критики, – фирма эпохи Старой экономики. На бульваре Царя Саула в мире Новой экономики, чтобы оставить позади долгую зиму отчаяния, требовался шеф эпохи Новой экономики. Но герр Хеллер вцепился в ключи от начальственного кабинета одной из запатентованных твердых хваток, и лишь у немногих в Израиле, включая премьер-министра, хватило бы храбрости оторвать его.

Для своего братства преданных приспешников Шамрон являлся легендой. Было время, когда Габриель находился среди них. Но Шамрон – ко всему прочему – был лгуном, нераскаявшимся, неисправимым лгуном. Он лгал, словно так было положено, лгал, потому что не знал ничего другого, и снова и снова лгал Габриелю. Какое-то время их отношения были как у отца с сыном. Но отец стал игроком, или пьяницей, или женолюбом и вынужден был лгать своим детям, и теперь Габриель ненавидел его так, как только сын может ненавидеть отца.

– Что вы тут делаете? Почему вы не прислали кого-нибудь из нашей резидентуры в Берне забрать меня?

– Потому что ты слишком важный человек, чтобы доверить тебя кому-нибудь из резидентуры. – Шамрон закурил новую вонючую турецкую сигарету и резко защелкнул зажигалку. – Кроме того, герр Петерсон и его друзья из министерства иностранных дел выдвинули мое появление условием для твоего освобождения. Швейцарцы любят поорать на меня, когда один из наших агентов попадает в беду. Не знаю почему. Очевидно, это укрепляет в них чувство превосходства – позволяет легче пережить свои прошлые грехи.

– Кто такой Петерсон?

– Герхардт Петерсон работает в отделе анализа и охраны.

– Это что еще за чертовщина?

– Новое название швейцарской службы внутренней безопасности. Он отвечает за национальную безопасность, занимается контрразведкой и ведет расследования по делу швейцарских граждан, подозреваемых в предательстве. Петерсон – второй человек в отделе. Он руководит всеми операциями.

– Как вам удалось убедить его отпустить меня?

– Я прикинулся услужливым евреем. Я дал им обычные заверения, что мы не будем проводить операции на швейцарской земле без предварительной консультации с герром Петерсоном и его начальником в швейцарской службе безопасности. Я рассказал им также о некоем швейцарском оружейнике, который сбывает террористам взрыватели на открытом рынке. Я посоветовал им разобраться с этой ситуацией, пока другие не прибрали это к рукам.

– У вас всегда есть козырь про запас.

– Опыт подсказывает мне, что человек никогда не бывает слишком подготовлен.

– Я думал, что срок вашей службы кончился.

– Предполагалось, что он кончится полгода назад, но премьер-министр уговорил меня остаться. Учитывая ситуацию на территориях, мы оба решили, что сейчас не время менять руководство на бульваре Царя Саула.

Шамрон, наверное, сам организовал мятеж, подумал Габриель. Разве есть лучший способ сделать себя незаменимым? Нет, такое, пожалуй, выше возможностей даже Шамрона.

– Мое предложение по-прежнему в силе.

– Это какое предложение?

– Заместителем директора по операциям.

– Нет, благодарю.

Шамрон пожал плечами.

– Расскажи мне, что случилось. Я хочу услышать все – с начала и до конца.

Габриель настолько не доверял Шамрону, что подумал было рассказать ему укороченный вариант, исходя из теории, что чем меньше Шамрон знает, тем лучше. Но поскольку это даст им что-то новое для обсуждения вместо ведения старых войн, Габриель рассказал все, начиная со своего приезда на ночном поезде из Парижа и кончая арестом и допросом. Пока Габриель говорил, Шамрон смотрел в окошко, крутя в пальцах зажигалку – по часовой стрелке, против часовой стрелки, по часовой стрелке, против часовой стрелки…

– Ты видел труп?

– Очень профессионально – одним выстрелом в глаз. Он был, по всей вероятности, уже мертв еще до того, как упал. Coup de grace[4] не был необходим.

– Полицейские тебя били?

– Нет.

Шамрон, казалось, был этим разочарован.

Габриель добавил:

– Петерсон сказал мне, что дело прекратили из-за давления, оказанного из Берна.

– Возможно, но Петерсону никогда бы не повесить на тебя смерть Али Хамиди. Привлечь любого человека к суду по делу об убийстве двадцатипятилетней давности достаточно трудно. А привлечь к суду профессионала… – Он пожал плечами, словно о таком даже не говорят. – Убийство Хамиди было осуществлено с большим искусством. Ни свидетелей, ни доказательств.

Лицо Аби Абдель Хамиди, красивое, как у кинозвезды, вспыхнуло в памяти Габриеля. В коридорах на бульваре Царя Саула любвеобильный палестинец был известен как Сабля Аллаха. Автор пьес, не видевших сцены, соблазнитель и манипулятор, использующий глупых молоденьких женщин. «Не отнесешь ли для меня этот пакет по данному адресу? Ты летишь в Тель-Авив? Не возражаешь взять пакет для друга?» Пакеты были набиты взрывчаткой, и его любовниц разрывало на куски вместе со всеми, кто оказывался неподалеку. Однажды вечером в Цюрихе Хамиди познакомился в баре, в районе Нидердорф, с университетской студенткой Труде. Девушка предложила пойти к ней на квартиру, и Хамиди согласился. Через пять минут она привела его в узкий проулок, где ждал Габриель с 22-калиберной «береттой». Даже теперь Габриель слышал звук пуль, разрывавших тело Хамиди.

– Мне, наверное, надо поблагодарить вас за то, что вы меня вытащили.

– Проявление благодарности не обязательно. На самом деле, пожалуй, я должен перед тобой извиниться.

– Извиниться? За что?

– За то, что если бы не я, ты никогда не оказался бы на вилле Аугустуса Рольфе.

* * *

За рулем машины сидел Рами, вечно присутствующий личный охранник Шамрона. Шамрон велел ему поездить кругами возле Клотена. Целых двадцать минут Габриель наблюдал, как мимо его окошка проплывали одни и те же обозначения воздушных компаний и указания на ворота вылета. А мысленным взором он видел нечто другое: мелькали кадры прошлых операций, старые коллеги и старые враги. Ладони его взмокли, сердце билось быстрее. Шамрон. Снова он втянул его.

– Рольфе послал нам сообщение через наше посольство, – начал Шамрон. – Он хотел встретиться с кем-нибудь из нашей службы. Он не сообщал зачем, но когда такой человек, как Аугустус Рольфе, хочет поговорить, мы обычно стараемся учесть его интересы. Он хотел, чтобы встреча прошла с соблюдением осторожности. Я поинтересовался биографией Рольфе и обнаружил, что он коллекционирует произведения искусства. Естественно, я решил, что идеальный человек для такого дела – ты, вот я и устроил тебе вызов почистить одну из его картин. Рубенса, если не ошибаюсь.

– Рафаэля.

Шамрон скорчил мину, как бы давая понять, что это различие его не интересует. Искусство, музыка, литература, театр – это все скучища. Он был человеком реального мира.

– А Ишервуд знал, что все это подстава?

– Джулиан? Боюсь, я обманул и его.

– Почему надо было так делать? Почему вы просто не сказали мне правду?

– А ты в таком случае стал бы этим заниматься?

– Нет.

Наклон лысой головы, еще одна долгая затяжка турецкой сигаретой: «Я-де остаюсь при своем».

– Боюсь, правда и я находимся на разных полюсах. Я старый человек, Габриель. И я всю жизнь лгал. Ложь для меня удобнее, чем правда.

– Выпустите меня из машины! Я не хочу больше это слушать!

– Дай мне закончить.

– Заткнитесь! Я не хочу слышать ваш голос.

– Послушай, что я скажу, Габриель! – Шамрон ударил кулаком по консоли. – Аугустус Рольфе, швейцарский банкир, хотел поговорить с нами и за это был убит. Я хочу знать, что хотел сказать нам Рольфе, и я хочу знать, кто за это убил его!

– Найдите кого-нибудь другого, Ари. Расследование убийств никогда не было моей специальностью. Собственно, благодаря вам я преуспел совсем в другом.

– Прошу тебя, Габриель, давай снова не обсуждать это.

– Вы с Петерсоном, похоже, крепко снюхались. Если вы снова станете изображать услужливого еврея, я уверен, что он охотно будет держать вас в курсе всего хода своего расследования.

– Аугустуса Рольфе убили, потому что кто-то знал о твоем приезде в Цюрих, – кто-то, не желавший, чтобы ты услышал, что собирался сказать Аугустус Рольфе. Кто-то, хотевший сделать так, будто ты убил его.

– Если таково было их намерение, они чертовски плохо сработали. Я ехал в поезде из Парижа в то время, когда был убит Рольфе. – Габриель немного успокоился. Он был в ярости от обмана, устроенного Шамроном, но в то же время был и заинтригован. – А что вам известно об Аугустусе Рольфе?

– Семья Рольфе пару сотен лет припрятывала денежки под Банхофштрассе. Они – в числе самых известных банкирских семей Швейцарии.

– Кто хотел бы видеть его мертвым?

– Немало грязных денег протекло через номерные счета банка Рольфе. Вполне можно предположить, что он нажил достаточное количество врагов.

– Что еще?

– На семье лежит древнее проклятие. Двадцать пять лет назад жена Рольфе покончила жизнь самоубийством. Она вырыла себе могилу в саду загородного дома Рольфе, залезла туда и застрелилась. А через два-три года после этого единственный сын Рольфе, Максимилиан, погиб в Альпах при аварии на велосипеде.

– А остался кто-то живой из семьи?

– Его дочь – во всяком случае, она была жива, когда от нее поступали какие-то вести. Ее зовут Анна.

– Его дочь – Анна Рольфе?

– Так ты ее знаешь? Потрясающе.

– Она одна из самых знаменитых музыкантов мира.

– Ты все еще хочешь, чтобы я выпустил тебя из машины?

* * *

У Габриеля было два дара, делавших его великим реставратором: дотошное внимание к деталям и незатухающее желание довести любую работу – даже самую заурядную – до конца. Он никогда не покидал студии, пока его рабочее место и материалы не были прибраны, никогда не ложился спать, оставив в раковине грязную посуду. И никогда не бросал незаконченной картину, даже если работа над ней служила крышей для выполнения задания Шамрона. Для Габриеля наполовину отреставрированная картина не являлась больше произведением искусства – просто масло и краски, размазанные по полотну или деревянной панели. Мертвое тело Аугустуса Рольфе, лежавшее под Рафаэлем, было вроде наполовину отреставрированной картины. И картина не обретет вновь своей целостности, пока Габриель не узнает, кто убил его и почему.

– Чего вы от меня хотите?

– Поговорить с ней.

– Почему именно я?

– По-видимому, у нее артистическая натура.

– Судя по тому, что я читал о ней, это преуменьшение.

– Ты художник. Ты говоришь на ее языке. Возможно, она доверится тебе – настолько, чтобы рассказать, что она знает о делах отца. Если ты вернешься с пустыми руками, можешь отправляться в свою студию и я никогда больше не появлюсь черной тенью у твоих дверей.

– Обещания, обещания.

– Не стоит обижать меня, Габриель.

– В последний раз, когда вы появились в моей жизни, я чуть не погиб.

– Верно, но по крайней мере тебе не было скучно.

– Петерсон сказал, что я не могу больше появляться в Швейцарии. Как же мне поговорить с Анной Рольфе?

– Очевидно, она отказывается жить в Швейцарии. – Шамрон протянул ему клочок бумаги. – Это ее менеджерская компания в Лондоне. Дай ей несколько дней на похороны отца. Так ты это сделаешь?

– Не для вас. Я хочу знать, кто пытался повесить на меня убийство Рольфе. Кем я должен представиться Анне Рольфе?

– Я всегда предпочитаю тонкий подход, но оставляю это на твое усмотрение. Сыграй так, как сочтешь нужным.

Габриель сунул адрес в карман. На губах Шамрона мелькнула слабая улыбка. Он давно познал сладость профессиональных побед – пусть даже самых маленьких.

Машина подъехала к тротуару возле знака «Бритиш эйруейз». Габриель вылез, забрал свои вещи из багажника, затем посмотрел в окошко, за которым сидел Шамрон.

Шамрон сказал:

– Мы не обсудили твой гонорар.

– Не волнуйтесь. Он будет существенным.

– С данного момента твои расходы оплачиваются, но помни: разбрасываясь деньгами, дела никогда не решишь.

– Я обдумаю эту жемчужину мудрости, пока буду лететь сегодня вечером первым классом назад в Лондон.

Шамрон состроил гримасу.

– Поддерживай контакт. Обычными каналами и методами. Ты их помнишь?

– Как я могу когда-либо их забыть?

– Это было хорошо сработано, верно?

– Что именно?

– То, как нашли человека через полчаса после его ухода с места убийства. Интересно, как герр Петерсон сумел это сделать. Должно быть, он профессионал.

6

Нидвальден, Швейцария

В Отделе анализа и охраны Герхардт Петерсон считался сотрудником, идущим на повышение. Начальство относилось к нему бережно. Подчиненные сжимались под его холодным взглядом. Коллеги смотрели на него с удивлением и завистью. Как это сыну школьного учителя из Эрстфельда удалось достичь таких высот? «Вы только поглядите на него! Ни одна волосинка не выбьется из прически! Никогда галстук не бывает небрежно повязан! Власть и успех чувствуются в нем, как запах дорогого лосьона после бритья!» Петерсон никогда не сделал ни шагу, который не способствовал бы продвижению его карьеры. Его семейная жизнь была столь же четко и правильно организована, как и служебная. Свои романы он затевал осмотрительно и благопристойно. Всякий, у кого хватало глупости встать на его пути, быстро обнаруживал, что Герхардт Петерсон имел могущественных друзей. Друзей в Берне. Друзей в банках. Скоро он станет шефом – все так считали. Затем займет начальственное кресло в Федеральном управлении полиции. А когда-нибудь, возможно, получит и контроль над всем департаментом юстиции и полиции.

У Петерсона действительно были друзья в банках. И они действительно оказывали ему услуги. Швейцарская финансовая олигархия была той невидимой рукой, которая подталкивала его вверх по лестнице власти. Но это не была улица с односторонним движением. Петерсон тоже оказывал им услуги, поэтому он и сидел сейчас за рулем своего «мерседеса» и мчался по мрачному лесу Кернвальда.

Спустившись с гор, он подъехал к дороге, обозначенной «Частные владения». По этой дороге он доехал до внушительных черных чугунных ворот. Петерсон знал установленный порядок. Как только он припарковал «мерседес» и опустил стекло в окошке, из маленького домика к нему вышел охранник. У него была ровная, чеканная походка человека с военным прошлым. Под его синей лыжной курткой Петерсон заметил вздутие, указывавшее на наличие оружия.

Петерсон высунул голову из окошка:

– Меня зовут герр Кёлер.

– Вы приехали на совещание, герр Кёлер?

– Я, собственно, затейник.

– Следуйте по этой дороге к дому. Там вас встретит другой человек.

* * *

Это было традиционное швейцарское шале по замыслу, но выглядевшее гротеском из-за массивных размеров. Прилепленное к склону горы, оно с глубоким удовлетворением смотрело поверх долины внизу. Петерсон прибыл последним. Все остальные уже были на месте. Они прибыли из Цюриха и Цуга, из Люцерны и Берна, из Женевы и Базеля. По обыкновению, они приезжали поодиночке и через разные промежутки времени, чтобы не привлекать внимания. Все были швейцарцы. Иностранцы не допускались. Иностранцы и были причиной существования этой группы.

Встреча, как всегда, проходила в просторной гостиной второго этажа со множеством окон. Если бы кто-то из присутствующих потрудился постоять у окна, ему открылся бы поистине замечательный вид: ковер огней на полу долины, накрытый подвенечной фатой из падающего снега. Вместо этого они сгрудились маленькими группками, курили и спокойно беседовали, попивая кофе или чай. В этом доме никогда не подавали алкоголя. Хозяин – герр Гесслер – пил только чай и минеральную воду и был вегетарианцем. Он считал, что своим удивительным долголетием обязан строгой диете.

Несмотря на неофициальную атмосферу этих встреч, герр Гесслер настаивал на том, чтобы они проходили как совещания. Гости сидели не на удобных диванах и в креслах, а за длинным столом переговоров.

Ровно в шесть часов вечера каждый подошел к своему стулу и встал за ним.

Мгновение спустя открылась дверь и вошел мужчина. Худой и слабый, в темных очках и с редкими седыми волосами, он шел, опираясь на руку молодого охранника. Он занял свое место во главе стола, после чего расселись и остальные.

Один стул оказался незанятым – печальная недоработка. После минуты насыщенной смущением тишины охранник взял его за спинку и вынес.

* * *

А в соседней комнате Герхардт Петерсон смотрел в линзы видеокамеры, точно гость ток-шоу, готовый по сигналу из пульта появиться в программе. Так было всегда. Всякий раз, когда у Петерсона было какое-то дело к Совету, он говорил с его членами по электронному устройству с расстояния. Он никогда не видел герра Гесслера или кого-либо из тех, кто находился в гостиной, – по крайней мере в связи с Советом. Герр Гесслер сказал, что такая договоренность существует для их защиты и – что, пожалуй, важнее – для его защиты.

– Герхардт, вы готовы?

Это был тонкий голос герра Гесслера, звучавший еще тоньше в крошечном микрофоне.

– Да, готов.

– Надеюсь, мы не оторвали вас от неотложных дел, Герхардт.

– Ничуть, герр Гесслер. Всего лишь междепартаментская встреча по вопросу о торговле наркотиками.

– Такая потеря времени, эта глупая война с наркотиками.

Гесслер славился своими неожиданными отклонениями от темы. Петерсон сложил руки и стал ждать.

– Лично я никогда не испытывал тяги к наркотикам, но и никогда не видел в них вреда. Меня не касается, что человек вкладывает в свое тело. Если они хотят губить свою жизнь и свое здоровье подобными химикалиями, – почему это должно меня беспокоить? Почему это должно беспокоить правительства? Почему правительства должны тратить несказанные ресурсы, сражаясь с проблемой, старой, как сама человеческая природа? В конце-то концов, можно утверждать, что Адам был первым потребителем этой субстанции. Господь запретил юному Адаму вкусить яблока, и он съел его при первом же удобном случае.

– Это интересное суждение, герр Гесслер.

– Наши критики говорят, что торговля наркотиками очень выгодна для Швейцарии. Боюсь, я вынужден с этим согласиться. Я уверен, что в моем собственном банке есть счета так называемых королей наркотиков. Так в чем же вред? По крайней мере деньги, положенные в банки Швейцарии, используются во благо. Их дают взаймы законным предприятиям, которые производят товары и оказывают услуги, а также предоставляют рабочие места миллионам людей.

– Чтобы они могли пойти и накупить еще наркотиков?

– Если они этого хотят. Видите ли, жизнь на Земле идет циклами. В природе существует гармония. Как и в глобальной финансовой системе. Но как природа может быть выведена из равновесия вроде бы малой случайностью, так и бизнес. Представьте себе, какие могут быть деструктивные последствия, если прибыль от торговли наркотиками не будет возвращаться в мировую экономику. Швейцарские банкиры оказывают ценную услугу.

Гесслер глотнул чая. Петерсон не мог это видеть, но мог слышать по чувствительному микрофону, используемому для усиления слабого голоса старца.

– Но я уклонился от темы, – сказал Гесслер, ставя со стуком чашку на блюдце. – Вернемся к насущным делам. Похоже, мы имеем дело с еще одним осложнением в ситуации с Рольфе.

* * *

– Представляется ли вам этот малый тем, кто бросит это дело? – спросил Гесслер Петерсона после того, как тот закончил свой доклад.

– Нет, герр Гесслер.

– В таком случае что вы предлагаете?

– Чтобы мы как можно быстрее все расчистили и были уверены, что он ничего не сможет найти.

Гесслер вздохнул.

– Эта организация никогда не ставила себе целью заниматься насилием – только бороться с насилием, направленным против нас.

– На войне всегда есть пострадавшие.

– Наблюдение и запугивание – это одно, а убийство – другое. Необходимо использовать кого-то, кто никоим образом не может быть связан с Советом. По роду вашей деятельности вы наверняка сталкивались с подобными людьми.

– Встречал.

Старец вздохнул.

А Герхардт Петерсон снял наушник и отправился назад, в Цюрих.

7

Корсика

Есть на Корсике старая шутка, что известные своей непредсказуемостью дороги на острове были проложены Макиавелли совместно с маркизом де Садом. Однако у Англичанина они не вызывали нареканий. Собственно, он раскатывал по острову с известным фаталистическим наплевательством, создавшим ему репутацию безумца. В данный момент он мчался, гонимый ветром, по шоссе на западной оконечности острова, продираясь сквозь толстое одеяло морского тумана. Через пять миль он свернул в глубь острова. По мере того, как он все выше взбирался на холмы, туман уступал место ясному голубому небу. Осеннее солнце вызвало к жизни различные оттенки зеленого на оливах и соснах. В тени деревьев были густые заросли утесника, и вереска, и альпийской розы – легендарный корсиканский подлесок, известный под названием маккья,[5] в котором столетиями скрывались бандиты и убийцы. Англичанин опустил стекло в окошке машины. Теплый запах розмарина омыл его лицо.

Перед ним был горный городок – горстка домов песочного цвета с красными черепичными крышами, сгрудившихся вокруг колокольни, – половина в тени, половина на ярком солнце. Позади вздымались горы, на самых высоких пиках лежал голубоватый снег. Десять лет назад, когда Англичанин здесь поселился, дети тыкали в него указательным пальцем и мизинцем – по корсиканскому поверью это спасало от недоброго глаза чужеземца. А теперь они улыбались и махали рукой, когда он проносился по городку и проезжал к себе на виллу по оканчивающейся тупиком аллее.

По пути он проехал мимо paesanu,[6] обрабатывавшего маленький огородик у дороги. Мужчина с черными горящими глазами внимательно посмотрел на Англичанина из-под широких полей шляпы и, узнав его, еле заметно шевельнул двумя первыми пальцами. Старый paesanu входил в клан Англичанина. Дальше на дороге появился молодой парнишка по имени Джанкомо и замахал руками, показывая, чтобы Англичанин остановился.

– С приездом. Удачная была поездка?

– Очень.

– А что вы мне привезли?

– Это зависит…

– От чего?

– От того, смотрел ли ты за моей виллой, пока я отсутствовал.

– Конечно, смотрел, как обещал.

– Кто-нибудь приходил?

– Нет, я никого не видел.

– Ты совершенно уверен?

Парень кивнул. Англичанин достал из чемодана красивую сумку, сшитую вручную из мягкой испанской кожи, и вручил ее парнишке.

– Это тебе для книжек – чтобы ты больше не терял их по пути из школы домой.

Парнишка поднес сумку к носу и понюхал новую кожу. Потом сказал:

– А у вас нет сигарет?

– Ты не скажешь матери?

– Конечно, нет!

Мужчины делали вид, что правят на Корсике, но настоящая власть была в руках матерей. Англичанин протянул парнишке полупустую пачку. Парнишка сунул сигареты в сумку.

– Еще кое-что.

– А именно?

– Дон Орсати хочет поговорить с вами.

– Когда ты его видел?

– Сегодня утром.

– Где?

– В городке, в кафе.

– А где он сейчас?

– В городке, в кафе.

«Напряженная у Орсати жизнь», – подумал Англичанин.

– Пригласи дона ко мне на виллу к ленчу. Но скажи ему: если он рассчитывает поесть, пусть приносит с собой еду.

Парнишка улыбнулся и бросился бежать – кожаная сумка как знамя развевалась за его спиной. А Англичанин включил скорость и поехал дальше. В полумиле от своей виллы он нажал на тормоза, и джип остановился в облаке красной пыли.

Посреди узкой дороги стоял большой козел. Он был пегий с белым хохолком и рыжей бородой. Он был, как и Англичанин, в шрамах от пережитых боев. Козел ненавидел Англичанина и, когда ему заблагорассудится, перегораживал дорогу к его вилле. Англичанин много раз мечтал разрешить этот конфликт с помощью револьвера «глок», который лежал у него в отделении для перчаток. Но животное принадлежало дону Касабьянке, и, если оно пострадает, начнется месть.

Англичанин погудел. Козел дона Касабьянки вскинул голову и вызывающе уставился на него. У Англичанина было два выбора – оба малоприятных. Он мог выждать, пока козел отойдет, или мог попытаться сдвинуть его с места.

Он долго смотрел через плечо, чтобы убедиться, что никто за ним не наблюдает. Тогда он распахнул дверцу и ринулся на козла, размахивая руками и крича как сумасшедший, пока козел не отступил и не бросился в маккья. «Маккья – самое подходящее для него место, – подумал Англичанин, – место, где в свое время скрывались все воры и бандиты».

Он снова сел в свой джип и поехал к вилле, думая о том, какой это позор. Он высокопрофессиональный убийца, а не может добраться до собственного дома, не претерпев сначала унижения от гнусного козла дона Касабьянки.

* * *

На Корсике достаточно было искры, чтобы вспыхнула кровная вражда. Оскорбление. Обвинение в жульничестве на рынке. Разрыв помолвки. Беременность незамужней женщины. Однажды в городке, где жил Англичанин, сорок лет длилась вражда из-за ключей от церкви. Вслед за первоначальной вспышкой вскоре начинались беспорядки. Убивали быка. Владелец быка в ответ убивал мула или отару овец. Срубали ценную оливу. Рушили забор. Сжигали дом. Затем начинались убийства. И так оно шло и шло – иногда на протяжении поколения, а то и больше, пока стороны не утрясали свои разногласия или, устав, не прекращали борьбу.

На Корсике большинство мужчин охотно сами совершали убийства. Но всегда находились такие, кому нужно было, чтобы другие проделали кровавую работу за них: аристократы, слишком брезгливые, чтобы пачкать руки, или не желающие рисковать и быть арестованными или высланными; женщины, которые не могли убить сами или у кого не было родственника-мужчины, способного совершить это вместо них. Такие люди полагались на профессионалов: taddunaghiu. Обычно они обращались к клану Орсати.

Клан Орсати владел отличной землей со множеством олив, и их масло считалось самым сладким на всей Корсике. Но они не только занимались производством отличного оливкового масла. Никто не знает, сколько корсиканцев умерло на протяжении веков от рук убийц, нанятых Орсати, – меньше от самих Орсати, – так или иначе, число их, по местным преданиям, исчислялось тысячами. Оно могло бы быть значительно больше, если бы не соблюдаемый кланом строгий отбор. В старые времена Орсати следовали определенному правилу. Они не прибегали к убийству, пока не убеждались, что человек действительно был оскорблен и требовалась кровавая месть.

Антон Орсати принял управление семейным бизнесом в неспокойные времена. Французские власти сумели выкорчевать кровную вражду и вендетту на всем острове, кроме самых отдаленных мест. Лишь немногим корсиканцам требовались теперь услуги taddunaghiu. Но Антон Орсати был ловким бизнесменом. Он понимал, что надо либо складывать палатку и становиться только производителем превосходного оливкового масла, либо расширять базу деятельности и выискивать возможности в другом месте. Он решил следовать вторым путем и перебросил свой бизнес на другой берег. Теперь его команда убийц считалась самой надежной и профессиональной в Европе. Они странствовали по континенту, убивая для богатых людей, а иногда даже и для правительств, – преступников и жуликов-страховщиков. Большинство тех, кого они убивали, заслуживали смерти, но конкуренция и требования современной эпохи предписывали Антону Орсати забыть старое правило предков. Он принимал любое предложение о работе, которое попадало к нему на стол, независимо от того, насколько оно было мерзко, – лишь бы при этом не подвергалась опасности жизнь одного из его убийц.

Орсати всегда немного забавляло то, что самым умелым из его наймитов был не корсиканец, а англичанин из Хайгейта, что в северной части Лондона. Только Орсати знал правду о нем. Что он служил в знаменитых Специальных воздушных силах. Что он убивал в Северной Ирландии и в Ираке. Что бывшие хозяева считали его мертвым. Однажды Англичанин показал Орсати вырезку из лондонской газеты. Некролог о себе. «Очень полезная штука при такой работе», – подумал Орсати. Люди редко ищут покойника.

Возможно, он родился англичанином, но Орсати всегда считал, что у него беспокойная душа корсиканца. Он говорил на местном диалекте так же хорошо, как Орсати, не доверял пришельцам и ненавидел всякую власть. Вечером он сидел на городской площади со стариками, ругал мальчишек, гонявших на скейтбордах, и ворчал по поводу того, что молодежь не соблюдает старый порядок вещей. Он был человеком уважаемым – иногда слишком уважаемым, по мнению Орсати. Тем не менее он был превосходным убийцей, самым лучшим, какого когда-либо знал Орсати. Его учили самые знающие убийцы планеты, и Орсати многому научился у него. Он идеально подходил для некоторых заданий на континенте, поэтому-то Антон Орсати и приходил к нему на виллу в тот день, нагруженный бакалеей.

* * *

Орсати был выходцем из аристократической семьи, но по одежде и еде почти не отличался от paesanu, что обрабатывают его землю вдоль ведущей в долину дороги. Он ходил в белой рубашке, расстегнутой до середины его груди колесом, и в пропыленных кожаных сандалиях. Его «завтрак», который он приносил с собой, состоял из куска хлеба грубого помола, бутылки оливкового масла, ломтя ароматной корсиканской ветчины и головки острого сыра. Англичанин поставлял вино. День был теплый, поэтому они ели на террасе с видом на долину, в пятнистой тени пары высоких корсиканских сосен.

Орсати вручил Англичанину чек с эмблемой «Оливковое масло Орсати». Все убийцы Орсати официально считались сотрудниками компании. Англичанин был вице-президентом по маркетингу, что бы это ни означало.

– Твоя доля по испанскому заданию. – Орсати обмакнул кусочек хлеба в масло и сунул в рот. – Есть проблемы?

– Девчонка работала на испанскую службу безопасности.

– Какая девчонка?

– Девчонка, с которой встречался Наварра.

– Вот черт. Что же ты сделал?

– Она видела мое лицо.

Орсати обдумывал эту новость, отрезая кусок ветчины и кладя его на тарелку Англичанина. Ни тот ни другой не любили дополнительных жертв. Это обычно было плохо для дела.

– Как ты себя чувствуешь?

– Устал.

– По-прежнему плохо спишь?

– Когда я в чужой стране убиваю кого-то.

– А здесь?

– Лучше.

– Тебе следовало бы отдохнуть сегодня вечером, а не сидеть бог знает до какого времени со стариками.

– Почему?

– Потому что у меня есть для тебя новая работа.

– Я же только что закончил одну работу. Поручите эту другим.

– Дело слишком тонкое.

– У вас есть досье?

Кончив завтракать, Орсати сделал несколько неспешных кругов в бассейне, пока Англичанин читал. Дочитав до конца, Англичанин поднял глаза:

– А что натворил этот человек, чтобы заслужить смерть?

– Судя по всему, украл нечто весьма ценное.

Англичанин закрыл папку. Он был способен без сожаления убить человека, укравшего ради того, чтобы выжить. Англичанин считал вора низшим живым существом на Земле.

– Так почему именно я должен выполнять эту работу?

– Потому что подрядчики хотят, чтобы объект был мертв, а его бизнес уничтожен. Люди, обучавшие тебя в Херефорде, научили тебя пользоваться взрывчаткой. А мои люди владеют более обычным оружием.

– Откуда мне взять бомбу?

Орсати вылез из бассейна и стал усиленно протирать полотенцем густые седые волосы.

– Ты знаешь Паскаля Дебрэ?

К несчастью, Англичанин знал Паскаля Дебрэ. Это был специалист по поджогам, выполнявший заказы для преступной группировки в Марселе. С Дебрэ надо быть осторожным.

– Дебрэ ждет тебя. Он даст все, что тебе потребуется для дела.

– Когда мне ехать?

8

Коста-де-Прата, Португалия

Судя по всему, женщина, поселившаяся в перестроенном старом монастыре на крутом холме над морем, дала обет уединения и аскетизма. Долгое время никто в селении даже не знал ее имени. Сеньора Роса, сплетница-кассирша на рынке, решила, что эта женщина заслуживает презрения, и сообщала свое сомнительное суждение всякому, кто на свою беду проходил через ее кассу. Это Роса окрестила женщину Богородицей-с-Холма. И это прозвище прилепилось к ней даже после того, как стало известно ее настоящее имя.

Она каждое утро появлялась в селении, делая закупки, – спускалась с холма на своем ярко-красном мотороллере с такой скоростью, что светлый хвостик ее волос развевался как знамя за ее спиной. В дождливую погоду она надевала анорак с капюшоном цвета грибов. Много было догадок о том, из какой страны она родом. Она плохо, с сильным акцентом говорила по-португальски. Карлос, ухаживавший за землями возле виллы и за небольшим виноградником, считал, что по акценту она немка, а душа у нее черная, как у венской еврейки. Мария, религиозная женщина, убиравшая у нее в доме, решила, что она голландка. Хосе с рыбного рынка считал ее датчанкой. Вопрос, по обыкновению, решил Мануэль, хозяин кафе на площади и неофициальный мэр селения.

– Наша Богородица не немка, и не австриячка, и не голландка, и не датчанка. – Он потер два первых пальца о большой, что во всем мире означает «деньги». – Наша Богородица-с-Холма – швейцарка.

Дни ее протекали в предсказуемом ритме. После утреннего визита в селение ее видели плавающей в синем бассейне кругами в черной резиновой шапочке, под которую она затыкала волосы. Потом она гуляла – обычно среди острых зазубрин обнажившегося на гребне холма гранита или по пыльной дороге, ведущей к мавританским развалинам. Ближе к вечеру она играла на скрипке – удивительно хорошо, согласно мнению тех, кто ее слышал, – в голой комнате на втором этаже виллы. Однажды Мария заглянула туда и обнаружила Богородицу в лихорадочном состоянии: она раскачивалась и сгибалась, волосы у нее были влажные, глаза крепко закрыты.

– Богородица играет так, точно в нее вселились демоны, – сказала Мария Карлосу. – И никаких нот. Она играет по памяти.

Только один раз, во время праздника Святого Антония, приняла она участие в общественной жизни деревни. Вскоре после наступления темноты, когда мужчины разжигали огонь под гримм и открывали бутылки вина, она спустилась с холма в белом платье без рукавов и в сандалиях. Впервые она была не одна. Их было всего четырнадцать: итальянская оперная певица, французская модель, английский киноактер, немецкий художник – с женами, подругами, любовницами и любовниками. Оперная певица и киноактер устроили состязание: кто съест больше жареных сардин, традиционного меню праздника. Оперная певица легко переплюнула актера, который пытался утешиться, принявшись неуклюже ухаживать за моделью. Жена актера по глупости закатила ему пощечину посреди площади. Селяне-португальцы, никогда не видевшие, чтобы женщина давала затрещину мужчине, бурно зааплодировали, и танцы возобновились. А потом все согласились, что благодаря цыганскому оркестру с виллы на холме этот праздник остался в памяти самым веселым.

Одна только Богородица, казалось, не радовалась. Карлосу она представлялась этаким островом меланхолии среди моря дикой распущенности. Она поклевывала еду и пила вино словно из чувства долга. Когда красавец немецкий художник подсел к ней и стал оказывать ей знаки внимания, Богородица была с ним вежлива, но явно безразлична. Художник наконец отступил и отправился на поиски другой добычи.

В полночь, когда праздник достиг лихорадочного накала, Богородица, не прощаясь, ускользнула и отправилась одна к себе на виллу. Минут через двадцать Карлос увидел, как ненадолго загорелся свет в комнате на втором этаже. Это была та комната, где Богородица играла на скрипке.

* * *

Поскольку этим летом делать было особенно нечего, селяне принялись наконец выяснять имя и занятия таинственной женщины, живущей на холме. Карлос и Мария, два человека, наиболее близких к ней, подверглись тщательным расспросам, но мало чем могли помочь. Раз в месяц они получали чек, который присылала им заказной почтой лондонская компания под названием «Администрация европейских артистов». Из-за разницы в языке и социальном положении их общение с женщиной сводилось к приветствиям при встрече. Правда, они смогли сообщить одну информацию неодобрительного характера: Богородица склонна неожиданно, без всяких объяснений исчезать. Росе, работающей на рынке, это сказало многое. Она решила, что Богородица – шпионка, а «Администрация европейских артистов» – не более чем крыша. Чем еще объяснить такую скрытную натуру? Неожиданные исчезновения и еще более неожиданные возвращения? Но опять-таки Мануэль внес ясность в этот вопрос. Однажды вечером, когда в его кафе шли жаркие дебаты, он сунул руку под бар и извлек компакт-диск с записью нескольких скрипичных сонат Брамса. На футляре была фотография Богородицы.

– Ее зовут Анна Рольфе, – торжествующе произнес Мануэль. – Наша Богородица-с-Холма – очень знаменитая женщина.

Она была также женщиной, с которой вечно что-то случается. Однажды к вечеру она потеряла управление своим мотороллером, и Карлос нашел ее на обочине с парой сломанных ребер. Месяц спустя она поскользнулась у бассейна и разбила себе голову. А ровно через две недели после этого потеряла равновесие наверху лестницы и скатилась вниз, застряв в мусорном баке Марии.

Карлос пришел к выводу, что по какой-то причине Богородица просто не способна оберегать себя. Она не беспечна – просто невнимательна и, казалось, не умеет учиться на своих ошибках.

– Для репутации селения будет очень плохо, если что-то случится с такой знаменитой женщиной, – заключил с самым серьезным видом Мануэль. – Ее надо оберегать от самой себя.

И Карлос потихоньку начал старательно следить за ней. По утрам, когда она плавала кругами в бассейне, он находил работу поблизости, чтобы иметь возможность наблюдать за ней. Он регулярно втайне обследовал ее мотороллер, чтобы удостовериться, что тот хорошо работает. В домишках, разбросанных по гребню холма, он создал целую сеть наблюдателей, так что когда Богородица выезжала после полудня из дома, она находилась под постоянным наблюдением.

Его усердие было вознаграждено. Именно Карлос обнаружил, что Богородица бродила по гребню холма в тот день, когда с моря подул сильный ветер. Карлос нашел ее среди камней обвала без сознания – рука ее была придавлена стофунтовой глыбой – и принес в селение. Если бы не Карлос, сказали врачи в Лиссабоне, Анна Рольфе наверняка лишилась бы своей знаменитой левой руки.

* * *

Ее выздоровление было долгим и мучительным – для всех. Левая рука несколько недель находилась в тяжелой стеклопластиковой шине. Поскольку Богородица не могла больше ездить на своем мотороллере, Карлосу было вменено в обязанность служить ей шофером. Каждое утро они садились в ее белый «лендровер» и с грохотом спускались с холма в селение. Богородица во время этих поездок молчала и смотрела в окошко, держа на коленях перевязанную руку. Однажды Карлос попытался поднять ей настроение, поставив Моцарта. Она вытащила диск и швырнула его в деревья, мимо которых они проезжали. Карлос никогда больше не пытался ставить для нее музыку.

Руку ей бинтовали все меньше и меньше, пока наконец не сняли совсем бинты. Опухоль опала, и рука приняла нормальную форму. Остались лишь шрамы. Богородица всячески старалась скрыть их. Она носила блузки с длинными рукавами и кружевными манжетами. В селении, делая покупки, она прятала руку под правый локоть.

Настроение ее еще более омрачилось, когда она попыталась поиграть на скрипке. В течение пяти дней она к вечеру поднималась на второй этаж виллы в свою репетиционную комнату. Каждый день она пыталась проделать что-то самое элементарное – сыграть гамму в две октавы или арпеджио, но даже это было слишком трудно для ее покалеченной руки. И очень скоро раздавались мучительные вопли и крики на немецком языке. На пятый день Карлос увидел из виноградника, как Богородица подняла над головой свою бесценную скрипку Гварнери и собралась швырнуть ее на пол. Потом опустила ее и, прижав к груди, заплакала. В тот вечер Карлос рассказал в кафе Мануэлю то, что видел. Мануэль потянулся к телефону и попросил оператора дать номер телефона компании «Администрация европейских артистов» в Лондоне.

Сорок восемь часов спустя прибыла маленькая делегация. Она состояла из англичанки по имени Фиона, американца по имени Грегори и угрюмого немца по имени герр Ланг. Каждое утро Грегори заставлял Богородицу делать по нескольку часов упражнения, чтобы вернуть силу и подвижность руке. Днем герр Ланг стоял над ней в ее репетиционной и учил, как снова играть. Умение медленно возвращалось, но даже Карлос, смотритель виноградника, мог сказать, что она не тот музыкант, каким была до несчастного случая.

К октябрю делегация отбыла, и Богородица снова осталась одна. Ее дни потекли в том же ритме, что и до несчастного случая, хотя теперь она осторожнее ездила на своем красном мотороллере и никогда не отправлялась на гребень холма, предварительно не сверившись с прогнозом погоды.

Затем в День всех святых она исчезла. Карлос заметил, что, садясь в «лендровер» и отправляясь в Лиссабон, она взяла с собой лишь черный кожаный мешок-вешалку с одеждой и не взяла скрипку. На другой день он пошел в кафе и рассказал об этом Мануэлю. Мануэль показал ему статью в «Интернэшнл геральд трибюн». Смотритель виноградника не умел читать по-английски, и Мануэль ему перевел.

– Смерть отца – страшная штука, – сказал Карлос. – А убийство… много хуже.

– Да уж конечно, – сказал Мануэль, складывая газету. – Но слышал бы ты, что случилось с матерью этой бедной женщины.

* * *

Карлос работал в винограднике, готовя лозы к зиме, когда Богородица вернулась из Цюриха. Она ненадолго остановилась на подъездной дороге, вытащила заколки из волос и, тряхнув ими, распустила на ветру с моря, затем исчезла в вилле. Минуту спустя Карлос увидел, как она прошла мимо окна своей репетиционной. Никакого освещения. Богородица всегда занималась в темноте.

Она заиграла; Карлос опустил голову и возобновил работу – его секатор ритмично обрезал побеги в такт ударам волн о берег внизу. Эту вещь Богородица часто играла – мистическую, призрачную сонату, казалось, вдохновленную самим дьяволом, – но с тех пор, как с Богородицей произошло несчастье, она избегала ее играть. Карлос приготовился к неизбежному взрыву, но минут через пять его секатор перестал щелкать, и он посмотрел вверх по изрезанному террасами склону холма в направлении виллы. Сегодня Богородица так играла, что, казалось, на вилле была не одна скрипачка, а две.

В воздухе похолодало, и с моря по склону холма поползло туманное покрывало. Карлос разжег костер из груды обрезков и присел на корточки возле пламени. Богородица подходила к трудной части пьесы, предательской череде нисходящих нот. «Чертовски трудный пассаж», – подумал Карлос с улыбкой. Он снова приготовился, но сегодня взрывалась лишь музыка, блистательное снижение, закончившееся тихим переходом к первой части.

Несколько секунд была пауза, затем началась вторая часть. Карлос повернулся и посмотрел вверх по склону. Вилла была оранжевой в свете заката. Мария, домоправительница, находилась на улице – подметала на террасе. Карлос снял шляпу и поднял в воздух, дожидаясь, чтобы Мария увидела его: кричать или издавать какой-либо шум было запрещено, пока Богородица практиковалась. Через минуту Мария подняла голову и застыла с метлой в воздухе. Карлос поднял вверх руки: «Как ты думаешь, Мария? На этот раз все пройдет хорошо?» Домоправительница сжала ладони и подняла глаза к небу: «Благодарю тебя, Господи».

«В самом деле, – подумал Карлос, глядя на дым от танцующего под вечерним ветром огня. – Благодарю тебя, Господи. Сегодня все сложилось хорошо. Погода отличная, виноградники готовы к зиме, и наша Богородица-с-Холма снова играет свою сонату».

* * *

Четыре часа спустя Анна Рольфе опустила скрипку и положила ее в футляр. Ею тотчас овладело удивительное сочетание усталости и непоседливости, какое возникало по окончании каждого занятия. Она прошла в спальню и легла на прохладное покрывало, широко разбросав руки, вслушиваясь в собственное дыхание и в шум ночного ветра, гуляющего по карнизу крыши. Она чувствовала что-то еще, помимо усталости и непоседливости, – что-то такое, чего она очень давно не ощущала. Она полагала, что это – чувство удовлетворения. Соната Тартини всегда была ее коронным номером, но после несчастного случая шаловливый перебор струн и необходимость прижать одновременно две струны были ее руке не под силу. Сегодня она сыграла на редкость хорошо для первого раза после выздоровления. Она всегда считала, что ее исполнение зависит от настроения. Злость, грусть, волнение – все это отражается на ее игре, стоит ей опустить смычок на струны скрипки. Ее удивило то, что чувства, возникшие в связи со смертью отца, позволили ей снова сыграть сонату Тартини.

Внезапно ей захотелось что-то делать. Она села, стащила с себя влажную тенниску и натянула свитер. Несколько минут она бесцельно бродила по комнатам своей виллы – тут включая лампу, там закрывая ставень. Гладкие глиняные полы холодили ее голые ноги. Как она любила этот дом с его оштукатуренными стенами и удобной, обитой парусиной мебелью. Он был совсем не похож на дом на Цюрихберге, где она выросла. Комнаты здесь были большие и полные света, а не маленькие и темные, мебель простая, без претензий. Это был честный дом, – дом без секретов. Это был ее дом.

На кухне она налила себе большой бокал красного вина. Оно было от местного винодела – ее собственный виноград участвовал в приготовлении этого сорта вина. Минуту спустя вино смягчило ее настроение. Вино было грязным маленьким секретом мира классической музыки. Она работала с оркестрантами, которые возвращались с ленча, настолько накачавшись алкоголем, что удивительно было, как кто-либо из них мог вообще играть. Она заглянула в холодильник. Она почти ничего не ела в Цюрихе и сейчас была голодна. Она поджарила грибы с помидорами на оливковом масле со свежими местными травами, затем все залила тремя взбитыми яйцами и добавила еще тертого сыра. После кошмара, пережитого в Цюрихе, она получала неизъяснимое удовольствие от выполнения этих простых домашних обязанностей. Когда омлет был готов, она села на высокий табурет у кухонного стола и стала есть, запивая остатком вина.

Тут она заметила огонек, мигающий на ее автоответчике. Ей было оставлено четыре сообщения. Много времени назад она выключила все звонки на телефонах, чтобы ей не мешали, когда она занимается. Она отправила кусок омлета в рот и нажала на кнопку воспроизводства.

Первое сообщение было от адвоката отца в Цюрихе. Оказывается, ей нужно было подписать еще какие-то бумаги.

«Удобно будет, если я пошлю их ночной почтой на виллу?»

«Да, удобно», – подумала она. Она позвонит ему утром.

Второй звонок был от Марко. Когда-то давно они были обручены. Подобно Анне, Марко был одаренным солистом, но малоизвестным за пределами Италии. Он не мог смириться с тем, что Анна была звездой, а он – нет, и наказывал ее, переспав с половиной женщин в Риме. После Марко Анна дала себе слово никогда, никогда больше не влюбляться в музыканта.

«Милая Анна, я прочел про твоего отца в газетах. Мне так жаль, любовь моя. Чем я могу помочь? Тебе нужна моя помощь? Я готов прилететь ближайшим самолетом».

«Нет, не надо», – подумала она. Она позвонит Марко утром, после того как переговорит с адвокатом. Если ей немного повезет, она услышит автоответчик и будет избавлена от унизительной необходимости слушать его голос в реальном времени.

Третье сообщение было от Фионы Ричардсон. Фиона была единственным в мире человеком, которому Анна полностью доверяла. Всякий раз, как она спотыкалась, это была Фиона, кто ставил ее на ноги.

«Ты уже вернулась домой, Анна? Как прошли похороны? Уверена: все было ужасно. Это всегда так. Я думала насчет Венеции. Пожалуй, нам следует это отложить. Закария поймет, как и твои поклонники. Ни от кого нельзя требовать, чтобы он выступал так скоро после подобного. Тебе нужно время, чтобы погоревать, Анна, – даже если ты презирала старого мерзавца. Позвони мне».

Она не намерена откладывать свой концерт в Венеции. Ее удивляло то, что Фиона даже предложила такое. Она ведь уже отменила два предстоящих выступления. И в прессе, и среди дирижеров, и среди импресарио были проявления недовольства. Если она отменит и третий концерт, урон будет невозместимый. Она позвонит утром Фионе и скажет, что через две недели будет в Венеции.

И последнее сообщение. Снова от Фионы.

«Еще одно, Анна. Очень приятный джентльмен из израильского посольства заходил два дня назад в офис. Сказал, что хочет связаться с тобой. Сказал, что у него есть информация по поводу смерти твоего отца. Выглядел он вполне безобидно. Возможно, ты захочешь услышать, что он собирается рассказать. Он оставил номер телефона. У тебя есть ручка?»

И Фиона сообщила номер.

* * *

Карлос выложил в камине ложе из сучьев олив. Анна поднесла к ним огонь и легла на диван, глядя, как пламя растекается по сучьям. При свете из камина она стала изучать свою руку. От мерцания теней задвигались ее рубцы.

Она всегда считала, что смерть отца принесет с собой своеобразный покой душе – «закроет все», как любят говорить американцы. Анне представлялось, что легче быть сиротой, чем вынести отчуждение разрыва. Возможно, она могла бы обрести сегодня умиротворение, если бы отец умер обычной смертью от старости. А вместо этого он был застрелен в собственном доме.

Она закрыла глаза и вновь увидела похороны. Они состоялись в старинной церкви Фраумюнстер на берегу реки Лиммат. Присутствовавшие походили на зрителей, пришедших на собрание акционеров. Казалось, весь цюрихский финансовый мир был там: молодые звезды и финансовые акулы из крупных банков и торговых фирм, а также последние из современников ее отца – старая гвардия цюрихской финансовой олигархии. Некоторые из них двадцать пять лет назад присутствовали на похоронах ее матери.

Слушая восхваления в адрес отца, Анна возненавидела его за то, что его убили. Точно он подстроил этот финальный акт, чтобы ее жизнь стала еще мучительнее. Пресса откопала цепь трагедий в семье Рольфе: самоубийство матери, смерть брата Анны во время «Тур де Суисс», ее сломанная рука. «Про́клятая семья», – гласил заголовок в «Нойе цюрихер цайтунг».

Анна Рольфе не верила в проклятия. Все происходит по какой-то причине. Она повредила руку по глупости, потому что продолжала стоять на гребне холма, хотя небо почернело от грозовых туч. Брат погиб, потому что намеренно выбрал опасную профессию, чтобы досадить отцу. А мама… Анна не знала доподлинно, почему мать покончила с собой. Только отец знал ответ на этот вопрос. Анна же была уверена в одном. Мать покончила с собой по какой-то причине. Это вовсе не было следствием проклятия, лежащего на семье.

Как и убийство отца.

Но почему его убили? Накануне похорон она подверглась длительному допросу в цюрихской полиции, а также со стороны офицера швейцарской службы безопасности по имени Герхардт Петерсон. «Были ли у вашего отца враги, мисс Рольфе? Знаете ли вы, кто мог хотеть причинить зло вашему отцу? Если вам известно что-либо, что могло бы помочь нам в нашем расследовании, пожалуйста, сообщите сейчас, мисс Рольфе». Она действительно кое-что знала, но это было не то, что сообщают швейцарской полиции. Анна Рольфе всегда считала это частью проблемы.

Но кому она может довериться?

«Очень приятный джентльмен из израильского посольства заходил два дня назад в офис. Сказал, что хочет связаться с тобой».

Она посмотрела на номер телефона, оставленный Фионой.

«Сказал, что у него есть информация по поводу смерти твоего отца».

Каким образом израильтянин может утверждать, будто знает что-то об убийстве ее отца? И хочет ли она действительно услышать, что он собирается рассказать? Наверное, лучше оставить все как есть. Ей надо сосредоточить все внимание на игре и готовиться к Венеции. Она в последний раз посмотрела на номер телефона, запомнила его и бросила бумажку в огонь.

Затем посмотрела на рубцы на руке. «Никакого проклятия на семье Рольфе нет, – подумала она. – Всему есть причина». Ее мать покончила жизнь самоубийством. Двадцать пять лет спустя убили отца. Почему? Кому она может довериться?

«Выглядел он вполне безобидно. Возможно, ты захочешь услышать, что он собирается рассказать».

Она пролежала несколько минут, обдумывая это. Затем встала, прошла на кухню, взяла трубку телефона и набрала номер.

9

Коста-де-Прата, Португалия

Дорога к вилле Анны Рольфе шла по склону холма, обращенному к Атлантическому океану. Иногда вид закрывала пихта или обнажившийся дымчатый гранит. А свернув за очередной поворот, Габриель обнаруживал, что деревья стоят реже и снова появился океан. День клонился к вечеру, солнце почти дошло до горизонта, вода была цвета абрикоса и золотого листа. Гигантские волны обрушивались на маленький пляж. Габриель опустил окошко и положил руку на подоконник. Холодный воздух наполнил машину острым запахом океана.

Он свернул к селению согласно данной ею инструкции. «Налево после мавританских развалин, вниз по холму мимо старой винодельни, следуйте по дороге, что ведет по краю виноградника в лес». Дорога стала гравиевой, потом грунтовой, устланной иголками пихты.

Дорога привела к деревянным воротам. Габриель вышел из машины и открыл их, чтобы машина могла проехать, затем поехал дальше. Вилла возникла перед ним в виде буквы L, с крышей цвета терракоты и светлыми каменными стенами. Выключив мотор, Габриель услышал, что Анна Рольфе играет. Он с минуту послушал, пытаясь определить, что именно, но не смог.

Вылезая из машины, он увидел мужчину, неторопливо поднимавшегося по склону, – широкополая шляпа, кожаные рабочие рукавицы, в углу рта торчит самокрутка. Он похлопал руками, отряхивая грязь с рукавиц, затем, снимая их, оглядел приезжего:

– Вы из Израиля, да?

Габриель нехотя слегка кивнул.

Смотритель виноградника улыбнулся.

– Идите за мной.

* * *

Вид с террасы открывался замечательный: склон холма и виноградник, а за ним – океан. Из открытого над головой Габриеля окна доносились звуки скрипки Анны Рольфе. Появилась домоправительница: принесла кофе и кипу газет на немецком языке недельной давности и молча исчезла в недрах виллы. В «Нойе цюрихер цайтунг» Габриель нашел статью о расследовании убийства Рольфе. Рядом был большой материал о карьере Анны Рольфе. Он быстро прочел его и отложил в сторону. Там не было ничего, чего бы он уже не знал.

Прежде чем приступить к реставрации картины, Габриель много читал о художнике. Так же он поступил и в отношении Анны Рольфе. Она начала играть на скрипке в четыре года и тотчас проявила себя многообещающим музыкантом. Известный швейцарский музыкант Карл Верли согласился заниматься с ней, и между ними установились добрые отношения, сохранившиеся до самой его смерти. Когда Анне исполнилось десять лет, Верли потребовал, чтобы она ушла из школы и посвятила больше времени музыке. Отец Анны нехотя согласился. На цюрихскую виллу каждый день на два часа приезжал учитель, а все остальное время Анна играла на скрипке.

В пятнадцать лет она выступила на Международном фестивале музыки в Люцерне, который вливал свежую кровь в европейскую музыкальную сцену, и была приглашена на серию концертов в Германию и Голландию. На следующий год она победила на престижном конкурсе скрипачей имени Жана Сибелиуса в Хельсинки. Она получила солидную денежную премию, а также скрипку Гварнери, целый ряд концертов и контракт на записи.

Вскоре после конкурса Сибелиуса карьера Анны Рольфе взлетела вверх. У нее начался изнурительный график концертов и записей. Красота делала Анну добычей нескольких культур. Ее фотография появилась на обложках европейских модных журналов. В Америке она выступила по телевизору в праздничной программе.

А потом, после двадцати лет безостановочных турне и записей, с Анной Рольфе произошел несчастный случай, в результате которого она чуть не лишилась руки. Габриель попытался представить себе, что он чувствовал бы, вдруг лишившись возможности реставрировать картины. Он не ожидал найти Анну в хорошем настроении.

Через час после приезда Габриеля она перестала играть. Слышалось лишь размеренное биение метронома. Потом умолк и он. А через пять минут она появилась на террасе в выцветших джинсах и жемчужно-сером свитере. Волосы у нее были мокрые. Она протянула руку:

– Я – Анна Рольфе.

– Это честь – познакомиться с вами, мисс Рольфе.

– Садитесь, пожалуйста.

* * *

Если бы Габриель был портретистом, он, возможно, с удовольствием написал бы Анну Рольфе. Технически ее лицо было безупречно: широко расставленные, ровно посаженные скулы, кошачьи зеленые глаза, пухлый рот и сужающийся подбородок. В то же время это было многоплановое лицо. Чувственное и уязвимое, презрительное и волевое. Где-то чувствовалась грусть. Но ее энергия, непоседливость интриговали Габриеля больше всего, и именно это было бы труднее всего запечатлеть на полотне. Ее глаза, сверкнув, пробежали по нему. Даже после долгой репетиции руки ее не могли оставаться в покое. Они занимались своими личными делами: играли с зажигалкой, барабанили по стеклянной крышке стола, устраивали многократные путешествия к ее лицу, чтобы отбросить со щеки упавшую прядь. На ней не было драгоценностей – ни браслетов на запястье, ни колец на пальцах, ничего на шее.

– Надеюсь, вы не слишком долго меня ждали. Я дала строгие указания Карлосу и Марии не прерывать меня, когда я репетирую.

– Вы доставили мне удовольствие. Вы играете необыкновенно хорошо.

– Вообще-то это было не так, но вы очень любезны, говоря такое.

– Я однажды был на вашем выступлении. В Брюсселе, несколько лет назад. Это был вечер Чайковского, если не ошибаюсь. Вы потрясли меня тогда.

– Теперь я не могу даже коснуться этих пьес. – Она потерла рубцы на левой руке. Это казалось непроизвольным жестом. Потом положила руку на колени и посмотрела на газету. – Я вижу, вы читали о моем отце. Цюрихская полиция, похоже, не много знает о его убийстве, верно?

– Трудно сказать.

– Вам известно что-то такое, чего не знает цюрихская полиция?

– Тоже трудно сказать.

– Прежде чем вы расскажете мне то, что вы знаете, надеюсь, вы не станете возражать, если я сначала задам вам один вопрос.

– Нет, конечно, нет.

– Кто вы?

– В данном случае я представляю правительство Израиля.

– В каком именно случае?

– В связи со смертью вашего отца.

– А каким образом смерть моего отца может интересовать правительство Израиля?

– Потоку что это я обнаружил тело вашего отца.

– Детективы в Цюрихе сказали, что тело моего отца было обнаружено реставратором, приехавшим почистить Рафаэля.

– Это правда.

– Так вы и есть реставратор?

– Да.

– И вы работаете на правительство Израиля?

– В данном деле.

Он видел, как она пытается установить связь.

– Извините меня, мистер Аллон, но я только что закончила восьмичасовую репетицию. Возможно, у меня плохо работает голова. Пожалуй, лучше будет, если вы начнете с начала.

* * *

Габриель рассказал ей то, что сообщил ему Шамрон в Цюрихе. Что ее отец связался с израильским правительством и попросил о тайной встрече. Что он не сказал, почему хочет встретиться. Что Габриеля послали в Цюрих увидеться с ним и что к тому времени, когда он туда прибыл, ее отец был уже мертв. Анна Рольфе бесстрастно выслушала его, перебирая пальцами волосы.

– И что вам нужно от меня, мистер Аллон? – осведомилась она.

– Я хочу выяснить, не знаете ли вы, почему ваш отец хотел с нами встретиться.

– Мой отец был банкиром, мистер Аллон. Швейцарским банкиром. В его жизни – личной и профессиональной – было много такого, чем он не делился со мной. Если вы прочли этот материал в газете, то знаете, что мы с ним не были особенно близки и что он никогда не говорил со мной о своей работе.

– Совсем ничего?

Она пропустила этот вопрос мимо ушей и спросила:

– Кто это – «мы»?

– О чем вы?

– Вы сказали, мой отец хотел встретиться с «нами». Кто это – «мы»? На кого вы работаете?

– Я работаю на небольшое агентство, связанное с министерством обороны.

– Министерством обороны?

– Да.

– Значит, вы – шпион?

– Нет, я не шпион.

– Это вы убили моего отца?

– Мисс Рольфе, прошу вас. Я приехал сюда искать у вас помощи, а не играть в игры.

– Пусть в протоколе будет записано, что ответчик не ответил на вопрос.

– Я не убивал вашего отца, но хотел бы знать, кто это сделал. И если бы я знал, почему он хотел с нами встретиться, возможно, это дало бы некоторые ответы.

Она повернулась лицом к океану.

– Значит, вы думаете, что его убили из-за того, что он мог вам сказать?

– Похоже, что так. – Габриель дал молчанию установиться между ними. Потом спросил: – Вы знаете, почему ваш отец хотел говорить с нами?

– По-моему, могу догадываться.

– И вы мне скажете?

– Это зависит…

– От чего?

– От того, решу ли я втянуть вас и правительство Израиля в личные дела моей семьи.

– Могу вас заверить, что мы будем действовать с величайшей осмотрительностью.

– Вы говорите очень похоже на швейцарского банкира, мистер Аллон, впрочем, я полагаю, вы и не слишком отличаетесь от него. – Зеленые глаза остановились на нем, но не выдавали ничего из ее намерений. – Мне нужно время, чтобы обдумать ваше предложение.

– Я понимаю.

– В селении на площади есть кафе. Оно принадлежит человеку по имени Мануэль. У него есть комната для гостей наверху. Ничего особенного, но ночь там вы проведете вполне удобно. Я сообщу вам утром о моем решении.

10

Штутгарт. Цюрих

На следующий день после полудня они отправились в Лиссабонский аэропорт. Анна Рольфе настояла на том, чтобы лететь первым классом. Габриель, путешествовавший за счет скуповатого Шамрона, был вынужден довольствоваться экономическим. Он проследовал за Анной по Лиссабонскому аэропорту, чтобы убедиться, что никто за ней не следит. Когда она уже подходила к выходу на поле, какая-то женщина, задыхаясь, подскочила к ней и сунула бумажку для автографа. Анна выполнила ее просьбу, улыбнулась и пошла к самолету. Через пять минут за ней последовал Габриель. Когда он проходил мимо ее кресла, она потягивала шампанское. А Габриель прошел в хвост самолета, где его ожидало среднее место в двадцать третьем ряду. У него все еще болела спина после бессонной ночи, проведенной на отвратительной кровати сеньора Мануэля.

Предупреждение Герхардта Петерсона не ступать на швейцарскую землю все еще звучало в ушах Габриеля, поэтому, вместо того, чтобы лететь прямо в Цюрих, они отправились сначала в Штутгарт. Там они держались такого же распорядка: Анна первой вышла из самолета, Габриель следовал за ней по терминалу к прилавку аренды машин. Она взяла ключи и бумаги на маленький «мерседес» и поехала на автобусе к стоянке. А Габриель на такси поехал в ближайший отель и стал ждать в баре. Через двадцать минут он вышел на улицу и обнаружил Анну, сидевшую в машине на подъездной дороге. Она проехала немного по темным улицам, затем остановила машину и поменялась с Габриелем местами. Габриель свернул на шоссе и поехал на юг. До Цюриха было сто миль. Анна откинула пассажирское сиденье, свернула свое пальто, сделав из него подушку, и положила себе под голову.

Габриель сказал:

– Мне понравилась та вещь, которую вы репетировали вчера.

– Она называется «Трель дьявола». Композитор – Джузеппе Тартини. Он сказал, что это навеяно сном. Во сне он дал свою скрипку дьяволу, и дьявол сыграл на ней сонату, прекраснее которой Тартини никогда ничего не слышал. Он утверждает, что проснулся в лихорадочном состоянии. Он хотел сохранить эту сонату и записал все, что запомнил.

– Вы этому верите?

– Я не верю в дьявола, но я, безусловно, понимаю, как важно иметь в своем репертуаре эту вещь. Я целых три года училась правильно ее играть. Именно ее я играла, когда победила на конкурсе Сибелиуса. После этого она стала моей коронной вещью. Но технически это очень трудно. Я только начала снова играть ее.

– Она так красиво звучит.

– Не для моего уха. Я слышу только ошибки и несовершенства.

– Поэтому вы отменили два концерта?

– Я их не отменила – я их отложила. – Габриель почувствовал, как она смотрит на него. – Я вижу, вы подготовились.

– Вы предполагаете играть в скором будущем?

– Собственно говоря, да. Через десять дней у меня концерт в Венеции. Венецианцы всегда были очень добры ко мне. Мне там спокойно. Вы знаете Венецию?

– Я жил в Венеции два года.

– В самом деле? Почему?

– Я там научился реставрировать картины. Я работал учеником у итальянского реставратора Умберто Конти. До сих пор это один из моих любимых городов мира.

– Ах, мой тоже. Если Венеция попала тебе в кровь, трудно жить без нее. Надеюсь, магия Венеции сработает и для меня.

– Почему вы все-таки отложили другие концерты?

– Потому что моя способность владеть инструментом сократилась из-за поврежденной руки. Потому что я не хотела становиться своего рода паноптикумом. Мне не хотелось слышать, как люди говорят: «Смотрите на Анну Рольфе! Она играет на скрипке совсем не плохо для человека, который чуть не лишился руки!» Я хочу стоять на сцене как музыкант, а не что-то другое.

– И вы готовы?

– Увидим через десять дней. В одном я уверена. На этот раз я не отступлю. – Она закурила. – Почему все-таки вы пытались уехать из Цюриха, не сказав полиции об убийстве моего отца?

– Потому что я боялся: а вдруг они не поверят, что я тут ни при чем? – ответил Габриель.

– Это было единственной причиной?

– Я уже говорил вам, что находился там в официальном качестве.

– Каком официальном качестве? Как называется эта малоизвестная организация, на которую вы работаете? Организация, связанная с министерством обороны?

– Я на них не работаю. Я просто оказываю им услугу.

– А название у них есть?

– Она называется Институт по координации, но большинство тех, кто там работает, называют это Конторой.

– Значит, вы шпион, верно?

– Я не шпион.

– Почему я знаю, что вы мне лжете?

– Я реставратор произведений искусства.

– Тогда почему мы врозь ехали в Цюрих? Почему мы так старались в аэропорту Штутгарта, чтобы нас не видели вместе?

– В качестве предосторожности. Швейцарская полиция ясно дала мне понять, что я не буду там хорошо принят.

– Почему они пошли на такой шаг?

– Потому что они были несколько раздражены тем, что я сбежал с места преступления.

– А почему вы убежали из дома моего отца?

– Я уже говорил вам это.

– Вы убежали из дома моего отца, потому что вы шпион и вы боялись обратиться в полицию. Я наблюдала за вами в аэропорту. Вы были очень хороши.

– Я не шпион.

– Тогда кто вы? И не говорите мне, что вы всего лишь реставратор произведений искусства, оказывающий услугу кому-то в малоизвестной организации под названием Контора, потому что я не верю вам. И если вы сейчас же не скажете мне правды, можете поворачивать и отправляться назад в Штутгарт, потому что я ни черта вам не скажу.

Она швырнула сигарету из окошка и ждала его ответа. Проявился легендарный характер Анны Рольфе.

* * *

В Цюрих они приехали уже после полуночи. Центр города выглядел заброшенным: Банхофштрассе была темная и безлюдная, на тротуарах – ни души, свет фонарей перекрывают падающие льдинки. Анна с Габриелем переехали через реку – Габриель осторожно вел машину по скользким дорогам Цюрихберга. Меньше всего ему хотелось, чтобы его остановили за нарушение скорости.

Они запарковали машину на улице у виллы. Анна занялась открыванием замков у калитки и у входа. Габриель заметил, что со времени убийства заменили коды.

В холле было темно. Анна закрыла дверь и лишь тогда включила свет. Она молча повела Габриеля в дом, мимо входа в большую гостиную, где он обнаружил тело ее отца. Габриель заглянул туда. Воздух был пропитан запахом чистящего средства. Восточный ковер исчез, но Рафаэль по-прежнему висел на стене.

Царившую в доме глубокую тишину подчеркивал стук каблуков Анны по голому полу. Они прошли мимо большой парадной столовой, где стоял внушительный стол полированного темного дерева и стулья с высокими спинками, затем мимо буфетной, затем – большой кухни.

Наконец они подошли к лестнице. На этот раз Анна не включила свет. Габриель последовал за ней вниз, во тьму. Внизу был винный погреб с отсеками, в которых лежали пропыленные бутылки. Рядом с погребом находилась комната садовника с каменной раковиной. На вбитых в стену крючьях висели заржавевшие инструменты для работы в саду.

Они открыли еще одну дверь и пошли по темному коридору. Он оканчивался у двери; отодвинув ее, Анна обнаружила лифт. В нем едва мог поместиться один человек, но они втиснулись оба. Пока лифт медленно спускался, Габриель чувствовал тепло ее тела, прижатого к нему, запах ее шампуня и французского табака в ее дыхании. Создавшаяся ситуация, казалось, ничуть не смущала ее. Габриель старался смотреть в сторону, Анна же смотрела ему в глаза – пристально, как смотрит зверь.

Лифт остановился. Анна открыла дверцу, и они вышли в холл, выложенный черно-белым мрамором. Напротив лифта была тяжелая стальная дверь. На стене рядом с дверью была кнопочная панель, а рядом с ней – что-то похожее на увеличительный видоискатель в студии Габриеля. Он видел нечто подобное раньше – это был биологический охранный механизм, сканирующий сетчатку глаза всякого, желающего войти в помещение. Если сетчатка соответствует той, что хранится в базе данных, человеку разрешат войти. Если же нет, – начнется ад.

Анна набрала код и приложилась глазами к сканирующему устройству. Через несколько секунд засов отодвинулся, и большая дверь медленно отворилась. Как только они вошли в помещение, в нем автоматически вспыхнул свет.

* * *

Помещение было большое – футов пятьдесят на тридцать, с натертым деревянным полом и кремовыми стенами. В центре стояли два вращающихся стула в витиеватом стиле. Анна остановилась возле одного из них и скрестила руки. Габриель обежал взглядом пустые стены.

– Что это?

– У моего отца было две коллекции. Одна – которую могли видеть все, и другая – которая висела здесь. Эта была только для личного пользования.

– А что тут были за картины?

– Французы девятнадцатого и двадцатого веков – главным образом импрессионисты.

– У вас есть их список?

Она кивнула.

– Кто еще знал об этом?

– Конечно, моя мать и мой брат, но они оба мертвы.

– И это всё?

– Нет, был еще Вернер Мюллер.

– Кто это – Вернер Мюллер?

– Он торговец и главный советник отца. Он осуществлял наблюдение за дизайном и строительством этого дворца.

– Он швейцарец?

Она кивнула.

– У него две галереи. Одна в Люцерне, а другая в Париже, недалеко от рю де Риволи. Большую часть времени он проводит там. Достаточно насмотрелись?

– На данный момент.

– Я хочу еще кое-что вам показать.

Поднялись на лифте, снова прошли по темной вилле в комнату без окон, где мигали электроника и видеомониторы. Габриель увидел виллу со всех точек – улицу, вход, передний и задний сады.

– В дополнение к охранным камерам каждый дюйм владения просматривается детекторами движения, – сказала Анна. – На всех окнах и дверях – сигналы тревоги. У моего отца не было круглосуточного охранника, но дом был непроницаем, и отец, в случае если бы кто-то проник к нему, мог в несколько секунд вызвать полицию.

– Так что же произошло в ночь убийства?

– Система не сработала, необъяснимо.

– Как удобно.

Она села перед компьютером.

– Отдельная система имеется для нижней комнаты. Она включается, как только открывается наружная дверь. Время входа автоматически регистрируется, а в комнате две цифровые камеры каждые три секунды делают снимки.

Она постучала по нескольким клавишам, поводила «мышкой», щелкнула.

– Вот мы вошли в комнату в двенадцать сорок девять дня, и вот мы в комнате.

Габриель перегнулся через ее плечо и стал всматриваться в компьютер. На экране появилось зернистое изображение их, затем оно исчезло и возникло другое. Анна снова поработала «мышкой». Появился список.

– Это перечень тех, кто посещал эту комнату последние три месяца. Как вы видите, отец проводил немало времени со своей коллекцией. Он приходил туда по крайней мере раз в день, а иногда и два. – Она дотронулась до экрана указательным пальцем. – Это его последнее посещение вскоре после полуночи перед тем утром, когда он был убит. Охранная система не показывает других проникновений после этого.

– Полиция сказала вам, когда приблизительно, по их мнению, он был убит?

– Они сказали: около трех часов ночи.

– Значит, разумно предположить, что те люди, которые убили вашего отца, забрали также картины и случилось это, по всей вероятности, около трех часов ночи, за шесть часов до моего приезда на виллу.

– Да, правильно.

Габриель указал на последний снимок на экране:

– Разрешите мне посмотреть вот это.

* * *

Минуту спустя снимки замелькали на мониторе. Камера не запечатлела всех картин, но Габриель увидел достаточно и понял, что это была замечательная коллекция. Мане, Боннар, Тулуз-Лотрек, Сезанн, Писарро, Дега, «Обнаженная» Ренуара, пейзаж с каналом Ван Гога, две уличные сценки Моне, большой женский портрет, написанный Пикассо в Голубой период. А в центре комнаты на стуле с высокой спинкой сидел старик и в последний раз перед смертью смотрел на свою коллекцию.

11

Цюрих

Четыре часа спустя Герхардт Петерсон сидел один в своем кабинете, гроте из светлого скандинавского дерева, выходящем окнами на грязный внутренний двор, мощенный почерневшим кирпичом. Экран его компьютера был пуст, утренняя почта не вскрыта, утренний кофе не тронут, входная дверь вопреки обыкновению заперта. В его пепельнице медленно превращалась в пепел сигарета. Петерсон не видел этого. Взгляд его был обращен вниз – на три фотографии, лежавшие в ряд на его кожаном бюваре. Аллон и Анна Рольфе выходят из виллы. Аллон и Анна Рольфе садятся в «мерседес». Аллон и Анна Рольфе уезжают. Наконец он шевельнулся, словно очнувшись от неприятного сна, и стал совать фотографии – по одной – в бумагорезку, с особым удовлетворением наблюдая, как они превращаются в конфетти. Затем снял телефонную трубку, набрал по памяти номер и стал ждать отклика. Через двадцать минут, отменив все встречи до конца дня, он сел в свой «мерседес» и помчался по берегу Цюрихзее к горному шале герра Гесслера.

12

Корсика

Старая синьядора жила в селении в покривившемся доме, недалеко от церкви. Она встретила Англичанина как всегда – встревоженной улыбкой, приложив руку к его щеке. На ней было толстое черное платье с вышитым воротом. Кожа ее была мучнистого цвета, седые волосы зачесаны назад и сколоты металлическими заколками. «Забавно, как следы этнической принадлежности и национального происхождения исчезают со временем», – подумал Англичанин. Если бы не корсиканский язык и католическая вера, она могла бы быть его старенькой тетей Беатрисой из Ипсвича.

– Зло вернулось, мой сын, – шепотом произнесла она, гладя его по щеке. – Я вижу это по твоим глазам. Садись. Дай мне тебе помочь.

Пожилая женщина зажгла свечу, а Англичанин сел за маленький деревянный стол. Она поставила перед ним фарфоровую тарелку с водой и мисочку с маслом.

– Три капли, – сказала она. – И посмотрим, верны ли мои страхи.

Англичанин окунул указательный палец в масло, затем поднес его к тарелке и дал трем каплям упасть в воду. По законам физики капли масла должны были собраться воедино, а они вместо этого разбились на тысячу мелких капелек, и скоро от масла не осталось и следа. Пожилая женщина тяжело вздохнула и перекрестилась. Вот оно: неопровержимое доказательство оккью – Злого Глаза, завладевшего душой Англичанина.

Она взяла Англичанина за руку и стала молиться. Через некоторое время она начала плакать – значит, оккью перешел из его тела в ее. Потом закрыла глаза и словно бы заснула. Через минуту она открыла глаза и велела ему повторить эксперимент с водой и маслом. На этот раз масло слилось в единую каплю. Зло было изгнано.

– Спасибо тебе, – сказал он, беря пожилую женщину за руку. Она немного подержала его руку, потом отбросила, словно у него была горячка. Англичанин спросил: – В чем дело?

– Ты еще какое-то время побудешь в долине или снова уедешь?

– Боюсь, придется уехать.

– По делам дона Орсати?

Англичанин кивнул. Он не имел тайн от старой синьядоры.

– А у тебя есть твой талисман?

Он расстегнул рубашку. На его шее на кожаном ремешке висел коралл, похожий по форме на руку. Женщина взяла его пальцами и погладила, словно желая убедиться, содержится ли в нем мистическая сила, которая отпугнет оккью. Казалось, она удостоверилась в этом, но была по-прежнему озабочена.

Англичанин спросил:

– Ты что-нибудь видишь?

– Я вижу мужчину.

– Как он выглядит?

– Он – как ты, только еретик. Избегай его. Ты будешь делать так, как я говорю?

– Я всегда так делаю.

Англичанин поцеловал ее руку и положил ей на ладонь рулончик франков.

– Слишком много, – сказала она.

– Ты всегда так говоришь.

– Потому что ты всегда даешь мне слишком много.

Часть вторая

13

Рим

Через час после восхода солнца они пересекли границу Италии. Давно Габриель не был так счастлив, покидая какое-то место. Он повел машину в направлении Милана, пока Анна спала. Ей снились кошмары, она металась, ведя какие-то свои бои. Когда сон наконец окончился, она проснулась и широко раскрытыми глазами уставилась на Габриеля, словно напуганная его присутствием. Потом закрыла глаза и вскоре возобновила борьбу.

В придорожном кафе они молча поели, словно изголодавшиеся любовники, омлеты с хлебом, кофе с молоком. На протяжении последних миль перед Миланом они в последний раз договаривались о своих планах. Анна полетит в Лиссабон; Габриель оставит себе «мерседес» и поедет на нем в Рим. В аэропорту он подъехал к тротуару там, где оформляли вылет, и запарковал машину.

– Прежде чем мы продолжим, я хотел бы знать одну вещь, – сказал он.

– Вы хотите знать, почему я не сообщила цюрихской полиции о пропавших картинах.

– Совершенно верно.

– Ответ прост: я им не доверяю. Поэтому-то я и ответила на ваш звонок и показала вам место, где отсутствует коллекция. – Она взяла его за руку. – Я не доверяю швейцарской полиции, мистер Аллон, и вы не должны ей доверять. Я ответила на ваш вопрос?

– На данное время.

Она вышла из машины и исчезла в аэровокзале. Ее запах держался в машине до конца этого утра, как и простой вопрос, без конца крутившийся в его голове. Почему банда профессиональных воров потрудилась украсть коллекцию Рольфе и оставила Рафаэля висеть на стене гостиной?

* * *

В Риме пахло осенью – горьким кофе, чесноком, жаренным на оливковом масле, дымом от горящих поленьев и сухими листьями. Габриель остановился в маленькой гостинице на Корсо д'Италия, напротив виллы Боргезе. Окна его комнаты выходили в крошечный дворик с неработающим фонтаном и зонтами, свернутыми на зиму. Габриель залез в постель и сразу заснул.

Ему давно не снилась Вена, но что-то, виденное в Цюрихе, заронило искру в его подсознание, и Вена снова стала сниться ему. Сон начался, как всегда, с того, что Габриель пристегивал сына на заднем сиденье машины, не зная, что пристегивает его к бомбе, заложенной палестинцем, поклявшимся уничтожить его. Он целует жену, в последний раз желает ей спокойной ночи и отходит от нее. Тут машина взрывается. Он поворачивается и начинает бежать. Во сне у него уходит несколько минут на то, чтобы добежать до машины, хотя она стоит всего в двух-трех ярдах от него. Он обнаруживает, что бомба в клочья разорвала его сына. На переднем сиденье – обугленная женщина. Теперь вместо Леи это Анна Рольфе.

Наконец он вырвался из объятий сна. Проснулся среди мокрых простыней, посмотрел на свои часы. Он проспал двенадцать часов.

Габриель принял душ и оделся. На дворе было уже далеко не раннее утро, пышные белые облака мчались по лазурному небу, ветер гулял по Корсо д'Италия. Ночью была буря, и от порывов ветра на лужах остались крошечные белые гребешки. Габриель дошел до Виа Венето, купил газеты и стал читать их за завтраком в кафе.

По истечении часа он вышел из кафе, дошел до телефонной будки и набрал по памяти номер. Клик… ум-м… клик. Наконец послышался голос, слегка отвлеченный, похожий на эхо: «Да?»

Габриель назвался Стивенсом, одним из своих старых рабочих имен, и сказал, что хотел бы пригласить на ленч мистера Бейкера в «Иль Драппо». Пауза, снова клик, снова ум-м и словно разбился фарфор. Затем голос зазвучал снова:

– Мистер Бейкер говорит, что ленч в «Иль Драппо» его устраивает.

Затем связь прервалась.

* * *

Габриель ждал два дня. Каждое утро он рано вставал и бегал по тихим дорожкам виллы Боргезе. Затем шел на Виа Венето пить кофе у стойки, где работала хорошенькая девушка с каштановыми волосами. На второй день он заметил священника в черном одеянии, чье лицо показалось ему знакомым. Габриель напряг память, но не мог вспомнить, чье это лицо. Он попросил у девушки счет и обнаружил на обратной стороне номер ее телефона. Смущенно улыбнувшись, он, уходя, положил счет на стойку бара. А священник остался в кафе.

Днем Габриель долго проверял, нет ли за ним хвоста. Он бродил по церквям, изучая фрески и алтари, пока не заболела шея. Он чуть ли не чувствовал рядом с собой Умберто Конти. Подобно Ари Шамрону, Конти считал, что Габриель наделен особым даром, и, как и Шамрон, любил Габриеля. Иногда он заходил за Габриелем в его осевший pensione[7] и вытаскивал его в венецианскую ночь смотреть на произведения искусства. Он говорил о картинах, как иные мужчины говорят о женщинах. «Посмотри, какое освещение, Габриель. Посмотри, какая техника, а руки – Бог мой! – какие руки».

Соседом Габриеля в Венеции был палестинец по имени Саеб, тощий интеллигент, писавший взрывные стихи и огнедышащие трактаты, в которых сравнивал израильтян с нацистами. Он сильно напоминал Габриелю человека по имени Вадаль Адель Цвайтер, возглавлявшего организацию «Черный сентябрь» в Италии, которого Габриель убил на лестнице многоквартирного дома в Риме, на пьяцца Аннабальяно.

«Я был в составе особого подразделения, мисс Рольфе».

«Какого особого подразделения?»

«Контртеррористического отряда, выслеживавшего тех, кто совершил акты насилия против Израиля».

«Палестинцев?»

«По большей части – да».

«И как вы поступали с этими террористами, когда находили их?»

Молчание.

«Скажите, мистер Аллон. Что вы с ними делали, когда находили их?»

Поздно вечером Саеб, словно призрак Цвайтера, заходил в комнату Габриеля – всегда с бутылкой дешевого красного вина и с французскими сигаретами, – садился, скрестив ноги, на пол и читал Габриелю лекцию о несправедливостях, чинимых палестинскому народу. «Евреи! Запад! Коррумпированные арабские режимы! У них у всех руки в крови палестинцев!» Габриель кивал, попивая вино Саеба и беря очередную его сигарету. Время от времени он вставлял собственное осуждение Израиля. «Это государство долго не продержится, – заявил Габриель в одном из своих наиболее памятных изречений. – Со временем оно рухнет, как и капитализм, под грузом присущих ему противоречий». Саеб был настолько тронут, что включил вариант этого высказывания в свою очередную статью.

В период обучения Габриеля Шамрон разрешил Лее раз в месяц посещать его. Они неистово предавались любви, а потом она лежала рядом с ним на односпальной кровати и просила вернуться домой в Тель-Авив. Она выступала в качестве немецкой студентки из Гамбурга по имени Ева, изучавшей социологию. Когда Саеб пришел к ним с вином и сигаретами, она восторженно говорила о группе Баадер-Майнхоф и об Организации освобождения Палестины (ОПП). Саеб назвал ее чаровницей.

– Когда-нибудь ты должна приехать в Палестину, – сказал он.

– Да, – согласилась Лея. – Когда-нибудь.

* * *

Каждый вечер Габриель ел в маленькой траттории, недалеко от своей гостиницы. На второй вечер хозяин уже встречал его как завсегдатая, который вот уже двадцать лет раз в неделю бывает у него. Посадил его за особый столик возле кухни и навалил такое количество antipasti,[8] что Габриель начал просить пощады. За этим последовали макароны, потом набор dolci.[9] Вместе с кофе он подал Габриелю записку.

– От кого это? – спросил Габриель.

Хозяин поднял к небесам руки в принятом у римлян жесте, означающем растерянность.

– От какого-то мужчины.

Габриель взглянул на записку: простая бумага, неизвестный почерк, без подписи.

Церковь Санта-Мария делла Паче. В час.

* * *

Ночью стало холоднее, порывистый ветер трепал деревья на вилле Боргезе. Некоторое время Габриель шел пешком – по Корсо д'Италия, вниз по Виа Венето, потом остановил такси и поехал к Чентро-Сторико.

Минут двадцать он бродил по узким улочкам и тихим площадям, пока не уверился, что за ним нет слежки. Тогда он направился на пьяцца Навона. На площади, несмотря на холод, толпился народ, кафе были переполнены, уличные художники налетали на покупателей, стараясь продать убогие картины.

Габриель медленно обходил площадь – то останавливался полюбоваться нарядным фонтаном, то задерживался, чтобы бросить несколько монет в корзинку слепца, бренчавшего на гитаре, у которой было всего четыре струны. Кто-то шел за ним – он это чувствовал.

Он направился было к церкви, потом неожиданно повернул назад. Человек, преследовавший его, стоял теперь среди группки людей, слушавших гитариста. Габриель подошел и встал рядом с ним.

– Вы чисты, – произнес мужчина. – Заходите внутрь.

* * *

В церкви было пусто, в воздухе сильно пахло горящим воском и ладаном. Габриель прошел через неф и остановился перед алтарем. За его спиной открылась дверь, и церковь наполнили звуки шумной площади. Габриель обернулся, но это была всего лишь пожилая женщина, пришедшая помолиться.

Минуту спустя дверь снова открылась. На этот раз это был мужчина в кожаной куртке, с живыми черными глазами – Рами, личный охранник Старика. Он преклонил колени возле скамьи и перекрестился.

Габриель, подавив улыбку, отвернулся и стал смотреть на алтарь. Дверь снова отворилась, снова шум площади ворвался в тишину, но на этот раз Габриель не стал оборачиваться, так как сразу узнал специфическую, размеренную походку Ари Шамрона.

Минуту спустя Шамрон стоял рядом с ним и смотрел на алтарь.

– Чье это, Габриель? – нетерпеливо бросил он.

Шамрон не обладал способностью оценивать искусство. Он видел красоту лишь в отлично задуманной операции или в уничтожении противника.

– Эти фрески, кстати, написаны Рафаэлем. Он редко создавал фрески – только для пап или их ближайшего окружения. Эта часовня принадлежала влиятельному банкиру Агостино Чиджи, и когда Рафаэль представил ему счет за фрески, Чиджи был настолько возмущен, что пошел к Микеланджело, чтобы узнать его мнение.

– И как реагировал Микеланджело?

– Он сказал Чиджи, что запросил бы больше.

– Я принял бы сторону банкира. Давай прогуляемся. А то я начинаю нервничать в католических церквях. – И он удостоил собеседника сухой улыбкой. – Остатки моего польского детства.

* * *

Они стали обходить площадь, и бдительный Рами шел за ними тенью, словно виноватая совесть Шамрона, сунув руки в карманы, обегая окружающих глазами. Шамрон молча выслушал рассказ Габриеля о пропавшей коллекции.

– Она сообщила в полицию?

– Нет.

– Почему?

Габриель передал ответ Анны, когда он задал ей тот же вопрос.

– А почему старик держал в секрете свои картины?

– Такое бывает. Возможно, характер коллекции не позволял ему показывать ее публике.

– Вы подразумеваете, что он воровал картины?

– Нет, не воровал, просто иногда все бывает немного сложнее. Вполне возможно, что коллекция Рольфе не имела бумаг, подтверждающих чистоту ее происхождения. Ведь это, в конце-то концов, происходило в Швейцарии.

– Ну и что?

– В банковских сейфах и погребах Швейцарии полно накопившейся добычи, включая произведения искусства. Возможно, те картины даже и не принадлежали Рольфе. Мы можем предположить только одно: те, кто забрал их, сделали это по какой-то особой причине. Они же оставили Рафаэля, который стоит несколько миллионов долларов.

– А можно их вернуть?

– Думаю, возможно. Все зависит от того, проданы они или нет.

– Такого рода произведения могут быть быстро проданы на черном рынке?

– Тогда это породило бы шумиху. Но ведь это могло быть и заказное воровство.

– То есть?

– Кто-то заплатил за работу.

– А убийство Рольфе включалось в гонорар?

– Хороший вопрос.

Вдруг стало заметно, что Шамрон устал. Он присел на край фонтана.

– Я не так легко путешествую, как прежде, – сказал он. – Расскажи мне про Анну Рольфе.

– Будь у нас выбор, мы бы никогда с ней не связались. Она непредсказуема, капризна и курит больше, чем вы. Но на скрипке играет, как никто, – такой игры я не слыхал.

– Ты умеешь обращаться с такими людьми. Верни ее в норму. – Шамрон закашлялся – так сильно, что сотрясалось все тело. Через некоторое время он сказал: – Имеет она представление, почему ее отец вступил в контакт с нами?

– Она говорит, что нет. Они не были очень близки.

Это, казалось, болью отозвалось в Шамроне. Его дочь переехала в Новую Зеландию. Он звонил ей раз в месяц, но она никогда не звонила в ответ. Больше всего он боялся, что она не приедет домой на его похороны или не прочитает по нему каддиш.[10] Он долго раскуривал следующую сигарету.

– Есть у тебя какая-нибудь зацепка, чтобы идти дальше?

– Да, одна есть.

– Так что стоит продолжать?

– По-моему, да.

– Что тебе требуется?

– Ассигнования, чтобы провести операцию по наблюдению.

– Где?

– В Париже.

– А объект?

14

Рим

Миниатюрный ультракардиоидальный микрофончик, который держал человек в одежде священника, был не больше обычной авторучки. Созданный на электронной фирме в швейцарском промышленном городе Цуге, он позволял этому человеку следить за разговором двух мужчин, медленно круживших по пьяцца Навона. Второй человек, сидевший в кафе на противоположной стороне площади, был снабжен таким же оборудованием. Мужчина в одежде священника был уверен, что они вдвоем записали все, что было сказано.

Его предположения подтвердились двадцать минут спустя, когда, вернувшись в свой номер в отеле, он свел две ленты воедино на звуковоспроизводящем устройстве и надел пару наушников. Через две-три минуты он внезапно протянул руку, нажал кнопку «стоп», затем «перемотку», потом «воспроизводство».

«Где?»

«В Париже».

«А объект?»

«Торговец произведениями искусства Вернер Мюллер».

Стоп. Перемотка. Воспроизводство.

«Торговец произведениями искусства Вернер Мюллер».

Стоп.

Он набрал номер телефона в Цюрихе и передал содержание разговора мужчине на другом конце провода. Закончив разговор, он вознаградил себя за хорошо проделанную работу сигаретой и крошечной бутылочкой шампанского из мини-бара. В ванной он сжег в умывальнике странички из своего блокнота и смыл пепел.

15

Париж

Галерея Мюллера находилась в изгибе маленькой улочки между рю Фобур-Сент-Оноре и авеню Оперы. По одну ее сторону находился торговец мобильными телефонами, по другую – магазин элегантной мужской одежды, которую ни один мужчина не стал бы носить. На двери галереи висела табличка, на которой синими чернилами было четко написано: «Только по договоренности». За толстым для безопасности стеклом окна стояли две маленькие декоративные картины восемнадцатого века работы малоизвестных французских художников-флёристов. Габриель трижды соглашался отреставрировать картину этого периода. Каждый раз это было упражнением в изысканной нуди.

Для своих наблюдений Габриель избрал отель «Лоран», маленькую гостиницу на противоположной стороне улицы, в пятидесяти ярдах к северу от галереи. Он поселился под именем Хайнрих Кивер, и ему дали маленькую мансарду, где пахло пролитым коньяком и застоявшимся сигаретным дымом. Он назвался портье немецким сценаристом. Сказал, что приехал в Париж переписать сценарий к фильму, действие которого разворачивается во Франции во время войны. Что он будет допоздна работать в своей комнате и просит его не беспокоить. Он кричал на горничных, когда они хотели прибрать в его номере. Он выговаривал официантам, когда они недостаточно быстро приносили ему кофе. Скоро весь персонал и большинство гостей отеля «Лоран» знали о сумасшедшем боше[11] – писателе, живущем в мансарде.

По пути в Париж он остановился в аэропорту Ниццы, оставил арендованный «мерседес» и взял «рено». Агента, оформлявшего аренду, звали Анри, это был еврей из Прованса, чья семья выжила во время геноцида во Франции. В Конторе принято было называть таких, как Анри, саянами, то есть добровольными помощниками. В мире были тысячи таких саянов – банкиры, снабжавшие разъездных агентов Конторы деньгами, клерки в отелях, дававшие им жилье, врачи, тихонько помогавшие им в случае ранения или болезни. Анри не стал заполнять бумаг и выдал Габриелю «рено» так, чтобы его нельзя было выследить.

Вскоре после приезда в Париж Габриель нехотя установил контакт с начальником местной резидентуры по имени Узи Навот. Навот был розоватым блондином с фигурой борца. Он был одним из преданных сподвижников Шамрона и ревновал Старика к Габриелю. В результате он ненавидел Габриеля, как второй сын ненавидит старшего брата, и при первой возможности всаживал в спину Габриеля нож. Их встреча на скамейке у фонтана в Тюильри была холодно-формальной, как встреча двух генералов противоположных сторон для переговоров о прекращении огня. Навот дал понять, что, как он считает, парижская резидентура вполне может провести простейшее наблюдение без помощи великого Габриеля Аллона. Недоволен он был и тем, что Шамрон оставил его в неведении относительно того, зачем Конторе надо наблюдать за парижским торговцем искусством. Габриель проявлял стоическое спокойствие, выслушивая произносимую шепотом тираду Навота, бросал кусочки белой булки голубям и время от времени сочувственно кивал. Когда двадцать минут спустя Навот помчался прочь по гравийной дорожке сада, Габриель уже договорился с ним обо всем: о наблюдателях, о радиопередатчиках с надежными частотами, о машинах, аппаратуре подслушивания, 22-калиберном револьвере «беретта».

* * *

Два дня они следили за ним. Это не было особенно трудно: если Мюллер и был преступником, вел он себя не как преступник. Он приезжал в галерею каждое утро в девять сорок пять и к десяти готов был принимать посетителей. В час тридцать он закрывал галерею и шел все в тот же ресторан на рю де Риволи, останавливаясь по дороге один раз, чтобы купить газеты.

В первый день за ним следовал тупоголовый наблюдатель Одед. На второй – тоненький, как тростинка, парень по имени Мордехай, который сидел, съежившись, за холодным как лед столиком на тротуаре. После ленча он проводил Мюллера назад, до галереи, затем поднялся в номер Габриеля для доклада.

– Расскажи мне что-нибудь, Мордехай, – сказал Габриель. – Что он ел сегодня на ленч?

Наблюдатель сморщил свое тощее лицо в осуждающую гримасу.

– Ракушки. Огромное блюдо. Настоящее истребление.

– А ты что ел, Мордехай?

– Яйца и pommes frites.[12]

– И как это было?

– Неплохо.

По вечерам другой предсказуемый распорядок. Мюллер находился в галерее до шести тридцати. Перед уходом он выставлял на тротуар темно-зеленый полиэтиленовый мешок с мусором, чтобы его ночью забрали, затем шел не спеша среди толпы по Елисейским Полям к «Фуке». В первую ночь Одед забрал мусор и принес в номер Габриеля, а Мордехай шел за торговцем произведениями искусства к «Фуке». На вторую ночь наблюдатели поменялись ролями. Пока Мюллер пил шампанское с киношниками и литераторами, Габриель выполнял незавидную обязанность – разбирал мусор. Он был столь же обыденным, как и распорядок дня Мюллера: ненужные факсимиле на полудюжине языков, не имеющая значения почта, окурки, грязные салфетки и кофейная гуща.

После «Фуке» Мюллер прогуливался по тихим боковым улицам Восьмого округа, легко ужинал в бистро и направлялся к себе на квартиру. Проведя таким образом две ночи, Одед взбунтовался.

– Может, он просто швейцарский торговец искусством, у которого не слишком успешно идет торговля. Может, вы зря теряете свое время… и наше.

Но протесты Одеда и остальных членов маленькой команды Габриеля не могли повлиять на него. Вскоре после полуночи он увидел из окна своего номера в отеле «Лоран», как у галереи остановился непомеченный фургон. То, что за этим последовало, развернулось с плавностью хореографического танца. Из фургона вылезли двое мужчин. Двадцать секунд спустя они проникли в галерею и отключили систему тревоги. Работа в галерее заняла у них меньше минуты. Затем эти двое выскользнули из галереи и залезли обратно в фургон. Передние фары дважды вспыхнули, и фургон отъехал.

Габриель отошел от окна, взял телефонную трубку и набрал номер галереи. После пяти звонков включился автоответчик. Габриель поставил на стол рядом с телефоном приемник и повысил громкость на маленьком ручном радио. Через две-три секунды он услышал запись на автоответчике: голос Мюллера сообщал, что его галерея снова откроется утром в десять часов. «Пожалуйста, позвоните и договоритесь о встрече».

* * *

По лексикону Конторы «жучок», поставленный в галерее Мюллера, именовался «стекляшка». Он был спрятан в электронике телефона и передавал все звонки Мюллера, а также разговоры в комнате. Поскольку он брал подпитку из телефона, ему не требовалась батарейка и, следовательно, он мог бесконечно долго находиться на месте.

На следующее утро Мюллер не принимал перспективных покупателей и ему никто не звонил. Сам он звонил дважды: один раз в Лион, выясняя возможность приобретения одной картины, и второй раз – хозяину дома с жалобой на работу водопровода в квартире.

В полдень он слушал новости по радио. Он ел ленч в том же ресторане в то же время и поздно вернулся в галерею. В пять часов раздался телефонный звонок: женщина, говорившая по-английски со скандинавским акцентом, интересовалась скетчами Пикассо. Мюллер вежливо объяснил ей, что в его коллекции нет скетчей Пикассо – да и вообще нет работ Пикассо, и любезно дал ей фамилии и адреса своих конкурентов, с которыми ей, возможно, больше повезет.

В шесть часов Габриель решил позвонить сам. Он набрал номер галереи и на быстром бойком французском спросил герра Мюллера, нет ли у него натюрмортов с цветами Сезанна.

«К сожалению, мсье, у меня нет картин Сезанна».

«Странно. Я слышал из достоверного источника, что у вас есть ряд работ Сезанна».

«Ваш достоверный источник ошибся. Bonsoir, monsieur[13]».

Разговор был окончен. Габриель положил трубку на рычаг и присоединился к Одеду, стоявшему у окна. Минуту спустя торговец произведениями искусства вышел в сгущавшиеся сумерки и посмотрел вверх и вниз по улице.

– Ты это видел, Одед?

– У него явно сильно шалят нервы.

– По-прежнему думаешь, что это просто торговец произведениями искусства, который продает не так много картин?

– Он не выглядит чистеньким, но зачем было вызывать у него раздражение таким телефонным звонком?

Габриель улыбнулся и ничего не сказал. Шамрон называл это «подложить камушек в ботинок». Сначала он просто раздражает, но довольно скоро образует открытую рану. Оставьте там камушек достаточно долго, и у человека весь ботинок будет в крови.

Пять минут спустя Вернер Мюллер запер свою галерею на ночь. Вместо того, чтобы оставить свой пакет с мусором на обычном месте, он бросил его возле соседнего магазина одежды. Направляясь к «Фуке», он несколько раз оглядывался. Он не заметил тощую фигуру Мордехая, шедшего за ним по противоположной стороне улицы. «У Вернера Мюллера образовалась гноящаяся рана, – подумал Габриель. – Скоро его ботинок будет полон крови».

– Принеси мне его мусор, Одед.

* * *

Конец недели Мюллер провел так же предсказуемо, как и рабочие дни. У него была собака, которая безостановочно лаяла. Одед, сидевший в фургоне за углом на прослушке «жучка», страдал хроническими головными болями. Он спросил Габриеля, не даст ли тот ему «беретту», чтобы пристрелить собаку и дело с концом. А когда Мюллер отправился с собакой гулять вдоль реки, Одед умолял разрешить ему бросить животину в воду.

Однообразие жизни нарушилось в субботу вечером с приездом дорогой проститутки по имени Вероника. Она ударила Мюллера. Он заплакал и назвал ее «мама». Пес заливался лихорадочным лаем. По прошествии двух часов Одед, считавший себя человеком многоопытным, вынужден был покинуть фургон наблюдения, чтобы глотнуть свежего воздуха и выпить в пивной на другой стороне улицы.

– Старческое траханье, – стал он потом рассказывать Габриелю. – Клиника бессилия. Такое надо слушать ребятам из Псих-операций на бульваре Царя Саула.

Никто так не радовался, как Одед, когда над Парижем занялась серая и мокрая заря понедельника. Мюллер, окончательно перессорившись с псом, хлопнул дверью своей квартиры и направился на улицу. Одед следил за ним сквозь затененное стекло фургона с выражением неприкрытой ненависти на лице. Затем он приложил приемник к губам, чтобы отметиться у Габриеля, находившегося в отеле «Лоран».

– Похоже, Ромео направляется в галерею. Теперь он ваш.

Тут пес снова залаял – несколько чавканий, точно треск снайперского огня, а потом заработала вся артиллерия. Одед снял наушники и обхватил голову руками.

16

Париж

Англичанин, подобно Габриелю, приехал в Париж с Лазурного Берега, перебравшись на ночном пароме Кальви–Ницца с Корсики на материк. Так получилось, что он тоже арендовал в Ницце машину – не в аэропорту, а на бульваре Виктора Гюго, в нескольких кварталах от моря. Это был «форд-фиеста», сильно кренившийся набок, что требовало от него как водителя большего напряжения, чем ему хотелось бы.

В часе езды до Парижа он остановился у придорожного кафе и бензоколонки и зашел в мужскую уборную. Там он переоделся, сменив бумажные брюки и шерстяной свитер на аккуратный черный костюм. С помощью театрального грима он превратил свои соломенные волосы в платиновые и надел очки с розовыми стеклами. Когда со всем этим было покончено, даже он сам не узнал мужчину в зеркале. Он достал из сумки канадский паспорт и посмотрел на фотографию – Клод Деверо, паспорт действителен еще два года. Он сунул паспорт в карман пиджака и пошел к машине.

День клонился к вечеру, когда он достиг пригородов Парижа, небо было низкое и набрякшее, моросил дождь. Он добрался до Пятого округа и поселился в маленькой гостинице на рю Сен-Жак. Начало вечера он провел у себя в номере, немного вздремнул, потом спустился в холл, оставил ключ от номера у портье и набрал кучу туристических карт и брошюр. Глупо улыбнулся клерку – мол, я впервые в Париже.

Снаружи шел сильный дождь. Англичанин выбросил карты и брошюры в контейнер для мусора и пошел по мокрым улицам Седьмого округа к Сене. К девяти часам он стоял под платаном, с которого капала вода, на Орлеанской набережной в ожидании Паскаля Дебрэ.

Мимо медленно проплыла баржа – в рубке и в кабине тепло светились огни. Невдалеке, на пирсе, трое мужчин пили вино из бутылки и занимались ночной рыбной ловлей при свете уличного фонаря. Англичанин подтянул рукав пиджака и взглянул на светящийся циферблат своих часов. Несколько минут после полуночи. Где, черт подери, этот Дебрэ? Дождь разошелся, шлепая по каменному молу. Англичанин провел рукой по волосам. Платина начинала смываться.

Минут через пять он услышал шаги на набережной. Он повернулся и увидел, что к нему идет мужчина – штаны из полиэстра, дешевые сапоги, короткая – до талии – кожаная куртка, блестевшая от дождя. Он встал рядом с Англичанином под деревом и протянул руку. Последних двух пальцев на ней не было.

– Ты выбрал чертовски скверное место для встречи в такую ночь, Паскаль. Какого черта ты так задержался?

– Я выбрал это место не из-за вида, дружище. – Он говорил с акцентом южанина. Двумя из оставшихся трех пальцев он указал на трех мужчин, распивавших вино на пирсе. – Видишь этих ребят? Они работают на меня. А баржа, что прошла тут? Она тоже на меня работает. Мы хотели быть уверенными, что за тобой никто сюда не пришел.

Дебрэ сунул руки в карманы. Англичанин окинул его взглядом.

– А где пакет?

– На складе.

– Ты же должен был принести его сюда.

– Парижская полиция всю ночь занимается проверками. Пригрозили где-то взорвать. Одна из арабских группировок. По-моему, алжирцы. Небезопасно было сейчас тащить с собой пакет.

Англичанин не заметил никаких проверок.

– Если идут проверки, то как же я пронесу пакет по городу?

– Это уж твоя проблема, дружище.

– А где склад?

– В доках, две-три мили вниз по реке. – Он кивнул в сторону Латинского квартала. – У меня есть машина.

Англичанин не любил изменений в плане, но выбора не было. Он кивнул и вслед за Дебрэ поднялся по каменным ступеням, затем перешел по мосту Святого Людовика. Над ними высился в свете прожекторов собор Нотр-Дам. Дебрэ посмотрел на волосы Англичанина и скривил губы в очень галльской мине неодобрения.

– Выглядишь ты нелепо, но должен сказать – результат отличный. Я едва узнал тебя.

– В том-то и дело.

– И одет хорошо. Очень модно. Будь осторожен – одевайся так, смотря куда идешь. А то ведь иные ребята могут составить о тебе неверное представление.

– Где же эта твоя чертова машина?

– Терпение, дружище.

Она стояла на набережной Монтебелло с включенным мотором. За рулем сидел крупный мужчина и курил. Дебрэ сказал:

– Садись впереди. Там будет удобнее.

– Вообще-то я предпочитаю сидеть сзади, и если ты снова попросишь меня сесть впереди, я буду убежден, что ты везешь меня в западню. А меньше всего ты хотел бы, чтобы меня поймали, Паскаль.

– Поступай как хочешь. Сиди сзади, если тебе так больше нравится. Я просто хотел быть вежливым. Иисусе Христе!

* * *

Они ехали двадцать минут – «дворники» неустанно работали, разгоняя дождь, шумел обогреватель. Огни центрального Парижа растаяли, и скоро они очутились в мрачном промышленном районе, освещенном желтым светом натриевых фонарей. Дебрэ подпевал американским мелодиям, звучавшим по радио. У Англичанина разболелась голова. Он опустил свое окошко, и влажный воздух пилой проходился по его щеке.

Хорошо бы Дебрэ заткнулся. Англичанин все знал про Паскаля Дебрэ. Ему не удалось построить свою жизнь так, как он рассчитывал, исходя из представлений о себе. Он хотел быть убийцей, как Англичанин, но завалил важное задание убить члена соперничающей криминальной группировки. Эта промашка стоила ему двух пальцев и серьезно повредила его карьере. Его перевели в вымогатели, где он стал известен своим жестким, но эффективным подходом: «Давай деньги, не то мы спалим твой бизнес. Если попытаешься обратиться в полицию, мы изнасилуем твою дочь, а потом разрежем ее на сто кусков».

Они въехали в ворота в железном решетчатом заборе, затем – на склад из прокопченного кирпича. Воздух здесь был тяжелый от запаха нефти и реки. Дебрэ провел Англичанина в маленькую контору и включил свет. Через минуту он появился, неся в здоровой руке большой чемодан.

Он бросил чемодан на капот машины и щелкнул замками.

– Устройство простое, – сказал Дебрэ, используя покалеченную руку в качестве указки. – Вот здесь таймер. Можно поставить его на одну минуту, на один час, на одну неделю. Как угодно. А это детонатор, вот это – маленький взрывной заряд. В этих канистрах горючее. Чемодан никак не может быть прослежен. Даже если он не сгорит, что крайне маловероятно, ничто в нем не приведет полицию к тебе или к нам.

Дебрэ закрыл крышку. Англичанин вынул конверт, набитый франками, и бросил его на машину рядом с чемоданом. Он потянулся к чемодану, но Дебрэ положил руку без двух пальцев ему на локоть.

– Боюсь, цена повысилась, дружище.

– Почему?

– Вини в этом непредвиденный скачок рынка.

Дебрэ вынул револьвер и наставил на грудь Англичанину. Шофер встал позади него. Англичанин полагал, что он тоже вытащил оружие.

Дебрэ улыбнулся:

– Ты же знаешь, дружище, как это бывает.

– Нет, по-настоящему не знаю. Почему бы тебе не объяснить мне?

– После того, как мы поговорили, я начал думать.

– Должно быть, это для тебя внове.

– Заткни свой чертов рот!

– Извини, что я прервал тебя, Паскаль. Продолжай, пожалуйста.

– Я задал себе простой вопрос. Зачем такому человеку, как мой друг, понадобилась такая штука? Ведь он всегда убивает ножом. Иногда с помощью револьвера, но обычно ножом. И тогда явился ответ. Ему понадобилось такое устройство, потому что его наниматели попросили об этом. И если я повышу цену, ему это будет безразлично, потому что он просто сообщит такую цену своему нанимателю.

– Сколько же ты хочешь?

– Две сотни.

– Мы же договорились об одной сотне.

– Договор изменился.

– А если я откажусь?

– Тебе придется искать это устройство в другом месте. Если ты так поступишь, мне, возможно, захочется позвонить одному из наших друзей в полиции – одному из тех, кого мы снабжаем вином и девочками. Я мог бы сказать этому другу, что ты работаешь в городе.

– Отлично, я заплачу тебе по новой цене, но после того, как я использую это устройство, анонимно позвоню в парижскую полицию и скажу, кто меня им снабдил. Благодаря твоей глупости я смогу даже сказать им, где я его получил. Они устроят сюда рейд, ты будешь арестован, а твои хозяева лишат тебя оставшихся пальцев.

Дебрэ занервничал, глаза у него выкатились, он облизывал губы, и револьвер дрожал в его левой руке. Он привык к тому, что у людей от его угроз появлялся страх. Он не часто имел дело с такими, как Англичанин.

– Ладно, ты выиграл, – сказал Дебрэ. – Вернемся к первоначальной цене. Сто тысяч франков. Забирай эту чертову штуку и убирайся.

Англичанин решил поднажать на него.

– А как же я доберусь обратно до Парижа?

– Это уж твоя проблема.

– Расстояние большое. Такси будет дорого стоить. – Он протянул руку и взял конверт. – Наверное, сто тысяч франков.

– Какого черта, что это ты затеял?

– Я забираю устройство и мои денежки. Если ты попытаешься остановить меня, я сообщу полиции про твой склад, и на этот раз твой босс в Марселе отнимет у тебя не только руку.

Дебрэ поднял револьвер. Англичанин слишком долго вел с ним игру. Пора было кончать. Его профессиональная подготовка взяла верх. Молниеносным движением – так, что француз не успел опомниться, – он схватил руку Дебрэ поверх локтя. И резко перекрутил руку, сломав ее в нескольких местах. Дебрэ вскрикнул от боли, и револьвер с грохотом упал на пол склада.

Тут включился компаньон Дебрэ. Англичанин вычислил, что он не станет стрелять из-за близости Дебрэ, поэтому оставалось одно: он попытается вывести из строя Англичанина ударом по затылку. Англичанин присел, и удар прошел над его головой. Затем он схватил револьвер Дебрэ и стал стрелять. Дублет попал великану в грудь. Он упал на пол, меж его пальцев струилась кровь. Англичанин еще дважды выстрелил ему в голову.

Дебрэ стоял, держа свою руку, прислонившись к капоту машины, – он потерпел полное поражение.

– Забирай эти чертовы деньги! Забирай чемодан! Только уходи отсюда.

– Не следовало тебе злить меня, Паскаль.

– Ты прав. Забирай все и уходи.

– Ты был прав в одном, – сказал Англичанин, незаметно переправив на ладонь из футляра под мышкой тяжелый окопный нож с зазубренным лезвием. Минуту спустя Паскаль Дебрэ уже лежал на полу рядом со своим компаньоном – лицо его было белым как полотно, а горло было перерезано чуть не до хребта.

* * *

Ключ от машины Дебрэ все еще торчал в зажигании. С его помощью Англичанин открыл багажник. Внутри был еще один чемодан. Он поднял крышку. Вторая бомба, дубль той, что лежала на капоте машины. Видимо, француз, решил Англичанин, планировал позже произвести еще одну операцию. По всей вероятности, Англичанин спас сейчас чей-то магазин. Он закрыл крышку чемодана, затем мягко опустил крышку багажника.

Пол был весь в крови. Англичанин обошел трупы и остановился у капота машины. Он открыл крышку чемодана и установил таймер на три минуты, затем закрыл крышку и поставил чемодан между трупами.

Он не спеша пересек склад и открыл дверь. Затем вернулся к машине и сел за руль. Повернул ключ, но мотор кашлянул и заглох. «Великий Боже, нет… это месть Паскаля». Англичанин повернул ключ во второй раз, и мотор взревел.

Он задом выехал со склада, свернул на подъездную дорогу и промчался сквозь ворота в цепной ограде. Когда бомба взорвалась, в его зеркальце заднего вида была такая яркая вспышка, что на миг он ослеп. Он ехал по дороге вдоль реки назад в Париж, борясь с красными пятнами, мелькавшими перед его глазами.

Десять минут спустя он запарковал машину Дебрэ возле станции метро – там, где запрещена стоянка машин, и вышел из нее. Вытащил чемодан из багажника и бросил ключи в контейнер для мусора. Затем спустился под землю и сел в поезд.

Ему вспомнилась старая синьядора в его селении на Корсике – как она предупредила его о таинственном незнакомце, которого ему следует избегать. И он подумал, не был ли этим человеком Паскаль Дебрэ.

Англичанин вышел на остановке «Люксембургский сад» и по мокрым улицам Пятого округа вернулся в свою гостиницу на рю Сен-Жак. Уже наверху, в своем номере, он подумал, что по дороге домой не встретил ни одного полицейского. Дебрэ явно наврал ему насчет проверок.

17

Париж

Габриель решил, что пора поговорить с Вернером Мюллером. На другое утро он позвонил в галерею.

– Мюллер. Bonjour.[14]

– Вы говорите по-немецки?

– Ja.[15]

Габриель перешел с французского на немецкий.

– Я видел в конце недели в витрине вашей галереи картину, которая заинтересовала меня.

– Это какая?

– Композиция из цветов Жан-Жоржа Ирна.

– Да, прелестная вещь, верно?

– Безусловно. Не мог бы я посмотреть ее сегодня?

– Боюсь, сегодня я довольно занят.

– О, в самом деле?

Габриель следил за всеми звонками в галерею на протяжении двух суток и был абсолютно уверен, что Мюллер мог найти время для встречи.

– Я только возьму мою книжку и взгляну на расписание. Можете минутку подождать?

– Конечно.

– Да, вот оно. Оказывается, одна встреча сегодня днем неожиданно отменилась.

– Как мне повезло!

– Как скоро вы можете у меня быть?

– Собственно, я сейчас недалеко от вас. Я могу приехать через десять – пятнадцать минут.

– Отлично. А ваше имя?

– Ульбрихт.

– Буду рад встретиться с вами, герр Ульбрихт.

Габриель отключился. Быстро собрал вещи, заткнул «беретту» за пояс брюк, затем в последний раз оглядел комнату, чтобы убедиться, что не оставил никаких следов. Прежде чем уйти, он подошел к окну и посмотрел вниз, на галерею. Какой-то мужчина звонил в дверь – среднего роста, брюнет, в правой руке «атташе». Может быть, та встреча у Мюллера не отменилась. Габриель быстро достал камеру и израсходовал всю пленку, фотографируя нежданного визитера. Затем вынул бобину, положил ее в карман, а камеру – в сумку.

Портье за стойкой велеречиво выразил сожаление, что герр Кивер так быстро уезжает. Он осведомился, удачно ли поработал герр Кивер, и Габриель сказал, что это скоро выяснится.

На улице лицо его мягко омыл дождь. «Рено» стоял на улице за углом гостиницы, под «дворником» к ветровому стеклу были прилеплены два уведомления о штрафе. Габриель сунул их в карман и бросил сумку в багажник.

Он посмотрел на свои часы. Прошло двенадцать минут со времени его разговора с Мюллером. Надо на несколько минут опоздать – как и ожидает немец. Он дважды обошел квартал, проверяя, не следует ли кто за ним, затем подошел к галерее и позвонил. Дверь открыл Мюллер.

– Доброе утро, герр Ульбрихт. А я уже начинал волноваться по поводу вас.

– По правде говоря, я немного заблудился – не сразу вспомнил, где это место.

– Вы живете не в Париже?

– Я, собственно, провожу здесь отпуск. А живу я в Дюссельдорфе.

– Понятно. – Мюллер театральным жестом сложил руки и хлопнул. – Значит, вы хотите поближе посмотреть Ирна. Я вас не осуждаю. Это совершенно великолепное полотно. Прекрасное добавление к любой коллекции. Разрешите, я сниму его с витрины. Одну минутку.

Пока Мюллер возился с Ирном, Габриель быстро оглядел зал. Заурядная галерея, заурядные картины. В глубине комнаты стоял стол Мюллера, старинная вещь ручной раскраски, а рядом со столом стоял «атташе».

Мюллер снял картину со стенда в витрине. Это была небольшая работа – дюймов восемнадцать на двенадцать, и Мюллеру не составляло труда держать раму. Он поставил ее на обтянутое войлоком возвышение в центре зала и включил дополнительный свет.

Передвигаясь по залу, чтобы лучше видеть полотно, Габриель бросил взгляд на витрину галереи. Что-то мелькнуло в кафе через улицу. Что-то знакомое, какая-то вспышка и только.

Он переключил внимание на полотно и пробормотал несколько добрых слов о качестве манеры письма и искусстве живописца.

– Похоже, вы кое-что понимаете в искусстве, герр Ульбрихт, – сказал Мюллер.

– Лишь настолько, чтобы тратить все деньги на картины, которые в действительности мне не по карману, – сказал Габриель, и оба мужчины добродушно рассмеялись.

Габриель посмотрел сквозь витрину на кафе. И снова у него возникло чувство, что он уже видел что-то или кого-то раньше. Он пробежал взглядом по столикам под навесом и увидел то, что искал. Мужчину, сложившего газету, вставшего и быстро уходившего. Мужчину, спешившего, опаздывавшего на важную встречу. Габриель видел раньше этого мужчину.

Мужчина этот недавно вышел из галереи…

Габриель повернулся и посмотрел на «атташе». Потом снова взглянул сквозь витрину, но мужчина уже обогнул угол и ушел.

– Что-то не так, герр Ульбрихт?

Габриель схватил Мюллера выше локтя.

– Уходите из галереи! Немедленно!

Торговец произведениями искусства вывернул руку и вырвался из пальцев Габриеля. Он оказался на удивление сильным.

– Уберите ваши руки, вы что, сумасшедший?!

Габриель снова схватил Мюллера выше локтя, но тот снова вырвался.

– Убирайтесь отсюда, или я вызову полицию!

Габриель мог легко сладить с Мюллером, но подозревал, что на это нет времени. Он повернулся и быстро пошел к двери. Когда он к ней подошел, Мюллер уже открыл запоры. Габриель вышел на улицу и направился к гостинице.

И тут взорвалась бомба – раздался оглушительный грохот, и Габриель упал на четвереньки. Он поднялся и снова пошел, а среди элегантных фасадов окрестных улиц звучало эхо взрыва. Затем вдруг обрушился тропический ливень, но это было всего лишь стекло, посыпавшееся на панель из тысячи разбитых окон. Габриель закрыл руками лицо, но через несколько секунд пальцы его стали красными от собственной крови.

Ливень стекла прекратился, эхо взрыва замерло в отдалении. Габриель удержался от желания оглянуться и посмотреть на руины. Он уже видел раньше, что получается от взрыва бомбы на улице, и мог представить себе зрелище за своей спиной. Горящие машины, почерневшие здания, разрушенное кафе, тела и кровь, потрясенные лица выживших. И, отняв руки от лица, он спрятал их в карманы пиджака и продолжал идти опустив голову, а в ушах звенело от страшной тишины.

18

Париж

Париж пострадал от выпавшего за годы на его долю чрезмерного количества террористических взрывов, и французская полиция, а также службы безопасности научились весьма эффективно разбираться с последствиями. Через две минуты после взрыва на место прибыли первые подразделения. Через пять минут окрестные улицы были перекрыты. Машина Габриеля оказалась внутри оцепления, так что он вынужден был уходить пешком. Почти стемнело, когда он добрался до большого железнодорожного депо на южной окраине города.

Теперь, укрывшись в погрузочном отсеке заброшенной фабрики, Габриель стал мысленно перебирать содержимое своего багажника. Чемодан, несколько предметов одежды, камера, магнитофон, радиоприемник, которым он пользовался для связи с командой наблюдения. Если машину быстро не забрать, полиция изымет ее, откроет багажник и начнет осматривать содержимое. Они прослушают звукозапись и выяснят, что галерея Вернера Мюллера и его телефоны подслушивались. Они проявят бобины пленки и выяснят, что там есть фотографии галереи извне. Они вычислят угол фотографирования и придут к выводу, что это было снято из окна гостиницы «Лоран». Они опросят персонал гостиницы и выяснят, что в интересующей их комнате жил неучтивый немецкий писатель.

Правую руку Габриеля начало дергать. Сказывалось напряжение. После взрыва бомбы он все время передвигался – проехал на десятке поездов метро, прошел несчетное число миль по многолюдным бульварам. С уличного телефона близ Люксембургского сада он позвонил Узи Навоту по аварийному каналу.

Сейчас Габриель поднял глаза и увидел, что по узкой служебной дороге, огражденной провисшим железным решетчатым забором, медленно едут две машины. С погашенными фарами. Машины остановились ярдах в пятидесяти от Габриеля. Он спрыгнул с погрузочной платформы – приземление вызвало боль, которая волнами прошла по рукам, – и направился к ним. Задняя дверца первой машины распахнулась. Навот сидел, развалясь, на заднем сиденье.

– Залезай, – буркнул Навот. Он явно смотрел слишком много американских фильмов про мафию.

Навот привез доктора, знакомого Ари Шамрона. Он сидел впереди. Превратив центральный подлокотник в операционный стол, он накрыл его стерильной салфеткой и включил лампочку в потолке. Доктор срезал бинт и осмотрел рану. Слегка надул губы: мол, не так худо. «Вы притащили меня сюда ради этого?»

– Дать болеутоляющее? – спросил он, но Габриель отрицательно покачал головой.

Доктор снова надул губы, снова наклонил голову к плечу: мол, как угодно.

Полив рану антисептиком, доктор принялся за работу. Габриель, реставратор, внимательно за ним наблюдал. Подцепить, дернуть, потянуть, отрезать. Навот закурил и сделал вид, будто смотрит в окно. Кончив зашивать рану, доктор тщательно ее забинтовал и кивком дал понять, что с этим покончено. Габриель положил правую руку на стерильную салфетку. Срезая грязные бинты, доктор чисто по-французски вздохнул от огорчения, словно Габриель заказал не то вино к рыбе под шафранным масляным соусом.

– На это уйдет две-три минуты, так? – Навот нетерпеливо повел рукой.

Доктора не волновало, как это воспринимает Навот, и он не спешил. На этот раз он не спросил у Габриеля, не хочет ли он, чтобы ему дали что-нибудь болеутоляющее. Он просто подготовил шприц и ввел анестетик в руку Габриеля. Он работал медленно, безостановочно почти полчаса. Потом поднял глаза.

– Я сделал все как можно лучше, учитывая условия. – Враждебный взгляд в сторону Навота: мол, я делаю это бесплатно, молодой человек. Шамрону будет это доложено. – Необходимо сделать настоящую операцию. А то мышцы, сухожилия… – Пауза, покачивание головой. – Нехорошо это. Вам скорее всего трудно будет ею шевелить, вы не сможете ее сгибать, как прежде.

– Оставьте нас, – сказал Навот. – Пойдите в другую машину и подождите там. – Навот отпустил и шофера. Когда они остались одни, он посмотрел на Габриеля: – Какого черта, что случилось?

– Сколько погибло людей? – спросил Габриель, пропустив мимо ушей вопрос Навота.

– Пока что трое. Еще четверо в тяжелом состоянии.

– Ты что-нибудь слышал от остальной команды?

– Они уехали из Парижа. Шамрон возвращает всех домой. Это может плохо кончиться.

– А машина?

– Наш человек наблюдает за ней. Пока что полиция к ней не приближалась.

– Со временем приблизится.

– Что они могут там найти?

Габриель сказал ему. Навот закрыл глаза и покачался, словно ему только что сообщили о чьей-то смерти.

– А как насчет квартиры Мюллера?

– Там есть «стекляшка» на телефоне.

– Вот чертовщина.

– Есть возможность проникнуть внутрь и все подчистить?

Навот отрицательно покачал головой:

– Полиция уже там. Если они найдут твою машину и установят, что Мюллер был под наблюдением, они разберут его квартиру по кирпичику. Им не потребуется много времени, чтобы найти «жучок».

– Есть какие-нибудь друзья в полиции, которые могли бы нам помочь?

– Не в таком деле.

– Этот «жучок» – он как визитная карточка.

– Я знаю, Габриель, но не я его там ставил.

Габриель нашел в кармане ролик пленки и протянул его Навоту.

– У меня тут снят мужчина, который оставил бомбу в галерее. Передай это сегодня ночью на бульвар Царя Саула. Скажи троглодитам из Исследовательского отдела, чтобы поискали в базе данных. Может, они найдут имя для этой физиономии.

Пленка исчезла в большой лапе Навота.

– Свяжись с Шамроном и скажи ему, что надо немедленно послать охрану на виллу Анны Рольфе. – Габриель открыл дверцу машины и поставил ногу на землю. – Которая машина моя?

– Шамрон хочет, чтобы ты приехал домой.

– Я не смогу найти человека, подложившего эту бомбу, если буду сидеть в Тель-Авиве.

– Ты не сможешь его найти, и если будешь сидеть в камере французской тюрьмы.

– Какая машина моя, Узи?

– Ладно! Бери эту. Но на свой страх и риск.

– Когда-нибудь я попытаюсь отплатить за эту услугу.

– Приятного времяпрепровождения, Габриель. Я остаюсь тут расхлебывать чертову кашу, которую ты заварил.

– Только передай пленку в Тель-Авив. Будь доброй псиной.

* * *

На Коста-де-Прата Анна Рольфе опустила скрипку и выключила метроном. Комната, где она репетировала, была затенена, из открытого окна дул прохладный влажный бриз с Атлантического океана. С хромированной покрашенной стойки над ее высоким табуретом свисал профессиональный микрофон. Он был подсоединен к сделанному в Германии магнитофону. Сегодня Анна записала большую часть своей репетиции. Она прослушала запись, пока укладывала в футляр свою скрипку Гварнери и убирала ноты.

Ей всегда было неловко слушать собственную игру, но сейчас она это сделала по определенной причине. Ей хотелось в точности знать, как она звучит, – какие пассажи пьесы приемлемы, а какие требуют дополнительного внимания. Большая часть из услышанного ей понравилась, но она выделила три или четыре куска во второй и третьей частях, где ее критически настроенное ухо уловило последствия долгого бездействия. Вечером, на второй репетиции, она обратит внимание исключительно на эти места. А сейчас ей необходимо прочистить мозги.

Она прошла в спальню, достала из ящика комода бледно-желтый свитер и накинула на плечи. Затем спустилась вниз. Через минуту она выскользнула из калитки своей виллы и пошла по извилистой дороге вниз, в селение. Где-то на полпути она заметила сквозь деревья маленький микроавтобус «фиат», ехавший вверх по дороге. В нем сидело четверо мужчин. Это были не португальцы. Анна отступила к краю дороги, чтобы дать машине проехать, но она вместо этого остановилась, и из нее вышел мужчина, сидевший на пассажирском сиденье впереди.

– Мисс Рольфе?

– А кто спрашивает?

– Вы мисс Анна Рольфе, верно?

Она кивнула.

– Мы друзья Габриеля.

* * *

В Марселе Англичанин оставил машину возле аббатства Святого Виктора и по темным улицам направился к паромному терминалу. Когда судно заскользило по гладким водам порта, Англичанин спустился в свою каюту. Он лег на узкую койку и стал слушать новости по марсельскому радио. Главной темой был взрыв бомбы в галерее Мюллера в Париже. Бомба Паскаля Дебрэ привела к гибели невинных людей, отчего Англичанин почувствовал себя в большей мере террористом, чем профессионалом. Завтра он отправится к старой синьядоре, и она, как всегда, своими обрядами и молитвами прогонит оккью и избавит его от прегрешений.

Он выключил радио. Несмотря на усталость, он хотел женщину. Так бывало всегда после выполнения задания. Он закрыл глаза, и перед его мысленным взором появилась Элизабет – Элизабет Конлин, хорошенькая девушка-католичка из жилого района Баллимерфи, что в Западном Белфасте, на севере Ирландии. У нее был инстинкт хорошего профессионала. Когда не было опасности для встречи, она вывешивала лиловый шарф в окне спальни и Англичанин залезал в окно, а затем к ней в постель. Они занимались любовью мучительно медленно, чтобы не разбудить остальных членов ее семьи. Англичанин прикрывал ее рот ладонью, чтобы не было слышно вскриков. Однажды она так укусила его большой палец, что пошла кровь. И запачкала простыни. А потом он лежал рядом с ней в темноте и она снова говорила ему, как ей хочется уехать из Белфаста – уехать от бомб, и от английских солдат, и от террористов ИРА, и от военизированных протестантов. А когда она считала, что он заснул, читала шепотом молитву, каясь в том, что уступила соблазнам тела Англичанина. Англичанин же никогда не давал себе заснуть в постели Элизабет Конлин.

Однажды, когда он ночью пролез в окно к Элизабет Конлин, его встретили там ее отец и два блюстителя ИРА. Каким-то образом они узнали правду об Англичанине. Его привезли на глухую ферму, по-видимому для долгого и мучительного допроса и последующей расправы. В противоположность многим, оказавшимся в подобной ситуации, Англичанин сумел живым уйти с фермы. А четверо иравцев не сумели.

Через несколько часов Англичанин уже благополучно выбрался из этой глуши. Элизабет Конлин не была такой удачливой. Ее тело на следующее утро было обнаружено на белфастском городском кладбище с обритой головой и взрезанным горлом – в наказание за то, что она спала с британским агентом.

С тех пор Англичанин не верил ни одной женщине. Антон Орсати понимал его. Раз в неделю он приводил на виллу Англичанина девицу – не корсиканку, а только французских девчонок, которые специально прилетали, чтобы обслужить Англичанина. А Орсати ждал со старым паэсану на ведущей в долину дороге, пока Англичанин не усладится. Для Англичанина любовные утехи с девицами Орсати были таким же хладнокровным и клиническим занятием, как и убийство, но он терпел, так как не доверял себе в выборе любовницы и еще не был готов жить как монастырский затворник.

Мысли его перекинулись на заказ, выполненный в Париже. Что-то не давало ему покоя – мужчина, который вошел в галерею перед взрывом бомбы. Англичанин принадлежал к элитарному отряду и был способен подметить в других присущие таким людям черты: легкость походки; сочетание полнейшей уверенности в себе и постоянной бдительности. Тот человек в свое время был солдатом, а может быть, и кем-то более хитроумным.

Но тут было еще кое-что. Англичанина не покидало чувство, что он где-то видел этого человека раньше. И вот в течение нескольких часов он лежал в каюте, перебирая в памяти бесчисленное множество лиц в поисках этого человека.

19

Лондон

Взрыв галереи Мюллера не только создал проблему для безопасности Габриеля в Париже. Он уничтожил единственную имевшуюся у него нить, которая могла распутать убийство Рольфе. Теперь надо было начинать все сначала, поэтому в конце следующего утра он и направился по Мейсон-Ярд к галерее Ишервуда под накрапывавшим дождем.

На кирпичной стене рядом с дверью была панель и на панели – две кнопки: «Туры ЛОКУС» и «ИЗЯЩНОЕ ИСКУССТВО ИШЕРВУДА». Габриель нажал вторую кнопку и стал ждать. Раздалось жужжание, он толкнул дверь и стал подниматься по лестнице: все тот же вытертый коричневый ковер, все то же пятно на третьей ступеньке от «Роршаче», где Ишервуд с похмелья пролил утром кофе после пьяной гулянки в «Мирабели» на дне рождения Оливера Димблби. На верхней площадке было две двери – одна вела в галерею, а вторая – в маленькое туристическое агентство, где невзрачная женщина сидела за директорским столом в окружении плакатов, обещавших бездну удовольствий в экзотических местах. Она взглянула на Габриеля, печально улыбнулась и вернулась к своему вышиванию.

Если Джулиан Ишервуд вопреки разуму держался за картины, значившиеся в его инвентаре, то о девушках, отвечавших на телефонные звонки и занимавшихся его умопомрачительным архивом, нельзя было этого сказать. Он регулярно каждый сезон набирал их и потом отсылал. Поэтому Габриель с удивлением увидел, что Айрина, не девушка, а черноволосый леопард, которую Ишервуд нанял полгода назад, все еще сидит за столом в приемной.

Дверь, отделявшая приемную от кабинета Ишервуда, была слегка приоткрыта. У Ишервуда находился клиент. Габриелю видна была картина, стоявшая на черном, обитом войлоком, пьедестале. Судя по всему, один из итальянских Старых мастеров – не из тех, кого знал Габриель. Ишервуд медленно прохаживался по ковру позади картины, зажав в руке подбородок, словно барристер, дожидающийся ответа от свидетеля противоположной стороны.

– Он хотел бы, чтобы вы подождали его наверху, в демонстрационном зале, – промурлыкала девица. – Я полагаю, вы знаете, как туда пройти.

Габриель вошел в крошечный лифт и поехал наверх. В демонстрационном зале царили тени и было тихо – лишь дождь стучал по застекленной крыше. На всех стенах висели большие полотна старых мастеров: «Венера» Луини, «Рождение Христа» дель Ваги, «Крещение Христа» Бордоне, пейзаж, освещенный ярким солнцем, Клода. Габриель не стал зажигать свет и тяжело опустился на обитый бархатом диван. Он любил это помещение. Оно всегда было для него святилищем, островком спокойствия. Он однажды предавался любви со своей женой в этой комнате. А годы спустя задумывал здесь покончить с мужчиной, который увел ее от него.

Дверца лифта отворилась, и вошел Ишервуд.

– Бог мой, Габриель, ты адски выглядишь.

– Это что – комплимент?

– Что, черт возьми, происходит? Почему ты не в Цюрихе?

– Владельца картины, которую ты отправил меня почистить, зовут Аугустус Рольфе. Слышал о таком?

– О великий Боже, это тот, кого убили на прошлой неделе?

Габриель закрыл глаза и кивнул:

– Я обнаружил его труп.

Ишервуд заметил забинтованную руку.

– А что случилось с твоими руками?

– Ты слышал о взрыве, который произошел в парижской галерее вчера?

– Конечно… здесь все только об этом и говорят. Но ты ведь не был в этом замешан?

– Нет, я просто оказался не в том месте не в то время. Я все тебе расскажу, Джулиан, но сначала мне нужна твоя помощь.

– Помощь в чем? – осторожно осведомился Ишервуд.

– Ничего похожего на то, какую ты оказывал мне в прошлом. Мне просто нужно, чтобы ты объяснил мне, почему пожилой швейцарский банкир держал весьма внушительную коллекцию французских импрессионистов и современных художников в подземном сейфе, пряча ее от мира.

Ишервуд нажал кнопку переговорного устройства.

– Айрина, будь душенькой и принеси в демонстрационный зал кофе. И немного тех бисквитов тоже. Тех, что с орешками. И не соединяй меня, пожалуйста, ни с кем. Вот умница.

* * *

Габриель знал в общих чертах о том, что нацисты во время Второй мировой войны прибрали к рукам европейские сокровища искусства. Адольф Гитлер мечтал соорудить Führermuseum[16] в своем родном городе Линце и наполнить его лучшей в мире коллекцией Старых мастеров и искусства Северной Европы. В 1938 году он задумал провести тайную операцию под кодовым названием Sonderauftrag Linz – Особая операция Линца – по приобретению произведений искусства для музея в Линце любыми методами, какие будут необходимы. В последние месяцы мирной жизни его агенты тайно обследовали в Европе музеи, галереи и частные коллекции, выбирая произведения для будущего музея. Когда разразилась война, гитлеровские воры искусства следовали по пятам за вермахтом. Сотни тысяч полотен, скульптур и objets d'art[17] быстро исчезли – многие из них принадлежали евреям. Тысячи работ, оцениваемых грубо в 30 миллиардов долларов, все еще неизвестно где находятся.

Габриель знал, что Джулиан Ишервуд сможет восполнить для него недостающие детали. Ишервуд был средним торговцем искусством, имевшим на своем счету достаточно побед, но в вопросе о разграблении нацистами Европы он был эксперт. Он написал десятки статей для газет и профессиональных публикаций, а пять лет назад создал с соавтором книгу на эту тему, получившую хорошие отзывы. Невзирая на уговоры своего издателя, он решительно отказался сообщить, по какой причине занимается этой темой. Габриель был в числе людей, которые знали, почему Ишервуд пережил все это.

– В тысяча девятьсот сороковом году Лондон и Нью-Йорк не имели значения, – начал Ишервуд. – Центром мира искусств был Париж, а центром искусства в Париже была рю де-ля-Боэти в Восьмом округе. Знаменитый Поль Розенберг держал там свою галерею в доме номер двадцать один. Пикассо жил через двор в доме номер двадцать три со своей женой русской танцовщицей Ольгой Хохловой. На другой стороне улицы была галерея Этьена Бинью. Галерея Жоржа Вильденштайна была в доме номер пятьдесят семь. Поль Гийом и Жосс Эссель тоже были там.

– А твой отец?

– «Изящное искусство Исаковича» находилось рядом с галереей Поля Розенберга. Мы жили в квартире над главными демонстрационными залами. Я звал Пикассо «дядя Пабло». И часами сидел у него в квартире. Иногда он позволял мне смотреть, как он пишет. А Ольга кормила меня шоколадом и пирожными, пока меня не начинало тошнить. Это была не жизнь, а сказка.

– А когда пришли немцы?

– Ну, все рухнуло, верно? Оккупация Нидерландов началась десятого мая. К четырнадцатому июня немцы уже были в Париже. На Эйфелевой башне развевалась свастика, и германский генеральный штаб устроился в отеле «Крильон».

– А когда начался грабеж?

– Через два дня после того, как Гитлер объехал Париж, он приказал все произведения искусства, принадлежащие евреям, передать в руки немцев для так называемой сохранности. А на самом деле началось ограбление Франции.

– Если память мне не изменяет, Гитлер создал организацию, которая наблюдала за разграблением Франции.

– Их было несколько, но главным было подразделение, именуемое ЭРР – Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg.[18] Это было внушительное предприятие. Оно располагало собственной разведкой, выискивавшей произведения искусства, ударным отрядом для проведения рейдов и захватов и целым штатом искусствоведов и оценщиков. Бог ты мой, у них были даже собственные плотники, которые сколачивали ящики для упаковки украденных вещей и переправки их в Германию.

– Рю де-ля-Боэти, очевидно, была первой их остановкой?

– ЭРР нацеливалась на торговцев искусством и на коллекционеров. Коллекции Ротшильдов были захвачены вместе с их резиденциями. Как и коллекции магната-еврея банкира Давида Давид-Вейла, а также Жака Стерна. На все принадлежавшие евреям галереи на рю де-ля-Боэти были совершены налеты, и содержавшиеся в них коллекции захвачены, включая инвентарные списки «Изящных искусств Исаковича».

– Твоему отцу удалось спасти некоторые из своих работ?

– Большинство торговцев, включая моего отца, пытались уберечь принадлежавшие им наиболее важные произведения. Они прятали их в удаленных особняках или в банковских сейфах или отправляли из страны. Но незащищенные работы немцы быстро хватали. До оккупации, во время drôle de guerre,[19] мой отец арендовал виллу в Бордо и перевез туда свои наиболее ценные полотна. Когда немцы окружили Париж, мы бежали туда. А когда Францию разделили на Оккупированную зону и Неоккупированную зону, мы осели в зоне, принадлежавшей Виши. Но осенью тысяча девятьсот сорокового года ударный отряд ЭРР в сопровождении французской полиции взломал дверь на вилле и забрал полотна моего отца.

– Как немцы нашли его коллекцию?

– Он совершил ошибку, сказав одному торговцу-французу, что собирается сделать с картинами. Француз сообщил эту информацию ЭРР в обмен на пять процентов от стоимости коллекции моего отца. C'est la vie.[20]

Габриель знал, что было потом, и не собирался давать возможность Ишервуду все это снова рассказать. Вскоре после того, как немцы вошли в Неоккупированную зону в конце 1942 года, эсэсовцы и их союзники в вишистском правительстве начали производить облавы на евреев и депортировать их в лагеря смерти. Отец Ишервуда нанял пару басков, чтобы они провели Джулиана через Пиренеи в Испанию, где он мог найти убежище. А мать его и отец остались во Франции. В 1943 году они были арестованы и отправлены в Собибор, где их тут же умертвили.

Ишервуда пробрала дрожь.

– Боюсь, пора выпить. Вставай, Габриель. Немного свежего воздуха нам обоим полезно глотнуть.

* * *

Они завернули за угол, дошли до винного бара на Джермин-стрит и сели возле шипящего газового огня в камине. Ишервуд заказал бокал «Медока». Глаза его смотрели на пламя огня, а мысленно он был во Франции военного времени. Габриель, подобно ребенку, входящему на цыпочках в комнату родителей, осторожно вторгся в его воспоминания.

– Что же произошло с картинами после того, как они были отобраны?

– ЭРР реквизировала музей Жё де Помм и использовал его как хранилище и сортировочную. Большой штат работал там день и ночь, каталогизируя и оценивая великое множество произведений искусства, попадавших в руки немцев. Работы, сочтенные подходящими для личной коллекции фюрера, для музея в Линце или для других немецких музеев – главным образом Старые мастера и произведения художников Северной Европы, – упаковывали в ящики и морем отправляли на родину.

– А остальное? Импрессионистов и современное искусство?

– Нацисты считали это дегенеративным искусством, но не собирались выпускать из рук, не получив чего-то взамен. Большинство работ девятнадцатого и двадцатого веков были проданы, чтобы пополнить казну, и отложены для обмена.

– Какого обмена?

– Возьми, к примеру, Германа Геринга. У него был большой охотничий дом к югу от Берлина, названный Каринхолл в честь его покойной жены, шведской аристократки по имени Карин фон Фок. В нем находилась одна из крупнейших частных коллекций в Европе, и Геринг, пользуясь своей чрезвычайной властью, значительно расширил ее во время войны. Он использовал хранилища Жё де Помм как свое личное место для отдыха и развлечений.

Ишервуд опустошил свой бокал и заказал еще.

– Геринг был жадный мерзавец: он забрал свыше шестисот картин в одном только музее Жё де Помм, но он очень старался обставить это так, чтобы его приобретения – по крайней мере на бумаге – выглядели законно купленными, а не украденными. Если он желал приобрести какую-либо работу, ее давали особо отобранному fonctionnaire,[21] который оценивал ее до нелепости низко. После чего Геринг немедленно забирал полотно и обещал прислать деньги на специальный счет ЭРР. На самом же деле он не заплатил ничего за картины, вывезенные из Парижа.

– И очутившиеся в Каринхолле?

– Некоторые, но не все. Геринг разделял презрительное отношение Гитлера к современному искусству и импрессионистам, но он знал, что такие картины можно продать или обменять на полотна, больше соответствующие его вкусу. Одно такое дельце было обстряпано агентами Геринга в Италии. В обмен на семь картин итальянских Старых мастеров и несколько objets d'art Геринг отдал девять картин, вывезенных из Жё де Помм. Ван Гог, Дега, Сезанн, Ренуар и Моне – это лишь несколько имен, все они были украдены из коллекций и из галерей, принадлежавших евреям. Геринг провел несколько других аналогичных обменов через торговцев искусством в Швейцарии.

– Расскажи мне о швейцарских покупателях.

– Нейтралитет поставил торговцев и коллекционеров Швейцарии в уникальное положение: они могли наживаться на разграблении Парижа. Швейцарцам разрешалось путешествовать по большей части Европы, и швейцарский франк был единственной общепризнанной в мире валютой. Не забудь, что такие места, как Цюрих, утопали в прибылях от сотрудничества с Гитлером. В Париже покупали награбленные произведения искусства, и они прибывали в Цюрих, Люцерну и Женеву.

– И оседали там?

– Конечно. Законы, охраняющие тайны банковских операций, сделали Швейцарию естественным отстойником для похищенных произведений искусства. Равно как и законы, прикрывающие получение краденой собственности.

– Расскажи мне об этих законах.

– Это блестяще составленные и чисто швейцарские по своей изощренности законы. Например, если человек честно приобрел какой-то предмет и оказывается, что этот предмет был украден, он по закону через пять лет становится его собственностью.

– Как удобно.

– Обожди, слушай дальше. Если у торговца искусством оказывается украденная работа, настоящий владелец обязан вознаградить торговца, чтобы получить у него свою картину.

– Таким образом торговцы и коллекционеры могут принимать украденные произведения, не страшась закона и не тратя денег?

– Совершенно верно.

– А что было после войны?

– Союзники отправили искусствоведа по имени Дуглас Купер в Швейцарию, чтобы он попытался докопаться до правды. Купер установил, что сотни – если не тысячи – украденных работ осели в Швейцарии за время войны. Он был убежден, что многие из них хранятся в банковских сейфах и на таможенных складах, не облагаемых пошлиной. Поль Розенберг отправился в Швейцарию, чтобы самому осмотреться. В одной галерее в Цюрихе ему предложили Матисса, увезенного из его собственной коллекции.

– Замечательно, – сказал Габриель. – И как повело себя швейцарское правительство, получив такую информацию?

– Оно обещало союзникам сотрудничать с ними в проведении тщательного дознания. Оно обещало заморозить все германские капиталы, поступившие в страну во время войны, и произвести опись таких вкладов по всей стране. Ни то ни другое сделано не было. Дуглас Купер предложил временно отобрать лицензию у всякого торговца, продающего украденные произведения искусства. Швейцарское правительство отказалось на это пойти. А Швейцарская федерация торговцев произведениями искусства велела своим членам не сотрудничать с союзниками. Словом, швейцарское правительство поступило так, как поступает всегда. Оно заслонило свой бизнес и своих граждан от глаз чужеземцев.

– А торговцы вроде Поля Розенберга пытались вернуть свои картины через суд?

– Человека два-три пытались, но игра с ними велась краплеными картами. Швейцарцы тянули время, и иностранцу, пытавшемуся вернуть свою собственность, находящуюся у швейцарского гражданина, надо было выложить немалые деньги. Швейцарцы обычно прятались за ширму добропорядочности. И помни, что большинство произведений искусства, о которых мы сейчас говорим, были украдены нацистами в сороковом году. Так что в сорок пятом году – согласно швейцарскому закону о пяти годах – настоящие владельцы по закону не имели больше права ничего требовать. Нечего и говорить, что большинство из них так и остались с пустыми руками.

– А ты думаешь, кое-что из этого все еще там?

– По-моему, Габриель, большая часть украденных вещей все еще там. И из того немногого, что ты мне рассказал, похоже, что некоторые из этих картин могли быть в руках Аугустуса Рольфе.

– Они уже больше не у него.

Ишервуд допил вино, и взгляд его снова обратился к огню.

– По-моему, теперь твой черед рассказывать, Габриель. Расскажи мне все. И не ври на этот раз. Я слишком для этого стар.

* * *

На улице снова шел дождь. По пути назад в галерею они укрылись под зонтом Ишервуда, словно плакальщики на кладбище. Габриель рассказал Ишервуду все, начиная с того, как он обнаружил тело Рольфе, и кончая взрывом в галерее Вернера Мюллера. Ишервуд выпил еще два бокала «Медока», и это сказалось на его неровной походке.

– Шамрон, – тихо произнес Ишервуд голосом, полным презрения. – Мне бы следовало понимать, что мерзавец имеет к этому какое-то отношение. Я считал, что они наконец-то уж по-настоящему отправили его на отдых.

– Они всегда находят причину, чтобы вернуть его.

– Говорят, что она настоящая примадонна, эта Анна Рольфе.

– Моментами. Если я могу тебе, милый мальчик, дать один совет, не забывай, что она знает больше о своем отце и его коллекции, чем говорит тебе. Дочери склонны защищать отцов, даже когда считают их мерзавцами.

– Постараюсь это запомнить.

– Возможно, это был просто обычный грабеж картин.

– Они оставили картину Рафаэля на стене в гостиной и взорвали галерею, принадлежавшую человеку, который осуществлял надзор за коллекцией. Я не считаю это чем-то обычным.

– Понял, – сказал Ишервуд. – Вообще мне кажется, что единственное, в чем можно не сомневаться, – это в отсутствии картин.

– Мне неприятно говорить это тебе, Джулиан, но ведь картины ничего не расскажут. К тому же коллекция исчезла.

– Картины ничего не могут рассказать, а то, откуда они, может стать известным. Аугустус Рольфе явно очень серьезно относился к коллекционированию. Даже если он приобретал картины не в идеальных обстоятельствах, он непременно настаивал на том, чтобы были бумаги о происхождении каждой из них. В конце концов, это главное.

– А если я сумею добыть такие бумаги?

– Тогда я смогу тебе сказать, был ли он законным коллекционером или же старый мерзавец сидел на сейфе, набитом украденными полотнами.

* * *

Габриель предполагал расстаться с ним на Дьюк-стрит, но Ишервуд взял его за локоть и потащил на Мейсон-Ярд.

– Пойдем со мной. Есть еще кое-что, что мне нужно тебе показать.

Когда они вошли в галерею, Айрина сразу увидела следы ленча, обильно политого алкоголем. Она вручила Ишервуду стопку оставленных по телефону сообщений и отправилась готовить кофе. У себя в кабинете Ишервуд открыл свой личный сейф и достал два предмета – скетч мальчика и фотокопию старого документа на нескольких страницах. Он поднес скетч Габриелю, чтобы тот посмотрел.

– Похоже на что-то знакомое?

– Не могу этого сказать.

– Это я. А художник – Пабло Пикассо. Я привез его из Франции, когда переехал.

– А документ?

– Я тоже его привез. Отец дал мне его как раз перед тем, как я поселился у басков. Это подробное описание всех картин его частной коллекции и профессиональная опись, сделанная им лично. Это, конечно, копия. Оригинал – в жутком состоянии.

Он протянул документ Габриелю.

– Не знаю, насколько ты планируешь ввязаться в это дело, но если тебе случится увидеть что-либо из здесь перечисленного, дай мне знать, хорошо, милок?

Габриель сунул список в нагрудный карман пиджака.

– Куда ты теперь направляешься? – спросил Ишервуд.

– Не знаю.

– Есть человек в Лионе, с которым тебе следовало бы поговорить. Он помог мне, когда я готовился написать мою книгу. Если у Аугустуса Рольфе была грязь под ногтями, этот человек знает об этом.

Ишервуд пролистал свой «ролодекс» и дал Габриелю номера телефонов.

20

Лондон

За углом «Изящного искусства Ишервуда», на Джермин-стрит, за рулем «лендровера» сидел светловолосый мужчина и слушал радио. Вот уже пять дней он следил за торговцем произведениями искусства. Он ездил за ним на пьяные ленчи. Вечером ехал за ним к его дому в Саут-Кенсингтон. Он даже изобразил потенциального покупателя, чтобы поставить пару крохотных передатчиков в кабинете торговца. Передатчик посылал слабый сигнал по обычной волне FM. Мужчина пользовался радио в «ровере» для прослушивания. Десять минут спустя, когда разговор в галерее окончился, он вынул свой мобильный телефон и набрал номер в Цюрихе.

– Наш друг едет в Лион для встречи с профессором.

21

Лион

Профессор Эмиль Якоби был самоназначенной нечистой совестью Швейцарии. Он был убежден, что для спасения страны должен сначала разодрать ее в клочья, и посвятил свою жизнь выявлению и разоблачению неприглядных моментов в швейцарской истории. Его разоблачительная книга «Миф», словно огненная буря, высветила подробности широких экономических и торговых связей, существовавших между нацистской Германией и Швейцарией на протяжении Второй мировой войны. Якоби обрисовал, как швейцарские банки принимали награбленное золото, а также золотые зубы евреев, которые выдирали, отправляя их в газовые камеры, как это золото превращали в твердую валюту, на которую Гитлер покупал сырье, необходимое для того, чтобы работала его военная машина. Сделанный профессором Якоби вывод шокировал страну и превратил его в национального парию. Так, он писал:

«Швейцария и нацистская Германия были союзниками во всем, хотя таковыми не назывались. Гитлер не смог бы вести войну без помощи швейцарских банкиров и производителей оружия. Если бы не Швейцария, вермахту пришлось бы остановиться осенью 1944 года. Миллионы жизней были бы спасены, не будь швейцарские банкиры такими алчными».

Вскоре после выхода в свет «Мифа» профессору Якоби стало все более и более неуютно жить в Швейцарии. Он начал получать угрозы, телефоны его прослушивались, и офицеры службы безопасности Швейцарии следили за его передвижениями. Опасаясь за свою безопасность, он отказался от поста профессора в Лозанне и принял приглашение исторического факультета Лионского университета.

Большая часть следующего дня ушла у Габриеля на то, чтобы его найти.

Он оставил два сообщения на автоответчике Якоби у него дома и еще два у его на редкость нелюбезной секретарши в университете. В половине второго Якоби позвонил Габриелю по его мобильному телефону и согласился с ним встретиться.

– Приходите ко мне на квартиру в шесть часов вечера. Тогда и поговорим. – Затем он отбарабанил адрес и быстро повесил трубку.

Таким образом, Габриелю надо было теперь убить несколько часов. В книжном магазине близ университета он нашел экземпляр «Мифа» на французском языке и остаток дня провел среди студентов в кафе недалеко от плас дэ Терро за чтением.

В шесть часов профессор ждал его в холле своего многоквартирного дома на рю Лантерн. На нем был выношенный твидовый пиджак, и его очки со стеклами без оправы были сдвинуты на непокорную седую шевелюру. Брюки его были схвачены клипсами, чтобы отвороты не попали в колеса велосипеда.

– Приветствую вас в изгнании, – сказал он, устало шагая впереди Габриеля по лестнице к своей квартире на пятом этаже. – Мы, швейцарцы, уважаем право на свободу слова. Но только если в высказываниях не содержится критики Швейцарии. Я совершил смертный грех, с точки зрения хорошего швейцарца, и вот очутился здесь, в золоченой клетке Лиона.

На площадке у двери профессор долго рылся в своей переметной суме среди бумаг и потрепанных блокнотов, ища ключи от квартиры. Когда он наконец нашел их, они вошли в маленькую, плохо обставленную квартирку. На всех плоскостях лежали горы книг, документов и газет. Габриель улыбнулся. Он пришел туда, куда нужно.

Габриель закрыл дверь и повесил сумку на засов.

– Значит, вас интересует убийство Аугустуса Рольфе? Так вышло, что я внимательно следил за этим делом.

– Я так и полагал. И я подумал, не могли бы мы сравнить наши записи?

– Вы тоже историк, мистер Аллон?

– Я, собственно, реставратор произведений искусства, но в этом деле я работаю на правительство Израиля.

– Что ж, вечер обещает быть интересным. Освободите это кресло и садитесь. А я побеспокоюсь о кофе.

* * *

Профессор Якоби несколько минут перерывал свои горы бумаг в поисках папки по Аугустусу Рольфе. Она оказалась совсем тоненькой.

– Герр Рольфе был частным банкиром в истинном смысле этого слова, мистер Аллон. Многое из того, что я вам расскажу, боюсь, основано на предположениях и слухах.

– Я часто обнаруживал, что можно много узнать о человеке исходя из слухов, какие ходят о нем.

– Когда имеешь дело со швейцарским банкиром, особенно с частным банкиром, каким был Аугустус Рольфе, только на слухи порой и можно опереться. – Профессор спустил очки на глаза и раскрыл папку. – В Цюрихе есть совсем маленькие частные банки и есть очень большие. Гиганты вроде «Юнион-банк» Швейцарии и «Креди суисс» оба имеют частные банковские отделения, однако обслуживают они только очень богатых клиентов.

– Насколько богатых?

– Обычно минимальный депозит – приблизительно пять миллионов долларов. Были сведения, что разведслужбы вашей страны пользовались услугами частных банковских отделений «Креди суисс». – Профессор взглянул поверх папки на Габриеля: – Но я уверен, вы ничего об этом не знаете.

Габриель пропустил это мимо ушей.

– Из того, что я знаю об Аугустусе Рольфе, он попадает в первую категорию.

– Совершенно верно. Банк у Рольфе был маленький: сам Рольфе и с полдюжины служащих. Если вы хотели, чтобы кто-то спрятал свои деньги или свое достояние в Швейцарии, вашим лучшим другом был Аугустус Рольфе. Он был одним из самых дискретных и самых влиятельных банкиров в Цюрихе. И имел очень влиятельных друзей. Поэтому убийство его так меня и озадачивает.

– Что еще вам известно о нем?

– Он принял управление семейным бизнесом от своего отца в начале тридцатых годов – это было плохое время для банков Швейцарии. В мире царила депрессия, в Германии – паника, в Австрии – валютный кризис, от которого шли волны на Цюрих. Швейцарские банки рушились как домино. Многие частные банки вынуждены были слиться с более крупными конкурентами, чтобы выжить. Рольфе сумел удержаться на волоске. – Якоби лизнул палец и перевернул страницу. – Затем в Германии к власти приходит Гитлер и начинает травить евреев. Деньги и ценности евреев потекли в частные банки Цюриха, в том числе и в банк Рольфе.

– Вам это известно как факт?

– Абсолютно. Аугустус Рольфе открыл свыше двухсот номерных счетов для германских евреев. – Якоби перевернул две-три страницы из папки. – На этом факты кончаются и начинаются слухи. В конце тридцатых годов в Цюрих начинают приезжать агенты гестапо. Они ищут деньги евреев, которые были выкачаны из Германии и положены в швейцарские банки. Судя по слухам, Рольфе в нарушение швейцарских банковских законов сотрудничал с агентами гестапо и сообщил им о существовании в его банке номерных счетов, принадлежавших евреям.

– Зачем он это сделал?

– Хотите знать мою теорию?

– Конечно.

– Так как он знал, что лежавшие у него деньги нескольких евреев – это ничто по сравнению с богатствами, которые ждут его, если он будет сотрудничать с нацистской Германией.

– А есть доказательство того, что он на это шел?

– Безусловно, – сказал Якоби, вскинув брови выше края очков. – Факт, что Аугустус Рольфе в течение войны часто ездил в нацистскую Германию.

– А с кем он там встречался?

– Это неизвестно, но его поездки вызвали достаточно удивления, так что после войны было проведено расследование деятельности Рольфе.

– И что дало это расследование?

– Ровно ничего. Рольфе растворился в цюрихском банковском мире, о нем слышно не было, пока неделю назад некто не зашел в его виллу на Цюрихберге и не выстрелил ему в голову. – Якоби закрыл папку и посмотрел на Габриеля: – Не хотите теперь вы продолжить рассказ, мистер Аллон?

* * *

Когда Габриель умолк, профессор Якоби долго полировал стекла своих очков толстым концом галстука. Затем он сдвинул очки на лоб и налил себе еще кофе.

– Похоже, что вы столкнулись с великим заговором молчания.

– Что вы имеете в виду?

– Когда имеешь дело со Швейцарией, мистер Аллон, лучше всего помнить одно. Швейцария – это не настоящая страна. Это бизнес, и живет она по законам бизнеса. Это бизнес, который все время обороняется. Так было семь сотен лет.

– Какое это имеет отношение к убийству Рольфе?

– В Швейцарии есть люди, которые немало потеряют, если будут вытащены на свет грехи прошлого и отстойники Банхофштрассе будут промыты, как они того заслуживают. Эти люди являются невидимым правительством, и к ним нельзя легкомысленно относиться, потому-то я и живу здесь, а не в Лозанне. Если вы решите продолжать в этом разбираться, я советую соблюдать осторожность.

Через десять минут Габриель спускался по лестнице с экземпляром «Мифа» под мышкой. Он на минуту приостановился в вестибюле и прочел то, что профессор нацарапал на титульном листе:

«Берегитесь цюрихских гномов… Эмиль Якоби».

* * *

В таком виде Габриель был запечатлен с помощью цифровой камеры дальнего действия мужчиной, который стоял у окна многоквартирного дома на противоположной стороне улицы. Часом раньше он сфотографировал прибытие Габриеля. В фотографиях не было необходимости – они были просто профессиональной добавкой. Вся беседа Аллона с Эмилем Якоби была уловлена парой чувствительных передатчиков, которые этот мужчина установил в квартире профессора полгода назад. Аллон пошел прочь, и наблюдатель, творческая натура, нащелкал еще несколько снимков. Затем он сел перед своим проигрывателем и прослушал пленку. Через полчаса упорного труда он завершил подробную запись встречи. Еще десять минут он проверял запись, затем закодировал отчет и отослал его по надежно защищенной электронной почте в Цюрих вместе с фотографиями Аллона.

Через тридцать секунд эта информация появилась на экране Герхардта Петерсона, который тотчас снял телефонную трубку и попросил о срочной встрече с герром Гесслером. Герхардт Петерсон не любил Эмиля Якоби, не любил его и герр Гесслер. Крестовый поход, предпринятый Якоби в одиночку против финансовой олигархии Швейцарии, стал утомительным и дорогостоящим. Оба решили, что пора разобраться с въедливым профессором.

На следующее утро, прежде чем уехать на работу, Герхардт Петерсон позвонил по телефону из своего уединенного кабинета. Разговор продолжался не более двух минут. Судьба Эмиля Якоби, нечистой совести Швейцарии, была решена с помощью перевода двухсот тысяч долларов в Женеву, на номерной счет, принадлежащий Антону Орсати. Герхардт Петерсон счел это очень правильным.

22

Коста-де-Прата, Португалия

На другое утро, подъехав к вилле Анны Рольфе, Габриель с удовольствием обнаружил, что она охраняется по крайней мере четырьмя людьми: один стоит у калитки, второй – внизу, у окончания виноградников, третий – на уровне деревьев и четвертый торчит на вершине холма. Шамрон послал Рами, своего мрачного личного охранника, командовать этой группой. И Рами встретил Габриеля на подъездной дороге. Когда Габриель спросил, как Анна относится к появлению охраны, Рами закатил глаза: мол, скоро увидите.

Габриель вошел в дом и стал подниматься по лестнице, идя на звук скрипки Анны. Затем он постучал в дверь ее репетиционной комнаты и вошел, не дожидаясь разрешения. Она круто повернулась к нему лицом и обругала за то, что он прервал ее, а потом закричала, что он превратил ее дом в вооруженный лагерь. Она кричала все громче, а Габриель стоял, глядя вниз и щупая свои повязки. Они пропитались свежей кровью. Анна заметила это тоже. И, тотчас умолкнув, повела его к себе в спальню, чтобы сделать перевязку. Он не мог не смотреть на нее, пока она им занималась. Кожа на ее шее была влажной; струны скрипки проложили крошечные долинки на кончиках пальцев ее левой руки. Такой красивой он ее еще не видел.

– Отличная работа, – сказал он, осматривая свежие повязки.

– Я знаю, как бинтовать руки, мистер Аллон. У вас есть что рассказать мне о моем отце?

– Тут больше вопросов, чем ответов, и, пожалуйста, зовите меня Габриель.

Она улыбнулась:

– Мне пришла в голову одна мысль, Габриель.

* * *

Анна упаковала в нейлоновый рюкзак хлеб, сыр и холодную курицу для пикника. В последнюю минуту она добавила охлажденную бутылку вина, которую завернула в шерстяное одеяльце, прежде чем положить в мешок. Рами дал Габриелю «беретту» и пару мальчишек-охранников. Шагая по затененным дорожкам сосновой чащи с отряженными Рами спутниками, Габриель рассказал Анне про Париж. Он ничего не сказал ей о своих разговорах с Джулианом Ишервудом и Эмилем Якоби. Это подождет.

Деревья кончились и появились руины, прилепившиеся к крутому склону. Дикая коза прыгнула на большой осколок гранита, поблеяла на них, затем исчезла среди утесов. Габриель, взвалив на плечи рюкзак, шагал за Анной вверх по дорожке.

Он смотрел на ее ноги, на которых с каждым шагом наливались и растягивались мускулы, и думал о Лее. Вот так шагали и они в погожий осенний день двадцать пять лет назад – только горы были Голанские, а развалины – от крестоносцев. Лея рисовала, а Габриель только что вернулся из Европы, и призраки убитых им мужчин прогнали его желание заниматься творчеством. Он оставил Лею за мольбертом и полез на вершину холма. Над ним высились военные укрепления вдоль сирийской границы; внизу простиралась Верхняя Галилея и холмы южного Ливана. Он так погрузился в свои мысли, что не услышал, как подошла Лея.

«Они все равно придут, Габриель, ты можешь просидеть до конца своей жизни, глядя на них, но они рано или поздно все равно придут».

И, не поворачиваясь к ней, Габриель произнес: «Если бы я раньше жил тут, в Верхней Галилее, а теперь жил бы там, наверху, в лагере в Ливане, я бы тоже пришел сюда».

Хлопок развернутой Анной подстилки для пикника нарушил воспоминания Габриеля. Анна разостлала подстилку на залитой солнцем траве, как в тот день сделала это Лея, пока Габриель по обычаю открывал бутылку вина. Охранники Рами заняли свои позиции: один – на развалинах, другой – на дорожке ниже их. Когда Анна стала обгладывать кости курицы, Габриель показал ей фото мужчины, который оставил «атташе» с бомбой в галерее.

– Вы когда-нибудь его видели?

Она отрицательно покачала головой.

Габриель отложил фотографию.

– Мне нужно больше знать о вашем отце.

– Что именно?

– Любой факт, который поможет мне найти, кто убил его и забрал его коллекцию.

– Мой отец был швейцарским банкиром, Габриель, я знаю его как человека, но я почти ничего не знаю о его работе.

– Так расскажите мне о нем.

– С чего начать?

– Например, с его возраста. Вам тридцать восемь?

– Тридцать семь.

– Вашему отцу было восемьдесят девять. Это довольно большая разница в возрасте.

– Это легко объяснимо. Он был женат на другой женщине до моей матери. Она умерла от туберкулеза в войну. Он и моя мать познакомились десять лет спустя. Она была талантливой пианисткой. Она могла бы играть профессионально, но мой отец и слышать об этом не хотел. Музыканты, по его мнению, были чуть выше эксгибиционистов. Иногда я удивляюсь, что могло свести их вместе.

– А были дети от первого брака?

Анна отрицательно покачала головой.

– А самоубийство вашей матери?

– Это я нашла ее тело. – Она с минуту помедлила, затем произнесла: – Такое не забывается. Потом отец сказал нам, что у нее была депрессия. Я горячо любила маму, Габриель. Мы были очень близки. И мама вовсе не страдала от депрессии. Она не принимала никаких лекарств, не была под наблюдением психиатра. У нее менялись настроения, она была женщиной темпераментной, но не из тех, кто совершает самоубийство без причины. Что-то или кто-то вынудил ее лишить себя жизни. Только отец знал, что это было, и держал это в тайне от нас.

– Она оставила записку о самоубийстве?

– Согласно расследованию, никакой записки не было. Но я видела, как отец что-то забрал с ее тела – это было очень похоже на записку. Он никогда не показывал ее мне и, судя по всему, никогда не показывал ее полиции.

– А смерть вашего брата?

– Это произошло год спустя. Отец хотел, чтобы он работал в банке и продолжил семейные традиции, а Макса интересовали гонки на велосипеде. Этим он и занимался – и вполне хорошо. Он был одним из лучших велосипедистов Швейцарии и числился среди лучших профессионалов Европы. С ним произошел несчастный случай во время соревнования. Отец был сражен, но в то же время, по-моему, он считал это своеобразным возмездием. Словно Макс был наказан за то, что посмел ослушаться его.

– А вы?

– Я жила с ним одна. Два человека, которых я любила больше всего на свете, ушли, а я осталась с человеком, которого терпеть не могла. Я с головой ушла в работу со скрипкой. Такое положение дел, казалось, устраивало нас обоих. Пока я занималась музыкой, мой отец мог не обращать внимания на меня. Он был свободен заниматься своим любимым делом.

– Каким же?

– Накоплением денег, конечно. Он считал, что богатство отпускает ему грехи. Он был так глуп. С самого начала моей карьеры люди считали, что я играю с необычайным огнем. Они не понимали, что этот огонь был вскормлен ненавистью и болью.

Габриель осторожно переменил тему:

– Что вам известно о деятельности вашего отца во время войны?

– Деятельности? Интересное слово. Что вы под этим подразумеваете?

– Я ничего не подразумевал. Мне просто необходимо знать, не было ли в прошлом вашего отца чего-то такого, что могло привести к его убийству.

– Мой отец во время Второй мировой войны был банкиром в Швейцарии. – Голос ее неожиданно стал холодным. – Это автоматически не делает из него монстра. Но честно говоря, я абсолютно ничего не знаю о деятельности моего отца во время войны. Он об этом никогда с нами не говорил.

А Габриель подумал о сведениях, которые сообщил ему Эмиль Якоби в Лионе: частые поездки Рольфе в нацистскую Германию; слухи о связи Рольфе с высокопоставленными членами нацистской иерархии. Неужели Рольфе действительно сумел утаить все это от дочери? И Габриель решил немножко поднажать – осторожно.

– Но у вас есть какие-то подозрения, верно, Анна? Вы никогда не повезли бы меня в Цюрих, если бы у вас не было подозрений относительно прошлого вашего отца.

– Я знаю только одно, Габриель: моя мать сама вырыла себе могилу, залезла в нее и застрелилась. Это был акт ненависти, отмщения. И она совершила это по какой-то причине.

– Он был близок к смерти?

Этот последний вопрос, заданный в лоб, казалось, был для нее неожиданностью, так как она вдруг бросила на Габриеля взгляд, словно ее ткнули в бок чем-то острым.

– Мой отец?

Габриель кивнул.

– Вообще говоря, Габриель, да, мой отец был близок к смерти.

* * *

Когда еда кончилась, Габриель, разлив остатки вина, спросил Анну насчет бумаг о происхождении картин.

– Они заперты в письменном столе в кабинете отца.

– Я боялся, что вы именно это скажете.

– Почему вы хотите посмотреть их?

– Я хочу увидеть, кому принадлежала ранее каждая картина. Эти бумаги могут подсказать нам, кто эти картины взял и почему был убит ваш отец.

– Или могут ничего вам не сказать. И запомните одно: мой отец купил все эти картины законно. Они принадлежали ему независимо от того, что может обнаружить какой-нибудь чудак в бумагах.

– И все же я хотел бы их посмотреть.

– Я покажу вам, где они.

– Нет, вы скажете мне, где они лежат, я возьму их и привезу сюда. Вы не можете ехать сейчас со мной в Цюрих.

– Почему это?

– Потому что это небезопасно. И это подводит меня к следующей проблеме.

– Какой именно?

– К вашему концерту в Венеции.

– Я не стану его отменять.

– Выступление на публике теперь небезопасно для вас.

– У меня нет выбора. Если я пропущу этот ангажемент, моей карьере конец.

– Люди, убившие вашего отца, достаточно ясно дали понять, что они готовы на все, лишь бы помешать нам выяснить, кто они. Это включает и убийство вас.

– В таком случае вы должны обеспечить провал их затеи, но на будущей неделе я выступлю с концертом, и ничто не остановит меня.

* * *

Колонны облаков металлического цвета появились над океаном и начали подвигаться к земле. Холодный ветер завыл в развалинах. Анна задрожала от пронизывающего холода и, скрестив руки под грудью, смотрела на приближающуюся непогоду. Габриель упаковал остатки их ленча, и в сгущающихся сумерках они стали спускаться с холма в сопровождении двух молчаливых охранников. Когда они дошли до тропинок в сосновой роще, хлынул дождь.

– Опоздали! – крикнула Анна, перекрывая грохот дождя. – Мы пойманы. – Она взяла Габриеля под руку и повела под высокую сосну. – Нельзя, чтобы ваши бинты намокли, – сказала она с ноткой озабоченности в голосе.

Достав смятый нейлоновый анорак из кармана рюкзака, Анна растянула его над их головами – так они прятались следующие двадцать минут, точно пара беженцев, а охранники Рами молча стояли с обеих сторон, словно железная подставка для дров в камине. Пока они ждали, чтобы прошла непогода, Анна сообщила Габриелю коды для входа в виллу и местонахождение бумаг в папках ее отца. Когда дождь наконец перестал лить, Анна завернула руки Габриеля в анорак и они осторожно пошли по мокрой тропинке к вилле. У ворот Габриель передал ее на попечение Рами и залез в свою машину. Отъезжая, он в последний раз оглянулся через плечо и увидел, как Анна Рольфе гонит Рами по подъездной дороге, крича:

– Паф-паф, паф-паф, Рами! И ты мертвец!

23

Лиссабон

Моцкину нравилось в Лиссабоне. Он побывал в разных шикарных местах. Был в Лондоне. Был в Париже и Брюсселе. Провел без всякой пользы целый год в Каире, выступая в качестве журналиста оттавской газеты. А сейчас в Лиссабоне было тихо, и это вполне устраивало Моцкина. Время от времени работа по наблюдению, немножко работы по связям. Словом, достаточно, чтобы не рехнуться. Здесь у него было время на книги и почтовые марки и на долгие встречи со своей девушкой в «Альфаме».

Он только вернулся с ее квартиры, когда на его столе тихо зазвонил телефон. Моцкин снял трубку и осторожно поднес ее к уху. В это время Ари Шамрон обычно выглядывал из своей лисьей норы и портил жизнь своим katsas,[22] но, по счастью, это не был Шамрон – всего лишь охранник из холла. Оказывается, явился какой-то посетитель, человек, знавший Моцкина по имени.

Моцкин повесил трубку и нажал в своем компьютере на кнопку камеры наблюдения за холлом. Резидентура регулярно просеивала посетителей всех видов и размеров. Обычно достаточно было одного взгляда, чтобы решить, следует ли принять данного человека или отослать назад.

Когда на экране появилась картинка, Моцкин пробормотал:

– Черт побери. – Вы только представьте себе: он – живая легенда – вошел в посольство с таким видом, точно его извлек на свет фокусник из шляпы. Последнее, что Моцкин о нем слышал, – это то, что он живет отшельником в Англии в каком-то коттедже со своими картинами и своими демонами. – Черт побери, – повторил он, стремительно спускаясь по лестнице. – Это в самом деле вы?

* * *

В аппаратной Моцкин установил надежную связь с кабинетом Шамрона на бульваре Царя Саула в Тель-Авиве. Затем закрыл звуконепроницаемую дверь и стал наблюдать сквозь стекло за Габриелем. Разговор был явно не из приятных – это Моцкину было ясно. Впрочем, в их организации было мало людей, которые не скрестили бы шпаги в то или иное время со Стариком, а сражения между Шамроном и великим Габриелем Аллоном вошли в легенду. Двадцать минут спустя, когда Габриель бросил трубку на рычаг и вышел из комнаты, лицо его было мертвенно-бледным.

– Старик через тридцать минут пришлет один доклад. Мне необходимо знать некоторые вещи.

Моцкин повел Габриеля наверх, в резидентуру, и разрешил ему принять там душ и сменить одежду. Затем он договорился о билетах на самолет и о машине и дал Габриелю две тысячи долларов из денег на мелкие расходы.

Когда они вернулись в аппаратную, из надежного факса выскальзывали листы с докладом. Он был составлен Исследовательским отделом на бульваре Царя Саула исходя из информации, полученной благодаря соглашениям с британской и французской разведками.

Предметом доклада был человек по имени Кристофер Келлер.

Габриель забрал страницы с подноса, сел за стол и начал читать.

* * *

Кристофер Келлер, родившийся в Лондоне, единственный сын двух преуспевающих врачей с Харли-стрит, уже с ранних лет дал понять, что не имеет намерения идти по стопам своих родителей. Он увлекался историей, особенно военной историей, и хотел стать солдатом. Родители запретили ему поступать в военное училище, и он уступил их пожеланиям, по крайней мере на время. Он поступил в Кембридж и начал изучать историю и восточные языки. Он блестяще учился, но на второй год ему это надоело, и однажды ночью он исчез без следа. Через два-три дня он объявился в доме своего отца в Кенсингтоне с обритой головой и в тускло-оливковой форме. Келлер записался в британскую армию.

Пройдя основную подготовку, он был зачислен в пехотный полк, но благодаря своему интеллекту, физической силе и отваге и привычкам одинокого волка быстро выделился из окружающих. Вскоре к нему постучался вербовщик из Специальных воздушных сил. Он видел досье Келлера и беседовал с его начальством. Келлеру предложили прибыть в штаб полка в Херефорде для прохождения боевой подготовки.

Его успехи были необычайны. Инструкторы по рукопашному бою написали, что никогда еще не видели человека, который обладал бы такой инстинктивной хваткой, чтобы быстро прикончить человека. В «убойном доме» – злачном месте, где рекрутов учат ближнему бою, спасению заложников и выкуриванию террористов под названием «очистка помещения», – Келлер получил самые высокие оценки. В последний день занятий он пронес пятидесятипятифунтовый рюкзак и десятифунтовое штурмовое орудие на марше в сорок миль по пронизываемым ветрами болотам, известным под названием Брекон Биконс, – это была проверка на выдержку, от которой умирали люди. Келлер выполнил задание на тридцать минут раньше всех, кто когда-либо это делал. Он был принят в полк и направлен в роту кавалеристов, специализирующуюся на мобильной войне в пустыне.

Затем в его карьере неожиданно произошел резкий перелом. Появился некий человек, на сей раз из военной разведки. Он искал уникального солдата, способного вести ближнее наблюдение и проводить другие специальные операции в Северной Ирландии. Он сказал, что на него произвели большое впечатление лингвистический талант Келлера и его способность импровизировать и думать на ходу. Интересует ли Келлера его предложение? В тот же вечер Келлер упаковал свои вещи и перебрался из Херефорда на секретную базу в Шотландских высотах.

Во время обучения Келлер проявил замечательные способности. Многие годы британская разведка сражалась с мириадами акцентов в Северной Ирландии. В Ольстере противостоящие группы населения могли определить друг друга по звуку голоса. Акцент католиков Западного Белфаста отличается от акцента протестантов Западного Белфаста; акцент обитателей дороги Верхних Водопадов отличается от тех, кто живет на Нижних Водопадах. То, как человек произнесет несколько простых фраз, может стоить ему жизни и смерти. У Келлера была способность идеально подражать интонациям. Он мог в один момент изменить акцент: одну минуту быть католиком из Армы, а в следующую – протестантом с Шенкил-роуд в Белфасте, затем – католиком из микрорайонов Баллимерфи. Он работал в Белфасте свыше года, выслеживая членов ИРА, собирая в окружающих районах полезные сведения. Он работал один, почти без наблюдения со стороны своего куратора из военной разведки.

Его работа в Северной Ирландии однажды вечером неожиданно оборвалась, когда его похитили в Западном Белфасте и увезли на уединенную ферму в графстве Арма. Там его обвинили в том, что он британский шпион. Келлер понимал, что попал в безнадежную ситуацию, и решил выбраться из нее силой. К тому времени когда он покинул ферму, четверо закоренелых террористов из Провинциальной ирландской республиканской армии были мертвы. Двое из них – буквально изрезаны на куски.

Келлер вернулся в Херефорд для длительного отдыха. В наказание он устраивал марши по Брекон Биконс и тренировал новобранцев в умении тихо убивать. Но командирам полка и психологам было ясно, что Белфаст изменил Келлера.

Затем в августе 1990 года Саддам Хусейн оккупировал Кувейт. Пятью месяцами спустя Келлер и его команда бродили по западной пустыне Ирака, выискивая и уничтожая ракетные установки «Скад», сеявшие страх и ужас в Тель-Авиве. В ночь на двадцать восьмое января Келлер и его команда обнаружили ракетную установку в пустыне в ста милях к северо-западу от Багдада. Келлер передал координаты своим командирам в Саудовской Аравии. Через девяносто минут звено бомбардировщиков коалиции пролетело низко над пустыней, но, на беду, они атаковали роту парашютно-десантных частей вместо ракетной установки «Скад». Британские чиновники пришли к выводу, что потеряли целый взвод, хотя никаких останков так и не нашли. Дальнейшее состояло из догадок, опять-таки основанных на докладах разведки. Через несколько месяцев после несчастного случая в иракской пустыне начали поступать сообщения о появлении в Европе нового высокопрофессионального убийцы. Информаторы полиции сообщали о человеке, по прозвищу Англичанин. Никто не был в состоянии представить ничего, кроме весьма туманного описания этого человека. На данный момент таинственного убийцу подозревали по крайней мере в двадцати нераскрытых убийствах. Британская разведка подозревала, что Кристофер Келлер и Англичанин – одно и то же лицо.

К докладу были приложены две фотографии. Первая была сделана Габриелем – на ней мужчина заходил в Париже в галерею. На второй – группа мужчин на безлюдной болотистой местности. Одно из лиц было обведено карандашом. Габриель долго сравнивал две фотографии. Затем снял телефонную трубку и позвонил Шамрону в Тель-Авив.

– У меня странное впечатление, что я встречал этого человека раньше, – сказал Шамрону Габриель.

Он ожидал, что Шамрон удивится. Вместо этого Старик велел ему не отходить от факса и повесил трубку.

* * *

В 1988 году Габриель Аллон осуществил одну из самых знаменитых операций в истории израильской разведки – убийство Абу Джихада, второго человека в ООП. Он провел долгую и опасную операцию по наблюдению на вилле палестинцев в Тунисе и обучил свою убойную команду в пустыне Негев. Затем теплой апрельской ночью он привел свою группу, состоявшую из бойцов саярет,[23] в дом и застрелил Абу Джихада в присутствии его жены и детей. Вспоминая об этой ночи сейчас, он все еще видел, какая ненависть светилась в их черных глазах.

Через полтора года после убийства группа британских разведофицеров и офицеров парашютно-десантных частей особого назначения, занятых борьбой против террора, насаждаемого ИРА, приехала в Тель-Авив для изучения тактики израильтян. Ари Шамрон вызвал Габриеля в академию и заставил его прочесть за завтраком лекцию о тунисской операции. Одним из тех, кто присутствовал на лекции, был лейтенант парашютно-десантных частей.

Из факса выползла фотография. Снимок был сделан после завтрака на память о духе сотрудничества между теми, кто ведет тайную войну в обеих странах. Габриель, вечно стеснявшийся сниматься, был в солнечных очках и панаме, скрывавших его внешность. А мужчина рядом с ним смотрел прямо в камеру. Габриель тщательно изучил его лицо.

Это был Кристофер Келлер.

24

Мюнхен. Цюрих

В Мюнхене курьер ждал Габриеля у выхода из самолета. У него были волосы цвета жженого сахара и опознавательный знак со словами: «Мистер Крамер – предприятия Хеллера». Габриель пересек вслед за ним аэровокзал, а затем – парковку, сквозь летевший снег, пока они не подошли к темно-синему «мерседесу».

– В отделении для перчаток лежит «беретта», а на заднем сиденье разная мелочь.

– Вы думаете обо всем.

– Мы существуем, чтобы служить людям. – Он протянул Габриелю ключи от машины. – Bon voyage.[24]

Габриель сел за руль и включил мотор. Десять минут спустя он уже мчался по шоссе Е-54 назад в Цюрих.

* * *

Швейцарцы – люди замкнутые и держащиеся своего племени – обладают почти животным чутьем на чужеземцев. Все, не соответствующее обычному распорядку, сообщается полиции, независимо от того, сколь это малозначительно. Собственно, швейцарские граждане настолько бдительны, что иностранные разведки, работающие в стране, рассматривают их как дополнительную службу безопасности. Учитывая это обстоятельство, Габриель старался вести себя как завсегдатай, шагая от машины к вилле Аугустуса Рольфе.

Он вспомнил об операции, которую проводила Контора года два-три назад. Группа агентов была направлена в Швейцарию, чтобы поставить «жучки» в квартире араба, подозреваемого в терроризме и жившего в маленьком городке неподалеку от Берна. Пожилая женщина заметила эту группу у дома, где жил араб, и позвонила в полицию, сообщая, что поблизости от ее дома появилась группа подозрительных мужчин. Через несколько минут группа была арестована, и об этом провале узнал весь мир.

Габриель поднялся вверх по Розенбюльвег. Знакомый силуэт виллы Рольфе с ее башенками и высоким портиком возник перед ним. Проехала машина, оставив в свежем снегу две черные ленты.

Габриель набрал у входа код на безключевом замке. Зажужжал зуммер, и засов отодвинулся. Габриель открыл калитку и пошел вверх по ступенькам. Через две минуты он уже был в вилле Рольфе и глухо шагал по темному холлу с маленьким фонариком в одной руке и «береттой» в другой.

* * *

В коридоре второго этажа царила кромешная тьма. Габриель пошел вперед, следуя за тоненьким лучиком своего фонарика. Анна сказала, что кабинет находится слева, окнами на улицу, это первая дверь после бюста. Габриель повернул ручку. Заперто. Ну конечно же. Он вынул из кармана пару маленьких металлических инструментов. Господи, как давно такое было? Академия, сто лет назад. Он был зеленым рекрутом, и Шамрон все время стоял над ним, громко ругаясь ему в ухо. «У тебя пятнадцать секунд. Твои товарищи умрут, если ты не откроешь эту дверь, Габриель!»

Он опустился на одно колено, всунул инструмент в замок и, держа фонарик в зубах, принялся за работу. Через минуту Под старательным напором Габриеля старый замок сдался. Габриель поднялся на ноги, вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

В комнате пахло древесным дымом, собакой и слегка табаком. Габриель поднял фонарик и провел им по комнате. Лужица света была такой маленькой, что ему пришлось обследовать комнату по два-три метра. В ней стояли кресла восемнадцатого века. Дубовый письменный стол эпохи фламандского Ренессанса. Книжные полки поднимались с паркета до лепного потолка.

Письменный стол Аугустуса Рольфе.

Странно, но он не казался столом могущественного человека. Это был захламленный стол ученого: куча бумаг, выцветший кожаный бювар, чашка со скрепками, стопка старинных книг. Габриель приподнял указательным пальцем обложку и ощутил запах старой бумаги и пыли. Он направил свет на первую страницу. Гёте.

Когда он закрывал книгу, свет фонарика упал на большую пепельницу из хрусталя. С десяток окурков лежали в беспорядке, точно отстрелянные гильзы на подстилке из пепла. Он внимательно оглядел окурки. Два разных сорта. По большей части это были «Бенсон-энд-Хеджес», а три были другие – «Силк катс». Старик, по всей вероятности, курил «Бенсон-энд-Хеджес», а вот кто курил «Силк катс»? Анна? Нет, Анна всегда курила «Житан».

Габриель снова занялся поисками бумаг о происхождении картин. Анна сказала, что Рольфе держал их в нижнем ящике с правой стороны, в папке с надписью «Личная корреспонденция». Этот ящик, как и вход в кабинет Рольфе, был заперт. Но на этот раз у Габриеля был ключ. Он открыл ящик и начал листать личные бумаги Аугустуса Рольфе.

Ему попалась папка, озаглавленная «Максимилиан». Он взял ее большим пальцем и указательным, затем приостановился. Имеет ли он право? Это ведь все равно что заниматься подглядыванием. Все равно что, прогуливаясь вечером по городу, смотреть в освещенное окно и видеть, как ссорится пара. Или как пожилой мужчина сидит один перед телевизором. Но что могла бы открыть ему эта папка? Что хранил этот человек о своем сыне? Что может узнать Габриель из этой папки о человеке по имени Аугустус Рольфе?

Он вытащил папку, положил ее на открытый ящик, раскрыл. Фотографии, вырезки из спортивных страниц европейских газет, похвальные отзывы товарищей по команде, большой материал из цюрихской газеты о несчастном случае с велосипедистом в Альпах:

«Он был хороший человек, и я горжусь тем, что у меня был такой сын, – сказал Аугустус Рольфе, известный цюрихский банкир в заявлении, опубликованном его адвокатом. – Нет слов, которые могли бы описать, как мне его не хватает».

Тщательно сложена, старательно датирована и озаглавлена. Аугустус Рольфе, возможно, не был согласен с тем, что сын выбрал такую профессию, пришел к выводу Габриель, но он как отец гордился им.

Габриель закрыл папку, положил ее на место и возобновил поиск «Личной корреспонденции». Еще одна папка привлекла его внимание: «Анна». Он снова помедлил, а потом вытащил папку. В ней были детские фотографии Анны, играющей на скрипке, приглашения на выступления и концерты, вырезки из газет, отзывы об ее исполнении и ее пластинках. Габриель особенно тщательно просмотрел фотографии. Он явственно увидел двух Анн – до самоубийства матери и после. Разница в ее внешности была поразительная.

Габриель закрыл папку и положил ее назад в ящик. Пора все-таки приниматься за дело. Он перебрал папки, пока не нашел той, на которой значилось: «Личная корреспонденция». Он вынул ее из ящика, положил на стол Рольфе и открыл. Письма – одни написанные от руки, другие напечатанные на профессиональных бланках. На немецком, французском, итальянском, английском языках – лингвистическое лоскутное одеяло, каким является Швейцария. Габриель быстро пролистал их, пока не дошел до конца. Тогда он вернулся к началу и медленно повторил процедуру. Результат был тот же.

Бумаги о происхождении картин исчезли.

* * *

Водя лучом фонарика по кабинету, Габриель вспомнил об учебной подготовке, которую проходил в академии. Инструктор привел его в комнату, обставленную как гостиничный номер, вручил ему документ и дал минуту на то, чтобы он нашел пять подходящих мест, где его спрятать. Если бы ему дали такое задание в кабинете Рольфе, а не в лжегостиничном номере, он мог бы найти сотню мест, чтобы спрятать документ. Под ложной доской в паркете, в большой книге, под ковром или под паркетом, в какой-нибудь мебели, в скрытом стенном сейфе. И такие возможности имелись в одном только кабинете. В хаотично построенной вилле Рольфе были тысячи мест, где можно спрятать коробку с документами. Этот человек построил подземный бункер для своей тайной коллекции картин. Если Рольфе хотел что-то спрятать, у Габриеля было очень мало шансов это найти.

Мысль о том, что придется уезжать из Цюриха с пустыми руками после столь тяжелого и опасного путешествия, была невыносима Габриелю. Отсутствие документов могло объясняться двумя причинами. Во-первых: они были изъяты Рольфе или кем-то вроде Вернера Мюллера. Во-вторых: Рольфе почему-то их переложил. Конечно же, это было возможно. Он же старик. А старые люди совершают ошибки. Память подводит. Названия на папках становится все труднее читать.

Габриель решил тщательно обследовать письменный стол.

В нем было четыре больших ящика – по два с каждой стороны, и Габриель начал с верхнего левого. Пошла монотонная рутина: вынуть папку, тщательно обследовать содержимое, вернуть ее на место, перейти к следующей.

У Габриеля ушло полчаса на то, чтобы обследовать все четыре ящика.

Ничего.

Он вытащил средний ящик: ручки, карандаши, обрывки бумаги, бутылочка клея, скоросшиватель. Миниатюрный магнитофончик. Габриель взял его и осмотрел при свете фонарика. Ленты внутри не было. Он тщательно обследовал ящик. Магнитофон есть, а лент нет. Странно.

Он закрыл ящик, откинулся в кресле Рольфе и устремил взгляд на письменный стол. Средний ящик… что-то не так. Он открыл его, заглянул внутрь, снова закрыл. Открыл, закрыл. Открыл, закрыл…

* * *

Сам ящик был четыре дюйма глубиной, а места в нем было меньше. Дюйма на два, прикинул Габриель, – возможно, даже еще меньше. Он попытался вытащить ящик совсем, но что-то мешало. Потянул сильнее. Безрезультатно.

Он посмотрел на свои часы. Он находился в вилле сорок пять минут – наверное, так долго находиться тут было неразумно. Теперь он стоял перед выбором: уйти или довериться интуиции.

Он встал, ухватил ящик обеими руками и потянул как можно сильнее. Помеха была устранена, и ящик упал на пол, рассыпав все свое содержимое.

Габриель поднял пустой ящик и перевернул его. Крепкий, хорошо сработанный, ненормально тяжелый. Габриель внимательно оглядел дно. Оно было очень толстым – пожалуй, в дюйм толщиной.

Уйти или довериться интуиции?

Выполнить все аккуратно было невозможно – во всяком случае, если он хотел быстро получить ответ. Он прислонил ящик к боку стола. Затем поднял ногу и изо всей силы ударил в ящик. Раз, два, три, пока дерево не треснуло.

* * *

Дно ящика состояло не из одной панели, а из двух, одинаковых по размеру, наложенных одна на другую. Между ними лежал большой квадратный конверт, пожелтевший от времени, с клапаном, закрепленным обтрепанной бечевкой. Бумаги о происхождении картин? Очень уж сложно задумал Рольфе скрыть эти бумаги. Габриель сбросил рассыпавшиеся куски дерева и взял конверт. Пальцы у него дрожали, когда он вскрывал его.

Он достал содержимое – пачку старых тоненьких бумажек и выложил их на стол. Он осторожно их перелистал, словно боялся, что они могут рассыпаться от прикосновения. Кроны… песеты… эскудо… фунты… Документы были копиями переводов в валюте и банковских счетов времен войны. Габриель посмотрел на даты. Первый перевод – нескольких тысяч швейцарских франков стокгольмскому «Юнион-банк» – был произведен в феврале 1942 года. Последний – перевод средств Банку Лиссабона – был произведен в июне 1944 года.

Он отложил в сторону тоненькие бумажки. За ними был лист простой белой бумаги без герба или фирменного знака. С левой стороны листа шел перечень имен – все немецкие. С правой стороны – перечень двенадцатизначных цифр. Габриель прочел несколько строчек:

КАРЛ МЕЙЕР 551829651318

МАНФРЕД КЁНИГ 948628468948

ЙОЗЕФ ФРИТШ 268349874625

Габриель собрал все тоненькие бумажки и поднял клапан на конверте. Он уже собирался положить туда бумаги, когда почувствовал, что в нижнем углу конверта что-то есть. Он просунул туда пальцы и вытащил содержимое.

Две фотографии.

Он посмотрел на первую: Аугустус Рольфе, молодой, красивый, богатый, сидит в ресторане. Судя по состоянию стола, выпито много вина. Рядом с ним сидит полный, нездоровый на вид мужчина в гражданском платье, со шрамами на щеках. Габриель не признал его.

Он переключил внимание на вторую фотографию. Терраса в альпийском доме – Рольфе стоит у балюстрады и любуется великолепным видом, с ним – двое мужчин в форме. Габриель узнал обоих.

Одним был Генрих Гиммлер. Другим – Адольф Гитлер.

* * *

Габриель вложил фотографии и документы обратно в конверт. Конверт был для документов, слишком большой, чтобы поместиться в кармане, поэтому Габриель засунул его спереди за брюки и для большей безопасности застегнул молнию своей кожаной куртки. Он окинул взглядом стол. С ящиком ничего уж не поделаешь – он разбит на куски. Габриель засунул ногой обломки под место для сидения и прикрыл их креслом Рольфе. «Беретта» лежала на кожаном бюваре Рольфе. Габриель сунул ее в карман и повернулся к выходу.

Он медленно продвигался по дороге, которую прокладывал слабый свет фонарика в виде авторучки. Снова у него было такое впечатление, что он осваивает комнату по кускам – на сей раз в обратном порядке. С каждым перемещением света появлялось что-то новое: дубовый письменный стол, кресла восемнадцатого века, кожаная оттоманка…

В дверях стоял мужчина с револьвером, нацеленным в сердце Габриеля.

25

Цюрих

Габриель швырнул фонарик через комнату, вытащил свою «беретту» и упал плашмя на пол. Мужчина, стоявший в дверях, выстрелил. Оружие было с глушителем, но вспышка выстрела была видна и в темноте. Пуля разрезала воздух над головой Габриеля и разбила окно за письменным столом Рольфе. Прежде чем мужчина мог снова выстрелить, Габриель встал на одно колено и выстрелил в направлении вспышки. Пули попали в цель – Габриель понял это, услышав, как они раздирают тело и крушат кости. Он вскочил и побежал, стреляя на ходу, как его учили в академии. Как он это делал столько раз прежде. Очутившись над лежавшим мужчиной, он опустил руку, приложил дуло к его уху и в последний раз выстрелил.

Тело содрогнулось и застыло.

Габриель встал на колени и обыскал карманы покойника: ни бумажника, ни ключей, ни денег. В нескольких футах от тела лежал девятимиллиметровый револьвер «глок». Габриель положил его в карман и вышел в коридор.

Рядом с центральной лестницей была ниша, в которой несколько высоких окон выходили на улицу. Габриель посмотрел вниз и увидел двух мужчин, топавших по лестнице к главному входу. Он перебежал через коридор к окнам, выходящим в задний сад. Там другой человек с пистолетом в руке стоял, расставив ноги, и говорил по рации.

Спускаясь по винтовой лестнице, Габриель выбросил из своей «беретты» пустые патроны и вставил запасную обойму. Он шел тем путем, который показала ему Анна в ту ночь, когда водила его к тайному сейфу: через большую столовую, через кухню, вниз по задней лестнице, через винный погреб в подсобку.

Он подошел к двери со стеклянным верхом, которая вела в сад. Габриель открыл на несколько дюймов дверь и выглянул. Мужчина с рацией и пистолетом крался по заснеженной террасе. Остальные были в доме – Габриель слышал топот ног по первому этажу над ним.

Он вышел наружу и пошел через сад прямо на человека с пистолетом.

– Эй ты там! Ты не видел, куда пошел этот болван? – произнес он быстро по-немецки.

Мужчина посмотрел на него в недоумении. А Габриель продолжал идти.

– Что с тобой, дядя? Ты что, оглох? Отвечай же!

Мужчина поднес рацию ко рту, Габриель поднял руку и стал стрелять. Пять выстрелов, последний – в грудь мужчины с расстояния в три фута.

Габриель посмотрел вверх на дом. Он увидел лучи фонариков, игравшие на задернутых портьерах. Затем портьеры раздвинулись и появилось лицо. Послышался крик. Застучали по стеклу.

Габриель повернулся и побежал через сад к стене – семи футов высотой по его прикидке, с рядом железных шипов по верху. Оглянувшись, он заметил, что двое мужчин выбежали из дома. Один стоял на коленях над мертвецом, второй обозревал сад при свете мощного фонаря.

Габриель подпрыгнул и ухватился за металлические шипы на верху стены. Луч света упал на него, и кто-то закричал по-немецки. Он подтянулся, отталкиваясь ногами от стены. Пуля ударила в штукатурку, затем другая. Габриель почувствовал, как на руках у него появились рваные раны.

Он перебросил ногу через стену и попытался перевалиться на другую сторону, но куртка зацепилась за шип, и он повис, ослепленный, – голова его была отчетливо видна в свете фонаря. Он изо всей силы дернулся, так что шип отпустил его, и рухнул в соседний сад.

Конверт выскользнул из его куртки и упал в снег. Габриель подобрал его, снова засунул в брюки и бросился бежать.

* * *

Вспыхнули галогеновые лампы, затопив ночь электрическим белым светом. Где-то зазвучала «тревога». Габриель бежал вдоль виллы, пока не добрался до другой стены – эта стена ограждала виллу от улицы. Он быстро взобрался на нее и спрыгнул на другую сторону.

Он оказался в узкой улице. В соседних виллах зажглись огни – швейцарцы со своей легендарной бдительностью. Он бежал по улице, а в голове звучала одиннадцатая заповедь Ари Шамрона: «Да не попадись им!»

Он добрался до Крэбюльштрассе, широкого бульвара, где была запаркована его машина. И бегом спустился по слегка отлогой улице, пока не заметил своей машины. Поскользнулся и упал на тротуар. Двое мужчин заглядывали в его машину, светя фонариками.

Он с трудом поднялся на ноги, и в этот момент фонарики мужчин осветили его. Он повернул в противоположном направлении и побежал вверх по холму. «Да предпримешь ты все, что угодно, лишь бы избежать ареста!»

Габриель вытащил «глок», который забрал у мужчины в кабинете, и продолжал бежать. Начинала сказываться усталость. Холодный воздух обжигал ему легкие, а во рту был вкус чего-то ржавого и крови. Пробежав немного, он увидел фары, спускающиеся с холма, – большой автомобиль «ауди», колеса его прокручивались в недавно выпавшем снегу.

Габриель оглянулся и посмотрел вниз. Двое мужчин бежали за ним. Никаких боковых улиц, никаких проулков – он в западне. «Да прольешь ты невинную кровь, если нужно!»

«Ауди» мчался прямо на него. Он остановился и вытянул руки, державшие «глок». Когда машина затормозила и, поскользив немного, остановилась в нескольких футах от него, он прицелился в силуэт за рулем. Но прежде чем он успел выстрелить, дверца со стороны пассажира распахнулась.

– Габриель, залезайте! – крикнула Анна Рольфе. – Быстро.

* * *

Она ехала так же стремительно, как играла на скрипке. Одна рука на руле, другая вцепилась в рычаг переключения передач. Вниз по Цюрихбергу, через Лиммат, на тихие улицы в центре города. Габриель внимательно смотрел через плечо.

– Теперь можно поехать и потише.

Она сбавила скорость.

– Где вы научились так водить машину?

– Я ведь жила в Цюрихе, и у меня была куча денег. Когда я не занималась на скрипке, я носилась вокруг Цюрихзее в одной из машин отца. К тому времени когда мне исполнился двадцать один год, я разбила три машины.

– Поздравляю.

– Вам не идет злопыхательство, Габриель. Мои сигареты в отделении для радиоприемника. Окажите услугу – раскурите одну для меня.

Габриель открыл консоль и вынул пачку «Житан». Он поднес к сигарете зажигалку с приборной доски. Дым попал в горло, и он чуть не задохнулся.

Анна рассмеялась:

– Нет, вы только представьте себе некурящего израильтянина.

– Какого черта вы тут делаете?

– И это все, что вы можете мне сказать? Ведь если б я не появилась, вас бы арестовали.

– Нет, если б вы не появились, я был бы мертв. Тем не менее я по-прежнему хочу знать, какого черта вы тут делаете. Рами разрешил вам уехать из виллы?

– Я подозреваю, что к этому времени он, наверное, обнаружил, что меня там нет.

– А как вы сбежали?

– Я поднялась наверх, в мою студию, позаниматься. Поставила пленку с особенно длинной пьесой. Об остальном, полагаю, вы можете догадаться.

– И как же вы выехали?

– Карлос сказал Рами, что он едет в деревню за покупками. Я лежала на заднем сиденье под одеялом.

– Надо полагать, несколько десятков сотрудников моей службы заняты сейчас отчаянным и бессмысленным поиском вас. Это было очень глупо с вашей стороны. А как вы добрались до Цюриха?

– Конечно, прилетела.

– Прямиком из Лиссабона?

– Да.

– И сколько же времени вы здесь?

– Около двух часов.

– Вы заходили в дом отца?

Она отрицательно покачала головой.

– Подъехав, я увидела двух мужчин, сидевших в припаркованной машине. Сначала я решила, что это частная охрана. А потом поняла: что-то не в порядке.

– Как же вы поступили?

– Я решила, что небезопасно ждать в машине, поэтому стала ездить по окрестностям в надежде встретить вас до того, как вы попытаетесь туда войти. Я, конечно, вас упустила. А потом услышала вой «тревоги».

– Вы кому-нибудь говорили, что едете сюда?

– Нет.

– Вы уверены?

– Конечно, уверена. А что?

– Потому что это многое объясняет. Это значит, что вилла находится под постоянным наблюдением. Это значит, они знают, что мы сюда возвращались. Это значит, что они следовали за мной в Рим. И следуют за мной все время с тех пор.

– А что произошло в доме отца?

* * *

Когда Габриель закончил свой рассказ, Анна спросила:

– Вы по крайней мере добыли бумаги о происхождении картин?

– Они исчезли.

– Этого не может быть.

– Кто-то, должно быть, добрался до них раньше нас.

– А вы нашли еще что-нибудь?

«Я нашел фотографию вашего отца с Адольфом Гитлером и Генрихом Гиммлером, любующимися видом из Бергхофа в Берхтесгадене».

– Нет, – сказал Габриель. – Я ничего не нашел.

– Вы в этом уверены? Вы не воспользовались возможностью порыться в личных бумагах моего отца?

Габриель пропустил это мимо ушей.

– Ваш отец курил?

– Какое это имеет теперь значение?

– Пожалуйста, ответьте на мой вопрос. Ваш отец курил?

– Да, мой отец курил!

– Какие сигареты?

– «Бенсон-энд-Хеджес».

– Он никогда не курил «Силк катс»?

– Он очень твердо держался своих привычек.

– А кто-нибудь другой в доме курил такие?

– Мне об этом не известно. А почему вы спрашиваете?

– Потому что кто-то недавно курил в кабинете вашего отца «Силк катс».

Они подъехали к озеру. Анна подвела машину к тротуару.

– Куда мы едем?

– Вы возвращаетесь в Португалию.

– Нет, ничего подобного. Мы будем заниматься этим вместе или не будем вообще. – Она включила скорость. – Куда же мы едем?

26

Лион

Есть люди, которых оскорбила бы установка в их доме звукозаписывающей аппаратуры, включающейся от звука голоса. Профессор Эмиль Якоби не принадлежал к их числу. Вся его жизнь была в работе, и у него не было времени ни на что другое – и, уж безусловно, ни на что такое, что могло доставить ему неприятность, если бы попало на видеопленку.

В его квартиру на рю Лантерн непрерывным потоком шли визитеры – люди с малоприятными воспоминаниями из прошлого; с рассказами, услышанными про войну. Как раз на прошлой неделе пожилая женщина рассказала ему о поезде, остановившемся около ее деревни в 1944 году. Она играла с группой подружек на лугу возле железнодорожной колеи, и они услышали стоны и поскребывания, доносившиеся из товарных вагонов. Подойдя к поезду, они увидели, что там люди, – жалкие несчастные люди, которые просили есть и пить. Теперь-то эта женщина поняла, что то были евреи и что ее страна позволила нацистам везти этот человеческий груз по железной дороге в лагеря смерти на востоке.

Если бы Якоби попытался записать ее рассказ от руки, он не сумел бы все передать. Если бы он поставил перед ней магнитофон, она могла бы застесняться. Якоби по опыту знал, что большинство пожилых людей нервничают перед магнитофонами или видеокамерами. Поэтому они сидели в его уютной тесной квартире, точно старые друзья, и пожилая женщина рассказывала свою историю, не отвлекаясь тем, что перед ней блокнот или магнитофон. А потайная система Якоби тем временем записывала каждое ее слово.

Сейчас профессор слушал пленку. Машина, по обыкновению, была поставлена на большую громкость. Он считал, что это помогает сосредоточиться, перекрывая шум улицы и голоса студентов, живущих в соседней квартире. Из его машины звучал не голос пожилой женщины. Это был голос мужчины – того, что приходил накануне. Габриеля Аллона. Удивительная история – рассказ об Аугустусе Рольфе и его пропавшей коллекции картин. Якоби обещал израильтянину никому не говорить об их разговоре, но когда эта история всплывет на свет – а Якоби понимал, что она со временем всплывет, – он будет готов об этом написать. Он поставит еще один синяк под глазом своих смертельных врагов – финансовой олигархии Цюриха. Его популярность в родной стране упадет еще ниже. Это радовало его. Мыть нужники – грязная работа.

Эмиль Якоби был всецело поглощен этой историей – не меньше, чем в первый раз, когда слушал ее, поэтому не заметил, что в его квартиру проник некто… пока не стало слишком поздно. Якоби открыл было рот, чтобы позвать на помощь, но мужчина железным захватом заглушил его крик. Профессор заметил, как блеснуло лезвие направленного на него ножа, и почувствовал острую боль у основания горла. Последнее, что он увидел, – это как убийца взял магнитофон, опустил его в карман и направился к выходу.

27

Вена

На западной окраине Вены Габриелю пришлось крепко вцепиться в руль, так как руки у него тряслись. Он не был в этом городе с того вечера, когда взорвалась бомба, – с того вечера, когда были пожар и кровь и была произнесена тысяча лживых слов. Он услышал вой сирены и не был уверен, происходит это в действительности или в воспоминаниях, пока синие огни «скорой помощи» не засверкали в его зеркальце заднего вида. Он съехал на обочину – сердце так и стучало о ребра. Он вспомнил, как ехал в «скорой помощи» с Леей и молился, чтобы она избавилась от боли ожогов, какую бы цену ни пришлось за это заплатить. Он вспомнил, как сидел возле раздробленного тела своего сына, а в это время в соседней комнате начальник австрийской службы безопасности кричал на Ари Шамрона, ругая его за то, что он превратил центр Вены в зону войны.

Габриель вернул машину в поток транспорта. Необходимость вести машину помогла утихомириться его взбунтовавшимся чувствам. Пятью минутами позже он остановился в квартале Стефансдом у магазина сувениров. Анна открыла глаза:

– Куда вы?

– Подождите меня здесь.

Он вошел в магазин и через пару минут вернулся к машине с полиэтиленовым пакетом в руке. Он протянул его Анне. Она вынула оттуда пару больших солнечных очков и бейсбольное кепи со словом «Вена» на тулье.

– А что прикажете мне с этим делать?

– Вы помните, что произошло в Лиссабонском аэропорту в тот вечер, когда вы показали мне место, где находилась отсутствующая коллекция вашего отца?

– Это был долгий вечер, Габриель. Освежите мою память.

– Женщина остановила вас и попросила автограф.

– Это случается постоянно.

– Именно это я и имею в виду. Так что наденьте их.

Она надела солнечные очки и заткнула волосы под кепи. Оглядела себя в зеркальце пудреницы и, повернувшись, посмотрела на него:

– Как я выгляжу?

– Как знаменитость, которая пытается спрятаться с помощью пары больших очков и дурацкой шапки, – устало произнес он. – Но пока сойдет.

Он подъехал к отелю «Кайзерин Элизабет» на Вайбурггассе и зарегистрировался под фамилией Шмидт. Им дали номер с полами медового цвета. Анна упала на кровать, как была – в кепи и очках.

Габриель прошел в ванную и долго рассматривал свое лицо в зеркале. Он поднес правую руку к носу, ощутил запах пороха и огня и увидел лица двух мужчин, которых он убил на вилле Рольфе в Цюрихе. Открыл кран горячей воды, вымыл руки и шею. Внезапно ванная наполнилась призраками – бледными безжизненными мужчинами с пулевыми отверстиями на лице и на груди. Габриель опустил глаза и увидел, что раковина полна крови. Он вытер руки о полотенце, но без толку: на них по-прежнему была кровь. Потом комната завращалась, и он упал на колени перед стульчаком.

* * *

Когда он вернулся в спальню, Анна лежала с закрытыми глазами.

– Вы в порядке? – пробормотала она.

– Я пойду на улицу. А вы никуда не выходите. И не открывайте двери никому, кроме меня.

– Вы ненадолго, верно?

– Не слишком.

– Я буду вас ждать, – сказала она, впадая в сон.

– Как скажете.

И она тут же заснула. Габриель накрыл ее одеялом и вышел.

* * *

Спустившись вниз, в холл, Габриель сказал услужливому портье по-венски, чтобы фрау Шмидт не тревожили. Портье кивнул с таким видом, словно хотел создать впечатление, что готов отдать жизнь, лишь бы никто не помешал отдыху фрау Шмидт. Габриель подтолкнул к портье несколько шиллингов и вышел из отеля.

Он погулял по Штефансплац, проверяя, нет ли за ним «хвоста», запоминая лица. Затем вошел в собор и прошел сквозь скопления туристов к боковому алтарю. Посмотрел на запрестольную икону, изображавшую мученичество святого Штефана. Габриель как раз закончил реставрацию этого полотна в тот вечер, когда взорвали машину Леи. Его работа хорошо сохранилась. Только наклонив голову, чтобы посмотреть на полотно при косо падающем свете, он смог увидеть разницу между нанесенным слоем краски и оригиналом.

Он повернулся и оглядел лица людей, стоявших позади. Он не признал никого. Но нечто другое поразило его. Все они были точно в трансе от красоты запрестольной иконы. По крайней мере хоть что-то хорошее появилось в результате его пребывания в Вене. Он в последний раз взглянул на полотно, затем вышел из собора и направился в Еврейский квартал.

* * *

Варварская мечта Адольфа Гитлера избавить Вену от евреев была в значительной мере осуществлена. До войны тут жило что-то около двухсот тысяч евреев, многие – в муравейнике улиц вокруг Юденплац. Теперь же там осталось всего несколько тысяч, главным образом вновь прибывшие с востока, и старый Еврейский квартал превратился в ряды магазинов, ресторанов и ночных клубов. Среди венцев он был известен как Бермудский треугольник.

Габриель прошел мимо закрытых баров на Штернгассе, затем свернул в извилистый проулок, который привел его к каменной лестнице. Наверху лестницы была тяжелая, утыканная гвоздями дверь. Рядом с дверью – маленькая медная дощечка: «Претензии военного времени и запросы. Только по договоренности». Он нажал на звонок.

– Что вам угодно?

– Я хотел бы увидеть мистера Лавона, пожалуйста.

– Вам назначено?

– Нет.

– Мистер Лавон не принимает без назначения.

– Боюсь, у меня чрезвычайные обстоятельства.

– Могу я узнать ваше имя, пожалуйста?

– Скажите ему, что это Габриель Аллон. Он меня вспомнит.

* * *

Комната, в которую провели Габриеля, была классически венской по своим пропорциям и обстановке: высокий потолок, натертый деревянный пол, блестевший в лучах света, падавшего из высоких окон, книжные полки, провисшие под тяжестью бесчисленных томов и папок. Лавон выглядел тут затерянным. Но сливаться с фоном было особым даром Лавона.

Однако в данный момент он рискованно балансировал наверху библиотечной лесенки, листая содержимое объемистой папки и что-то бормоча про себя. Свет из окон освещал его в зеленоватых тонах, и тут Габриель понял, что стекла здесь пуленепробиваемые. Внезапно Лавон поднял глаза от своих бумаг и слегка наклонил голову, чтобы видеть поверх пары заляпанных очков для чтения с полукруглыми стеклами, которые сидели на кончике его носа. На папку упал пепел с сигареты. Он, казалось, этого не заметил, так как закрыл папку, поставил ее на место и улыбнулся:

– Габриель Аллон! Ангел-мститель Шамрона! Бог ты мой, что ты тут делаешь?

Он спустился по лесенке, как человек, у которого от старости все болит. Как всегда, он, казалось, надел на себя всю имевшуюся у него одежду: голубую рубашку на пуговицах, бежевый свитер, шерстяную кофту, обвисший пиджак «в елочку», который выглядел на размер больше, чем нужно. Лавон был небрежно побрит, и на ногах у него были носки без ботинок.

Он взял Габриеля за руки и поцеловал в щеку. «Как же давно это было? Двадцать пять лет назад», – подумал Габриель. По лексикону операции «Гнев Господень», Лавон был филер. Археолог по образованию, он выслеживал членов «Черного сентября», изучал их привычки и придумывал, как их убить. Он был блестящим наблюдателем, хамелеоном, который мог меняться в зависимости от окружающей среды. Эта операция потребовала от всех них невероятного физического и психологического напряжения, но Габриель помнил, что Лавон пострадал больше всех. Работая один, на периферии, подолгу находясь среди врагов, он стал страдать хроническим заболеванием желудка, снявшим тридцать фунтов с его и без того худой фигуры. Когда все было кончено, Лавон стал заместителем профессора в Ивритском университете, а выходные дни проводил на раскопках на Западном Берегу. Вскоре он услышал другие голоса. Подобно Габриелю, он был сыном родителей, переживших геноцид. Поиски древних реликвий показались ему пустяками, ведь столько было всего нераскопано о ближайшем прошлом. Он обосновался в Вене и употребил свои немалые таланты на работу другого рода: стал выслеживать нацистов и награбленное ими добро.

– Так что же привело тебя в Вену? Дела? Развлечения?

– Аугустус Рольфе.

– Рольфе? Банкир? – Лавон наклонил голову и уставился на Габриеля поверх очков. – Габриель, ты же не был из тех, кто… – Он изобразил из своей руки револьвер.

Габриель расстегнул молнию на куртке, достал конверт, который он забрал из ящика в письменном столе Рольфе, и протянул его Лавону. Тот вскрыл конверт с такой осторожностью, словно у него в руках был кусок античной керамики, и достал содержимое. Он посмотрел на первую фотографию, потом на вторую – на его лице не отразилось ничего. Потом поднял глаза на Габриеля и улыбнулся:

– Ну и ну, герр Рольфе хранил чудесные фотографии. Где ты их нашел, Габриель?

– В письменном столе старика в Цюрихе.

Лавон взял пачку документов.

– А эти?

– Там же.

Лавон снова просмотрел фотографии.

– Фантастика.

– То есть?

– Мне надо достать несколько папок. Я попрошу девочек подать тебе кофе и чего-нибудь поесть. Мы тут пробудем какое-то время.

* * *

Они сели напротив друг друга за квадратный большой стол – между ними лежала кипа папок. Габриель подумал о людях, приходивших сюда до него: пожилые люди, убежденные, что мужчина, живущий в квартире рядом, один из их мучителей в Бухенвальде; дети, старающиеся вскрыть номерной счет в Швейцарии, где их отец держал свои сбережения, прежде чем его отправили на восток, в архипелаг смерти. Лавон выбрал одну из фотографий – Рольфе сидит в ресторане рядом с мужчиной, у которого двойные шрамы на щеках, – и поднес ее к Габриелю.

– Узнаешь этого человека?

– Нет.

– Его звали Вальтер Шелленберг, бригаденфюрер СС. – Лавон взял из кипы верхнюю папку и раскрыл ее на столе перед собой. – Вальтер Шелленберг был главой Четвертого отдела Главной конторы по безопасности рейха. Четвертый отдел занимался разведкой за границей, что делало Шелленберга международным шпионом нацистской партии. С ним связаны некоторые наиболее драматичные эпизоды из истории разведки во время войны: инцидент с Венло, попытка выкрасть герцога Виндзорского и операция «Цицерон». На Нюрнбергском процессе он был осужден как член СС, но получил маленький срок – всего шесть лет тюрьмы.

– Шесть лет? Всего? Почему?

– Потому что в последние месяцы войны он добился выпуска нескольких евреев из лагерей смерти.

– Как это ему удалось?

– Он их продал.

– Тогда почему же величайший шпион нацистской партии ужинал с Аугустусом Рольфе?

– У разведок во всем мире есть одно общее: все они существуют на деньги. Даже Шамрон не смог бы выжить без денег. Но когда Шамрону нужны деньги, он просто кладет руку на плечо богатому другу и рассказывает ему, как он захватил Эйхмана. У Шелленберга была особая проблема. Его деньги ходили только в Германии. Ему нужен был банкир в нейтральной стране, который мог снабжать его валютой, а потом переправлять эти деньги через подставную компанию или как-либо иначе его агентам. Шелленбергу нужен был такой человек, как Аугустус Рольфе.

Лавон взял документы, которые Габриель вынул из письменного стола Рольфе.

– Возьмем вот этот перевод. Полторы тысячи фунтов перечислены со счетов «Пиллар энтерпрайзис лимитед» на счет мистера Айвана Эдберга в «Энскильде банк» в Стокгольме 23 октября тысяча девятьсот сорок третьего года.

Габриель внимательно просмотрел документ, затем вернул его через стол.

– Швеция была, конечно, нейтральной страной и рассадником для разведки в военное время, – сказал Лавон. – У Шелленберга наверняка находился там агент, если не целая сеть. Я подозреваю, что мистер Эдберг был одним из этих агентов. Возможно, глава команды и казначей сети.

Лавон положил ордер на перевод средств назад в папку и вынул другой документ. Он проглядел его сквозь свои очки для чтения, щурясь от дыма сигареты, которую держал в губах.

– Еще один ордер на перевод: тысяча фунтов стерлингов со счета «Пиллар энтерпрайзис лимитед» мистеру Хосе Суаресу на Лиссабонский банк. – Лавон опустил бумагу и посмотрел на Габриеля. – Португалия, как и Швеция, была нейтральной страной, и Лиссабон был местом развлечений для шпионов. Шелленберг сам действовал оттуда во время истории с герцогом Виндзорским.

– Значит, Рольфе был тайным банкиром Шелленберга. Но как это объясняет фотографию, на которой Рольфе находится в Берхтесгадене вместе с Гиммлером и Гитлером?

Лавон с благоговением истого венца приготовил следующую чашку кофе: точное количество густых сливок и ровно столько сахара, чтобы убрать горечь. Габриель подумал о том, как Лавон жил на конспиративной квартире в Париже и пил минеральную воду и слабый чай, потому что его больной желудок не переносил ничего больше.

– Все изменилось в Германии после Сталинграда. Даже те, кто действительно верил Гитлеру, понимали, что настал конец. Русские продвигались с востока, оккупация была неизбежна с запада. Все, кто за время войны накопил богатства, отчаянно хотели удержать их. И к кому, ты думаешь, они обратились?

– К банкирам Швейцарии.

– И Аугустус Рольфе был единственным в своем роде, кто имел возможность нажиться на изменениях в приливах войны. Судя по этим документам, похоже, что он был важным агентом Вальтера Шелленберга. Я подозреваю, что нацистские шишки питали глубочайшее уважение к герру Рольфе.

– Как к человеку, которому можно было доверить свои деньги?

– Свои деньги. Свои украденные сокровища. Все.

– А что ты скажешь насчет этого списка, где стоят имена и банковские счета?

– По-моему, вполне можно предположить, что это его германские клиенты. Я сверю эти фамилии с нашими данными и посмотрю, не соответствуют ли они известным членам СС и нацистской партии, но я подозреваю, что это псевдонимы.

– В банковских архивах могут быть другие записи, связанные с этими счетами?

Лавон отрицательно покачал головой:

– Обычно настоящие фамилии владельцев номерных счетов известны только банковскому начальству. Чем знаменитее вкладчик, тем меньше народу знает фамилию обладателя счета. Если эти счета принадлежали нацистам, я сомневаюсь, чтобы кто-либо знал о них, кроме Рольфе.

– Коль скоро он хранил этот список после стольких лет, значит ли это, что счета до сих пор существуют?

– Я полагаю, это возможно. Это зависит в значительной степени от того, кому они принадлежали. Если владелец счета был в состоянии выбраться из Германии по окончании войны, тогда я сомневаюсь, чтобы такой счет все еще существовал. Если же владелец счета был арестован союзниками…

– …тогда вполне возможно, что его деньги и ценности все еще находятся в сейфе банка Рольфе.

– Возможно, но едва ли. – Лавон собрал документы и фотографии и положил их обратно в конверт. Затем посмотрел на Габриеля и сказал: – Я ответил на все твои вопросы. Теперь настало время тебе ответить на мои.

– Что ты хочешь узнать?

– Вообще-то всего одну вещь, – сказал Лавон, держа в руке конверт. – Мне хотелось бы знать, какого черта ты занимаешься секретными бумагами Аугустуса Рольфе.

* * *

Лавон ничего так не любил, как хорошую историю. Это всегда было так. Во время операции, связанной с «Черным сентябрем», они с Габриелем оба не спали – Лавон из-за желудка, Габриель из-за угрызений совести. Габриель вспомнил сейчас, как Лавон сидел на полу, худющий, скрестив ноги, и спрашивал Габриеля, каково это убить человека. И Габриель рассказывал ему, потому что ему нужно было кому-то об этом рассказать.

«Значит, нет Бога, – сказал тогда Лавон. – Существует только Шамрон. И Шамрон решает, кто будет жить, а кто умрет. И он посылает таких, как ты, парней осуществлять его страшную месть».

Сейчас, как и тогда, Лавон не смотрел на Габриеля, пока тот говорил. Он смотрел вниз, на свои руки и вертел зажигалку ловкими маленькими пальцами, пока Габриель не кончил.

– У тебя есть список картин, которые были взяты из тайного хранилища?

– Есть, но я не уверен, насколько он точен.

– В Нью-Йорке есть один человек. Он посвятил свою жизнь произведениям искусства, украденным нацистами. Он знает содержимое всех коллекций, всех денежных переводов, всего, что было найдено и возвращено, всего, что все еще неизвестно где. Если кто-то и знает что-либо о том, как Аугустус Рольфе собирал свою коллекцию, – это он.

– Спокойно, Эли. Очень спокойно.

– Дорогой мой Габриель, другого пути я не знаю.

Они надели пальто, и Лавон проводил его через Юденплатц.

– А дочь знает что-нибудь об этом?

– Пока еще нет.

– Я тебе не завидую. Я позвоню тебе, когда услышу что-либо от моего друга в Нью-Йорке. А пока иди к себе в отель и отдохни. Вид у тебя не очень хороший.

– Не помню, когда я в последний раз спал.

Лавон покачал головой и положил маленькую руку на плечо Габриелю.

– Ты снова убил кого-то, Габриель. Я это вижу по твоему лицу. Мету смерти. Пойди к себе в номер и вымой лицо.

– А ты будь умницей и почаще смотри, что происходит за твоей спиной.

– Когда-то я следил, что происходит за твоей.

– Ты был лучшим из лучших.

– Я доверю тебе одну тайну, Габриель. Я по-прежнему самый лучший.

С этими словами Лавон повернулся и растворился в толпе на Юденплатц.

* * *

А Габриель направился в маленькую тратторию, где он ел последний раз со своими Леей и Дани. Впервые за десять лет он стоял там, где взорвалась машина. Он посмотрел вверх и увидел шпиль Святого Штефана, словно плывший над крышами домов. Внезапно подул ветер – Габриель поднял воротник пальто. Чего он ожидал? Что на него нахлынет горе? Ярость? Ненависть? К большому своему удивлению, он не чувствовал ничего. Он повернулся и под дождем пошел назад к своему отелю.

* * *

Просунутая под дверь его номера «Ди прессе» лежала на полу в нише. Габриель поднял газету и вошел в спальню. Анна все еще спала. В какой-то момент она разделась, и в приглушенном свете он увидел светящуюся кожу ее плеча. Газета упала из рук Габриеля на кровать рядом с ней.

На него навалилась усталость. Ему необходимо было поспать. Но где? На кровати? Рядом с Анной? Рядом с дочерью Аугустуса Рольфе? Как много она знала? Какие тайны скрывал от нее отец? Какие тайны скрыла она от Габриеля?

Он вспомнил слова Джулиана Ишервуда, который сказал ему в Лондоне: «Всегда считай, что она знает о своем отце и его коллекции больше, чем говорит тебе. Дочери склонны защищать своих отцов, даже когда они думают, что их отцы полнейшие мерзавцы». Нет, подумал Габриель, он не ляжет рядом с Анной Рольфе. В чулане он обнаружил дополнительное одеяло и подушку и постелил себе на полу. Впечатление было такое, что он лежит на холодном мраморе. Он протянул руку и вслепую пошарил по покрывалу в поисках газеты. Тихонько, чтобы не разбудить Анну, он раскрыл газету. На первой странице был рассказ об убийстве в Лионе швейцарского писателя Эмиля Якоби.

28

Вена

Уже стемнело, когда Эли Лавон позвонил Габриелю в номер. Анна пошевелилась и снова погрузилась в тревожный сон. Днем она сбросила одеяла и лежала без них, подставив тело холодному воздуху, проникавшему в приоткрытое окно. Габриель накрыл ее и спустился вниз. Лавон сидел в зальце и пил кофе. Он налил немного кофе Габриелю и протянул ему чашку.

– Сегодня я видел по телевизору твоего приятеля Эмиля Якоби, – сказал Лавон. – Похоже, кто-то вошел в его квартиру в Лионе и перерезал ему горло.

– Я знаю. А что ты услышал из Нью-Йорка?

– Считают, что между тысяча девятьсот сорок первым и сорок четвертым годами Аугустус Рольфе приобрел большое число картин импрессионистов и современных художников из галерей Люцерны и Цюриха, – картин, которые за несколько лет до того висели в галереях и домах, принадлежавших евреям в Париже.

– Вот это сюрприз, – пробормотал Габриель. – Большое число? Сколько?

– Неясно.

– Он купил их?

– Не совсем. Считают, что картины, приобретенные Рольфе, были частью крупных обменов, которые проводили в Швейцарии агенты Германа Геринга.

Габриель вспомнил, что говорил ему Джулиан Ишервуд о том, как алчно коллекционировал рейхсмаршал. Геринг имел неограниченный доступ в Жё де Помм, где собирались конфискованные во Франции произведения искусства. Он захватил сотни произведений современных художников, которые использовал в качестве бартера для обмена на произведения предпочитаемых им Старых мастеров.

– Ходят слухи, что Рольфе разрешено было приобретать картины за минимальные суммы, – сказал Лавон. – За такие, что были намного ниже их стоимости.

– В таком случае согласно швейцарскому законодательству его приобретения были абсолютно законны. Рольфе мог сказать, что покупал их честно. И даже если картины были краденые, по закону он не обязан был их возвращать.

– Похоже, что так. Но следует задать такой вопрос: почему Агустусу Рольфе разрешали покупать картины, прошедшие через руки Генриха Геринга, по заниженным ценам?

– У вашего приятеля в Нью-Йорке есть ответ на этот вопрос?

– Нет, но у тебя есть.

– О чем ты, Эли?

– А фотографии и банковские документы, которые ты нашел в столе Рольфе. Его связь с Вальтером Шелленбергом. Семья Рольфе занималась коллекционированием на протяжении поколений. У Рольфе были хорошие связи. Он знал, что происходит по ту сторону границы Франции, и хотел получить свой кусок.

– А Вальтеру Шелленбергу нужно было как-то вознаградить своего банкира в Цюрихе.

– Совершенно верно, – сказал Лавон. – Плата за услуги.

Габриель откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

– Что теперь, Габриель?

– Пора поговорить о том, чего я опасался.

* * *

Когда Габриель поднялся наверх в свой номер, Анна только начинала просыпаться. Он тихонько потряс ее за плечо, и она, вздрогнув, села, словно ребенок, еще не понимающий, где он находится. Она спросила, который час, и Габриель сказал ей, что дело близится к вечеру.

Когда она полностью пришла в себя, он пододвинул стул к концу кровати и сел. Он не включал свет: ему не хотелось видеть ее лицо. Она сидела выпрямившись, скрестив ноги, в накинутом на плечи одеяле и смотрела на Габриеля – даже в полутьме Габриель видел, как она впилась взглядом в его лицо.

Он рассказал ей о происхождении тайной коллекции ее отца. Он рассказал о том, что узнал от Эмиля Якоби, и о том, что профессора убили предыдущей ночью в его квартире в Лионе. Под конец он рассказал ей о документах, которые нашел в письменном столе ее отца, – документах, связывавших его с главным шпионом Гитлера – Вальтером Шелленбергом.

Окончив свой рассказ, он положил фотографии на кровать и прошел в ванную, чтобы дать ей возможность побыть одной. Он услышал щелчок включаемой у кровати лампы и увидел свет под дверью в ванную. Он открыл воду над раковиной и мысленно стал медленно считать. Когда прошло достаточно времени, он вернулся в спальню. И обнаружил, что Анна лежит, свернувшись в комок, тело ее тихо подрагивает, а рука сжимает фотографию отца, любующегося с Адольфом Гитлером и Генрихом Гиммлером видом из Бертесгадена.

Габриель выдернул фотографию из ее пальцев, прежде чем она успела ее уничтожить. Затем положил руку на ее голову и стал гладить по волосам. Анна громко зарыдала. Она задохнулась и закашлялась тяжелым кашлем курильщицы, после чего стала ловить ртом воздух.

Наконец она подняла глаза на Габриеля.

– Если мама когда-либо видела этот снимок… – она помедлила, раскрыв рот, слезы струились по ее щекам, – она бы…

Но Габриель прижал ладонь Анны к ее губам, прежде чем она закончила фразу. Он не хотел, чтобы она это произнесла. Не было необходимости. «Если бы ее мать увидела эту фотографию, она покончила бы с собой, – подумал он. – Она вырыла бы себе могилу, приложила бы револьвер ко рту и убила бы себя».

* * *

На этот раз Анна исчезла в ванной. Вернулась она спокойная, но глаза были красные, а кожа мертвенно-бледная. Она села на край кровати, держа фотографии и документы в руке.

– Что это?

– Похоже, перечень нумерованных счетов.

– Чьих нумерованных счетов?

– Фамилии немецкие. Мы можем лишь догадываться, кто эти люди.

Она внимательно, сдвинув брови, изучила список.

– Моя мать родилась в Рождество тысяча девятьсот тридцать третьего года. Я вам это когда-либо говорила?

– Дата рождения вашей матери никогда не возникала в разговоре между нами, Анна. Почему она вдруг возникла сейчас?

Она протянула ему список:

– Посмотрите на последнюю фамилию.

Габриель взял из ее рук документ. Его взгляд остановился на последней фамилии и номере: Алоис Риттер 251233126.

Он поднял глаза:

– Ну и что?

– Разве не любопытно, что мужчина с теми же инициалами, что и у моего отца, имеет счет с номером, где первые шесть цифр соответствуют дню рождения моей матери?

Габриель снова посмотрел на список: «Алоис Риттер… А.Р…251233… – Рождество, 1933…» Он опустил бумагу и посмотрел на Анну:

– А последние три цифры? Они что-то для вас значат?

– Боюсь, что нет.

Габриель посмотрел на цифры и закрыл глаза. 126… Где-то и когда-то он, безусловно, видел эти цифры в связи с данным делом. Он был обречен иметь безупречную память. Он никогда ничего не забывал. Мазки кистью при реставрации картины «Святой Штефан» в соборе. Мелодия, которую передавали по радио ночью, когда он бежал из отеля «Нидердорф», убив Али Хамиди. Запах оливок в дыхании Леи, когда он в последний раз поцеловал ее на прощание.

Затем – буквально через минуту – место, где он видел число 126

* * *

Анна всегда носила с собой фотографию брата. Это была его последняя фотография – лидера на одном из этапов «Тур Де Суисс» в день его смерти. Габриель видел эту фотографию на письменном столе Аугустуса Рольфе. Он взглянул на номер на велосипеде и на спине велосипедиста: 126.

Анна сказала вдруг:

– Похоже, что придется нам ехать назад, в Цюрих.

– Надо кое-что сделать с вашим паспортом и с вашей внешностью.

– А что не в порядке с моим паспортом?

– Там стоит ваше имя.

– А с моей внешностью?

– Абсолютно ничего, в том-то и проблема.

Он снял телефонную трубку и набрал номер.

* * *

Девушка по имени Ханна Ландау пришла в номер в десять часов вечера. На руках у нее были браслеты, и от нее пахло жасмином. На плече висел ящик, похожий на тот, в котором Габриель хранил свои кисти и краски. Она немного поговорила с Габриелем, затем взяла Анну за руку, повела в ванную и закрыла дверь.

Через час Анна вышла оттуда. Ее светлые волосы по плечи были коротко острижены и выкрашены в черный цвет; зеленые глаза стали голубыми от косметических линз. Она поразительно изменилась. Словно стала другой женщиной.

– Одобряете? – спросила Ханна Ландау.

– Снимите ее.

Израильтянка сделала «Полароидом» полдюжины фотографий Анны и разложила снимки на кровати, чтобы Габриель посмотрел их. Когда они кончили проявлять снимки, Габриель сказал:

– Вот этот.

Ханна отрицательно покачала головой:

– Нет, я думаю, – этот.

Она схватила снимок, не дожидаясь одобрения Габриеля, и вернулась в ванную. А Анна села перед зеркалом и долго рассматривала свое отражение.

Минут через двадцать Ханна снова появилась. Она показала свою работу Габриелю, затем пересекла комнату и положила ее на туалетный столик перед Анной.

– Поздравляю, мисс Рольфе. Вы теперь гражданка Австрии.

29

Цюрих

На полпути между Центральным вокзалом и Цюрихским озером находится центр банковского дела – Параденплац. Главные управления двух близнецов – «Креди суисс» и «Юнион-банк» Швейцарии – смотрят друг на друга свирепым взглядом через широкий простор серого булыжника. Это два гиганта швейцарского банковского дела, которые входят в число самых могущественных в мире. В их тени, вверх и вниз по Банхофштрассе, стоят другие большие банки и влиятельные финансовые организации с блестящими вывесками и начищенными стеклянными дверями. А по тихим боковым улочкам и переулкам между Банхофштрассе и рекой Силь разбросаны банки, которые мало кто замечает. Это приватные часовни швейцарских банкиров, места, где втайне люди молятся и исповедуются. Швейцарский закон запрещает этим банкам домогаться вкладов. Они могут именоваться банками, если хотят, но не обязаны это делать. Их трудно найти, легко пройти мимо, они заткнуты среди современных офисов или в комнатах городских домов, простоявших не одно столетие. В одних работают несколько десятков сотрудников, в других – всего горстка. Это во всех отношениях частные банки. Вот среди них-то на следующее утро и начали свои поиски Габриель и Анна Рольфе.

Она просунула руку Габриелю под локоть и потащила его по Банхофштрассе. Это был ее город, так что теперь руководство взяла в свои руки она. А Габриель всматривался в лица прохожих в поисках признаков узнавания. Если Анну где-то в мире и заметят, то это здесь. Но никто не обращал на нее внимания. Похоже, что макияж, быстро проведенный Ханой Ландау, срабатывал.

– С чего начнем? – спросил Габриель.

– Подобно большинству швейцарских банкиров, мой отец имел профессиональные счета в других швейцарских банках.

– Корреспондентские счета?

– Совершенно верно. Начнем с тех, с которыми, как мне известно, он имел дело в прошлом.

– Что, если счет не в Цюрихе? Что, если он в Женеве?

– Мой отец был цюрихцем до мозга костей. Ему никогда и в голову не пришло бы доверить свои деньги или свои ценности французу в Женеве.

– Если даже мы найдем счет, нет никакой гарантии, что мы получим доступ к нему.

– Это правда. Банкиры засекречивают счета в такой мере, в какой хочет владелец счета. Нам могут дать доступ лишь к номеру. Нам может потребоваться пароль, Нам могут указать на дверь. Но стоит попытаться, верно? Давайте начнем вот с этого.

И, изменив без предупреждения направление, она побежала через Банхофштрассе прямо перед быстро ехавшим трамваем, таща за руку Габриеля. Она повела его на маленькую улочку – Бэренгассе и остановилась у простой двери. Над дверью была сторожевая камера, а на каменной стене рядом с ней – медная табличка, такая маленькая, что ее можно и не заметить: «ХОФФМАН и УЭК, Бэренгассе, 43».

Анна нажала на звонок и стала ждать. Через пять минут они уже были снова на улице и направлялись в следующий по списку Анны банк. Там процедура заняла немного больше времени – семь минут по подсчету Габриеля, – но результат был тот же: снова на улице с пустыми руками.

Так оно и шло. Всякий раз процедура лишь слегка отличалась от предыдущей. После осмотра по охранной камере их впускали в вестибюль, где их встречал настороженный сотрудник банка. Переговоры вела Анна, всякий раз быстро, но вежливо, на Züridütsch. Наконец их вели в святая святых – внутренний офис, где хранятся тайные счета, и усаживали на стулья перед столом банкира. После нескольких пустопорожних любезностей банкир осторожно прочищает горло и вежливо напоминает, что это потеря времени, а на Банхофштрассе время – это, безусловно, деньги.

Затем Анна говорила:

– Я хотела бы иметь доступ к счету герра Алоиса Риттера.

Пауза, несколько ударов по клавиатуре компьютера, долгий внимательный взгляд на светящийся экран.

– Извините, но у нас нет счета на имя Алоиса Риттера.

– Вы уверены?

– Да, абсолютно.

– Благодарю вас. Извините, что мы отняли у вас ваше ценное время.

– Нисколько. Возьмите нашу карточку. Быть может, вам понадобятся наши услуги в будущем.

– Вы очень любезны.

Побывав в одиннадцати банках, они выпили кофе в маленьком ресторанчике под названием «Кафе Бриошь». Габриель начинал нервничать. Они болтались вокруг Банхофштрассе почти два часа. Их не могли не заметить.

Следующая остановка была у «Беккер и Пул», где их встретил сам герр Беккер. Он был весь накрахмаленный, и суетливый, и очень лысый. Кабинет у него был унылый и совсем голый, точно операционная. Когда он смотрел на экран своего компьютера, Габриель видел, как в протертых стеклах его очков призраками отражаются бегущие фамилии и номера.

Через минуту внимательного просмотра он оторвал взгляд от экрана и сказал:

– Номер счета, пожалуйста.

Анна по памяти произнесла:

– Двадцать пять-двенадцать-тридцать три-сто двадцать шесть.

Беккер отстучал на клавишах.

– Пароль?

Габриель почувствовал, как сжало грудь. Он поднял глаза и увидел, что герр Беккер смотрит на него поверх компьютера.

Анна слегка прочистила горло и сказала:

– Адажио.

– Прошу следовать за мной.

* * *

Маленький банкир провел их из своего кабинета в зал для просмотра с высоким потолком, стенами, обшитыми деревянными панелями, и квадратным столом с дымчатой стеклянной крышкой.

– Вам лучше уединиться тут, – сказал он. – Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее. Я принесу вам содержимое вашего счета через несколько минут.

Когда Беккер вернулся, в руках у него был металлический ящик-сейф.

– Согласно условиям хранения данного счета всякому назвавшему правильно номер счета и пароль разрешается доступ к сейфам, – сказал Беккер, опуская ящик на стол. – Все ключи у меня.

– Я поняла, – сказала Анна.

Насвистывая что-то немелодичное, Беккер достал из кармана тяжелую связку ключей и стал искать нужный ключ. Найдя его, он поднял ключ вверх, проверяя гравировку, затем вставил в замок и поднял крышку ящика. В воздухе мгновенно запахло гниющей бумагой. Беккер отошел на почтительное расстояние.

– Есть еще один ящик-сейф. Боюсь, он слишком большой. Вы его тоже хотите посмотреть?

Габриель и Анна переглянулись через стол и одновременно произнесли:

– Да.

* * *

Габриель подождал, когда Беккер выйдет из комнаты, и тогда открыл крышку. Их было шестнадцать, аккуратно свернутых, накрытых защитной пленкой: Моне, Пикассо, Дега, Ван Гог, Мане, Тулуз-Лотрек, Ренуар, Боннар, Сезанн, потрясающая «Обнаженная на отдыхе» Вюйяра. Даже Габриель, человек, привыкший работать с бесценными произведениями искусства, был потрясен количеством того, что оказалось перед ним. Сколько людей искали эти полотна? И сколько лет? Сколько слез было пролито по поводу их утраты? А они лежали тут, в ящике-сейфе под Банхофштрассе. Как и следовало. Как вполне логично.

Анна возобновила осмотр меньшего ящика. Она подняла крышку и стала извлекать из ящика содержимое. Сначала наличность – швейцарские франки, французские франки, доллары, фунты, марки, с которыми она легко расправилась, как человек, привыкший к деньгам. Затем появилась складная, как аккордеон, папка с документами и наконец кипа писем, перетянутых голубой резинкой.

Она сняла резинку, положила ее на стол и начала перебирать конверты своими длинными ловкими пальцами. Указательный палец, средний палец, четвертый палец, средний палец, передышка… Четвертый палец, средний палец, четвертый палец, средний палец, передышка… Она вытащила один конверт из кипы, проверила, по-прежнему запечатан ли он, затем поднесла к Габриелю.

– Вам, возможно, это будет интересно.

– А что это?

– Не знаю, – сказала она. – Но это адресовано вам.

Это была почтовая бумага человека из другого времени – светло-серая, размером А-4, наверху в центре – Аугустус Рольфе, никакой другой информации – ни номера факса, ни номера электронной почты. Только дата – накануне приезда Габриеля в Цюрих. Написано по-английски, от руки, человеком, уже не способным удобочитаемо писать. Так что письмо могло быть написано на любом языке и любым алфавитом. В присутствии Анны, смотревшей через его плечо, Габриель умудрился разобрать текст.

Дорогой Габриэль!

Надеюсь, вы не сочтете бесцеремонным то, что я решил адресоваться к Вам по Вашему настоящему имени, но мне уже некоторое время известно, кто Вы, и я восхищался Вашей работой и как реставратора произведений искусства, и как хранителя нашего народа. Швейцарский банкир многое слышит.

Если вы читаете это письмо, значит, я уже мертв. Это означает также, что Вы, по всей вероятности, нарыли немало информации о моей жизни, – информации, которую я надеялся сообщить Вам лично. Попытаюсь сделать это сейчас, после смерти.

Как Вам теперь уже известно, Вы были приглашены на мою виллу в Цюрихе не для того, чтобы почистить Рафаэля. Я связался с Вашей службой по одной-единственной причине: я хотел, чтобы Вы забрали мою вторую коллекцию – коллекцию, тайно хранившуюся в подземелье моей виллы, о чем – я уверен – Вы уже знаете, и вернули эти творения их законным владельцам. Если законные владельцы не могут быть найдены, я хотел, чтобы эти полотна висели в музеях Израиля. Я обратился к Вашей службе, так как предпочитал, чтобы все это было произведено без шума, не навлекая дополнительного позора на мою семью или мою страну.

Картины были приобретены формально законно, но совершенно нечестно. «Покупая» их, я знал, что они были конфискованы из коллекций евреев – торговцев искусством и коллекционеров – во Франции. За годы любование ими дало мне не один час несказанного восторга, но подобно мужчине, спящего с женщиной, не принадлежащей ему, я чувствовал болезненные угрызения совести. И я хотел вернуть эти полотна до моей смерти – искупив злодеяния, совершеннные в этой жизни, прежде чем перейти в другую. По иронии судьбы, я нашел стимул в основах Вашей религии. В Йом Кипур человеку недостаточно выразить сожаление о совершенных им нечестных делах. Прощение можно получить, лишь пойдя к тем, кому нанесен ущерб, и покаявшись. Особенно созвучен мне был Исайя. Грешник спрашивает Господа: «Почему мы постимся, а Ты не видишь? Смиряем души свои, а Ты не знаешь?» И Господь ответил: «Потому что вы поститесь для ваших дел, для ссор и распрей и для того, чтобы дерзкою рукою бить других!»[25]

Моя алчность во время войны была столь же безмерна, как мое чувство вины теперь. В этом банке лежат шестнадцать полотен. Это остаток моей тайной коллекции. Пожалуйста, не уезжайте без них. Есть в Швейцарии люди, которые хотят, чтобы прошлое осталось таким, как есть, – погребенным в банковских сейфах на Банхофштрассе, и они не остановятся ни перед чем, чтобы это было так. Они считают себя патриотами, хранителями идеала Швейцарии – ее нейтралитета и ее жесткой независимости. Они крайне враждебно настроены к посторонним – особенно к тем, кто, по их мнению, угрожает их выживанию. Когда-то я считал этих людей своими друзьями – еще одна из моих многочисленных ошибок. К сожалению, им стало известно о моих планах раздать коллекцию. Они подослали ко мне человека из службы безопасности, чтобы попугать меня. Из-за этого визита я и пишу данное письмо. И из-за его хозяев меня теперь нет.

Последнее. Если Вы находитесь в контакте с моей дочерью Анной, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы ей не причинили вреда. Она достаточно настрадалась из-за моего безрассудства.

Искренне Ваш,

Аугустус Рольфе.

* * *

Маленький банкир ждал их в приемной. Габриель подал ему знак через стеклянную дверь, и он вошел в зал для просмотра.

– Чем могу быть полезен?

– Когда в последний раз вынимали содержимое этого счета?

– Извините, сэр, но это закрытая информация.

Анна сказала:

– Нам надо вынуть некоторые вещи. Нет ли у вас какой-нибудь сумки?

– К сожалению, у нас этого нет. Мы банк, а не универсальный магазин.

– Можем мы взять ящик?

– Боюсь, за это придется заплатить.

– Отлично.

– Весьма основательную сумму.

Анна указала на груду денег на столе:

– В какой валюте вы предпочитаете?

30

Цюрих

В булочной, в пяти милях к северу от Цюриха, Габриель позвонил по телефону и купил хлеб. Вернувшись в машину, он застал Анну за чтением письма, которое написал ее отец вечером, перед своим убийством. Руки ее тряслись. Габриель включил мотор, и машина влилась в поток транспорта на шоссе. Анна сложила письмо, сунула его обратно в конверт и положила конверт в ящик-сейф. Ящик этот, хранивший полотна, лежал на заднем сиденье. Габриель включил «дворники». Анна прижалась головой к окошку и смотрела, как по стеклу стекает вода.

– Кому вы звонили?

– Нам нужна будет помощь, чтобы выбраться из страны.

– Зачем? Кто может нас остановить?

– Те же, кто убил вашего отца. И Мюллера. И Эмиля Якоби.

– Как же они нас найдут?

– Вы въехали вчера в страну по вашему паспорту. Затем вы арендовали эту машину на ваше имя. Город-то ведь маленький. Так что нам следует действовать исходя из того, что им известно о нашем пребывании в стране и что кто-то видел нас на Банхофштрассе, хотя вы и изменили внешность.

– Кто эти они, Габриель?

Он вспомнил письмо Рольфе. «Есть в Швейцарии люди, которые хотят, чтобы прошлое осталось таким, как есть, – погребенным в банковских сейфах на Банхофштрассе, и они не остановятся ни перед чем, чтобы это было так».

Что, черт возьми, он хотел этим сказать? «Есть в Швейцарии люди…» Рольфе знал в точности, кто они, но даже в смерти любящий тайны старый швейцарский банкир не мог раскрыть слишком много. Однако ключи к разгадке и косвенные доказательства были налицо. С помощью предположений и догадок Габриель, пожалуй, сможет заполнить пустоты, оставленные стариком.

Инстинктивно он подошел к решению проблемы, словно это была картина, требующая реставрации, – картина, которая, к сожалению, немало пострадала на протяжении веков. Он подумал о картине Тинторетто, которую однажды восстанавливал, – варианте «Крещения Христа», который венецианский художник написал для приватной часовни. Это была первая работа Габриеля после взрыва в Вене, и он намеренно выбрал работу потруднее, чтобы забыться. Картина Тинторетто была как раз такой. За столетия исчезли большие куски оригинальной живописи. Собственно, на полотне было больше пустых мест, чем тех, где были краски. Габриелю, по сути, пришлось написать всю картину вокруг пятнышек оригинала. Наверное, так надо поступить и в данном случае – переписать всю историю вокруг нескольких пятнышек известных ему фактов.

Возможно, все происходило так…

Аугустус Рольфе, известный цюрихский банкир, решает раздать свою коллекцию картин импрессионистов – коллекцию, в которой, как он знает, содержатся работы, конфискованные у евреев во Франции. В соответствии со своим характером Рольфе хочет произвести передачу тихо, поэтому он вступает в контакт с израильской разведкой и просит, чтобы в Цюрих она прислала своего представителя. Шамрон предлагает Габриелю встретиться с Рольфе на его вилле, используя в качестве «крыши» реставрацию Рафаэля.

«К сожалению, им стало известно о моих планах раздать коллекцию…»

Рольфе где-то совершает ошибку, и об его плане передать картины Израилю узнает кто-то, кто хочет этому помешать.

Они считают себя патриотами, хранителями идеала Швейцарии – ее нейтралитета и ее жесткой независимости. Они крайне враждебно настроены к посторонним, особенно к тем, кто, по их мнению, угрожает их выживанию…

Кто может почувствовать угрозу себе от того, что некий швейцарский банкир передаст не совсем честно созданную коллекцию картин Израилю? Другие швейцарские банкиры, у которых есть такие же коллекции? Габриель попытался посмотреть на это их глазами, с точки зрения этих «хранителей идеала Швейцарии – ее нейтралитета и ее жесткой независимости». Что произошло бы, если бы публика узнала, что Аугустус Рольфе обладает таким количеством картин, считавшихся навсегда утраченными? Крик поднялся бы оглушительный. Еврейские организации по всему миру накинулись бы на Банхофштрассе, требуя, чтобы банки открыли свои сейфы. Ничто меньше систематического поиска по всей стране не было бы приемлемо. Если бы вы были одним из этих так называемых хранителей идеала Швейцарии, вам было бы легче убить человека и украсть его коллекцию, чем отвечать на неприятные вопросы о прошлом.

«Они подослали ко мне человека из службы безопасности, чтобы попугать меня…»

Габриель вспомнил о сигаретах «Силк катс», которые он обнаружил в пепельнице на письменном столе в кабинете Рольфе.

«…человека из службы безопасности…»

Герхардта Петерсона.

Они встретились в Цюрихе в тихом кабинете Рольфе и стали обсуждать ситуацию как разумные швейцарские джентльмены – Рольфе курил свои «Бенсон-энд-Хеджес», Петерсон – свои «Силк катс».

«Зачем передавать картины сейчас, герр Рольфе? Прошло столько лет. Сейчас уже ничто не может изменить прошлого».

Но Рольфе неумолим, и тогда Петерсон устраивает так, чтобы Вернер Мюллер украл картины.

Рольфе знает, что на следующий день приезжает Габриель, тем не менее он настолько обеспокоен, что пишет ему письмо и оставляет его на секретном номерном счете. Затем оставляет фальшивый след. По телефону, который, как он знает, прослушивается, он назначает встречу в Женеве на следующее утро. Затем делает все необходимое, чтобы Габриель мог войти в виллу, и ждет.

Но в 3 часа ночи система охраны виллы внезапно отключается. Команда Петерсона входит в дом. Рольфе убивают, картины забирают. Шестью часами позже Габриель приезжает на виллу и обнаруживает тело Рольфе. В процессе допроса Петерсон выясняет, как старик собирался передать свою коллекцию. Он понимает также, что план Рольфе пущен в ход в большей мере, чем он представлял себе. Он выпускает Габриеля, предупреждает, чтобы тот не появлялся больше на швейцарской земле, и ставит его под наблюдение. Возможно, он и Анну ставит под наблюдение. Когда Габриель начинает свое расследование, Петерсон узнает об этом. Он устраивает подчистку. Вернера Мюллера убивают в Париже, а его галерею уничтожают. Засекают встречу Габриеля с Эмилем Якоби в Лионе, и тремя днями позже Якоби убит.

Анна отломила кусок от хлеба.

– Кто это – «они»? – повторила она.

А Габриель подумал: сколько времени он молчал, сколько миль за это время проехал.

– Я не уверен, – сказал он. – Но возможно, все происходило так…

* * *

– Вы в самом деле думаете, это возможно, Габриель?

– Собственно, это единственное логическое объяснение.

– Господи, кажется, меня сейчас стошнит. Я хочу выбраться из этой страны.

– Я тоже.

– Словом, если вы правы в своей теории, есть еще один вопрос, на который надо найти ответ.

– А именно?

– Где теперь эти картины?

– Там, где они всегда были.

– Где, Габриель?

– Здесь, в Швейцарии.

31

Барген, Швейцария

В трех милях от границы с Германией, в конце узкой долины, усеянной лесозаготовительными деревушками, стоит унылый маленький городок Барген, знаменитый в Швейцарии лишь по одной причине, а именно: это самый северный город в стране. Возле шоссе находится газоколонка и рынок с гравиевым паркингом. Габриель выключил мотор, и они с Анной стали ждать в стальном свете дня.

– Сколько им надо времени, чтобы добраться сюда?

– Не знаю.

– Мне надо в туалет.

– Придется потерпеть.

– Я всегда думала, какая у меня была бы реакция в такой ситуации, как сейчас, и теперь нашла ответ. При наличии опасности, в ситуации жизнь-или-смерть, у меня возникает неодолимое желание помочиться.

– Вы обладаете невероятной силой и умением сосредоточиться. Используйте их.

– Вы бы так поступили?

– Я никогда не мочусь.

Она сжала ему руку выше локтя, но осторожно, чтобы не причинить боли поврежденной руке.

– Я слышала ваши звуки в ванной в Вене. Я слышала, как вас рвало. А ведете вы себя так, точно ничто вас не тревожит. Но вы же человек, в конце-то концов, Габриель Аллон.

– Почему бы вам не выкурить сигаретку? Возможно, это поможет вам переключить мысли на что-то другое.

– Что вы чувствовали, когда убивали тех людей в доме моего отца?

Габриель подумал об Эли Лавоне.

– У меня не было времени размышлять о морали или о последствиях моих действий. Если бы я не убил их, они убили бы меня.

– Я полагаю, вполне возможно, это они убили моего отца.

– Да, возможно.

– В таком случае я рада, что вы убили их. Это плохо, что я так думаю?

– Нет, это вполне естественно.

Она последовала его совету и закурила.

– Вот теперь вы знаете все грязные тайны моей семьи. А я сегодня поняла, что на самом деле ничего не знаю о вас.

– Вы знаете обо мне больше, чем многие.

– Я знаю немного о том, что вы делаете… но ничего не знаю о вас.

– Так оно и должно быть.

– Да перестаньте, Габриель. Неужели вы действительно такой холодный и неприступный, как делаете вид?

– Мне говорили, что моя проблема – чрезмерная озабоченность.

– А-а! Это уже кое-что. Расскажите мне дальше.

– А что вы хотите знать?

– У вас на пальце кольцо. Вы женаты?

– Да.

– Вы живете в Израиле?

– Я живу в Англии.

– У вас есть дети?

– У нас был сын, но он погиб от бомбы террориста. – Он холодно посмотрел на нее: – Что еще вам хотелось бы узнать обо мне, Анна?

* * *

Он полагал, что действительно обязан ей кое-чем после всего, что она выложила ему о себе и своем отце. Но было тут и еще кое-что. Он вдруг обнаружил, что действительно хочет, чтобы она узнала больше. И он рассказал ей о вечере в Вене десять лет назад, когда его враг, палестинский террорист по имени Тарик аль-Хурани, подложил бомбу под его машину – бомбу, которая должна была уничтожить его семью, так как палестинец знал: это причинит Габриелю куда большую боль, чем собственная смерть.

Произошло это после ужина. Лея нервничала на протяжении всего ужина, так как по телевизору, установленному над баром, показывали, как на Тель-Авив сыплются ракеты «Скад». Лея была хорошей израильтянкой: ей невыносима была мысль, что она ест пасху в милом маленьком итальянском ресторанчике в Вене, тогда как ее мать сидит в своей квартире в Тель-Авиве с заклеенными окнами и с противогазом на лице.

После ужина они прошли сквозь летевший снег к машине Габриеля. Он посадил Дани в детское креслице и пристегнул его, затем поцеловал жену, сказав ей, что будет занят допоздна. Это было задание от Шамрона: речь шла об иракском офицере безопасности, который строил планы убийства евреев. Этого он Анне Рольфе не сказал.

Когда он повернулся и пошел прочь, мотор в машине заработал не сразу, а зачихал, так как бомба, которую поставил Тарик, питалась от батареи. Он повернулся и крикнул Лее, чтобы она выключила мотор, но она, должно быть, не слышала его, так как вторично повернула ключ в замке.

Какой-то первобытный инстинкт, повелевающий защищать маленьких, побудил его кинуться сначала к Дани, но он был уже мертв – тельце его было разорвано на куски. Тогда Габриель бросился к Лее и вытащил ее из пылавшей машины. Она выжила, хотя лучше было бы, если бы этого не произошло. Теперь она жила в психбольнице на юге Англии, страдая от посттравматического синдрома – стресса и психотической депрессии. С той ночи в Вене она ни разу не разговаривала с Габриелем.

Этого он тоже Анне Рольфе не сказал.

* * *

– Вам было, наверное, трудно… вернуться в Вену.

– В первый раз – да.

– Где вы познакомились с вашей женой?

– В школе.

– Она была тоже художницей?

– Она была много лучше меня.

– Она была красивая?

– Очень красивая. Теперь она вся в шрамах.

– У нас у всех есть шрамы, Габриель.

– Не такие, как у Леи.

– Почему палестинец поставил бомбу под вашей машиной?

– Потому что я убил его брата.

Прежде чем она смогла задать еще вопрос, в паркинге появился грузовик «вольво» и помигал фарами. Габриель включил мотор и последовал за ним на край сосновой рощи за городом. Шофер выскочил из кабины и быстро открыл заднюю дверь. Габриель и Анна вышли из своей машины: Анна держала маленький ящик-сейф, Габриель – тот, в котором были картины. Он приостановился и швырнул ключи от машины далеко между деревьями.

Грузовик был заполнен мебелью для офиса: письменные столы, стулья, книжные полки, шкафчики для бумаг. Шофер сказал:

– Пройдите вперед, сядьте на пол и накройтесь дополнительными багажными покрышками.

Габриель пошел первым, перелезая через мебель, держа в руках ящик с картинами. Анна последовала за ним. В голове, у кабины, было ровно столько места, чтобы они могли сесть, подобрав ноги и упершись подбородком в колени. Когда Анна уселась, Габриель накрыл их обоих покрышкой. Тьма была абсолютная.

Грузовик, покачиваясь, выбрался на дорогу, и в течение нескольких минут они мчались по шоссе. Габриель чувствовал, как в дно машины летит из-под колес снег. Анна принялась тихонько напевать.

– Что вы делаете?

– Я всегда напеваю, когда мне страшно.

– Я не допущу, чтобы с вами что-то случилось.

– Обещаете?

– Обещаю, – сказал он. – А что вы напевали?

– Мелодию Лебедя из «Карнавала животных» Камиля Сен-Санса.

– Сыграете мне ее когда-нибудь?

– Нет, – сказала она.

– Почему нет?

– Потому что я никогда не играю для моих друзей.

* * *

Через десять минут – граница. Грузовик встал в очередь машин, дожидавшихся переезда в Германию. Он полз, покрывая по нескольку дюймов за раз, – включил скорость, затормозил, включил скорость, затормозил. Головы и Анны, и Габриеля качались туда-сюда, точно они были куклами. Всякий раз как нажимался тормоз, раздавался оглушительный взвизг; всякий раз, как включалась скорость, вырывались ядовитые дизельные выхлопы. Анна приложилась щекой к плечу Габриеля и прошептала:

– Вот теперь, боюсь, меня таки вырвет.

Габриель сжал ее руку.

* * *

По другую сторону границы их ждала другая машина – темно-синий «форд-фиеста» с мюнхенским регистрационным номером. Шофер грузовика Ари Шамрона высадил их и продолжил свой вымышленный путь неизвестно куда. Габриель переложил ящики-сейфы в багажник и поехал – по Е-41 в Штутгарт, затем по Е-52 в Карлсруе, затем по Е-35 во Франкфурт. В течение ночи он однажды остановился, чтобы экстренно позвонить по телефону в Тель-Авив, и коротко поговорил с Шамроном.

В два часа ночи они прибыли в голландский торговый город Дельфт, в двух-трех милях от побережья. Габриель не мог дальше ехать. У него жгло глаза, в ушах звенело от усталости. Через восемь часов паром отправится из Хок-ван-Холланд в английский порт Харвич и Габриель с Анной будут на нем, а пока ему необходимо лечь в постель и несколько часов отдохнуть, так что они поехали по улицам старого города в поисках отеля.

Габриель нашел отель на Вондельштраат, из окон которого был виден шпиль кирхи Ньюве. Анна занялась регистрацией у портье, а Габриель с двумя ящиками-сейфами ждал ее в крошечном зальце. Через минуту их провели по узкой лестнице в жарко натопленную комнату с остроконечным потолком и заостренным окном, которое Габриель тотчас открыл.

Он поместил ящики в шкаф, затем снял ботинки и растянулся на кровати. Анна проскользнула в ванную, и через минуту Габриель услышал приятный звук воды, плещущейся по эмали. В открытое окно дул холодный ночной воздух. Пропахший Северным морем, он ласкал лицо Габриеля. Он позволил себе закрыть глаза.

Через несколько минут из ванной вышла Анна. Ее появлению предшествовал сноп света; затем она протянула руку и выключила свет, и комната снова погрузилась во тьму, если не считать слабого отблеска уличных фонарей, светивших в окно.

– Вы не спите?

– Нет.

– Вы не поспите на полу, как в Вене?

– Я не могу пошевелиться.

Она откинула одеяло и залезла в постель рядом с ним.

Габриель спросил:

– Откуда вы знали, что пароль – «адажио»?

– «Адажио» Альбинони было первой вещью, которую я научилась играть. По какой-то причине оно стало любимым музыкальным произведением моего отца. – В темноте вспыхнула ее зажигалка. – Мой отец хотел получить прощение за свои грехи. Он хотел отпущения грехов. И готов был обратиться за этим к вам, но не ко мне. Почему отец не попросил у меня прощения?

– Он, наверное, не думал, что получит его.

– Это так прозвучало, словно вы говорите исходя из опыта. Ваша жена когда-либо прощала вас?

– Нет, не думаю.

– А как насчет вас? Вы когда-либо прощали себя?

– Я бы не назвал это прощением.

– А как бы вы это назвали?

– Приспособляемостью. Я приспособился к себе.

– Мой отец умер, так и не получив отпущения грехов. А он, наверное, заслуживал этого. Но я хочу закончить то, что он начал. Я хочу получить эти картины и отослать их в Израиль.

– Я тоже.

– Но как это осуществить?

– Спите, Анна.

Она и заснула. А Габриель лежал без сна, дожидаясь зари, прислушиваясь к крикам чаек на канале и ровному дыханию Анны. Никаких демонов в эту ночь, никаких кошмаров – невинный сон ребенка. Габриель не присоединился к ней. Он еще не был готов заснуть. Когда картины будут лежать под замком в сейфе у Джулиана Ишервуда, вот тогда он заснет.

Часть третья

32

Нидвальден, Швейцария

Накануне Второй мировой войны генерал Анри Гизан, главнокомандующий Вооруженными силами Швейцарии, объявил отчаянный план поведения в случае оккупации страны превосходящими силами нацистской Германии. «Если немцы к нам явятся, – сказал Гизан, – швейцарская армия отойдет к естественной крепости Альпийского редута и взорвет туннели. И там они будут драться – в глубоких долинах и на ледяных полях высоких гор – до последнего солдата». Дело, конечно, до этого не дошло. Гитлер с начала войны понял, что нейтральная Швейцария ценнее для него, чем Швейцария в цепях и оккупированная. Тем не менее героическая стратегия генерала в оказании сопротивления оккупантам жила в воображении швейцарцев.

Собственно, именно она пришла в голову Герхардту Петерсону на другой день, когда он огибал Люцерну и перед ним маячили Альпы, затянутые облаками. Петерсон почувствовал, как у него быстрее забилось сердце, когда он нажал на скорость и его большой «мерседес» с ревом взобрался на первый горный перевал. Петерсон происходил из Срединной Швейцарии, и его предки были из племен, обитавших в Лесных кантонах. Ему приятно было узнавать, что люди его крови бродили по этим горным долинам в те времена, когда молодой человек по имени Иисус из Назарета сеял смуту в другом конце Римской империи. Петерсону становилось как-то не по себе всякий раз, когда он уезжал слишком далеко от своего надежного Альпийского редута. Ему вспомнился официальный визит в Россию несколько лет назад. Беспредельность просторов этой страны расстроила его нервную систему. В номере московской гостиницы он впервые страдал от бессонницы. Вернувшись домой, он прямиком отправился в свой загородный дом и провел день, шагая по горным тропам над Люцернским озером. Вот в ту ночь он уже спал.

Однако его внезапная поездка в Альпы не имела никакого отношения к удовольствиям. Ее пришлось срочно предпринять из-за двух скверных новостей. Первой новостью была брошенная «Ауди-А8», обнаруженная на дороге близ города Барген, в двух-трех милях от германской границы. Проверка показала, что машина была накануне вечером арендована в Цюрихе Анной Рольфе. Второй новостью был доклад информатора на Банхофштрассе. Дело выходило из-под контроля – Петерсон чувствовал, как оно выскальзывает у него из рук.

Начался снегопад – большие хлопья снега накрыли день белым саваном. Петерсон включил свои янтарные противотуманные фары и жал на акселератор. Часом позже он уже ехал по городу Станс. Когда он подъехал к воротам поместья Гесслера, на земле лежало уже три дюйма нового снега.

Когда он стал парковать машину, появилась пара охранников Гесслера в темно-синих лыжных куртках и шерстяных шапках. Через минуту, пройдя через все формальности выяснения личности, Петерсон уже катил по подъездной дороге к замку Гесслера. Там его ждал другой мужчина, бросая куски сырого мяса голодной овчарке.

* * *

На берегу Люцернского озера, недалеко от горного приюта Отто Гесслера, находится легендарное место, где родилась Конфедерация Швейцарии. В 1291 году главы трех так называемых Лесных кантонов – Ури, Швиц и Унтервальден, говорят, собрались на лугу Рютли и создали союз против всякого, кто «вздумает злоумышлять против их особ или их добра». Это событие считается священным для швейцарцев. На стене зала Швейцарского национального совета изображен луг Рютли, и каждый август состоявшееся на этом лугу собрание отмечается как национальный праздник.

Семь сотен лет спустя аналогичный союз оборонительного характера был создан группой самых богатых и самых влиятельных в стране частных банкиров и промышленников. В 1291 году враг был извне – это был римский император Рудольф I из Габсбургской династии, который попытался утвердить свои права феодала над Швейцарией. Сегодня враги опять-таки были извне, но они были разбросаны по всему миру и более многочисленны. Это были евреи, которые пытались вскрыть банковские сейфы Швейцарии в поисках денег и всего прочего, что можно прибрать к рукам. Это были правительства, требовавшие, чтобы Швейцария заплатила миллиарды долларов за то, что принимала на хранение нацистское золото в течение Второй мировой войны. А также это были журналисты и историки, которые пытались изобразить швейцарцев в качестве добровольных союзников Германии, ставших гитлеровскими ростовщиками и поставщиками оружия, способствовавшими продолжению войны ценой миллионов жизней. А также реформаторы в самой Швейцарии, требовавшие положить конец священным законам банковской тайны.

Вдохновителями этого нового союза были неистово независимые обитатели лесов, поселившиеся в 1291 году у Люцернского озера. Подобно своим предкам, они поклялись бороться против всякого, кто «вздумает злоумышлять против их особ или добра». События, происходившие за их Альпийским редутом, рассматривались ими как набиравшая силу буря, которая может смести институты, давшие Швейцарии, крошечной, не имеющей выхода к морю стране с крохотными природными ресурсами, второй по высоте уровень жизни в мире. Они назвались Советом Рютли, и их руководителем был Отто Гесслер.

* * *

Петерсон ожидал, что его проведут, как всегда, в самодельную телестудию Отто Гесслера. Вместо этого охранник провел его по освещенной фонарями дорожке к одноэтажному крылу замка. Пройдя сквозь ряд необычно толстых французских дверей, Петерсон попал в атмосферу душной тропической жары, где висело плотное облако пара, пахнущее хлорином. В этом тумане светились, словно фонари «летучая мышь», замысловатые лампы, а бирюзовая вода волнами отражалась на балках высокого потолка. В помещении было тихо – слышен был лишь плеск воды, рассекаемой Отто Гесслером, усиленно трудившимся, плавая кролем. Петерсон снял пальто и шарф и стал ждать, когда Гесслер кончит плескаться. Снег на его кожаных городских туфлях быстро растаял, намочив носки.

– Герхардт? – Пауза, чтобы глотнуть воздуха, новый взмах руки. – Это ты?

– Да, герр Гесслер.

– Надеюсь… снег… не слишком… затруднил… тебе езду.

– Нисколько, герр Гесслер.

Петерсон надеялся, что старик сделает перерыв, иначе им придется провести тут всю ночь. У края бассейна появился охранник и исчез за завесой тумана.

– Ты хотел переговорить со мной о случае с Рольфе, Герхардт?

– Да, герр Гесслер. Боюсь, у нас может возникнуть проблема.

– Я тебя слушаю.

Следующие десять минут Петерсон знакомил Гесслера с сутью вопроса. Гесслер плавал, пока Петерсон говорил. Всплеск, тишина, всплеск, тишина…

– Какой ты делаешь вывод из такого развития событий?

– Что им известно больше, чем нам хотелось бы, о том, что случилось с Аугустусом Рольфе и его коллекцией.

– Упорные люди, верно, Герхардт?

– Евреи?

– Никогда не могут не встрять. Вечно напрашиваются на неприятности. Я не дам им одолеть меня, Герхардт.

– Нет, конечно, нет, герр Гесслер.

Сквозь пелену тумана Петерсон увидел, как Гесслер стал медленно подниматься по ступенькам в мелкой части бассейна, – бледная, ужасающе худая фигура. Охранник накинул ему на плечи махровый халат. Затем завеса тумана снова опустилась, и Гесслер исчез.

– Ее необходимо ликвидировать, – послышался сухой бесплотный голос. – Как и израильтянина.

Петерсон сдвинул брови.

– Будут последствия. Анна Рольфе – национальное достояние. Если убить ее так скоро после отца, неизбежно возникнут малоприятные вопросы, особенно в прессе.

– Можешь быть уверен, что излияния национального горя, если Анну Рольфе убьют, не будет. Она ведь даже отказывается жить в Швейцарии, и она уже несколько раз приканчивала себя. Что же до прессы, пусть задают столько вопросов, сколько хотят. Без фактов их истории будут выглядеть как заговорщические сплетни. Меня беспокоит только, когда власти задают вопросы. А за это мы платим тебе, Герхардт… за заботу о том, чтобы власти не задавали вопросов.

– Я должен также предупредить вас, что израильская разведка работает не по обычным правилам. Если мы наметим убить одного из ее агентов, они придут за нами.

– Я не боюсь евреев, Герхардт, и тебе не следует их бояться. Свяжись немедленно с Антоном Орсати. Я переправлю дополнительные средства на твой оперативный счет, а также кое-что дополнительно на твой личный счет. Рассматривай это как стимул для скорого решения проблемы втихую.

– В этом нет необходимости, герр Гесслер.

– Я знаю, что необходимости нет, но ты это заслуживаешь.

Петерсон поспешил сменить тему разговора. Он не любил зацикливаться на деньгах. В противном случае он начинал чувствовать себя проституткой.

– Я действительно должен ехать обратно в Цюрих, герр Гесслер. Погода.

– Ты можешь провести ночь здесь.

– Нет, я, право, должен вернуться.

– Как тебе угодно, Герхардт.

– Могу я задать вам один вопрос, герр Гесслер?

– Безусловно.

– Вы знали герра Рольфе?

– Да, я хорошо знал его. Одно время мы были очень близки. Собственно, я был у него в то утро, когда его жена совершила самоубийство. Она вырыла себе могилу и застрелилась. Тело обнаружила юная Анна. Жуткая история. Жаль, что герр Рольфе умер, но это было необходимо. Ничего личного в том нет – чисто деловые соображения. Ты понимаешь разницу, верно, Герхардт?

33

Лондон

Джулиан Ишервуд сидел за своим письменным столом, перебирая кипу бумаг, когда на Мейсонс-Ярд раздался звук грузовика, едущего по кирпичной кладке. Ишервуд подошел к окну и выглянул. С переднего пассажирского сиденья вылез мужчина в синей робе и направился к двери. Через минуту взвыл звонок.

– Айрина? Ты заказывала доставку на сегодня?

– Нет, мистер Ишервуд.

«О Господи! – подумал Ишервуд. – Неужели опять?»

– Айрина?

– Да, мистер Ишервуд?

– Что-то я немного проголодался, милок. Будь душенькой и принеси мне панини из этого замечательного магазина на Пиккадилли.

– С превеликим удовольствием, мистер Ишервуд. Могу я выполнить еще какое-нибудь бессмысленное и унизительное поручение?

– Не задирайся, Айрина. Добавь к тому, что я сказал, чашку чая. И не спеши.

* * *

Человек в синей робе был похож на того, кто обследовал дом Ишервуда в поисках термитов. На нем были ботинки на резиновой подошве, и он работал тихо и оперативно, как ночная сиделка. В одной руке он держал что-то вроде коробки для сигар с измерителями и циферблатами, в другой – длинную палочку, похожую на мухобойку. Он сначала прогулялся по подземным хранилищам, затем перешел в комнату Айрины, в кабинет Ишервуда, в выставочный зал. Потом он разобрал телефоны, компьютеры и факс. Через сорок пять минут он вернулся в кабинет Ишервуда и положил ему на стол два крошечных предмета.

– У вас были клопы, – сказал он. – Теперь они убиты.

– Господи помилуй, кто их сюда занес?

– Это не моя забота. Я дезинсектор. – Он улыбнулся. – Кое-кто внизу хочет с вами поговорить.

Ишервуд провел его по заставленным кладовкам в погрузочный отсек. Он открыл ворота на улицу, и автофургон въехал вовнутрь.

– Закройте ворота, – сказал мужчина в синей робе.

Ишервуд сделал то, что он сказал. Мужчина открыл заднюю дверь фургона, и оттуда вырвалось облако густого дыма. В глубине, съежившись, сидел несчастный Ари Шамрон.

* * *

Человек в «ровере» переехал с Джермин-стрит на Кинг-стрит, которая находилась в пределах одной мили от передатчиков, установленных им в галерее, но он уже какое-то время не слышал оттуда ни звука. Собственно, последнее, что он слышал, – это когда торговец искусством попросил секретаршу принести ему ленч. Мужчине показалось это странным, так как с тех пор, как он наблюдал за торговцем, тот ежедневно ходил куда-нибудь на ленч. Вообще говоря, настолько странным, что он даже отметил время в своем журнале. Через сорок пять минут после этого в его приемнике в машине затрещало от помех. Значит, кто-то только что обнаружил его передатчики. Он тихо ругнулся и включил мотор. Тронувшись с места, он взял мобильник и набрал номер в Цюрихе.

* * *

Паром из Хук-ван-Холанд в Харвич был задержан на несколько часов из-за непогоды на Северном море, так что когда Габриель и Анна Рольфе въехали на машине в Мейсонс-Ярд, уже вечерело. Габриель дважды прогудел, и дверь грузового отсека медленно пошла вверх. Как только они въехали, он заглушил мотор и дождался, пока дверь снова опустится, прежде чем выходить из машины. Он вынул с заднего сиденья большой ящик-сейф и провел Анну через кладовую к лифту. Ишервуд ждал их там.

– Вы, должно быть, Анна Рольфе! Это великая честь для меня – познакомиться с вами. Я имел счастье однажды слушать вас, когда вы играли целый вечер Мендельсона. Меня это растрогало до глубины души.

– Вы очень любезны.

– Не зайдете ли внутрь?

– Благодарю вас.

– Он все еще тут? – спросил Габриель.

– Наверху, в выставочном зале.

– Пошли.

– А что в этом ящике?

– Одну минуту, Джулиан.

Шамрон стоял в центре зала и курил свои вонючие турецкие сигареты, не обращая ни малейшего внимания на окружавшие его полотна Старых мастеров. Габриель видел, что старик углубился в воспоминания. Год назад, в этом самом зале, они запустили последнюю стадию операции, закончившуюся смертью Тарика аль-Хурани. Увидев Анну Рольфе, Шамрон просиял и тепло пожал ей руку.

Габриель поставил на пол ящик-сейф и поднял крышку. Затем он достал первое полотно, снял с него обертку и расстелил на полу.

– Бог ты мой! – прошептал Ишервуд. – Это же пейзаж Моне.

Анна улыбнулась:

– Подождите, вас ждет нечто лучшее.

Габриель достал второе полотно – автопортрет Ван Гога и расстелил его рядом с Моне.

– О великий Боже! – прошептал Ишервуд.

Затем появился Дега, затем – Боннар, затем – Сезанн и Ренуар. И так далее, пока все шестнадцать полотен не были расстелены во всю длину галереи. Ишервуд сел на диван, сжал виски пальцами и заплакал.

Шамрон сказал:

– Что ж, вступление сделано. Слово за тобой, Габриель.

* * *

Анна все это уже слышала, пока они ехали из Цюриха до границы с Германией, поэтому она отошла и стала утешать Ишервуда, а он все смотрел и смотрел на картины. Габриель рассказал все, что узнал об Аугустусе Рольфе и его коллекции, завершив свой рассказ письмом, которое Рольфе оставил в ящике-сейфе в Цюрихе. Затем он сообщил Шамрону свой план возвращения остальной части коллекции Рольфе – двадцати работ, которые были украдены из сейфа на его вилле в Цюрихе. Когда Габриель закончил свой рассказ, Шамрон затушил сигарету и медленно покачал головой:

– Это интересная идея, Габриель, но в ней есть один роковой недочет. Премьер-министр никогда не одобрит этого. Если ты еще не заметил, мы теперь в состоянии настоящей войны с палестинцами. Премьер-министр никогда не одобрит подобную операцию ради того, чтобы вернуть несколько картин.

– Но это же больше чем несколько картин. Рольфе намекает на существование организации швейцарских банкиров и бизнесменов, которые пойдут на все, чтобы сохранить старый порядок. И у нас, безусловно, есть доказательства того, что они существуют. Свидетельством тому являются три мертвеца – Рольфе, Мюллер и Эмиль Якоби. Да они и меня пытались убить.

– Ситуация слишком взрывная. Наши так называемые друзья здесь, в Европе, уже и так достаточно злы на нас. И нам не надо подливать масло в огонь, затеяв подобную операцию. Извини, Габриель, но я ее не одобряю. И не стану терять время премьер-министра, прося одобрить ее.

Анна отошла от Ишервуда, чтобы послушать разговор Габриеля с Шамроном.

– По-моему, эту проблему можно довольно просто решить, мистер Шамрон, – сказала она.

Шамрон повернул свою лысую голову и уставился на Анну, забавляясь тем, что швейцарская скрипачка посмела выступить с мнением по поводу операции израильской разведки.

– И какое же это решение?

– Ничего не говорить премьер-министру.

Шамрон откинул голову и расхохотался; Габриель вторил ему. Когда смех затих, наступило молчание, которое нарушил Джулиан Ишервуд.

– Великий Боже, я не могу этому поверить!

Он держал Ренуара – портрет девушки с букетом цветов. Он вертел его в руках, смотрел на картину, потом снова поворачивал ее и смотрел на полотно.

Габриель спросил:

– В чем дело, Джулиан?

Ишервуд держал Ренуара, повернув картину лицом к Габриелю и Шамрону.

– Немцы – люди дотошные, они всегда вели всему учет. Каждая картина, которая попадала им в руки, была рассортирована, каталогизирована и помечена: свастика, номер серии, инициалы коллекционера или торговца, у которого она была конфискована. – Он повернул картину обратной стороной. – Кто-то попытался с этой картины убрать маркировку, но он не очень постарался. Посмотрите внимательно на нижний левый угол. Вы видите тут остатки свастики, затем номер серии и инициалы бывшего владельца: СИ.

– Кто же этот СИ.? – спросила Анна.

– СИ. – это Самуил Исакович, мой отец. – Голос Ишервуда задрожал от слез. – Эта картина была забрана из галереи моего отца на рю де-ля-Боэти в Париже нацистами в июне сорокового года.

– Вы уверены? – спросила Анна.

– Могу поклясться жизнью.

– В таком случае, пожалуйста, примите ее вместе с нижайшими извинениями семьи Рольфе. – Затем она поцеловала его в щеку и сказала: – Извините, пожалуйста, мистер Ишервуд.

Шамрон посмотрел на Габриеля:

– Почему бы тебе еще раз не провести меня по твоему плану?

* * *

Они спустились вниз, в кабинет Ишервуда. Габриель сел за стол Ишервуда, а Шамрон мерил шагами комнату, слушая снова план Габриеля.

– И что же я должен сказать премьер-министру?

– Послушайтесь Анну. Не говорите ему ничего.

– А если разразится скандал, в который я буду втянут?

– Не разразится.

– Подобные вещи всегда взрывоопасны, Габриель, и ты видишь на моем лице шрамы, доказывающие это. Есть они и у тебя. Скажи мне вот что. Это мне кажется или твоя походка сегодня стала более энергичной?

– Вы хотите о чем-то меня спросить?

– Я не хочу быть неделикатным.

– Раньше это никогда вас не останавливало.

– Вы с этой женщиной больше чем соучастники в поисках убийц ее отца? – Этот вопрос был встречен молчанием, Шамрон улыбнулся и покачал головой: – А ты помнишь, что ты сказал мне про Анну Рольфе на пьяцца Навона?

– Я говорил вам, что будь у нас выбор, мы никогда бы не стали использовать такую женщину, как она.

– А теперь ты хочешь втянуть ее еще больше?

– Она это сдюжит.

– Я не сомневаюсь насчет нее, но сможешь ли ты сдюжить это, Габриель?

– Я бы этого не предлагал, если бы чувствовал, что не смогу.

– Две недели назад я должен был просить тебя заняться смертью Рольфе. А сейчас ты готов начать войну против Швейцарии.

– Рольфе хотел, чтобы эти картины поступили к нам. Кто-то их забрал, и теперь я хочу их вернуть.

– Но тобой двигает нечто другое, чем просто возвращение картин, Габриель. Я превратил тебя в убийцу, а в душе ты реставратор-восстановитель. Я думаю, ты это делаешь потому, что хочешь восстановить Анну Рольфе. Если это так, то следующий логический вопрос: почему он хочет восстановить Анну Рольфе? И на этот вопрос существует один-единственный логический ответ. Потому что он питает чувства к этой женщине. – Шамрон помедлил. – И это самая приятная новость, какую я слышал в течение долгого времени.

– Она дорога мне.

– Если она дорога тебе, убеди ее отказаться от выступления в Венеции.

– Она не откажется.

– Если так, то, быть может, нам удастся использовать это к нашей выгоде.

– Как это?

– Я всегда считал, что обман и направление по ложному пути – полезная тактика в подобной ситуации. Пусть даст свой концерт. Но убедись, что твой друг Келлер не превратит концерт в нечто незабываемое.

– Вот это Ари Шамрон, которого я знаю и люблю. Использовать одного из лучших музыкантов мира, чтобы сбить с пути.

– Мы играем теми картами, какие у нас на руках.

– Я буду с ней в Венеции. Мне хотелось бы, чтобы кто-то, кому я могу доверять, занялся Цюрихом.

– Кто именно?

– Эли Лавон.

– Бог мой, возвращение класса семьдесят второго года! Будь я на несколько лет моложе, я бы присоединился к вам.

– Не будем увлекаться. Одед и Мордехай хорошо сработали в Париже. Я хочу, чтобы они тоже присоединились к нам.

– Знаешь, я вижу в известной мере себя в Одеде. – Шамрон поднял вверх свои руки с короткими пальцами каменщика. – У него очень сильная хватка. Если ему в руки попадет этот человек, он уже не выпустит его.

34

Цюрих

Ева настояла на приобретении дорогой квартиры, выходящей на Цюрихское озеро, несмотря на то что она была за пределами, доступными для Герхардта Петерсона и его государственного жалованья. Первые десять лет своего брака они пополняли нехватку за счет ее наследства. Теперь все эти деньги ушли, и уже Герхардту предстояло поддерживать ее жизнь на том уровне, на какой, по ее мнению, она имела право.

Когда он приехал домой, в квартире было темно. Не успел Петерсон войти, как любезный ротвейлер Евы налетел на него в кромешной тьме и изо всей силы ткнулся своей твердой как камень башкой ему в колено.

– Лежать, Шульци! Хватит, мальчик. Лежать! Черт бы побрал тебя, Шульц!

Петерсон провел рукой по стене и включил свет. Пес лизал его замшевую туфлю.

– Хватит, Шульци. Уйди, пожалуйста. Достаточно.

Пес поспешил отойти, цокая когтями по мрамору. А Петерсон захромал в спальню, потирая колено. Ева сидела на кровати с раскрытым романом на коленях. По телевизору шла американская полицейская драма. На Еве был шифоновый халат. Волосы ее были недавно причесаны, и на левой руке сверкал золотой браслет, которого Петерсон не видел прежде. Ева тратила на Банхофштрассе не меньше того, что хранилось под ее поверхностью.

– Что это с твоим коленом?

– Твой пес напал на меня.

– Он на тебя не нападал. Он обожает тебя.

– Даже слишком.

– Пес ведь мужчина, как и ты. Он хочет получить твое одобрение. Если бы ты время от времени уделял ему немного внимания, он не вел бы себя так буйно, когда ты приходишь.

– Это сказал тебе его доктор?

– Это подсказывает мне, милый, здравый смысл.

– Я никогда не хотел иметь этого чертова пса. Он слишком велик для этой квартиры.

– Зато я чувствую себя в безопасности, когда тебя нет.

– Да этот дом – как крепость. Никто не может сюда войти. И единственный человек, на которого нападает Шульци, – это я.

Ева лизнула кончик указательного пальца и перевернула страницу своей книги, заканчивая дискуссию. По телевизору американские детективы ворвались в квартиру в бедном квартале. Когда они бросились в комнату, пара подозреваемых субъектов открыла огонь из автоматов. Полицейские в ответ тоже открыли огонь и убили подозреваемых. «Какая жестокость», – подумал Петерсон. Он редко носил револьвер и ни разу еще не стрелял при исполнении своих обязанностей.

– Как Берн?

Петерсон соврал ей, прикрывая свой визит к Отто Гесслеру. Он сел на край кровати и снял туфли.

– Берн как Берн.

– Очень мило.

– А что ты читаешь?

– Сама не знаю. Какая-то история про мужчину и женщину.

«Интересно, – подумал он, – зачем такое читать».

– А как девочки?

– Отлично.

– А Штефан?

– Он взял с меня обещание, что ты зайдешь к нему в комнату и поцелуешь, пожелав спокойной ночи.

– Я не хочу будить его.

– Ты его и не разбудишь. Просто зайди и поцелуй в голову.

– Если я не разбужу его, то какая разница, зайду я или нет. Утром я скажу ему, что поцеловал его, когда он спал, и он об этом никогда не узнает.

Ева закрыла книгу и впервые с того момента, как он вошел в комнату, посмотрела на мужа.

– Ты выглядишь ужасно, Герхардт. Должно быть, ты голоден. Пойди приготовь себе что-нибудь.

Он пошлепал на кухню. «Пойди приготовь себе что-нибудь». Он не помнил, когда в последний раз Ева предлагала ему что-либо приготовить. Он ожидал, что когда сексуальная близость исчезнет, на ее месте появится нечто другое, вроде, например, удовольствия от совместной домашней еды. Но с Евой это было исключено. Сначала она заперла на цепь дверь к своему телу, затем – к своему расположению. Петерсон жил в своем доме, как на острове.

Он открыл холодильник и принялся перебирать полупустые лотки из ресторанов в поисках хоть чего-то, что не испортилось или не покрылось седой бородой плесени. В одной засаленной картонке он обнаружил золотой слиток – макароны с беконом под плавленым сыром. На верхней полке позади лотка с зеленым сыром лежали два яйца. Он разбил их и разогрел макароны в микроволновой печи. Затем налил себе большой бокал красного вина и вернулся в спальню. Ева полировала ногти на ногах.

Он тщательно разделил еду, чтобы всякий раз, как откусываешь кусочек яйца, в рот попадали и макароны с беконом. Ева считала эту привычку нудной – частично поэтому он так и делал. По телевизору шел еще больший бедлам. Друзья убитых преступников мстили теперь за смерть своих товарищей, убивая полицейских детективов. Еще одно подтверждение теории герра Гесслера, что жизнь идет кругами.

– Штефан завтра играет в футбол. – Она подула на ногти на ногах. – Ему хотелось бы, чтобы ты пошел на матч.

– Я не могу. Кое-что случилось в офисе.

– Он будет огорчен.

– Боюсь, ничего не могу тут поделать.

– Что такого важного в твоем офисе, что ты не можешь пойти посмотреть, как твой сын играет в футбол? К тому же ничего важного никогда не происходит в этой стране.

«Мне же надо организовать убийство Анны Рольфе», – подумал он. Интересно, как она отреагировала бы, если бы он произнес это вслух. Он даже подумал, что надо это сказать – просто для проверки, чтобы посмотреть, слушает ли она, что он говорит.

Ева кончила красить ногти и снова погрузилась в чтение романа. Петерсон поставил пустую тарелку и вилку с ножом на ночной столик и выключил свет. Не прошло и минуты, как Шульце влетел в дверь и начал слизывать остатки яйца и жира с драгоценных, расписанных вручную фарфоровых тарелок Евы. Петерсон закрыл глаза. Ева лизнула кончик указательного пальца и перевернула страницу.

– Как было в Берне? – спросила она.

35

Корсика

Весть о мрачном настроении Англичанина быстро распространилась по маленькой долине. В рыночный день он молча шагал по площади поселка, безрадостно выбирая оливки и сыры. По вечерам он сидел со стариками, но избегал вступать в беседу и отказывался участвовать в игре в були, несмотря на то, что это затрагивало его честь. Англичанин был настолько занят своими мыслями, что, казалось, даже не замечал мальчишек, гонявших на скейтбордах.

Да и ездить он стал много хуже. Видели, как он мчался по дороге через долину в своем потрепанном джипе на неслыханной скорости. В какой-то момент он вынужден был свернуть, чтобы не наехать на несчастную козу дона Касабьянки, и слетел в канаву у дороги. Вот тут уж в дело вмешался Антон Орсати. Он рассказал Англичанину о постыдной вражде, которая вспыхнула между двумя соперничающими кланами по поводу случайной смерти охотничьей собаки. Четыре человека умерли, пока наконец не был заключен мир, – двое из них от рук taddunaghiu Орсати. Произошло это сто лет назад, но Орсати подчеркнул, что и по сей день следует извлекать из этого урок. Его умелое использование истории Корсики сработало идеально, как, впрочем, он и знал. На другое утро Англичанин принес Касабьянке большой окорок ветчины и извинился за то, что напугал его козу. После этого он стал заметно медленнее ездить.

Тем не менее что-то было явно не так. Несколько мужчин с площади были так этим озабочены, что отправились к синьядоре.

– Он уже некоторое время не бывал тут. Но когда он приходит, можете не сомневаться: я вам, шакалам, не выдам его тайн. Этот дом все равно что исповедальня. А ну вон отсюда! – И она прогнала их концом швабры.

Один только дон Орсати знал источник мрачного настроения Англичанина. Это было задание, какое он выполнил в Лионе, – швейцарский профессор по имени Эмиль Якоби. Убийство этого человека оставило шрам в сознании Англичанина. Дон Орсати предложил Англичанину девочку – прелестную итальяночку, с которой он познакомился в Сан-Ремо, – но Англичанин отказался.

Через три дня после возвращения Англичанина из Лиона дон Орсати пригласил его на ужин. Они поели в ресторане недалеко от площади, а потом гуляли рука об руку по узким улицам темного поселка. Дважды из окружающего мрака появлялись какие-то селяне, и дважды они быстро поворачивали в обратном направлении. Все знали, что когда дон Орсати ведет приватную беседу с Англичанином, лучше тут же уйти. Вот тогда дон Орсати сказал Англичанину про задание, которое надо выполнить в Венеции.

– Если ты хочешь, чтобы я послал туда кого-нибудь другого из парней…

– Нет, – быстро произнес Англичанин. – Я это сделаю.

– Ты уверен?

– Да.

– Я надеялся, что ты так скажешь. Никто другой по-настоящему не способен выполнить такую работу. К тому же я думаю, тебе будет приятно это задание. Существует долгая традиция нашей работы в Венеции. Я уверен, что само местонахождение вдохновит тебя.

– Я убежден, что вы правы.

– Там есть у меня друг по имени Россетти. Он окажет тебе всякую помощь, какая понадобится.

– У вас есть досье?

Только человек, такой могущественный, как Антон Орсати, мог оставить досье на двух людей, которых он планировал умертвить, на переднем сиденье машины, но такова была жизнь в корсиканском селении. Англичанин прочел его на площади, при свете фонаря. Когда он открыл вторую папочку, в глазах его промелькнуло узнавание, что даже Орсати сумел заметить.

– Что-то не так?

– Я знаю этого человека… знал его в другой жизни.

– Это проблема?

Он закрыл папку.

– Вовсе нет.

* * *

Англичанин долго не ложился спать, а сидел и слушал пленку, которую он забрал из квартиры профессора в Лионе. Затем он прочел вырезки и некрологи, которые он собрал на газетных сайтах в Интернете, после чего просмотрел досье, которое только что вручил ему Антон Орсати. Проспал он всего несколько часов; затем еще до зари положил маленькую сумку в свой джип и поехал в селение.

Он оставил машину в узкой улочке возле церкви и отправился в дом, где жила синьядора. Он тихо постучал в дверь, она тотчас открыла ставни на втором этаже и, точно горгулья, выглянула вниз.

– Я подозревала, что это вы. Сирокко дует. Он несет пыль и злых духов.

– Что из этого я?

– Я вижу отсюда оккью. Подожди там, дитя мое. Я через минуту буду с тобой.

Англичанин выкурил сигарету, дожидаясь, пока старуха оденется и спустится вниз. Она открыла дверь во вдовьем черном платье и втащила его внутрь за кисть руки, словно боялась, что вокруг бродят дикие звери. Они сели на противоположных концах грубоотесанного деревянного стола. Он докурил сигарету, пока старуха готовила масло и воду.

– Три капли, хотя я уверена, что уже знаю ответ.

Он опустил палец в масло и дал стечь трем каплям в воду. Когда масло растеклось, старуха завела знакомую песню из заклинаний и молитв. Когда он повторил задание, масло слилось в единый шарик, плававший на поверхности воды. Это понравилось старухе.

– Вот это фокус получился, – сказал Англичанин.

– Никакой это не фокус. И ты – из всех людей – должен бы это знать.

– Я вовсе не хотел проявить неуважение.

– Я знаю. Хоть ты и не корсиканец по рождению, а душа у тебя корсиканца. Ты по-настоящему веришь. Хочешь что-нибудь выпить перед уходом? Может, немного вина?

– Сейчас ведь шесть часов утра.

Старуха наклонила голову, словно желая сказать: «Ну и что?»

– Тебе следовало быть дома в постели, – сказала она. И добавила: – С женщиной. И не с продажными девками, которых приводит к тебе дон Орсати. С настоящей женщиной, которая народит тебе детей и будет следить за твоей одеждой.

– Только женщины дона Орсати могут быть со мной.

– Ты думаешь, приличная женщина не станет с тобой водиться, потому что ты taddunaghiu?

Англичанин скрестил руки на груди.

– Я хочу рассказать тебе одну историю.

Он открыл было рот, чтобы возразить, но старуха уже поднялась на ноги и зашаркала на кухню за вином. Бутылка была темно-зеленая, без этикетки. Рука старухи дрожала, когда она наливала два бокала.

– У моего мужа были очень умелые руки, – сказала синьядора. – Он был сапожником и строителем. Он иногда работал на дона Томази в соседней долине. Ты слышал про клан Томази?

Англичанин кивнул и отхлебнул вина. Эти люди до сих пор слыли смутьянами.

– Дон Томази нанял моего мужа построить новую стену вокруг его сада. Это была не стена, а красота, уверяю тебя, но дон Томази сказал, что она с изъяном, и отказался заплатить мужу за работу. Они очень сильно поссорились, и дон приказал паре своих бандитов убрать моего мужа с его земли. Она все еще, кстати, стоит там.

– Стена вокруг сада?

– Конечно! – Старуха отхлебнула немного вина и собралась заканчивать рассказ. – Мой муж был хорошим работником, но мягким человеком. Настоящим agnello. Ты знаешь, что это значит?

– Овца.

Синьядора кивнула.

– Он не был из тех, кто дерется кулаками или ножом. Слух о том, как с ним обошелся дон Томази, распространился по поселку. Мой муж стал посмешищем. Через два вечера после того, как это случилось, его вовлекли в драку на площади. Он был ранен в живот и умер.

Что-то сверкнуло в глазах старухи. Гнев. Ненависть.

– Ясное дело, требовалось отомстить кровью, – спокойно произнесла она. – Но кому? Олуху, убившему моего мужа на площади? Не он на самом деле был в ответе за его смерть. В ответе был дон Томази, у которого руки в крови. Но как было мне убить дона Томази? Он жил в большом доме на вершине холма, в окружении злых собак и вооруженных людей. Я никак не могла убить его! Тогда я пошла к отцу Антона Орсати и наняла taddunaghiu сделать это за меня. Я дала за это все деньги, какие у меня были, но дело стоило того. Taddunaghiu проскользнул сквозь всю оборону дона Томази и перерезал ему горло во сне – убил его, как свинью, какою он и был. Справедливость восторжествовала.

Англичанин протянул руку через стол и положил ее ладонь на свою руку.

– Иной раз, Кристофер, и taddunaghiu может сделать что-то хорошее. Иной раз он может выправить страшное зло. Иной раз он может совершить правосудие и одновременно отомстить. Запомни то, что я тебе рассказала.

– Запомню, – сказал он.

Он дал ей толстый сверток денег. Даже не взглянув на него, старуха сказала:

– Это слишком много. Ты всегда даешь мне слишком много.

– А ты даешь мне покой. Покою нет цены.

Он поднялся, собираясь уйти, но она схватила его за кисть с поразительной силой.

– Посиди со мной, пока я допью вино. Я, знаешь ли, все еще грущу по моему мужу. Даже после стольких лет.

Так он сидел, глядя, как свет свечи мерцает на морщинах ее лица, пока она допивала вино. Потом глаза ее закрылись, и подбородок упал на грудь.

Англичанин отнес ее наверх и осторожно положил на кровать. Она на секунду очнулась. Протянула руку и ухватила талисман, свисавший с его шеи, – руку из красного коралла. Потом погладила его по лицу и снова погрузилась в сон.

А он спустился вниз, залез в свой джип, поехал в Кальви и сел на первый паром, отплывавший в Марсель. Там он взял машину, которую Орсати оставил для него недалеко от берега, и поехал в Венецию.

36

Венеция

Итальянская пресса оживилась. В ней без конца обсуждалось, что именно Анна Рольфе будет исполнять. Попытается ли она исполнить свою главную вещь – демоническую сонату Джузеппе Тартини «Трель дьявола»? Конечно же, утверждали музыковеды, мисс Рольфе не возьмется за столь трудное сочинение после такого долгого отсутствия на сцене.

В прессе содержались призывы перенести концерт в большой зал. Планировалось, что он состоится в верхнем зале Скуолы гранде ди Сан-Рокко[26] – зале, где всего шестьсот сидячих мест, и венецианские богачи чуть ли не лезли в драку за билетами. Закария Кордони, спонсор, отказывался думать о том, чтобы перенести концерт в другой зал, хотя, не желая портить свое доброе имя в Венеции, он ловко переложил вину за это на Анну Рольфе. Мисс Рольфе просила, чтобы был малый зал, – говорил он, и он-де вынужден считаться с требованиями исполнителя. Журнал социалистического направления опубликовал истерическую передовицу, в которой утверждалось, что денежные мешки снова похитили музыку. В нем призывали в вечер концерта устроить демонстрацию у Сан-Рокко. Фиона Ричардсон, агент и менеджер Анны Рольфе, выступила в Лондоне с заявлением, где обещала, что мисс Рольфе отдаст свой весьма внушительный гонорар на сохранение Скуолы и ее великолепных фресок. Вся Венеция с облегчением вздохнула, узнав об этом жесте, и перепалка потихоньку стихла, как вечерний прибой.

Немало было разговоров и по поводу того, где Анна Рольфе остановится в Венеции. «Газеттино» сообщала, что отели «Монако», «Гран канале» и «Гритти палас» устроили титаническую схватку вокруг того, кто сумеет ее привлечь, а «Нуова Венеция» выступила с предположением, что мисс Рольфе постарается избежать суматохи отеля, приняв предложение остановиться в частном палаццо. Как оказалось, ни та, ни другая газета не были правы, потому что в дождливую пятницу, в день выступления, Анна и Габриель прибыли на водном такси к частной стоянке «Луна отель Бальони», тихое заведение на калье дель Ассенсьоне, неподалеку от туристического кошмара пьяцца Сан-Марко.

Анна задержалась ненадолго у стойки портье и была встречена старшим персоналом отеля. Она представила Габриеля как мсье Мишеля Дюмона, ее друга и личного помощника. Желая закрепить этот образ, Габриель внес две скрипки в холл отеля. На английском языке с французским акцентом он повторил, что мисс Рольфе желает полнейшего уединения. Главный консьерж, мужчина с хорошими манерами по фамилии синьор Брунетти, заверил его, что присутствие мисс Рольфе в отеле будет самой большой тайной в Венеции. Габриель тепло поблагодарил его и расписался в регистрационной книге.

– Мисс Рольфе будет жить в номере люкс «Джоджоне» на пятом этаже. Это один из наших лучших номеров. Ваш номер будет рядом. Надеюсь, это вас устроит?

– Да, благодарю.

– Разрешите мне лично препроводить вас и мисс Рольфе в ваши номера.

– В этом нет необходимости.

– Вам требуется помощь с вашим багажом, мсье Дюмон?

– Нет, я с ним сам справлюсь, спасибо.

– Как вам будет угодно, – сказал синьор Брунетти, и опечаленный консьерж вручил им ключи.

* * *

В тихом закоулке sestieri[27] Санта-Марко находится маленькое заведение «Россетти и Россетти. Редкие драгоценности», которое специализируется на античных и уникальных вещах. Подобно большинству венецианских торговцев, синьор Россетти закрывает свой магазин в час дня на ленч и вновь открывает его в четыре для вечерней торговли. Хорошо зная об этом, Англичанин нажал на охранный звонок без пяти минут час и стал ждать, чтобы Россетти открыл дверь.

Магазин был маленький – не больше кухни на корсиканской вилле Англичанина. Войдя в дверь, он тотчас оказался перед стеклянным прилавком в виде подковы. Когда дверь закрылась за ним и засов опустился на место, у Англичанина возникло впечатление, что его поместили в хрустальный сейф. Он расстегнул свой макинтош и поставил портфель на потертый деревянный пол.

Синьор Альдо Россетти неподвижно стоял, точно швейцар за прилавком; он был одет в аккуратный, хорошо отутюженный двубортный костюм и темный банкирский галстук. На кончике его царственного носа висели очки для чтения в золотой оправе. За ним находился высокий шкаф полированного дерева с неглубокими ящичками и маленькими медными ручками. Судя по непреклонному виду Россетти, можно было подумать, что в шкафу содержатся секретные документы, которые он поклялся любой ценой охранять. Глубокую тишину, царившую в помещении, нарушало лишь тиканье старинных часов. Россетти с печальной улыбкой пожал руку Англичанину, словно это был визитер, пришедший исповедаться в непростительных грехах.

– Я как раз собирался уйти на ленч, – сказал Россетти, и в эту минуту, как бы подчеркивая сказанное, старинные часы на стене за его спиной пробили один раз.

– Это не займет у нас много времени. Я тут для того, чтобы взять кольцо с печаткой для синьора Вулла.

– С печаткой?

– Да, совершенно верно.

– Для синьора Вулла?

– Насколько я понимаю, он сказал вам о моем приходе.

Россетти откинул голову и уставился на Англичанина, точно это был предмет сомнительной стоимости и происхождения. Удовлетворившись увиденным, он склонил голову и, обойдя прилавок, сменил вывеску в витрине с «Открыто» на «Закрыто».

* * *

Наверху находился маленький личный кабинет. Россетти уселся за письменный стол и предложил Англичанину сесть в кресло рядом с окном.

– Недавно мне позвонил носильщик из «Луна отель Бальони», – сказал Россетти. – Скрипачка и ее приятель только что поселились там. Вы знаете этот отель?

Англичанин отрицательно покачал головой.

Подобно большинству венецианцев, Россетти держал под рукой карту города, хотя бы чтобы помочь туристу-иностранцу, безнадежно заблудившемуся в лабиринте проулков. Карта Россетти выглядела так, словно он купил ее в правление последнего дожа, – потрепанная, с загнутыми уголками страниц, с клейкой лентой по разъехавшимся швам, она была такая старая, что утратила всякий цвет. Он расстелил ее на столе и разгладил обеими руками так, словно на ней будет указано местонахождение сокровища.

– «Луна отель Бальони» – здесь, – и он ткнул в карту кончиком тонкого пальца, – на калье дель Ассенсьоне, в нескольких шагах от остановки vaporetto[28] у Сан-Марко. Калье дель Ассенсьоне – очень узкая улочка, не больше этой. На рио делла Зека есть частная пристань. Один вы не сможете следить за фасадом и задней частью отеля.

Англичанин нагнулся над картой, чтобы лучше рассмотреть.

– Можете что-нибудь предложить?

– Пожалуй, я смогу использовать свои возможности, чтобы наблюдать за скрипачкой. И смогу предупреждать вас об ее передвижениях.

– А в самом отеле у вас есть кто-нибудь?

Россетти приподнял бровь и наклонил голову к плечу – нейтральный жест: ни да ни нет, значит, он не хочет дальше это обсуждать.

– Я полагаю, за эту услугу будет дополнительная плата?

– Дону Орсати? С великим удовольствием предъявлю счет.

– Скажите, как придется работать.

– Вокруг отеля есть места, где вы сможете дожидаться, не привлекая к себе внимания. Ну конечно, пьяцца Сан-Марко. Кафе, расположенные по калье Марзо. «Фонтаменте делле Фарине» на канале. – Каждое место Россетти отмечал любезным постукиванием пальцем по карте. – Я полагаю, у вас есть мобильный телефон?

Англичанин похлопал по карману куртки.

– Дайте мне номер и будьте неподалеку от отеля. Когда они станут передвигаться, вам позвонят.

Англичанину не хотелось вступать в партнерство с Россетти, но, к сожалению, итальянец был прав. Не мог он единолично наблюдать за отелем. Он назвал номер своего телефона, и Россетти записал его.

– Конечно, вполне возможно, что скрипачка будет сидеть в отеле до выступления в Сан-Рокко, – сказал Россетти. – Если так получится, вам ничего не останется, как выполнить свою миссию тогда.

– У вас есть билет?

Россетти достал билет из верхнего ящика и бережно положил его на стол. Затем, взяв его обеими руками – большим и указательным пальцами, – осторожно пододвинул. Англичанин взял билет и перевернул его. Россетти смотрел в окно, пока клиент обследовал товар, – Россетти был уверен, что он будет удовлетворен.

– Настоящий? Не подделка?

– О да, уверяю вас: совершенно настоящий. И его было очень трудно добыть. Меня подмывало оставить его для себя. Видите ли, я всегда был поклонником мисс Рольфе. Столько страсти. Такая жалость, что придется… – Россетти умолк. – Вы знаете Сан-Рокко?

Англичанин положил билет в карман и отрицательно покачал головой. Россетти вновь обратился к своей карте.

– Скуола гранде ди Сан-Рокко находится вот здесь, на той стороне Гран канале, в Сан-Поло и Санта-Кроче, к югу от церкви Фрари. Сан-Рокко был святым целителем от заразных болезней, и Скуола первоначально была построена как благотворительное заведение для больных. Строилась она на деньги богатых венецианцев, считавших, что они смогут избежать Черной смерти, если дадут деньги на Скуолу.

Если Англичанину этот кусочек истории Венеции показался хоть немного интересным, он и виду не показал. А маленький итальянский ювелир, не смущаясь, сложил пальцы пирамидкой и продолжил лекцию:

– Здание Скуолы двухэтажное: на первом этаже зал и на верхнем этаже зал. В тысяча пятьсот шестьдесят четвертом году Тинторетто поручили расписать стены и потолки здания. У него ушло на это двадцать три года. – Он умолк, чтобы дать этому факту осесть, затем добавил: – Вы можете представить себе человека с таким долготерпением? Я бы не хотел состязаться с таким человеком.

– А где будет концерт? На первом этаже или в верхнем зале?

– Конечно, в верхнем. Туда ведет широкая мраморная лестница, спроектированная и построенная Скарпаньино. На стенах там изображена Черная смерть. Очень волнующее зрелище.

– А если я буду вынужден выполнить задание в верхнем зале?

Россетти поднес свою пирамидку к губам и произнес про себя молитву.

– Если другого выбора не будет, вы без труда спуститесь по лестнице и выйдете через главный вход. А там вы растворитесь в проулках Сан-Поло, и никто не найдет вас. – Помолчав, он добавил: – Но как венецианец я умоляю вас найти какой-то другой способ решить проблему. Ведь это же будет трагедия, если вы повредите одну из работ Тинторетто.

– Расскажите мне о районе вокруг Сан-Рокко.

– Церковь и Скуола стоят на маленькой площади. Позади них – канал, рио делла Фрескада, по которому можно подъехать к ним обеим. В распоряжении мисс Рольфе всего два способа добраться до Сан-Рокко в вечер концерта – пешком или на водном такси. Если она пойдет, то будет подолгу подвержена опасности. Ей надо будет также в каком-то месте пересечь Гран канале либо на vaporetto, либо на traghetto.[29]

– А она не может пересечь его по мосту?

Россетти тщательно это обдумал.

– Я полагаю, она могла бы перейти по мосту Риальто или по мосту Академии, но это намного удлинит ее путь. Будь я игроком, я побился бы об заклад, что мисс Рольфе сядет на водное такси на пристани гостиницы, которое довезет ее прямо до Сан-Рокко.

– И если она возьмет такси?

– Рио делла Фрескада – очень узкий канал. Между ответвлением этого канала от Гран канале и остановкой у Сан-Рокко его пересекают четыре моста. Там у вас будет сколько угодно возможностей. По излюбленному выражению американцев, это все равно что глушить рыбу в кадушке.

Англичанин бросил на итальянца уничтожающий взгляд, словно хотел сказать, что нельзя так все упрощать, особенно когда объект находится под защитой профессионалов.

– Дон Орсати сказал, что вам понадобится оружие. Легкое огнестрельное и, возможно, что-то посильнее на случай, если дело пойдет не по плану.

Россетти встал и зашаркал к старинному сейфу. Он покрутил тумблер, затем открыл тяжелые двери. Достал оттуда «атташе», поставил его на стол и снова сел. Открыв чемоданчик, он достал оттуда два оружия – каждое было завернуто в войлок – и положил их на стол. Развернув первое, он протянул его Англичанину – девятимиллиметровый «танфольо» с черным стволом и ореховой рукояткой. От него пахло чистым оружейным маслом. Убийца оттянул ползун, взвесил на руке оружие и через прицел посмотрел в дуло.

– У него обойма на пятнадцать выстрелов, а более длинное дуло прибавляет точности, – сказал Россетти. – Ваше место на концерте во втором от конца ряду. К сожалению, это лучшее, что я мог достать. Но даже оттуда человеку вашего тренинга не составит труда произвести выстрел из «танфольо».

– Я беру его. И дополнительную обойму.

– Конечно.

– А второе оружие?

Россетти развернул его и протянул убийце. Это был тактический автомат-пистолет австрийского производства. Англичанин взял его и внимательно осмотрел.

– Я ведь просил «хеклер-и-кох», – сказал Англичанин.

– Да, я знаю, но я не мог так быстро его достать. Я уверен, что «штейр-маннлихер» вам понравится. Он легкий, и его легко спрятать. Кроме того, ничего другого я не могу предоставить.

– Очевидно, придется согласиться.

– У вас особая привязанность к «хеклер-и-кох»?

Так оно и было. Он пользовался этим оружием, когда работал в парашютно-десантных частях спецназа, но он не собирался сообщать об этом Россетти. Он завернул оба оружия в прежнюю материю и тщательно уложил их в свой чемоданчик вместе с дополнительными обоймами и коробками с пулями.

– Вам еще что-нибудь потребуется?

Убийца отрицательно покачал головой, и Россетти взял маленький блокнотик и карандаш и начал подсчитывать: оружие, билет на концерт, личные услуги. Подведя итог в лирах, он передал через стол бумагу убийце. Убийца взглянул на счет, потом на Россетти:

– Не возражаете, если я рассчитаюсь в долларах?

Россетти улыбнулся и перевел сумму в доллары по курсу, существовавшему на тот день. Англичанин отсчитал нужное число пятидесятидолларовых банкнот и добавил пятьсот долларов в качестве благодарности. Синьор Россетти передернул плечами, как бы говоря, что благодарность не обязательна, но убийца настаивал, и Россетти благоразумно положил деньги в карман.

Россетти и Англичанин вместе спустились вниз, вышли из дома, и Россетти запер дверь. Их встретил проливной дождь – стены дождя с грохотом обрушивались в проулке, и бурные горные потоки воды стекали в канализацию. Итальянец надел резиновые сапоги до колен; Англичанин же вынужден был прыгать через лужи в своих замшевых туфлях. Это забавляло венецианского ювелира.

– Вы впервые в Венеции?

– Да, боюсь, впервые.

– Вот уже неделя, как у нас каждый день такое, а туристы все равно едут. Они нужны нам – Господу известно, что мне без них нечего делать, – но иногда даже я устаю от них.

У остановки они обменялись рукопожатием.

– Должен сказать, я считаю это самым малоприятным делом, но, наверное, приходится делать то, за что тебе платят. Скрипачка… – Он поднял руки в чисто итальянском жесте. – Скрипачку можно найти другую. А вот росписи Тинторетто… они невосполнимы. Прошу вас, я никогда не прощу себе, если сыграю какую-то роль в их уничтожении.

– Заверяю вас, синьор Россетти, что приложу все усилия, чтобы не повредить их.

Итальянец улыбнулся:

– Я верю, что вы так и сделаете. А кроме того, можете представить себе, какое проклятие падет на того, кто продырявит пулей Спасителя или Деву Марию?

Маленький ювелир перекрестился, затем повернулся и исчез в проулке.

37

Венеция

В тот день команда Габриеля собралась в гостиной номера Анны Рольфе. Все они приехали в Венецию разными путями, с паспортами разных стран и разными прикрытиями. Согласно правилам Конторы это были пары. Операция была задумана и запущена так поспешно, что ей не успели дать название. Номер Анны в отеле назывался люкс «Джорджоне», и с того момента венецианская полевая команда приняла это название.

Были там Шимон и Илана. Они выступали как пара новобрачных французов и прибыли в Венецию с Лазурного Берега. Они были черноглазые, с оливковой кожей, оба – одного роста и почти одинаковой внешности. Они вместе обучались в академии, и отношения между ними стали натянутыми, когда Илана переплюнула Шимона в тире и сломала ему ключицу на пенорезиновых матах в гимнастическом зале.

Были там Ицхак и Моше. Следуя реальностям отношений в современном мире, они выступали в качестве пары геев из района Ноттинг-Хилл, хотя оба были совсем другими. Ицхак был даже агрессивным мужчиной.

Была там Дебора из оттавской резидентуры. Она участвовала с Габриелем в операции по Тарику, и то, как она работала, произвело на него такое впечатление, что он настоял на включении ее в венецианскую команду. Шамрон сначала был против, но поскольку Габриель не отступал, он посадил ее на ближайший самолет из Оттавы и сочинил для ее шефа непререкаемую ложь.

Рядом с ней на диване сидел, перекинув ногу через подлокотник, Джонатан. Он сидел мрачный, со скучающим видом человека, ожидающего в приемной врача прохождения осмотра, в котором он вовсе не нуждается. Он был молодым вариантом Габриеля, – пожалуй, Габриеля до Вены. «Он серьезно относится к убийству, – сказал Шамрон. – Но это не бандит. У него, как и у тебя, есть совесть. Когда все окончено и все остались живы, он найдет тихий туалет, где можно спокойно выбросить из себя все». Габриель, как и подозревал Шамрон, счел эту черту в характере Джонатана обнадеживающей.

Встреча продолжалась час с четвертью, хотя Габриель не мог бы сказать, почему он это отметил. Он решил провести в тот день пробежку в Кастелло, расположенном к востоку от базилики Сан-Марко и Дворца дожей. Он жил в Кастелло во время обучения и хорошо знал его путаные улицы. Взяв в качестве указки гостиничный карандаш, он наметил маршрут и набросал рисунок передвижения.

Чтобы перекрыть звук своего голоса, дававшего указания, он поставил запись «Немецких танцев» Моцарта. Это, казалось, еще больше омрачило Джонатана. Он терпеть не мог все немецкое. Собственно, больше немцев он ненавидел только швейцарцев. Во время войны его дед пытался сохранить свои деньги и фамильные драгоценности, доверив их одному швейцарскому банкиру. Через пятьдесят лет Джонатан попытался получить доступ к счету, но банковский клерк услужливо сказал ему, что банк сначала должен получить доказательство того, что дед Джонатана действительно умер. Джонатан объяснил, что его дед погиб в Треблинке – был умерщвлен газом, изготовленным швейцарской химической компанией, хотелось ему сказать, – и что нацисты, при всем своем педантичном отношении к бумагам, не подумали о том, чтобы выдать свидетельство о смерти. «Извините, – сказал клерк. – Нет свидетельства – нет и денег».

Покончив с инструкциями, Габриель открыл большой стальной чемодан и дал каждому члену команды по надежному мобильному телефону и по девятимиллиметровой «беретте». Когда оружие снова было спрятано, он поднялся наверх, вызвал Анну из спальни и повел вниз знакомиться с командой «Джорджоне». Симон и Илана встали и зааплодировали. Входя в роль, Ицхак и Моше отметили элегантность ее модных кожаных сапог. Дебора с завистью оглядывала ее. Только Джонатан, казалось, не проявил к ней интереса, но Джонатана следовало простить, так как к тому времени его интересовал лишь убийца по прозвищу Англичанин.

* * *

Десять минут спустя Габриель и Анна шли по калье дель Ассенсьоне, остальные члены команды ушли еще до них и заняли свои места: Джонатан – у остановки возле Сан-Марко, Шимон и Илана – у витрин с туфлями на калье Фреццерия, Ицхак и Моше – за столиком кафе «Квадри» на пьяцца Сан-Марко. Деборе, дитя команды, было поручено малоприятное занятие кормить расщепленной кукурузой голубей в тени кампаниллы. Проявляя потрясающее долготерпение, она позволяла птицам взбираться на ее плечи и устраивать гнезда в своих волосах. Она даже нашла красавца carabininiere,[30] чтобы он снял ее дешевым фотоаппаратом, который она приобрела в киоске, в центре площади.

Когда Габриель с Анной вышли на площадь, там шел мелкий дождик, словно туман из комнатного распылителя. В сводке обещали в ближайшие два дня ухудшение погоды, и были опасения, что выпадет много acqua alta.[31] Команды рабочих сооружали настил, чтобы торговля для туристов могла продолжаться, когда вода из лагуны превратит пьяцца Сан-Марко в мелкое озеро.

На Анне был стеганый жакет, достаточно свободный, чтобы скрыть кевларовый жилет. Она подняла капюшон и, несмотря на то, что на небе не было солнца, была в солнечных очках. Габриель смутно сознавал, что за ним по пятам идет Джонатан, раскрыв путеводитель для туристов, в то время как его глаза обегали площадь. Бросив взгляд влево, он увидел Шимона и Илану, прогуливавшихся под аркадами. Сотни столиков кафе уходили вдаль, словно солдаты армии на параде. Перед ними вздымалась базилика – ее большие купола были резко очерчены на фоне свинцового неба.

Анна просунула руку под локоть Габриеля. Это получилось как бы само собой – не слишком интимно, но и не бездумно. Они вполне могли быть друзьями или коллегами по профессии; они вполне могли только что закончить акт любви. Никто не мог бы сказать, что она чувствовала, касаясь его. Только Габриель мог бы, и то лишь потому, что он чувствовал, как она вся слегка дрожит и с какою силой пальцы ее левой руки впились в его локоть.

Они заняли столик в кафе «Флориан» под аркадой. Квартет исполнял, довольно плохо, пьесу Вивальди, что привело в возмущение Анну. Шимон и Илана прошли вдоль всей площади и теперь делали вид, будто любуются львами на пьяццетта ди Леончини. Иухак и Моше продолжали сидеть за своим столиком на противоположной стороне пьяцца, а Дебора продолжала терпеть приставание голубей. Джонатан сел за столик в нескольких футах от Габриеля.

Анна заказала обоим кофе. Габриель достал свой мобильный телефон и проконтролировал каждого члена команды, начав с Ицхака и кончив разозленной Деборой. Затем он положил телефон в карман, поймал взгляд Джонатана и покачал головой.

Они посидели, пока Анна не допила свой кофе. Тогда Габриель попросил принести счет, что было сигналом остальным в команде о начале второго акта. Так же поступил и Джонатан. Хотя он был на содержании Шамрона, по лицу было видно, как он возмутился чрезмерным счетом за капуччино и бутылку минеральной воды.

Пятью минутами позже команда «Джорджоне» стала переходить по понте делла Палья в sestiere Кастелло – сначала Шимон и Илана, затем Ицхак и Моше, затем Габриель с Анной. Джонатан шел тенью в нескольких футах за Габриелем, хотя теперь он убрал свой путеводитель для туристов и пальцы его крепко сжимали рукоятку «беретты».

* * *

А в сорока ярдах за ними шел Англичанин. Два вопроса были у него в голове. Почему девица, кормившая голубей на Сан-Марко, идет сейчас в пяти шагах позади Габриеля Аллона? И почему мужчина, который сидел близ Аллона в кафе «Флориан», идет в пяти шагах впереди нее?

Англичанин хорошо знал искусство контрразведки. Анна Рольфе находилась под защитой опытной и профессиональной службы. Но этого и следовало ожидать от Аллона. Англичанин ведь учился у него – он знал, как тот думает. Габриель Аллон, которого Англичанин знал в Тель-Авиве, никогда не пойдет прогуляться без цели, а цель данной прогулки – выявить Англичанина.

На рива дельи Скьявони Англичанин купил открытку в киоске для туристов и проследил за тем, как Аллон и Анна Рольфе исчезли на улочках Кастелло. Тогда он повернул в другом направлении и следующие два часа был занят тем, что медленно шел назад в свой отель.

* * *

Венеция – город, где неприменимы обычные правила уличного наблюдения и контрразведки. Он виртуозно построен и требует виртуозной уверенности. Там нет машин, нет автобусов или трамваев. И можно найти лишь несколько мест для установления постов. Там есть улицы, которые никуда не ведут – разве что к каналу или в закрытый двор, откуда нет выхода. Это город, где все преимущества на стороне преследуемого.

Они были хорошими профессионалами, команда «Джорджоне». Их обучали в Конторе мастера по наблюдению. И они отточили свое умение на улицах Европы и Ближнего Востока. Они молча общались друг с другом, то попадая в поле зрения Габриеля, то выходя из него, появляясь и снова появляясь из разных направлений. Только Джонатан находился все время в одной позиции – в пяти шагах за Габриелем, точно сателлит на орбите.

Они передвигались на север, следуя по целому ряду церковных площадей, пока не пришли в маленькое кафе на краю широкого кампо Санта-Мария делла Формоза. Габриель с Анной сели за столик, а Джонатан остался стоять у стойки бара среди группы мужчин. Сквозь окна Габриель уловил передвижение команды: Шимон и Илана покупали gelato[32] в центре площади. Ицхак и Моше любовались простым фронтоном церкви Санта-Мария-Формоза. А Дебора, вспомнив старое, играла в футбол с группой итальянских школьников.

На этот раз Джонатан проверил членов команды по надежному мобильному телефону. Покончив с проверкой, он повернулся к Габриелю и молча произнес: Она чиста.

* * *

Поздно вечером, когда команда «Джорджоне» покончила с отчетами и члены ее разошлись в отеле по своим номерам, Габриель задержался в гостиной номера Анны и при неярком свете стал рассматривать фотографии Кристофера Келлера. Наверху, в спальне, скрипка Анны умолкла. Габриель слышал, как она положила инструмент в футляр и щелкнула замками. А через минуту она спустилась в гостиную. Габриель собрал фотографии и сунул их в папку. Анна села и закурила.

Габриель спросил:

– Будете пытаться сыграть ее?

– «Трель дьявола»?

– Да.

– Я еще не решила.

– А что вы станете делать, если поймете, что не в состоянии это осилить?

– Я заменю ее несколькими сонатами Баха. Они очень красивы, но это не «Трель». Критики будут гадать, почему я ее не сыграла. Станут делать выводы, что я слишком рано вернулась на сцену. Будет очень забавно.

– Что бы вы ни решили сыграть, все будет чудесно.

Взгляд ее упал на папку, лежавшую на кофейной стойке.

– Зачем вы это сделали?

– Сделал – что?

– Зачем вы спрятали его фотографии, когда я вошла в комнату? Почему вы не хотите, чтобы я его видела?

– Вы думайте о «Трели дьявола», а я буду думать о человеке с револьвером.

– Расскажите мне о нем.

– Есть вещи, которые вам не нужно знать.

– Он ведь может попытаться прикончить меня завтра вечером. И я имею право немного знать о нем.

Габриель не мог с этим спорить, поэтому рассказал ей все, что знал.

– Он действительно тут?

– Следует предположить, что да.

– Весьма интересно, верно?

– Что именно?

– Он может по желанию изменить голос и внешность, и он исчез среди огня и крови в пустыне Ирака. Он кажется мне самим дьяволом.

– А он и есть дьявол.

– В таком случае я сыграю ему его сонату. А потом можете послать его назад в ад.

38

Венеция

К вечеру следующего дня Англичанин медленно шагал по калье делла Пассионе, глядя на готическую кампаниллу церкви Фрари, встававшую перед ним. Он перерезал группу туристов, ловко меняя положение головы, чтобы избежать их зонтов, подпрыгивавших, словно медузы на волнах прилива. На площади было кафе. Он заказал кофе и расстелил на маленьком столике брошюры для туристов и карты. Если кто-то наблюдал за ним, то пришел бы к выводу, что это просто турист, и это вполне устраивало Англичанина.

Он трудился с самого раннего утра. Вскоре после завтрака он вышел из своего отеля в районе Санта-Кроче с картами и проспектами для туристов в руке и провел несколько часов, бродя по Сан-Марко и Сан-Поло, запоминая улочки, и мосты, и площади, как он делал это раньше, в другой жизни, в Западном Белфасте. Он обратил особое внимание на улочки и каналы вокруг церкви Фрари и Скуолы гранде ди Сан-Рокко: устроив для себя игру, пройдя кругами в районе Сан-Поло, пока, незаметно для себя, не потерялся. Тогда он побрел назад, к церкви Фрари, проверяя по пути свое знание названий улиц. В Скуоле он провел несколько минут в зале нижнего этажа, делая вид, будто рассматривает массивы Тинторетто, но на самом деле больше интересуясь тем, как связан главный вход с лестницей. Затем он поднялся наверх и постоял в верхнем зале, устанавливая примерное место, где он будет сидеть во время концерта. Россетти был прав: даже из глубины зала профессионалу нетрудно будет убить скрипачку с помощью «танфолье».

Он взглянул на свои часы: пять с минутами. Концерт начнется в восемь тридцать. Ему оставалось сделать последнее. Он расплатился по счету и в сгущающейся темноте прогулялся до Гран канале. По дороге он зашел в мужской магазин и купил новую, черную нейлоновую стеганую куртку с вельветовым воротником. В том сезоне это было модно в Венеции – Англичанин видел десятки таких курток в течение дня.

Он пересек Гран канале и отправился в магазин синьора Россетти на Сан-Марко. Маленький ювелир стоял за прилавком, готовясь закрыть магазин на ночь. Англичанин снова поднялся вслед за ним по скрипучей лестнице в его кабинет.

– Мне нужна лодка.

– Это не проблема. Когда вы ее хотите?

– Немедленно.

Ювелир провел рукой по щеке.

– Есть один молодой человек, которого я знаю. Его имя Анджело. У него есть водное такси. Человек он очень осторожный, очень надежный.

– Он не из тех, кто задает трудные вопросы?

– Ни в коем случае. Он же выполнял подобные работы.

– Вы можете связаться с ним быстро?

– Думаю, что да. О чем вы хотите с ним договориться?

– Я хотел бы, чтобы он ждал меня на рио ди Сан-Поло, возле Музея Гольдони.

– Ясно. Это не должно быть проблемой, хотя будет дополнительная плата за ночные услуги. Так принято в Венеции. Одну минуту, пожалуйста. Посмотрим, сумею ли я его поймать.

Россетти нашел имя этого человека в своей телефонной книжке и набрал его номер. После недолгого разговора сделка была заключена. Анджело будет возле Музея Гольдони через четверть часа и станет ждать там.

– Пожалуй, легче будет заплатить мне, – сказал Россетти. – А уж я позабочусь о том, чтобы мальчик не остался внакладе.

Сделка снова была произведена в долларах после того, как Россетти написал сумму на листке из своего блокнота. Англичанин вышел и направился в ресторан на калье делла Верона, где он скромно поужинал, съев овощной суп и феттучинне со сметаной и грибами. В ушах его звучал, пока он ел, не оживленный шум голосов маленького ресторана, а разговор, который он слышал на пленке, забранной у Эмиля Якоби, – разговор между швейцарским профессором и Габриелем Аллоном о грехах человека по имени Аугустус Рольфе. Отца женщины, которую его наняли убить. Через несколько минут, заказывая эспрессо, он попросил официантку принести листок бумаги. Он написал на нем несколько слов и сунул в карман. После ужина он прогулялся до Гран канале и там сел на паром, который повезет его до Сан-Рокко.

* * *

Яркий свет нарушил спокойствие вестибюля «Луна отель Бальони». Огни притухли, затем снова вернулись к жизни. Синьор Брунетти, главный консьерж, стиснул руки и шепотом произнес благодарственную молитву.

Габриель провел Анну через вестибюль к пристани. Джонатан шел на расстоянии одного шага впереди. Дебора – на шаг за ними, держа в одной руке Гварнери, а в другой – Страдивари. Синьор Брунетти помахал рукой на прощание и пожелал ей счастья. Остальная обслуга одарила осторожными аплодисментами. Анна улыбнулась и натянула капюшон на голову.

У пристани стояли три водных такси с работающими моторами, их темные полированные корпуса блестели под дождем и при свете огней. Первым вышел из отеля Джонатан, за ним – Габриель. Взглянув направо, он увидел, что Моше и Ицхак стоят наверху моста, у входа в Гран канале. Моше смотрел в другом направлении – на толпу у остановки vaporetto на Сан-Марко.

Габриель повернулся и жестом дал понять Анне, чтобы она выходила. Он передал ее шоферу второго водного такси, затем проследовал за ней в кабину. Джонатан и Дебора сели в первое такси. Моше и Ицхак продолжали стоять на мосту, пока такси не проехали под ним. Тогда они спустились по ступеням и сели в последнее такси.

Габриель посмотрел на свои часы: семь тридцать.

* * *

Гран канале лениво извивается по сердцу Венеции, следуя течению древней реки, словно перевернутая ребенком буква S. Сообразно указаниям Габриеля, такси держались середины канала, следуя его течению вокруг окончания Сан-Марко.

Габриель сидел в кабине вместе с Анной, задернув занавеску, притушив свет. А в переднем такси Джонатан стоял на носу, рядом с шофером, наблюдая за передвижением. В третьем такси тем же занимались Ицхак и Моше. Все трое через десять минут промокли до нитки, когда такси нырнули в рио делла Фрескада.

Это была часть пути, которая больше всего волновала Габриеля. Узкий канал вынудит такси ехать значительно медленнее, к тому же между Гран канале и Сан-Рокко было четыре моста. Это было идеальное место для убийцы.

Габриель вытащил телефон и набрал номер Джонатана. Анна стиснула его руку.

* * *

Закария Кордони мерил шагами нижний зал в Скуоле гранде ди Сан-Рокко. В черном костюме и со своим извечным коричневым шелковым шарфом, держа в руках незакуренную сигарету. Рядом с ним была Фиона Ричардсон, менеджер Анны.

– Где же она? – спросил Кордони.

– Едет сюда.

– Вы уверены?

– Она звонила мне, прежде чем выехать из отеля.

– Она в последнюю минуту не передумает, Фиона?

– Она будет здесь.

– Потому что, если она меня подведет, уж я позабочусь, чтобы она никогда больше не выступала в Италии.

– Она будет здесь, Закария.

Как раз в эту минуту Анна вошла в зал в окружении команды Габриеля.

– Анна! Дорогая! – еле выдохнул Кордони. – Вы сегодня выглядите совершенно очаровательно. Можем ли мы что-то еще для вас сделать, чтобы сегодняшний вечер стал потрясающим успехом?

– Я хотела бы взглянуть на верхний зал до публики.

Кордони любезно протянул ей руку:

– Сюда, пожалуйста.

* * *

Анна уже дважды выступала в Сан-Рокко, но, следуя своему обычаю, она неизменно медленно обходила помещение, чтобы увериться, что все так, как ей нравится, – сцена и то, где стоит рояль, расстановка мест, освещение. Габриель занялся тем же, но по другой причине.

После окончания инспектирования Кордони провел Анну через дверь за сценой в большую галерею с полами темного дерева и гобеленами на стенах. К этой комнате примыкала небольшая гостиная, которая будет служить костюмерной для Анны. У двери стоял охранник из Скуолы. На нем был темно-красный блейзер.

– Для сегодняшнего вечера я напечатал две программы, – осторожно начал Кордони. – Одну с «Трелью дьявола» и другую без этой вещи. Двери откроют через пять минут.

Анна посмотрела на Габриеля, потом на Фиону Ричардсон:

– Я не уверена, что вечер в Венеции может быть завершен без Тартини, раздавайте программки с «Трелью дьявола».

– Вы уверены, Анна? – спросила Фиона.

– Безусловно.

– Как вам угодно, – сказал Закария Кордони.

* * *

Когда Кордони и Фиона Ричардсон ушли, Анна сняла пальто и открыла футляр, в котором лежала скрипка Гварнери. Габриель сел, и Анна посмотрела на него, уперев руки в бока:

– Что это вы расселись?

– Я намерен быть здесь с вами.

– Нет, вас здесь не будет. Мне необходимо перед выступлением быть одной. Я не могу допустить, чтобы вы отвлекали меня.

– Боюсь, сегодня вечером вам придется сделать исключение.

– Скажите мне вот что, Габриель. Если бы вы реставрировали тут одну из фресок Тинторетто, вы бы хотели, чтобы я стояла возле вашего плеча и наблюдала за вашей работой?

– Я вижу, куда вы клоните.

– Отлично… А теперь уходите.

* * *

Анна обладала одним даром – способностью ни на что не отвлекаться, такой силой, которая может создать вокруг нее непроницаемый кокон тишины, и замкнуться в этом коконе. Она обнаружила в себе этот дар в то утро, когда ее мать совершила самоубийство. Простая гамма в си-миноре, сыгранная в двух октавах – по восходящей, по нисходящей, – смогла каким-то таинственным образом перебросить ее в другое время и другое место. К сожалению, эта ее способность создавать упорядоченную, успокоительную тишину была связана только с игрой на скрипке, и одному Богу известно, как все остальное в ее жизни было хаотично.

Она знала музыкантов, которые пришли к тому, что стали ненавидеть свои инструменты. У Анны такого никогда не было. Ее скрипка была тем якорем, который не давал ей разбиться о скалы, – якорем спасения, который вытаскивал ее всякий раз в безопасное место и не давал утонуть. Когда она держала в руках свою скрипку, случалось только хорошее. И только когда она выпускала ее из рук, все выходило из-под контроля.

Этот таинственный кокон появлялся не автоматически. Его надо было вызвать. Анна повесила пальто на спинку стула в стиле барокко и затушила сигарету. Она сняла часы и бросила их в сумку. Теперь не нужно было знать время – она создаст свой момент во времени, момент, который возникнет лишь однажды и никогда не повторится.

Она решила сегодня играть на скрипке Гварнери. Это казалось наиболее подходящим, поскольку инструмент был создан, по всей вероятности, двести лет назад в мастерской неподалеку от того места, где она сейчас сидела. Она открыла футляр и провела указательным пальцем по инструменту в длину – по голове, по струнам, по мосту, по корпусу. Эта скрипка Гварнери была ведь дамой. Благородной и изящной, без недостатков или изъянов, без шрамов.

Анна достала скрипку из футляра и приложила к шее, так что она легла на знакомое место, на несколько дюймов ниже основания ее плеча. Анна была в открытом платье без бретелек – она не любила, чтобы что-то находилось между ее телом и инструментом. Поначалу скрипка холодила ей кожу, но вскоре тепло ее тела согрело дерево. Она приложила смычок к струне и провела им. Скрипка ответила низким резонирующим звуком. Ее тональность. Тональность Анны Рольфе. Теперь дверь в ее мистический кокон открыта.

Она позволила себе взглянуть разок на свою руку. Шрамы были такие уродливые. Хорошо бы как-то их скрыть. А потом выкинула эту мысль из головы. Ведь не рука играла – играла ее голова. И пальцы покорились мозгу.

Она выключила свет и закрыла глаза, затем положила смычок на струны и тихонько повела им, извлекая из скрипки звуки. Она не играла гамм, не занималась упражнениями, не проиграла никакой частицы того, с чем будет выступать сегодня вечером. Больше никакой подготовки ей не требовалось. Эти вещи настолько врезались в ее мозг, что она будет играть их не по памяти, а инстинктивно. А сейчас она просто извлекала звуки из скрипки и давала этим звукам пронизать себя. «Теперь только ты и я, моя скрипка, – думала она. – Только ты и я».

Ей слышно было журчание разговора за ее закрытой дверью. Она повернула выключатель в мозгу, и разговор исчез. Сквозь стены проникал слабый гул из наполняющегося верхнего зала. Она мысленно повернула выключатель, и гул исчез. «Только ты и я, моя скрипка. Только ты и я…»

В мыслях ее появился мужчина, которого она видела на фотографиях Габриеля, – убийца по прозвищу Англичанин. Давно уже она перестала верить мужчинам. Она полагала, что предательство отца – та ложь, которую он говорил ей о причинах самоубийства ее матери, – отвратило ее от всех мужчин вообще. Но сегодня вечером она вручила свою жизнь Габриелю Аллону. Ее отец задействовал план, чтобы попытаться искупить совершенные им страшные грехи. И его убили, прежде чем он сумел закончить начатое. Габриелю придется сделать это за него. И Анна будет помогать ему тем единственным способом, какой ей известен, – своей игрой на скрипке. Чудесно. Кокон начал закрываться вокруг нее. И уже не было ни убийцы, ни фотографии ее отца с Адольфом Гитлером, ни Габриеля Аллона. Только она и ее скрипка.

В дверь тихонько постучали. Смычок Анны мгновенно замер.

– Пять минут, мисс Рольфе.

– Спасибо.

Смычок еще раз скользнул по струне. Звук отозвался во всем ее теле. Скрипка жгла ее кожу. Кокон снова замкнулся вокруг нее. Она чувствовала себя совершенно потерянной. Вскоре дверь в комнату отворилась, и она поплыла в верхний зал. Когда она вошла в него, по-видимому, раздались аплодисменты, – она знала это только по опыту, ее чувства не выдавали такой информации. Она не видела публики, она ничего не слышала.

Она наклонила голову и с минуту ждала, прежде чем поднять скрипку к плечу и прижать ее к шее. Затем она положила смычок на струны, помедлила и начала играть.

* * *

Габриель установил свой наблюдательный пост под фреской Тинторетто «Искушение Христа». Взгляд его медленно обегал комнату. Человек за человеком, лицо за лицом он просматривал зал в поисках мужчины с фотографии. Если убийца и был там, Габриель его не видел.

Затем он проверил размещение своей команды. Ицхак стоял через зал, напротив Габриеля. В нескольких футах от него, наверху лестницы, стоял Моше. Шимон и Илана бродили в глубине зала, а в нескольких футах справа от Габриеля находился Джонатан – он стоял скрестив руки, опустив подбородок на грудь, хотя черные глаза его смотрели вверх.

Габриель позволил себе на минуту посмотреть на Анну. Она играла «Трель дьявола» без аккомпанемента, как и хотел Тартини. Первая часть завораживала – плыли и издали долетали звуки простой мелодии, намеки на украшения барокко; в это врывались раздражающие стаккато. Аккорд дьявола.

Анна играла закрыв глаза, слегка раскачиваясь, как бы вытягивая звук из инструмента. Она находилась всего в десяти футах от Габриеля, но он понимал, что она потеряна для него. Сейчас она всецело принадлежала музыке, и та нить, которая связывала их, была разрублена.

Он смотрел на нее сейчас как поклонник… или в какой-то мере, подумал он, как реставратор. Он помог ей обнаружить правду о ее отце и примириться с прошлым своей семьи. Урон, который это нанесло ей, еще не исчез, подумал он, но он был скрыт, невидим глазу, как на идеально отреставрированной картине.

Она закончила первую часть предательским хроматическим понижением звука. С минуту была пауза, затем она приступила ко второй части. Коварная и стремительная, эта часть требовала щипков, так что руке Анны приходилось то и дело переходить с первой позиции на пятую и со струны Е на струну Г. А восемнадцатью минутами позже, когда третья часть дошла до финального си минор, публика взорвалась аплодисментами.

Анна опустила скрипку и несколько раз глубоко перевела дыхание. Только тогда она открыла глаза. И поблагодарила за аплодисменты легким поклоном. Если она в какой-то момент посмотрела на Габриеля, он об этом не узнал, потому что в тот момент он стоял спиной к ней и озирал зал в поисках мужчины с револьвером.

39

Венеция

Дождь шел стеной в кампо Сан-Рокко. Плохая погода не приглушила настроения большой толпы, собравшейся после концерта в надежде в последний раз увидеть Анну Рольфе. Атмосфера была наэлектризована. После «Трели дьявола» к Анне присоединилась ее давний аккомпаниатор Надина Розенберг, и они сыграли Сонату № 1 для скрипки и рояля Брамса и «Zigeunerweisen»[33] Пабло Сарасате. Последнюю вещь, исполненную на концерте, – демоническое соло Каприччио № 24 Паганини, публика выслушала стоя.

Анна Рольфе не знала о том, что на улице ее ждет толпа. В эту минуту она стояла в галерее за сценой с Закарием Кордони и Фионой Ричардсон. Фиона вела оживленный разговор на немецком по своему мобильному телефону. Анна курила хорошо заслуженную «Житан», стараясь спуститься на землю после исполнения. Она все еще держала в руках скрипку. Старушка Гварнери не подвела ее сегодня. И Анне хотелось, чтобы скрипка подольше оставалась с ней.

Габриель стоял в нескольких футах от нее и внимательно на нее смотрел. Их взгляды на секунду скрестились, и Анна улыбнулась. Она молча произнесла «спасибо» и незаметно послала ему воздушный поцелуй. Фиона закончила свой разговор и положила телефон в карман.

– Молва путешествует быстро, моя дорогая. Вам предстоит трудная зима. Париж, Брюссель, Стокгольм и Берлин. И это лишь на первой неделе.

– Я не уверена, что я готова вернуться на карусель, Фиона.

Закария Кордони положил руку ей на плечо:

– Если вы простите мою дерзость, вы, безусловно, к этому готовы. Ваше исполнение сегодня было таким вдохновенным. Вы играли как одержимая.

– Может быть, так оно и есть, – лукаво сказала Анна.

Фиона улыбнулась и посмотрела в сторону Габриеля.

– Вы не хотите ничего сказать нам об этом таинственном французе – красавчике мсье Дюмоне?

– Вообще-то я хотела бы побыть несколько минут одна.

Она пересекла галерею и взяла Габриеля за руку. А Фиона и Кордони смотрели им вслед, пока они шли по коридору в костюмерную. Фиона насупилась:

– Кем бы ни был этот мсье Дюмон, я надеюсь, что он не разобьет ей сердце, как другие. Она как дорогой хрусталь – красива, но легко разбивается. А если этот мерзавец разобьет ей сердце, я убью его.

* * *

Анна закрыла дверь в свою костюмерную и повисла в объятиях Габриеля.

– Вы сегодня играли потрясающе.

– Мне бы не справиться без вас.

– Я наблюдал за вами, чтобы обезопасить вас. Это вы родили магию.

– Как бы я хотела отпраздновать это.

– Вы садитесь в самолет и улетаете отсюда, а у меня – работа.

– Он был сегодня тут?

– Убийца?

Она кивнула – голова ее лежала на его груди.

– Не знаю, Анна.

Внезапно обессилев, она опустилась на стул. На кофейном столике перед ней лежал футляр для скрипки Гварнери, она отстегнула замки и подняла крышку. Внутри лежал лист бумаги, сложенный пополам, – на нем было написано: Анне. Она посмотрела на Габриеля.

– Это вы оставили мне?

– Оставил – что?

– Эту записку в моем футляре для скрипки. Ее тут не было, когда я выходила из комнаты, чтобы идти на сцену.

Она взяла бумагу из футляра. При этом из листа что-то выскочило. Это была тонкая кожаная тесемка, и на ней висел красный коралл в виде руки.

* * *

Габриель протянул руку к футляру и взял кулон – сердце у него так и стучало.

– А что сказано в записке?

«Вам это нужно больше, чем мне. Скажите Габриелю, что он мне обязан. С поздравлениями».

Выхватив «беретту», Габриель открыл дверь из костюмерной и выглянул в коридор. Закария Кордони, заметив его, поспешил по коридору, желая выяснить, в чем дело. Габриель сунул «беретту» назад в карман.

– Где человек, который стоял у этой двери до концерта?

– Какой человек?

– Охранник в темно-красном пиджаке. Где он сейчас?

– Понятия не имею. А что?

– Потому что кто-то заходил в комнату, пока Анна была на сцене.

– И что-то натворил там?

– Оставил записку. – Габриель показал талисман из коралла. – И вот это.

– Можно мне на это взглянуть?

Габриель протянул Кордони кулон, тот повертел его в руке и улыбнулся.

– Вы знаете, что это?

– Да, кажется, знаю. Это безвредно.

– А что это?

– Много лет назад мы, Кордони, были корсиканцами. Мой прапрадед приехал в Италию и стал родоначальником венецианской ветви, но у меня по-прежнему есть дальние родственники, которые живут в долине, на южной оконечности острова.

– Какое это имеет отношение к данному кулону?

– Это талисман, корсиканский талисман на счастье. Мужчины-корсиканцы носят их. Они верят, что это отвращает дурной глаз – корсиканцы называют это оккью. – Кордони протянул кулон назад Габриелю. – Как я уже сказал, он безобиден. Кто-то просто оставил мисс Рольфе подарок.

– Хотел бы я, чтобы это было так просто. – Габриель сунул талисман в карман рядом с «береттой», потом посмотрел на Кордони: – Так где же все-таки тот, кто стоял у этой двери?

* * *

Англичанин обнаружил водное такси, подпрыгивавшее на рио ди Сан-Поло в тени моста для пешеходов. За рулем сидел человек Россетти в анораке с капюшоном. Англичанин залез в такси и спустился в кабину.

Человек Россетти включил мотор. В лодке раздался грохот, она задрожала и затем поплыла. Через минуту они уже мчались по Гран канале. Англичанин протер запотевшее окошко и несколько минут смотрел на пролетавший мимо пейзаж. Затем стянул занавески.

Он снял черную стеганую куртку, затем черно-красный блейзер и свернул его. Минут через десять он открыл окно кабины и бросил блейзер в черную воду лагуны.

Растянувшись на скамье, он стал обдумывать историю, какую придумает для Антона Орсати. При этом он протянул руку к груди в поисках талисмана. Он чувствовал себя словно голым без него. Утром, когда он вернется на Корсику, он отправится к старой синьядоре, и она даст ему новый талисман.

40

Цюрих

Кабинет Герхардта Петерсона тонул в темноте, если не считать маленькой галогеновой лампы, бросавшей диск света на его письменный стол. Петерсон сидел в кабинете так поздно в ожидании телефонного звонка. Он не был уверен, кто позвонит – возможно, городская полиция Венеции, возможно карабинеры, но Петерсон был уверен, что ему позвонят. «Извините, что беспокою вас так поздно, герр Петерсон, но, боюсь, сегодня вечером в Венеции произошла ужасная трагедия, связанная со скрипачкой Анной Рольфе…»

Петерсон поднял глаза от своих бумаг. На другой стороне комнаты на телевизоре молча мелькали картинки. Последняя передача новостей подходила к концу. Наиболее важные события, происшедшие в Берне и Цюрихе, были освещены, и в программе перешли к никчемным событиям и более легкомысленным вещам, которые Петерсон всегда игнорировал. Однако сегодня он включил звук. Как он и ожидал, было сообщение о триумфальном возврате Анны Рольфе на сцену в тот вечер в Венеции.

Когда сообщение закончилось, Петерсон выключил телевизор и запер папки в своем личном сейфе. Возможно, убийца Антона Орсати не смог выполнить своего задания, так как Анна Рольфе была под усиленной охраной. А возможно, он испугался. Или, возможно, они уже мертвы, но их тела просто еще не обнаружены. Инстинкт подсказывал ему, что дело не в этом, что в Венеции что-то пошло не так. Утром он по обычным каналам свяжется с Орсати и выяснит, что же произошло.

Он сунул несколько бумаг в портфель, выключил настольную лампу и вышел. Высокий пост, который занимал Петерсон, позволял ему ставить свой «мерседес» в выложенном булыжником дворе, а не оставлять его вдали на автостоянке возле железнодорожного депо. Он наказал охранникам особо следить за его машиной. А почему – он им не сказал.

Он поехал на юг вдоль реки Силь, улицы были почти пусты: тут – одинокое такси, там – тройка гастарбайтеров, ожидающих трамвая, который повезет их к набитым людьми квартирам в Ауссерсиле или в Промышленном квартале. На аппарат Петерсона была возложена ответственность за то, чтобы они там вели себя пристойно. «Никаких заговоров против деспота у себя дома. Никаких протестов против швейцарского правительства. Просто делайте свое дело, получайте свой чек и держите рот на замке». Петерсон считал гастарбайтеров необходимым злом. Экономике не выжить без них, но порой казалось, что в Цюрихе меньше швейцарцев, чем этих проклятых португальцев и пакистанцев.

Он снова бросил взгляд в зеркальце заднего вида. Похоже, что за ним нет «хвоста», хотя он не мог быть в этом уверен. Он знал, как идти за человеком, но его обучение определять наблюдение и уходить от него было рудиментарным.

Минут двадцать он ездил по улицам Видикона, затем свернул к Цюрихскому озеру и гаражу своего дома. Проехав через металлические ворота с охранным устройством, он приостановился, желая убедиться, что никто не вошел в гараж вслед за ним. Тогда он спустился по извилистому проезду на отведенное ему место. На стене был написан номер его квартиры – 6С. Машина въехала на свое место, он выключил фары, затем мотор. И долго сидел, сжимая руль, со слишком быстро бьющимся для человека его возраста сердцем. Необходимо было выпить как следует.

Он медленно пошел через гараж, внезапно почувствовав невероятную усталость. Он прошел в дверь и вошел в вестибюль, откуда поднялся на лифте к себе в квартиру. Перед закрытыми стальными дверцами стояла женщина, повернув голову и следя за вспыхивающими номерами этажей.

Она несколько раз нажала на кнопку вызова и громко ругнулась. Затем, заметив присутствие Петерсона, повернулась и с улыбкой извинилась:

– Простите, но я уже пять минут жду этот чертов лифт. Наверное, что-то не в порядке с ним.

Идеальный Züridütsch, подумал Петерсон. Значит, не иностранка. Петерсон быстро оценил ее наметанным глазом. Это была брюнетка со светлой кожей – такая комбинация всегда привлекала его. На ней были джинсы, обрисовывавшие длинные ноги. Под кожаной курткой – черная блузка, расстегнутая настолько, что был виден кружевной бюстгальтер. Привлекательная, отлично сложенная, но не красавица, на какую заглядывались бы на Банхофштрассе. Молодая, но не слишком. Лет тридцать пять – самое большее.

Казалось, она почувствовала, что Петерсон оценивает ее, выдержав своими озорными серыми глазами его взгляд. Прошло уже полгода со времени его последнего романа, и пора была затеять другой. Последней его любовницей была жена коллеги из отдела борьбы с мошенничеством. Петерсон хорошо все устроил. Какое-то время это оправдывало себя и было приятно, а когда настала пора кончать отношения, они расстались без озлобления или сожалений.

Несмотря на усталость, Петерсон улыбнулся женщине.

– Я уверен, что он сейчас подойдет.

– Не думаю. Боюсь, мы проторчим тут всю ночь.

Намек в ее словах был явным. Петерсон решил подыграть ей, чтобы посмотреть, как далеко зайдет дело.

– Вы здесь живете?

– У меня тут приятель.

– В таком случае ваш приятель наверняка придет к вам на помощь, вы так не думаете?

– Он сегодня вечером в Женеве. Я просто бываю в его квартире.

Интересно, кто ее приятель и в какой квартире он живет. Петерсон представил себе секс в спешке и накоротке. Потом усталость навалилась на него и прогнала все мысли о победе. На этот раз Петерсон нажал на кнопку вызова и пробормотал проклятие.

– Да он никогда не придет. – Она достала из кармана куртки пачку сигарет. Вытащила одну сигарету и чиркнула зажигалкой. Пламя не вспыхнуло – она чиркнула еще несколько раз, потом сказала: – Вот дерьмо. Сегодня вечером, как видно, мне сплошь не везет.

– Позвольте.

Зажигалка Петерсона выдала язычок синего с желтым пламени. Он поднес его к женщине, давая ей возможность закурить. Поднося конец сигареты к огню, она ласково провела пальцами по его руке. Это был намеренно интимный жест, от которого ток побежал вверх по его руке.

Ее касание оказало на Петерсона столь сильное воздействие, что он не заметил, как она поднесла свою зажигалку к его лицу. Тут она нажала на кнопку, и облако какого-то слащавого химикалия наполнило легкие Петерсона. Он вскинул голову и уставился на женщину, широко раскрыв глаза, ничего не понимая. А она швырнула сигарету на пол и достала из сумочки револьвер.

Револьвер не потребовался, так как химикалий произвел нужное действие. Ноги Петерсона размякли, комната начала крутиться, и пол приподнялся ему навстречу. Он боялся ударить голову, но прежде чем ноги его окончательно подкосились, в вестибюле появился мужчина и Петерсон упал ему на руки.

Петерсон успел увидеть лицо своего спасителя, когда тот волок его из вестибюля и швырнул в обшитый панелями фургон. Произведено это было по-христиански, и осторожно, и удивительно деликатно. Петерсон хотел было его поблагодарить, но когда открыл рот, потерял сознание.

41

Маллес-Веноста, Италия

Герхардту Петерсону казалось, что он выбирается из глубин альпийского озера. Он карабкался наверх, продираясь сквозь прослойки сознания, струи теплой и холодной воды, пока его лицо не выбралось на поверхность и легкие не наполнились воздухом.

Он обнаружил, что находится вовсе не на альпийском озере своих сновидений, а в холодном погребе с глиняным полом и голыми оштукатуренными белыми стенами. Над его головой было маленькое оконце, прорезанное на уровне земли, и в него струился слабый желтый свет. С минуту он пытался сориентироваться во времени и в пространстве. Потом вспомнил женщину-брюнетку у лифта; как она обвела его вокруг пальца с помощью сигареты; как провела рукой по его руке, прежде чем прыснуть ему в лицо что-то седативное. Он пришел в замешательство. Как мог он оказаться таким слабым? Таким незащищенным? Чем он выдал себя, что они подослали к нему женщину?

Пульсирующая боль в голове Петерсона была непонятного происхождения – что-то между травмой и ужасающим похмельем. Во рту у него, казалось, полно было песка, и ему отчаянно хотелось пить. Он был раздет до трусов, щиколотки его и кисти были стянуты клейкой лентой, голая спина упиралась в стену. Собственное тощее тело ужаснуло его. Бледные, без волос, ноги были вытянуты пальцами вверх, словно ноги умирающего. Мешок кожи свисал над поясом трусов. Ему было мучительно холодно.

Ему оставили часы, но стекло было разбито, и они больше не показывали время. Он внимательно посмотрел на свет, струившийся в окно, и решил, что солнце на закате. Он постарался определить время, хотя даже такая простая вещь вызвала у него пульсацию в голове. Его забрали перед самой полуночью. А сейчас, по его предположениям, было часов пять или шесть вечера следующего дня. Восемнадцать часов. Неужели он был без сознания восемнадцать часов? Это может объяснить его жажду и невыносимую боль в спине и суставах.

Интересно, подумал он, куда они его привезли. Свет и воздух не были швейцарскими. На секунду он испугался, что его привезли в Израиль. Нет, в Израиле он находился бы в обычной камере, а не в погребе. Он по-прежнему был где-то недалеко от Швейцарии. Возможно, во Франции. А может быть, в Италии. Евреи любят дух Европы. Они там хорошо растворяются.

Он почувствовал запах, который не сразу распознал: запах ладана и сандалового дерева, женский запах. И тут вспомнил, как он стоял у лифта в Цюрихе, руку женщины, которая усыпила его. Но почему ее запах сохранился на нем? Он взглянул на свое тело – на кожу, покрывавшую ребра, и увидел четыре красные полосы – царапины. Его нижнее белье было в пятнах, и что-то твердое и клейкое в промежности. Что они с ним сделали? Восемнадцать часов, сильнодействующие медикаменты…

Петерсон перевалился на бок, и его щека ударилась о холодный глиняный пол. У него возник позыв к рвоте. Он ничего из себя не выбросил, но его отчаянно тошнило. Собственная слабость была омерзительной. Он вдруг почувствовал себя так, как чувствовал бы себя богач, попавший в беду в бедном районе. Все его деньги, вся его культура и сознание своего собственного превосходства – все швейцарское в нем – ничего сейчас не значило. Стены Альпийского редута не защищали больше его. Он оказался в руках людей, которые вели игру по совсем другим правилам.

Он услышал шаги на лестнице. Вошел мужчина – маленький и смуглый, – вошел быстро, что указывало на скрытую силу. Он, казалось, был раздосадован, обнаружив, что к Петерсону вернулось сознание. В руке у него было серебряное ведерко. Он обеими руками приподнял его и вылил на Петерсона ледяную воду.

Боль была такая, что Петерсон, не сумев сдержаться, вскрикнул. Маленький мужчина опустился возле него на колени и всадил иглу в бедро Петерсона так глубоко, что она, казалось, дошла до кости, и Петерсон снова добровольно ушел под воду своего озера.

* * *

Будучи мальчиком, Герхардт Петерсон слышал рассказ о том, как евреи пришли во время войны в деревню, где жила его семья. Согласно рассказу еврейская семья – двое взрослых и трое детей – проникла в Швейцарию из неоккупированной Франции. Над ними сжалился фермер и приютил их в крошечном сарае на своей земле. Один офицер кантональной полиции узнал, что в деревне скрываются евреи, но согласился держать это в секрете. Но кто-то из деревни связался с федеральной полицией, которая на другой день явилась на ферму и забрала евреев. Правительство держалось политики высылки нелегальных иммигрантов в ту страну, откуда они противозаконно пересекли границу. Эти евреи приехали в Швейцарию с юга Франции, который не был оккупирован, а переправили их назад в оккупированную Францию и отдали прямиком в руки немецкого патруля. Евреи были арестованы, их посадили на поезд, шедший в Аушвиц, и умертвили в газовой камере.

Сначала Герхардт Петерсон отказывался верить этому рассказу. В школе его учили, что Швейцария, будучи нейтральной страной во время войны, открывала свои границы беженцам и раненым солдатам, что она была сестрой милосердия Европы, материнской грудью в центре континента, где царило брожение. Петерсон пошел к отцу и спросил его, правда ли то, что рассказывают про этих евреев. Сначала отец отказывался говорить с ним об этом. Но поскольку молодой Герхардт настаивал, отец уступил. Да, сказал он, это правда.

«Почему же никто не говорит об этом?»

«А почему мы должны об этом говорить? Это дело прошлое. И сейчас ничего нельзя сделать, чтобы это изменить».

«Но их же убили. Они умерли, потому что кто-то в деревне донес на них».

«Они же были здесь нелегально. Они приехали без разрешения. И к тому же, Герхардт, не мы убили их. Их убили нацисты. А не мы!»

«Но, папа?..»

«Хватит, Герхардт! Ты спросил меня, правда ли это, и я дал тебе ответ. И больше никогда не заводи об этом разговора».

«Почему, папа?»

На это отец не дал ему ответа. Но даже и тогда Герхардт Петерсон знал ответ. Он не говорил больше об этом, потому что в Швейцарии не обсуждают неприятные события прошлого.

* * *

Петерсон пришел в себя после еще одного ведра ледяной воды. Он открыл глаза и мгновенно ослеп от белого, как при взрыве, света. Прищурившись, он увидел, что над ним стоят двое – маленький, похожий на тролля мужчина с ведерком и более добрый с виду человек, который отнес его в Цюрихе в фургон после того, как женщина усыпила его.

– Просыпайся!

Тролль плеснул еще ледяной воды на Петерсона. У него резко дернулась шея, и он ударился головой о стену. Он лежал на полу, весь мокрый, и дрожал.

Тролль затопал вверх по ступеням. Тот, что был более мягким, присел на корточки и печально смотрел на него. Петерсон стал снова погружаться в бессознательное состояние, мешая реальность со сновидениями. Маленький мужчина казался Петерсону тем евреем из его деревни, который вместе с семьей был выдворен во Францию.

– Мне очень жаль, – простонал Петерсон дрожащими от холода губами.

– Да, я понимаю, – сказал мужчина. – Я понимаю, что тебе очень жаль.

Петерсон закашлялся, и от этого нутряного кашля его рот наполнился мокротой и флегмой.

– Сейчас ты встретишься с большим человеком, Герхардт, потерпи немножко, зато голова у тебя прояснится. – Еще одна инъекция – на сей раз в руку выше локтя, проделанная с клинической точностью. – Голова не должна быть полной тумана, когда разговариваешь с большим человеком, Герхардт. Чувствуешь себя лучше? Голова начала прочищаться?

– Да, кажется, что так.

– Отлично. Голова должна быть ясной, когда разговариваешь с большим человеком. Он хочет узнать все, что знаешь ты. И ему нужно, чтобы ты был точен, как штык.

– Мне пить хочется.

– Не сомневаюсь. Ты был очень занят последние несколько дней. И к тому же был очень скверным мальчиком. Я уверен, большой человек даст тебе попить, если ты станешь сотрудничать с ним. Ну, а если нет… – он пожал плечами и выпятил нижнюю губу, – тогда вернешься сюда, и уж тогда мой приятель использует нечто посильнее воды.

– Мне холодно.

– Могу представить.

– Мне очень жаль.

– Да, я понимаю, что тебе жаль. Если ты извинишься перед большим человеком и расскажешь ему все, что знаешь, тогда он напоит тебя и даст тебе теплую одежду.

– Я хочу говорить с ним.

– С кем ты хочешь говорить?

– Я хочу говорить с большим человеком.

– Пойдем наверх и отыщем его?

– Мне очень жаль. Я хочу говорить с большим человеком.

– Пошли, Герхардт. Двинулись, возьми мою руку. Обопрись о мою руку. Дай я тебе помогу.

42

Маллес-Веноста, Италия

На Габриеле были хорошо отутюженные брюки цвета хаки и мягкий бежевый свитер, отлично облегавший его талию и плечи. Все в его внешнем виде говорило об удобстве и удовлетворении жизнью, а именно такое впечатление он хотел создать. Эли Лавон ввел Петерсона в комнату и посадил на жесткий стул с прямой спинкой. Петерсон сел словно перед взводом на расстреле, упершись взглядом в стену.

Лавон вышел. Габриель продолжал сидеть, опустив глаза. Он никогда не праздновал победу. Он знал лучше многих, что в разведке победы часто бывают мимолетными. Случается, со временем они и вовсе не кажутся победами. Тем не менее он на мгновение насладился тем, как закруглилось дело. Совсем недавно Габриель был под арестом, а Петерсон задавал ему вопросы, – Петерсон в хорошо сидящем сером костюме, полный изысканной швейцарской самоуверенности. А сейчас он сидел перед Габриелем в трусах и дрожал.

Их разделял белый пластмассовый столик, на котором лежала лишь папка и стояла кружка Габриеля с дымящимся кофе. Подобно помещению, где держали Петерсона в подвале, полы в этой комнате были глиняные, а стены оштукатурены. Ставни были прикрыты. По стеклу назойливо барабанил несомый ветром дождь. Габриель смотрел на Петерсона с отвращением и испытующе молчал.

– Вам так это не сойдет.

Это был Петерсон, который нарушил молчание. Он произнес это на английском, а Габриель тотчас перешел на немецкий, тщательно и грамматически правильно произнося слова на верхненемецком своей матери. Ему хотелось подчеркнуть неточности петерсоновского Schwyzerdütsh.[34] Подчеркнуть швейцарскую сущность Петерсона. Изолировать его.

– Что не сойдет, Герхардт?

– То, что вы похитили меня, чертов мерзавец!

– Но нам это уже сошло.

– В гараже моего дома стоят камеры слежения. Этот трюк, который вы устроили с вашей шлюхой, записан на видеопленку. Цюрихская полиция, по всей вероятности, уже имеет ее.

Габриель спокойно улыбнулся.

– Мы позаботились о камерах слежения точно так же, как ты позаботился о камерах слежения на вилле Рольфе в тот вечер, когда ты убил его и выкрал его картины.

– Что вы несете?

– Я говорю о картинах из тайной коллекции Рольфе. Картинах, которые он получил во время войны за услуги, оказанные СС. Картинах, которые он хотел вернуть.

– Я понятия не имею, о чем вы болтаете. Я понятия не имею о какой-то тайной коллекции и, безусловно, не имею никакого отношения к убийству Аугустуса Рольфе! Никто никогда в жизни не поверит, что я как-то связан с его смертью.

– Да ты же убил Аугустуса Рольфе. Потом ты убил Вернера Мюллера в Париже. Потом Эмиля Якоби в Лионе. Ты пытался убить меня в Цюрихе. Ты подослал человека, чтобы убить Анну Рольфе в Венеции. Все это сердит меня, Герхардт.

– Вы просто помешанный!

Габриель видел, что бравада Петерсона постепенно начинает ослабевать.

– Ты долгое время не появлялся на работе. Твое начальство тоже хотело бы с тобой поговорить. Они тоже не могут тебя найти. Нечего и говорить, что твоя жена хотела бы знать, где, черт побери, ты находишься. Она безумно взволнована.

– Бог мой, что вы наделали? Что, черт побери, вы наделали?

Петерсон, казалось, был уже не в состоянии сидеть спокойно. Он раскачивался на стуле и весь трясся. А Габриель отхлебнул кофе и сделал гримасу, словно он был слишком горячим. Затем он открыл папку и принялся доставать фотографии. Он вынимал их по одной, окидывал быстрым взглядом и затем переправлял по столу Петерсону.

– Она неплохо снимает, верно, Герхардт? Ну и ну, похоже, ты здесь очень веселишься. А взгляни на эту. Мне бы не хотелось объяснять миссис Петерсон, что тут происходило. Да и прессе. А также твоему министру в Берне.

– Вы всего лишь шантажист! Да ни один человек не поверит, что это настоящие фотографии. Они увидят в этом то, какими они являются на самом деле – дешевой подделкой дешевого шантажиста. Впрочем, шантаж и убийство являются разменной монетой вашей Службы, верно? Этим вы славитесь.

Габриель не стал собирать фотографии на столе – пусть лежат на виду. Петерсон сделал над собой усилие, чтобы не смотреть на них.

– Так вот, значит, что ты говоришь своей жене и своему начальству, что ты невинная жертва шантажа? Что тебя зацапала израильская разведка и накачала лекарствами? А знаешь, о чем тебя спросят твои начальники? Они скажут: «Почему израильская разведка вдруг выбрала именно тебя и подвергла такому обхождению, Герхардт? Что ты наделал, чтобы они повели себя так?» И тебе придется дать на это ответ.

– Проблемы не будет.

– Ты в этом уверен? Это может оказаться не так легко, учитывая тот факт, что некоторые из наиболее уважаемых средств массовой информации мира будут ежедневно разоблачать интересные кусочки твоей истории. Это будет похоже на пытку водой – извини за сравнение. Ты, возможно, выживешь, но твоя карьера будет кончена, твои мечты стать шефом федеральной полиции так и останутся мечтами. Карьера политика будет для тебя закрыта. Как и бизнес. Ты думаешь, твои дружки из банков придут тебе на помощь? Сомневаюсь, поскольку тебе нечего будет им предложить. Представь себе: ни работы, ни пенсии, ни финансовой поддержки от дружков.

Габриель сделал паузу, чтобы поднять крышку папки и достать еще полдюжины фотографий – фотографии наблюдения над женой и детьми Петерсона. Он намеренно положил их рядом с фотографиями Петерсона с девицей.

– Кто позаботится о твоей жене? Кто позаботится о твоих детях? Кто будет платить за эту милую квартирку на Цюрихском озере? Кто будет выплачивать за этот большой «мерседес»? Картинка получается не очень приятной, но она может и не состояться. Я не люблю убийц, Герхардт, особенно когда они убивают в интересах банка, тем не менее я предложу тебе выход из положения. И я советую тебе избрать его, пока не поздно.

– Чего вы от меня хотите?

– Теперь ты будешь работать на меня.

– Это невозможно!

– Ты поможешь мне вернуть картины Рольфе. – Габриель помолчал, ожидая, что Петерсон станет отрицать, будто знает что-либо о каких-либо картинах, но на этот раз Петерсон молчал. – Мы обделаем все втихую, по-швейцарски. А потом ты поможешь мне вернуть и другое. Ты поможешь мне очистить авгиевы конюшни швейцарской истории. Вместе, Герхардт, мы можем сдвинуть горы.

– А если я откажусь?

– Ты можешь вернуться вниз с моим приятелем и какое-то время подумать об этом. Потом мы вернемся к этому разговору.

– Уберите эти чертовы фотографии!

– Дай мне ответ, и я их уберу.

– Вы не понимаете, что в любом случае я буду уничтожен. Вопрос лишь в том, какой яд я решу выпить. – Подбородок Петерсона упал на грудь, глаза его закрылись. – Я пить хочу.

– Ответь на мои вопросы, и я дам тебе пить.

* * *

В коридоре, около двери в комнату, на холодном полу сидел Эли Лавон, прислоняясь спиной к стене и закрыв глаза. Только правая рука выдавала, как он волнуется. Пальцы крепко сжимали зажигалку. Хотя он жил в Вене, от звуков гневных окриков на немецком у него по-прежнему кровь приливала к шее.

Трещины появились, но Петерсон еще не сломался. Лавон чувствовал, что он близок к этому. Медикаменты, холодная вода, фотографии с девицами. Боязнь того, что ждет его за следующим поворотом. Давление нарастало в нем. Эли Лавон надеялся, что он скоро сдастся.

Он никогда еще не видел Габриеля таким. Никогда не видел, чтобы он злился. Никогда не слышал, чтобы повышал голос. Что-то в этом деле вскрыло старые раны. Лея. Тарик. Шамрон. Даже его родители. Габриель был человеком с очень коротким запальным шнуром.

«Выбросьте это из себя, герр Петерсон, – подумал Лавон. – Скажите ему все, что он хочет знать. Делайте так, как он говорит. Потому что если вы этого не сделаете, Габриель отвезет вас в горы и начнет стрелять. И это для всех будет плохо. Уж конечно, не для вас. И особенно не для Габриеля». Лавону было наплевать на Петерсона. А Габриеля он любил. И не хотел, чтобы на руках у Габриеля оказалось больше крови.

Таким образом, никто не почувствовал большего облегчения, чем Лавон, когда крики наконец прекратились. Затем послышались глухие удары – это Габриель молотил по стене одной из своих раненых рук. Не вставая с пола, Лавон приподнялся и приоткрыл дверь. Габриель заговорил с ним на иврите. Звуки этого языка никогда еще не звучали столь сладостно для уха Лавона, хотя он был уверен, что они произвели обратное впечатление на Герхардта Петерсона.

– Принеси ему какую-нибудь одежду, Эли. И чего-нибудь поесть. Герр Петерсон замерз и голоден. Герр Петерсон хочет кое-что сообщить нам.

* * *

Синий костюм для бега был модным, но трагикомичным, причем сделано это было преднамеренно. Верх был слишком большим, а брюки слишком короткие. Герхардт Петерсон выглядел человеком, вступившим в переломный период жизни и вытащившим старый костюм для пробежки в парке с угрозой для жизни. Не лучше была и еда: кусок черствого хлеба и миска светлого супа. Одед принес кувшин ледяной воды. Он намеренно пролил несколько капель на руку Петерсону в качестве напоминания о том, что его ждет, если он не начнет говорить. Габриель ничего не ел. У него не было намерения делить трапезу с Герхардтом Петерсоном. Швейцарец ел без пауз, но медленно, словно хотел оттянуть неизбежное. Габриель не торопил его. Петерсон съел суп и обтер миску коркой хлеба.

– Где мы, кстати?

– В Тибете.

– Я первый раз в Тибете. – Петерсон выдавил из себя жалкую улыбочку. Поскольку Габриель не желал ему подыгрывать, улыбка быстро слиняла. – Нельзя ли сигарету?

– Нельзя.

– Почему?

– Я не люблю, когда курят.

Петерсон отодвинул пустую миску из-под супа.

* * *

Если бы Габриель Аллон не стал убийцей, он был бы идеальным следователем, ведущим допросы. Он был от природы слушателем – человеком, говорившим, только когда это необходимо; человеком, которому не требовалось слышать звук собственного голоса. Подобно охотнику, он обладал неестественной способностью сидеть неподвижно. Он никогда не дотрагивался до своих волос или лица, никогда не жестикулировал и не ерзал на стуле. Эта его неподвижность в сочетании с молчаливостью и неизменным долготерпением как раз и делала его таким устрашающим оппонентом. Однако даже Габриеля удивила внезапная готовность Герхардта Петерсона все рассказать.

– Как я узнал о коллекции Рольфе? – спросил Петерсон, повторяя первый вопрос Габриеля. – Очень мало из того, что происходит в Цюрихе, не доходит до моего сведения. Цюрих – самый большой город в Швейцарии, тем не менее он маленький. И мы запускаем наши щупальца глубоко – в банковское дело, в бизнес, в иностранных рабочих, в средства массовой информации.

Габриель не хотел, чтобы Петерсон обрел уверенность в себе, болтая о своих профессиональных достижениях, поэтому он быстро его оборвал:

– Все это очень интересно, но как вы выяснили относительно Рольфе?

– Рольфе был старый больной человек – все на Банхофштрассе и на Парадеплац знали это. Все знали, что ему осталось недолго жить. И пошли слухи. Рольфе сходит с ума. Рольфе хочет все выправить, прежде чем предстать в небе перед великим банкиром. Рольфе хочет раскрыть рот. Аугустус Рольфе очень много лет был банкиром в Цюрихе. И когда такой, как он, человек хочет раскрыть рот, ничего хорошего из этого выйти не может.

– Значит, вы взяли его под наблюдение.

Петерсон кивнул.

– С каких это пор в Швейцарии считается преступлением раскрыть рот?

– Это не преступление, но на это, безусловно, смотрят исподлобья – особенно если речь идет о том, что в результате станут на весь мир известны отнюдь не лестные элементы нашего прошлого. Мы, швейцарцы, не любим обсуждать при чужих малоприятные семейные дела.

– Ваше начальство знало, что вы взяли Рольфе под наблюдение? Ваш министр в Берне знал?

– Дело Рольфе не носило официального характера.

Тут Габриель вспомнил письмо Рольфе: «В Швейцарии есть люди, которые хотят, чтобы прошлое осталось прошлым – погребенным в банковских сейфах на Банхофштрассе, – и они ни перед чем не остановятся, чтобы этого достичь».

– Если это не носило официального характера, тогда по чьему поручению вы следили за Рольфе?

Петерсон с минуту медлил – Габриель начал опасаться, что он может на этом поставить точку. А Петерсон произнес:

– Они именуют себя Советом Рютли.

– Расскажи мне о них.

– Дайте мне еще этого отвратительного супа, и я расскажу вам все, что вы хотите узнать.

Габриель решил позволить ему одержать хоть эту победу. Он поднял руку и трижды ударил ладонью в стену. Одед просунул голову в дверь с таким видом, словно учуял дым. Габриель пробормотал ему несколько слов на иврите. В ответ Одед покаянно сморщил губы.

– И хлеба, – произнес Петерсон вслед исчезавшему Одеду. – Я хотел бы еще хлеба к моему супу.

Одед взглянул на Габриеля за подтверждением.

– Принеси ему немного этого чертова хлеба.

* * *

На этот раз они не прерывались на еду, так что Петерсон вынужден был произнести свою лекцию о Совете Рютли с ложкой в одной руке и куском хлеба в другой. Он проговорил десять минут без перерыва, умолкая только для того, чтобы хлебнуть супа или откусить хлеба. История Совета, его цели и задачи, власть членов – все это он обрисовал достаточно подробно. Когда он закончил свой рассказ, Габриель спросил:

– А ты член Совета?

Этот вопрос, казалось, позабавил его.

– Это я-то? Сын школьного учителя из Бернского предгорья… – как бы желая подкрепить это заявление, он приложил кусок хлеба к своей груди, – и вдруг член Совета Рютли? Нет, я не член Совета, я просто один из верных его служителей. Такими являемся все мы в Швейцарии – служителями. Служителями иностранцев, которые приезжают к нам, чтобы положить деньги в наши банки. Служителями правящей олигархии. Служителями.

– Какие же ты предоставляешь услуги?

– Безопасность и разведку.

– А что ты получаешь за это?

– Деньги и продвижение по службе.

– Значит, ты сообщил Совету то, что слышал насчет Рольфе?

– Совершенно верно. И Совет сообщил мне, что он скрывает.

– Коллекцию картин, которые дали ему нацисты за услуги в банковском деле во время войны.

Петерсон чуть-чуть наклонил голову.

– Герр Рольфе скрывал ценные предметы и весьма сомнительную историю, ряд жутких обстоятельств, с точки зрения Совета.

– И что же Совет наказал тебе делать?

– Усилить наблюдение за ним. Быть уверенным, что герр Рольфе не совершит ничего безрассудного в свои последние дни. Но появились весьма тревожные признаки. В банк Рольфе прибыл визитер – человек из международной еврейской организации, проявляющей активность в отношении спящих счетов, появившихся в результате холокоста.

То, как небрежно Петерсон это произнес, резануло Габриеля.

– Затем я перехватил ряд факсов. Похоже было, что Рольфе договаривался о том, чтобы нанять реставратора картин. Я задал себе простой вопрос: почему умирающий человек тратит время на то, чтобы отреставрировать свои картины? Мой опыт подсказывал, что умирающие обычно оставляют подобные мелочи своим наследникам.

– Ты заподозрил, что Рольфе планирует передать эти картины?

– Или еще того хуже.

– А что же может быть хуже?

– Публичное признание того, что он вел дела с высокопоставленными нацистами и офицерами германской разведки. Можете представить, какое создаст впечатление подобное признание? Оно разразится бурей над страной. На фоне этого споры о спящих счетах будут выглядеть как маленькая пыльная буря.

– Это все, чего боялся Совет?

– А разве этого недостаточно?

Но Габриель слушал не Герхардта Петерсона, а Аугустуса Рольфе: «Было время, когда я считал этих людей моими друзьями, – еще одна из моих многочисленных ошибок».

– Они опасались, что Аугустус Рольфе раскроет существование Совета. Он ведь знал про Совет, так как был его членом, верно?

– Рольфе? Он не был просто членом Совета. Он был членом-основателем.

– Значит, ты отправился к нему?

– Я сказал ему, что я кое-что слышал – ничего конкретного, учтите, все было сказано очень тонко. Рольфе ведь был старый, но мозг у него был по-прежнему прозорливый, и он в точности знал, что я пытался ему сказать. Бог мой, он же как-никак швейцарский банкир. Он знает, как одновременно ведутся два разговора. Когда я ушел от него, я был убежден, что у Совета большие проблемы.

– И как же ты поступил?

– Прибег к плану Б.

– А что это такое?

– Украл чертовы картины. Нет картин – нет и связанной с ними истории.

* * *

Петерсон отказывался продолжать без сигареты, и Габриель нехотя согласился. Снова он ударил ладонью по стене, и снова Одед просунул голову в приоткрытую дверь. Он дал Петерсону сигарету из собственной пачки. Когда он нажал на кнопку зажигалки, Петерсон так резко вздрогнул, что чуть не свалился со стула. Одед смеялся всю дорогу до двери. Петерсон так осторожно втянул в себя дым, словно боялся, что сигарета может взорваться, а Габриель каждые несколько секунд поднимал руку, чтобы прогнать дым.

– Расскажи мне о Вернере Мюллере, – сказал Габриель.

– Он играл во всем ключевую роль. Если нам надо было добраться до тайной коллекции Рольфе, то требовалась помощь Мюллера. Мюллер был тем, кто разработал систему охраны. Поэтому я поручил моим людям нарыть столько грязи о Мюллере, сколько мы сумеем найти. А ведь у Мюллера руки были нечистые. Ну у кого из нас на самом-то деле они чистые? – Поскольку Габриель ничего не сказал, Петерсон продолжил: – Я поехал в Париж потолковать с Мюллером, можно не говорить, что он согласился работать на нас.

Петерсон докурил сигарету почти до фильтра, потом угрюмо раздавил ее в пустой суповой миске.

– Операция была намечена на следующий вечер. Рольфе планировал поехать в Женеву и провести ночь в своей тамошней квартире. А реставратор картин должен был приехать на следующее утро. Команда проникла в виллу, и Мюллер направил их в комнату для просмотра.

– Ты входил в эту команду?

– Нет, моей обязанностью было обеспечить, чтобы цюрихская полиция не появилась в середине операции. – И только.

– Продолжай.

– Мюллер отключил систему безопасности и выключил камеры. Затем команда вошла в сейф, и догадайтесь, что они обнаружили?

– Аугустуса Рольфе.

– Живого и невредимого. Три часа ночи, а старик сидел там с этими своими чертовыми картинами. Мюллер запаниковал. Воры не были знакомы Рольфе, но старик и Мюллер занимались одним и тем же. Если старик обратится в полицию, Мюллеру конец. Он выхватил револьвер у одного из сотрудников Совета, заставил старика подняться в гостиную и выстрелил ему в голову.

– А шесть часов спустя явился я.

Петерсон кивнул.

– Друг Рольфе давал нам возможность выяснить, существует ли в действительности реставратор. И если реставратор обнаруживает тело и звонит в полицию, значит, скорее всего он всего лишь реставратор. Если же он обнаруживает труп и пытается сбежать из города… – Петерсон поднял вверх руки, словно желая сказать, что другие объяснения не нужны.

– Значит, ты делаешь так, чтобы меня арестовали.

– Совершенно верно.

– Как насчет первого детектива, допрашивавшего меня?

– Байера? Байер ничего не смог. Для Байера вы были просто подозреваемым в убийстве швейцарского банкира.

– Зачем было устраивать шум и арестовывать меня? Почему было не дать мне уехать?

– Мне хотелось напугать вас до полусмерти и заставить вас дважды подумать, прежде чем приезжать сюда снова.

– Но на этом дело не кончилось.

Петерсон отрицательно покачал головой:

– Нет, к сожалению, это было всего лишь начало.

* * *

Большую часть остального Габриель знал, так как пережил это. Молниеносный рассказ Петерсона лишь укрепил существовавшие у него подозрения или заполнил пробелы.

Как и подозревал Петерсон, Анна Рольфе не сообщила в полицию о краже тайной коллекции ее отца. Петерсон немедленно взял ее под наблюдение. Эта работа осуществлялась людьми, связанными с Советом Рютли и офицерами швейцарской безопасности, верными Петерсону. Петерсон знал, что Габриель отправился в Португалию повидать Анну Рольфе после похорон Рольфе, и он знал, что они ездили в Цюрих вместе И посещали виллу Рольфе.

С этого момента был взят под наблюдение и Габриель – в Риме, в Париже, в Лондоне, в Лионе. Совет пользуется услугами профессионального убийцы. В Париже он убил Мюллера и уничтожил его галерею. В Лионе он убил Эмиля Якоби.

– Кто были те люди, что дожидались меня в ту ночь на вилле Рольфе? – спросил Габриель.

– Они работали на Совет. А вне страны работал нанятый нами профессионал. – Петерсон помолчал. – Вы, кстати, убили их обоих. Это было весьма впечатляюще. А потом мы потеряли вас на тридцать шесть часов.

«Вена!» – подумал Габриель. Его встреча с Лавоном. Его разговор с Анной по поводу прошлого ее отца. Как и подозревал Габриель, Петерсон снова напал на их след на другой день на Банхофштрассе. Обнаружив машину Анны Рольфе брошенной у границы Германии, Совет нажал на кнопку паники. Габриель Аллон и Анна Рольфе должны быть выслежены и убиты профессионалом при первой возможности. Это должно было произойти в Венеции…

* * *

Голова Петерсона упала на стол – стимулирующие средства перестали действовать. Петерсону необходимо было поспать – поспать естественным сном, а не тем, какой возникает после укола. У Габриеля остался всего один вопрос, и ему необходимо было получить на него ответ, прежде чем Петерсона унесут из комнаты и пристегнут наручниками к кровати. К тому времени, когда Габриель задал его, Петерсон, устроив себе подушку из рук, лежал лицом вниз на столе.

– Картины, – тихо произнес Габриель. – Где картины?

Петерсон сумел выжать из себя всего два слова, прежде чем погрузиться в бессознательное состояние:

– Отто Гесслер.

43

Маллес-Веноста, Италия

Один только Герхардт Петерсон спал в эту ночь. Эли Лавон разбудил свою девушку в Вене и отправил ее в два часа ночи в свою контору в Еврейском квартале, чтобы почистить его пыльные архивы. Часом позже результаты ее поисков съехали с его факса – они были такие незначительные, что могли быть написаны на обороте венской открытки. Отдел поиска в Тель-Авиве внес свою скромную и абсолютно никудышную лепту, пока Одед проверял все закоулки Интернета в поисках кибернетических сплетен.

Отто Гесслер был призраком. Продуктом сплетен. Пытаться найти о нем правду, по словам Лавона, было все равно что пытаться загнать туман в бутылку. О его возрасте можно было гадать сколько угодно. Дата его рождения была неизвестна, как и место. Никаких фотографий. Он жил нигде и везде, у него не было родителей и не было детей.

– По всей вероятности, он никогда и не умрет, – сказал Лавон, смущенно потирая глаза. – В один прекрасный день, когда наступит его время, он просто исчезнет.

О том, каким бизнесом занимался Гесслер, мало известно и многое подозревается. Считалось, что он имеет контрольный пакет акций в ряде частных банков, страховых компаний и промышленных концернов. В каких частных банках, в каких страховых компаниях и в каких промышленных концернах – этого никто не знал, так как Отто Гесслер действовал исключительно через подставные компании и отделенные от концернов организации. Когда Отто Гесслер заключал сделку, он не оставлял никаких свидетельств – ни отпечатков пальцев, ни следов, ни ДНК, а его книги были запечатаны крепче саркофагов.

На протяжении лет его имя появлялось в связи с рядом скандалов по отмыванию денег и в торговле. Ходили слухи, что он монополизировал рынки товаров широкого потребления, продавал оружие и масло диктаторам, нарушая международные санкции, тратил прибыль от продажи наркотиков на приобретение респектабельной недвижимости. Но карающая рука правосудия никогда не касалась Отто Гесслера. Благодаря легиону адвокатов, разбросанных от Нью-Йорка до Лондона и до Цюриха, Отто Гесслер не заплатил ни одного сантима штрафа и не просидел ни одного дня в тюрьме.

Одед откопал-таки интересную историю, погребенную в одном теоретическом американском журнале. Через несколько лет после войны Гесслер приобрел компанию, производившую оружие для вермахта. На складе в пригороде Люцерны он обнаружил пять тысяч артиллерийских орудий, которые остались в Швейцарии после падения третьего рейха. Не желая, чтобы в его книгах значился непроданный инвентарь, Гесслер приступил к поиску покупателя. Он обнаружил такового в охваченной мятежом части Азии. Нацистская артиллерия помогла сбросить колониального правителя, а Гесслер получил за орудия в два раза больше денег, чем если бы продал их Берлину.

Когда солнце поднялось над рядом кипарисов, ограждающих сад, Лавон выяснил одно обстоятельство, оправдывающее Отто Гесслера. Ходили слухи, что Гесслер каждый год дает миллионы долларов на медицинские исследования.

– Какой болезни? – спросил Габриель.

– Алчности? – предположил Одед, но Лавон недоуменно покачал головой:

– Не сказано. Старый мерзавец дает миллионы долларов в год и даже это скрывает. Отто Гесслер – сплошная тайна. Отто Гесслер – воплощение Швейцарии.

* * *

Герхардт Петерсон проспал до десяти часов. Габриель позволил ему не спеша выкупаться и привести себя в порядок, а также одеться в то, что было на нем в момент его исчезновения, только теперь все вещи были выстираны и отутюжены Эли Лавоном. Габриель решил, что холодный горный воздух хорошо повлияет на внешний вид Петерсона, поэтому после завтрака они погуляли по участку. Швейцарец был на голову выше своих спутников и лучше одет, отчего казалось, что это домовладелец прогуливается с группой поденщиков и дает им указания.

Петерсон пытался восполнить пустые места на канве имеющегося у них портрета Отто Гесслера, но скоро стало ясно, что он знает немногим больше их. Он дал им точное указание местонахождения виллы Гесслера в горах, подробности устройства охраны и рассказал о том, как проходили их беседы.

– Значит, ты никогда не видел его лица? – спросил Одед.

Петерсон отрицательно покачал головой и отвел взгляд. Он не мог простить Одеду ледяные души в погребе и не желал смотреть на него сейчас.

– Ты повезешь меня к нему, – сказал Габриель. – Ты поможешь мне вернуть картины.

Петерсон улыбнулся – холодной бескровной улыбкой, какую видел Габриель в камере в Цюрихе после его ареста.

– Вилла Отто Гесслера похожа на крепость. Туда нельзя войти и начать угрожать ему.

– А я не собираюсь угрожать.

– Что же у вас на уме?

– Я хочу предложить ему сделку. Это единственный язык, на котором он говорит. Гесслер вернет картины в обмен на существенные комиссионные маклера и мое заверение, что его роль в этом деле никогда не будет раскрыта.

– Отто Гесслер привык вести дела только с позиции силы. Его нельзя запугать, а деньги ему не нужны. Если вы попытаетесь так сыграть, вы выйдете оттуда с пустыми руками, если выйдете вообще.

– Так или иначе, я оттуда выйду.

– Я не был бы в этом так уж уверен.

– Я выйду оттуда, потому что ты ответствен за то, чтобы со мной ничего не случилось. Мы знаем, где ты живешь, мы знаем, куда твои дети ходят в школу, и мы всегда знаем, где тебя найти.

На губах Петерсона снова мелькнула самоуверенная улыбка.

– Не думаю, чтобы человек с вашим прошлым стал угрожать семье другого человека. Но наверное, во времена отчаяния требуются отчаянные поступки. Разве не так гласит поговорка? Давайте кончать, хорошо? Я хочу выбраться из этого проклятого места.

Петерсон повернулся и пошел вверх по склону в направлении виллы – Одед молча шел за ним по пятам. Эли Лавон положил свою маленькую руку на плечо Габриеля:

– Возможно, он прав. Возможно, тебе не стоит туда ехать.

– Он вытащит меня оттуда. К тому же в данный момент Гесслер ничего не выиграет, убив меня.

– Как сказал этот человек, во времена отчаяния требуются отчаянные поступки. Пошли домой.

– Я не хочу, чтобы они выиграли, Эли.

– Такие люди, как Отто Гесслер, всегда выигрывают. К тому же откуда, черт побери, ты планируешь взять денег, чтобы перекупить у него картины? У Шамрона? Как бы я хотел видеть лицо старика, когда ты представишь ему за это счет!

– Я не собираюсь брать деньги у Шамрона. Я возьму их у того, кто украл картины.

– У Аугустуса Рольфе?

– Конечно.

– В качестве искупления, да?

– Иной раз, Эли, прощение приходит дорогой ценой.

* * *

Отбыли они в середине дня. У Петерсона вызвало раздражение то, что его «мерседес» стоит на гравийном дворе рядом с фургоном «фольксваген», куда его бросили после похищения. Он залез на сиденье для пассажира и нехотя дал Одеду пристегнуть наручники к ручке на двери. Габриель сел за руль и, по мнению Петерсона, слишком агрессивно дал полный газ. Одед развалился на заднем сиденье, положив ноги на бежевую кожу, а «беретту» – себе на колени.

Граница Швейцарии находилась всего в пятнадцати милях от виллы. Габриель ехал в первом «мерседесе», за ним следовал в фургоне Эли Лавон. Они спокойно пересекли границу: усталый пограничник, бегло просмотрев их паспорта, жестом показал, что они могут ехать. Габриель ненадолго снял с Петерсона наручники, но, проехав милю после границы, съехал на обочину и снова приковал его к двери.

Оттуда надо было ехать на северо-запад, в Давос, затем – вверх до Райхенау, затем – на запад, в сердце Внутренней Швейцарии. Когда они подъехали к проходу Гримсель, пошел снег. Габриель слегка сбавил скорость, чтобы Лавон не отставал в своем неуклюжем фургоне «фольксваген».

Чем дальше они продвигались на север, тем беспокойнее становился Петерсон. Он указал Габриелю направление, словно вел его к захороненному трупу. Он попросил снять с него наручники, но Габриель отказался.

– Вы любовники? – спросил Петерсон.

– С Одедом? Он забавный, но, боюсь, не в моем вкусе.

– Я имел в виду Анну Рольфе.

– Я знаю, что ты имел в виду. Просто подумал, что немного юмора, возможно, поможет разрядить атмосферу. Иначе я мог поддаться искушению и дать тебе хорошую оплеуху.

– Конечно же, вы любовники. Зачем тогда вам заниматься этим делом? У нее было много любовников. И я уверен, что вы не будете последним. Если вы захотите взглянуть на ее досье, я с удовольствием покажу его вам. – Из уважения к профессионалу, конечно.

– А ты что-нибудь делаешь принципа ради, Герхардт, или ты все делаешь только ради денег? Например, почему ты работаешь на Совет Рютли? Ты это делаешь ради денег или же потому, что веришь в то, чем они занимаются?

– И то и другое.

– Ах вот как! А какой принцип побуждает тебя работать на Отто Гесслера?

– Я работаю на Отто Гесслера, потому что мне осатанело видеть, как мою страну покрывает грязью шайка проклятых иностранцев из-за того, что произошло, когда меня еще на свете не было.

– Твоя страна превратила награбленное нацистами золото в твердую валюту. Она превратила золотые зубы и обручальные кольца евреев в твердую валюту. Тысячи напуганных евреев положили свои сбережения в ваши банки по дороге в камеры смерти в Аушвице и Собибоя, а потом эти самые банки удержали деньги вместо того, чтобы отдать их законным наследникам.

– Но ко мне-то какое это имеет отношение? Шестьдесят лет! Это же происходило шестьдесят лет назад! Почему мы застряли на этом и не можем двигаться дальше? Почему вы превращаете мою страну в международного парию из-за действий нескольких алчных банкиров шесть десятилетий назад?

– Потому что вы должны признать, что совершали правонарушения. И должны повиниться.

– Отдать деньги? Да? Вы хотите деньги? Вы критикуете швейцарцев за нашу предполагаемую алчность, а требуете от нас всего лишь деньги, словно несколько долларов помогут выправить все правонарушения прошлого.

– Но это же не ваши деньги. Они помогли превратить эту маленькую, затертую среди других земель забавную страну в одну из самых богатых в мире, но не на деньги.

В пылу спора Габриель прибавил скорость, и Лавон отстал на несколько сотен ярдов. Габриель сбавил скорость, чтобы Лавон мог покрыть расстояние между ними. Он был зол на себя. Меньше всего он хотел сейчас обсуждать мораль швейцарской истории с Герхардтом Петерсоном.

– Мне нужно еще знать одну вещь, прежде чем мы начнем разговор с Гесслером.

– Вы хотите знать, откуда я узнал о том, что вы связаны с убийством Хамиди.

– Да.

– Несколько лет назад – лет восемь или девять, не помню точно, – один палестинец с сомнительным прошлым захотел получить визу на жительство, что позволило бы ему временно поселиться в Женеве. В обмен на эту визу и гарантию, что его присутствие в Швейцарии не станет известно государству Израиль, этот палестинец предложил нам назвать имя израильтянина, убившего Хамиди.

– А как звали палестинца? – спросил Габриель, хотя ему не нужно было ждать ответа Петерсона. Он знал. Он полагал, что все время знал.

– Его зовут Тарик аль-Хурани. Он тот, кто поставил бомбу под машину вашей жены в Вене, верно? Он тот, кто разрушил вашу семью.

* * *

В пяти милях от виллы Отто Гесслера, на краю густого соснового бора, Габриель съехал на обочину и вышел из машины. День клонился к вечеру, свет быстро угасал, температура была около двадцати градусов. Над ними высился пик, а на нем, как борода, висело облако. Какая это вершина? Эйгер? Юнгфрау? Мёнш? Не все ли равно. Ему просто хотелось покончить со всем этим, выбраться из этой страны, и чтобы никогда больше ноги его тут не было. Когда он обошел машину по глубокому мокрому снегу, в его воображении возникла картина: Тарик рассказывает Петерсону о том, как разбомбил его машину в Вене. Он с трудом сдерживался, чтобы не вытащить Петерсона из машины и не избить до полусмерти. В эту минуту он не был уверен, кого он больше ненавидел – Тарика или Петерсона.

Габриель снял наручники с Петерсона и заставил его пролезть за руль. Одед вышел из машины и присоединился в фургоне к Эли Лавону. А Габриель занял место Петерсона на сиденье для пассажира и, ткнув «береттой» ему в бок, заставил сдвинуться с места. Над долиной сгущалась темнота. Петерсон ехал, держа руль обеими руками, а Габриель держал на виду «беретту». За две мили от виллы Гесслера Лавон сбавил скорость и съехал на обочину. Габриель повернулся и смотрел в заднее стекло, пока не исчезли огни фар. Теперь они были одни.

– Скажи мне еще раз, – сказал Габриель, нарушая молчание.

– Мы же уже десять раз все это повторяли, – возразил Петерсон.

– Не важно. Я хочу еще раз все это услышать.

– Ваше имя – герр Мейер.

– Чем я занимаюсь?

– Вы работаете со мной – в Отделе анализа и защиты.

– Почему ты привез меня с собой на виллу?

– Потому что у вас есть важная информация о деятельности въедливого еврея по имени Габриель Аллон. И я хотел, чтобы герр Гесслер услышал это непосредственно из источника.

– А что мне делать, если ты как-либо отойдешь от сценария?

– Я не намерен это повторять.

– Нет, скажи!

– Да пошли вы!

Габриель помахал перед его носом «береттой», прежде чем сунуть ее за пояс брюк.

– Я всажу тебе пулю в мозги. А также в охранника. Вот что я сделаю.

– Не сомневаюсь, – сказал Петерсон. – Это единственное, что вы хорошо делаете.

Через милю появилась частная дорога без названия. Петерсон взял поворот со знанием дела, на значительной скорости, так что центробежная сила прижала Габриеля к дверце. На секунду ему подумалось, что Петерсон что-то затевает, но тут машина замедлила бег и заскользила по узкой дороге – мимо окошка Габриеля замелькали деревья.

В конце дороги были кованые ворота, выглядевшие так, словно они могли противостоять бронетранспортеру с вооруженным личным составом. Когда они подъехали, в свете фар показался охранник и замахал руками, требуя, чтобы они остановились. На нем была широкая синяя куртка, которая тем не менее не могла скрыть того, что он хорошо вооружен. На его кепи был снег.

Петерсон опустил окошко.

– Мое имя Герхардт Петерсон. Я приехал для встречи с герром Гесслером. Боюсь, по неотложному делу.

– Герхардт Петерсон?

– Да, правильно.

– А кто этот мужчина?

– Мой коллега. Его имя – герр Мейер. Я ручаюсь за него.

Охранник пробормотал несколько неразборчивых слов в микрофон. Через минуту ворота открылись, и он, отступив, махнул, чтобы они проезжали.

Петерсон вел машину со скоростью бегуна. Габриель смотрел в свое окошко: дуговые лампы на деревьях, другой охранник в синей куртке – его тащила по лесу овчарка на ремне. «Бог ты мой, – подумал он. – Это место похоже на бункер фюрера. Добавить немного острой как бритва проволоки и заминировать, и картина получится идентичной».

Впереди деревья расступились и появились огни виллы, смягченные подвенечной вуалью падающего снега. Еще один охранник вышел к ним. Этот и не пытался скрыть автомата, свисавшего с плеча. Петерсон снова опустил окошко, и охранник всунул свое крупное лицо в машину:

– Добрый вечер, герр Петерсон. Герр Гесслер направился сейчас в свой бассейн. Он примет вас там.

– Отлично.

– Вы вооружены, герр Петерсон?

Петерсон отрицательно покачал головой. Охранник посмотрел на Габриеля:

– А как насчет вас, герр Мейер? Вы имеете при себе оружие сегодня вечером?

– Nein.[35]

– Пойдемте со мной.

* * *

Череда крошечных фонариков, насаженных на столбики не выше человеческого колена, отмечала дорожку. Снег здесь был глубже, чем в долине, и каждый четвертый фонарик был покрыт тонким налетом снега.

Петерсон шагал рядом с Габриелем. Вел их теперь тот охранник, что встретил их машину в конце подъездной аллеи. В какой-то момент позади них появился второй. Габриель чувствовал теплое дыхание овчарки под своим коленом. Когда собака ткнулась мордой в его руку, охранник дернул ее за ремень. Животное зарычало в ответ – это был низкий гортанный рев, от которого завибрировал воздух. «Славный пес, – подумал Габриель. – Только бы ничего не сделать такого, что вызовет ответную реакцию этого пса».

Впереди появился бассейн – длинное низкое здание, украшенное шаровидными фонарями, которые мерцали сквозь поднимавшийся туман. Внутри была охрана – Габриель видел их очертания сквозь запотевшие окна. Один из них появился, ведя за руку маленькое существо в халате.

И тут Габриель почувствовал острую боль в правой почке. Спина его выгнулась, лицо обратилось вверх, и на секунду он увидел острые, как стилеты, верхушки елей, уходящие в небеса, и, борясь с болью, он, казалось, видел картину Ван Гога с его буйством красок, движением и светом. Второй удар пришелся на затылок. Небеса затянуло тьмой, и Габриель упал лицом вниз в снег.

44

Нидвальден, Швейцария

Габриель открыл один глаз, потом медленно – другой. Он мог бы их и не открывать, так как тьма была полнейшая. «Абсолютная чернота, – подумал он. – Теоретическая чернота».

Было ужасно холодно, пол – неполированный цемент, в сыром воздухе пахло серой. Руки его были скованы за спиной ладонями наружу, и мышцы плечей раздирала жгучая боль. Он пытался представить себе, в каком положении он лежит: правая рука и правое плечо прижаты к цементу; левое плечо – в воздухе; таз перевернут; ноги стянуты. Ему вспомнилась художественная школа – как преподаватели заставляли модели перекручивать ноги, чтобы яснее видны были мускулы, и сухожилия, и форма ноги. Может быть, он просто позирует для картины какого-нибудь швейцарского экспрессиониста. «Человек в камере пыток»… художник неизвестен.

Он закрыл глаза и попытался распрямиться, но от малейшего сокращения мускулов спины в правой почке вспыхивал пожар. Охая от боли, он боролся с ней и сумел-таки выпрямиться. Он приложил голову к стене и сморщился от боли. От второго удара у него на затылке осталась шишка величиной с яйцо.

Он провел пальцами по стене – голый камень, по всей вероятности, гранит. Мокрый и скользкий от мха. Погреб? Своего рода грот? Или вариант сейфа? Ох уж эти швейцарцы и их проклятые сейфы! Интересно, подумал он, оставят ли его тут навечно, словно брус золота или бургундское кресло?

Тишина, как и тьма, царила тут абсолютная. Ни звука – ни сверху, ни снизу. Ни голосов, ни лая собак, ни воя ветра или непогоды, – лишь тишина, звеневшая в его ухе как камертон.

Интересно, как Петерсон сумел это проделать? Подал ли он знак охране, дав понять, что Габриель – злоумышленник? Произнес ли кодовое слово у ворот? Опустил ли какое-то слово? И что с Одедом и Эли Лавоном? Сидят ли они по-прежнему в фургоне «фольксвагена» или находятся в таком же состоянии, что и Габриель, а то и в худшем? Он вспомнил о предупреждении Лавона в саду на вилле в Италии: «Такие, как Отто Гесслер, всегда остаются в выигрыше».

Где-то плотно закрытая дверь распахнулась, и Габриель услышал шаги нескольких людей. Вспыхнула пара фонариков, и лучи их заиграли по помещению, пока не остановились на его лице. Габриель зажмурился и попытался отвернуть голову от света, но от поворота шеи запульсировала рана на голове.

– Поставьте его на ноги.

Голос Петерсона – твердый, авторитетный, Петерсон в своей стихии.

Две пары рук схватили Габриеля за руки выше локтя и потянули вверх. Возникла острая боль – Габриель испугался, что у него выскочат плечевые суставы. Петерсон отвел руку и ткнул кулаком Габриелю в живот. Колени у него подогнулись, и он согнулся пополам. Петерсон поднял ногу и коленом двинул ему в лицо. Охранники отпустили его, и он рухнул в той же позе, в какой был, когда проснулся.

«Мужчина в камере пыток» – картина Отто Гесслера.

* * *

Они работали дружно: один держал его, другой бил. Они работали продуктивно и упорно, но без ликования и без энтузиазма. Им было дано задание: не оставить ни одного мускула на его теле целым и ни одного места на его лице некровоточащим, и они выполняли полученное задание как профессионалы и бюрократы. Через каждые несколько минут они выходили покурить. Габриель знал это, чувствуя, как от них пахнет табаком, когда они возвращались. Он старался возненавидеть их, этих воителей в синих куртках за Банк Гесслера, но не мог. Ненавидел он Петерсона.

Через час или около того Петерсон вернулся.

– Где картины, которые ты забрал из стальной камеры Рольфе в Цюрихе?

– Какие картины?

– Где Анна Рольфе?

– Кто?

– Побейте его еще. Посмотрим, не поможет ли это восстановить его память.

И избиение продолжалось – сколько времени, Габриель не знал. Не знал он и того, ночь сейчас или день… был ли он тут час или неделю. Он измерял время по ритму их ударов и по регулярности появлений Петерсона.

– Где картины, которые ты забрал из стальной камеры Рольфе в Цюрихе?

– Какие картины?

– Где Анна Рольфе?

– Кто?

– Ладно, посмотрим, сможет ли он вынести еще немного. Но не убивайте его.

Снова избиение. На этот раз, казалось, оно было более коротким, хотя Габриель не мог быть в этом уверен, потому что то и дело терял сознание.

– Где картины?

– Какие… картины?

– Где Анна Рольфе?

– Кто?

– Продолжайте.

Снова удар – будто ножом полоснули по правой почке. Снова железным кулаком по лицу. Снова удар сапогом в пах.

– Где картины?

Молчание…

– Где Анна Рольфе?

Молчание…

– Хватит с него. Пусть здесь валяется.

* * *

Он обошел все закоулки памяти в поисках тихого места, где можно передохнуть. За слишком многими дверьми он обнаружил огонь и кровь и не мог найти мира и покоя. Он держал на руках сына, он предавался любви с женой. Комната, где он видел ее обнаженной, была их спальней в Вене, и их слияние, которое он вновь переживал, было их последним. Он бродил среди картин, которые восстанавливал, – среди масла, и красок, и просторов пустого полотна, – пока не оказывался на террасе, – террасе над морем из золотой и абрисового цвета листвы, залитой коричневато-красным светом заката и омытой звуками скрипки.

* * *

Вошли два охранника. Габриель решил, что настало время для нового избиения. А они вместо этого осторожно сняли с него наручники и следующие десять минут промывали и бинтовали его раны. Они действовали с нежностью гробовщиков, убирающих покойника. Распухшими глазами Габриель смотрел на то, как вода в умывальнике становилась розовой, а потом ярко-красной от его крови.

– Проглоти эти таблетки.

– Цианистый калий?

– Это от боли. Почувствуешь себя немного лучше. Ты уж нам поверь.

Габриель так и поступил, не без труда проглотив таблетки. Ему разрешили несколько минут посидеть. Довольно скоро пульсация в голове и конечностях стала ослабевать. Он знал, что она еще не прекратилась – лишь ненадолго отпустила.

– Готов встать на ноги?

– Это зависит от того, куда вы меня поведете.

– Да ладно, мы тебе поможем.

Каждый осторожно взял его за руку выше локтя, и вместе они подняли его.

– Ты можешь стоять? Можешь идти?

Габриель выставил правую ногу вперед, но мускулы бедра так свело, что нога подогнулась. Охранники сумели подхватить его, прежде чем он снова упал на пол, и почему-то очень по этому поводу забавлялись.

– Шагай медленно. Маленький мужчина – маленькие шажки.

– Куда мы идем?

– Это сюрприз. Но больно не будет. Мы обещаем.

Они вывели его за дверь. Перед ним расстилался коридор, длинный и белый, словно туннель с мраморным полом и сводчатым потолком. В воздухе пахло хлорином. Должно быть, они были недалеко от бассейна Гесслера.

Они двинулись вперед. Первые два-три ярда Габриелю требовалась вся их помощь, но постепенно, по мере того как медикаменты начали циркулировать по его телу и он стал привыкать к вертикальному положению, он стал продвигаться вперед, тяжело шаркая ногами, но без помощи, – так продвигается пациент, совершающий первую после операции прогулку по палате.

В конце коридора была двойная дверь, а за ней – круглая комната футов в двадцать поперек с потолком в виде купола. В центре комнаты стоял маленький пожилой мужчина в белом халате; лицо его скрывала пара очень больших солнцезащитных очков. Когда Габриель приблизился к нему, он протянул тощую, всю в красных венах руку. Габриель не притронулся к ней.

– Приветствую вас, мистер Аллон. Я так рад, что мы наконец можем познакомиться. Я Отто Гесслер. Пройдемте со мной, пожалуйста. Тут есть несколько вещей, которые, я думаю, вам понравятся.

За его спиной открылась другая двойная дверь – медленно и беззвучно, словно у нее были хорошо смазанные автоматические петли. Габриель двинулся вперед, и Гесслер дотронулся до него и положил свою костлявую руку на плечо Габриеля.

Тут Габриель понял, что Отто Гесслер слепой.

45

Нидвальден, Швейцария

Перед ними был похожий на пещеру величественный зал со сводчатым потолком, напоминавший Музей д'Орсей. Сквозь стекло наверху струился искусственный свет. Из зала в каждую сторону ответвлялись коридоры, которые вели в комнаты, увешанные бесчисленными картинами. Под ними не было дощечек с названиями, но натренированный глаз Габриеля сразу уловил, что каждая комната посвящена чему-то определенному: итальянцы пятнадцатого века; голландцы и фламандцы семнадцатого века; французы девятнадцатого века. Галерея за галереей составляли этот частный музей, набитый утраченными европейскими мастерами. Впечатление было ошеломляющим, хотя явно не для Гесслера, – Гесслер-то не мог ничего из этого видеть.

– Мне жаль, что вам пришлось столько вытерпеть от рук моих людей, но, боюсь, вам надо винить в этом только себя. Вы совершили большую глупость, приехав сюда.

У него был скрипучий голос, сухой и тонкий, как пергамент. Рука, лежавшая на плече Габриеля, была невесома, словно дыхание воздуха.

– Теперь я понимаю, почему вам так хотелось заткнуть рот Аугустусу Рольфе. Сколько их у вас?

– Честно говоря, даже я теперь уже не знаю.

Они прошли в другую комнату – испанцы пятнадцатого века. Охранник в синей куртке лениво вышагивал взад-вперед, словно хранитель музея.

– И вы ничего из этого не можете видеть?

– Нет, боюсь, не могу.

– Зачем же хранить их?

– Я считаю себя как бы импотентом только потому, что я не способен ложиться в постель с женой, но это вовсе не означает, что я готов отдать ее тело другим.

– Так вы женаты?

– Достойная восхищения попытка, мистер Аллон, но в Швейцарии право на интимность очень священно. Можно сказать, что я довел его до крайности, но так я решил строить свою жизнь.

– Вы всегда были слепым?

– Вы задаете мне слишком много вопросов.

– Я приехал, чтобы предоставить вам возможность покончить с этим делом, но теперь я вижу, что вы никогда на это не пойдете. Вы Герман Геринг двадцать первого века. Ваша алчность не знает границ.

– Да, но в противоположность герру Герингу, которого я хорошо знал, я не повинен в воровстве.

– А как вы это назовете?

– Я коллекционер. Это особая коллекция, частная, но все-таки коллекция.

– Я не единственный, кто знает об этом. Об этом знает Анна Рольфе и моя служба. Вы можете меня убить, но со временем найдется кто-то, кто обнаружит, что вы схоронили здесь.

Гесслер рассмеялся сухим, без веселости, смехом.

– Мистер Аллон, никто никогда не узнает, что находится в этом зале. Мы, швейцарцы, очень серьезно относимся к нашим личным правам. Никто никогда не сможет открыть эти двери без моего согласия. Но для большей уверенности я предпринял один дополнительный шаг. Воспользовавшись малоизвестной лазейкой в швейцарском законе, я объявил всю эту собственность частным банком. Эти залы являются частью банка – сейфами, если угодно; таким образом, находящаяся в них собственность защищена швейцарскими законами об охране банковской тайны, и меня ни при каких обстоятельствах не заставят открыть их или объявить об их содержимом.

– И это вам нравится?

– Конечно, – сказал он без всяких оговорок. – Даже если меня заставили бы открыть эти комнаты, меня не смогут подвергнуть суду за злодеяния. Видите ли, каждый из этих предметов был приобретен законно, согласно швейцарскому праву и вполне морально по законам природы и божеским. Даже если кто-то смог бы доказать без тени сомнений, что какая-то работа в моей коллекции была украдена у его или ее предка немцами, им пришлось бы заплатить мне по рыночной цене. Стоимость возвращения картины была бы невероятной. Вы и ваши друзья в Тель-Авиве могут визжать сколько душе угодно, но меня никогда не заставят открыть стальные двери, которые ведут в эту комнату.

– Ну и мерзавец же вы, Гесслер.

– А-а, теперь вы решили прибегнуть к проклятиям и сквернословию. Вы вините швейцарцев в том, что так обстоит дело, но нас нельзя в этом винить. Войну начали немцы. У нас хватило ума остаться на обочине, и за это вы хотите нас наказать.

– Вы не сидели сложа руки на обочине. Вы сотрудничали с Адольфом Гитлером! Вы давали ему оружие, и вы давали ему деньги. Вы были его слугами. Все вы только слуги.

– Да, мы добились финансового вознаграждения за наш нейтралитет. Но почему вы поднимаете сейчас этот вопрос? После войны мы все урегулировали с союзниками и все было прощено, потому что Запад нуждался в наших деньгах для восстановления Европы. Потом началась «холодная война», и Запад стал снова нуждаться в нас. Теперь «холодная война» кончилась, и все с обеих сторон «железного занавеса» стучат в швейцарскую дверь со шляпой в руке. Все хотят извинений. Все хотят денег. Но настанет день, когда мы снова вам понадобимся. Всегда так было. Немецкие принцы и французские короли, арабские шейхи и американцы, увиливающие от налогов, наркодельцы и торговцы оружием. Бог мой, даже ваша разведка пользуется нашими услугами, когда они ей нужны. Вы сами еще недавно на протяжении многих лет были клиентом «Креди суисс». Так что, прошу вас, мистер Аллон, слезьте на минуту со своей высокоморальной лошадки и будьте разумны.

– Вы вор, Гесслер. Обычный преступник.

– Вор? Нет, мистер Аллон, я ничего не крал. Я приобрел с помощью ловкой тактики в делах великолепную частную коллекцию произведений искусства вместе со сногсшибательным личным богатством. Но я не вор. А как насчет вас и вашего народа? Вы блеете о предполагаемых преступлениях швейцарцев, а ведь ваше государство стоит на земле, украденной у других. Картины, мебель, драгоценности – это всего лишь вещи, легко заменяемые. А вот земля – это совсем другое дело. Земля – это навечно. Нет, мистер Аллон, я не вор. Я победитель, как вы и ваш народ.

– Пошли вы к черту, Гесслер.

– Я кальвинист, мистер Аллон. Мы, кальвинисты, считаем, что богатство на Земле даруется тем, кто будет принят в рай на небе. И если богатство, собранное в этих комнатах, что-то значит, я отправлюсь в противоположном направлении от ада. Характер вашей будущей жизни, боюсь, внушает меньшую уверенность. Вы можете сделать оставленное вам время на этой Земле менее неприятным, если ответите на один простой вопрос. Где находятся картины, которые вы вынули из сейфа Аугустуса Рольфе?

– Какие картины?

– Эти картины принадлежат мне. Я могу представить документ, подтверждающий, что Рольфе передал их мне незадолго до своей смерти. Я законный владелец этих картин, и я хочу получить их назад.

– Могу я взглянуть на этот документ?

– Где картины?

– Я не знаю, о чем вы говорите.

Гесслер отпустил плечо Габриеля.

– Кто-нибудь, уберите его, пожалуйста, отсюда.

46

Нидвальден, Щвейцария

Медикаменты перестали действовать, как и знал Габриель, и боль вернулась сильнее прежнего, словно она воспользовалась передышкой, чтобы подготовиться к последнему нападению. Каждый нерв в его теле, казалось, одновременно рассылал боль. Она заполнила его мозг, и он начал дрожать – от этой сильной неконтролируемой дрожи тело его болело еще больше. Его тошнило, но он молил Бога, чтобы рвоты не произошло. Он знал, что от спазм при рвоте возникнет новое страдание.

Снова он стал пытаться уйти в свои мысли, но теперь воспоминание об Отто Гесслере и его коллекции мешало. Гесслер в халате и солнцезащитных очках; залы, набитые награбленным нацистами искусством. Он не знал, было ли это правдой или просто так подействовали медикаменты, которые ему дали. «Нет, – подумал он. – Это правда». Вся эта коллекция там, собранная в одном месте, но недосягаемая для него. Недосягаемая и для всего мира.

Дверь открылась, и он весь напрягся. Кто это? Прихвостни Гесслера идут убивать его? Сам Гесслер пришел, чтобы показать ему еще одну залу, набитую утраченными мастерами? Но когда его клетушка наполнилась светом, он понял, что пришел не Гесслер и не его бандиты.

Это был Герхардт Петерсон.

* * *

– Вы можете встать?

– Нет.

Петерсон присел на корточки возле него. Он закурил и долго смотрел на лицо Габриеля. Казалось, ему было грустно видеть то, каким он был.

– Важно, чтобы вы попытались встать.

– Почему?

– Потому что они скоро придут убивать вас.

– Чего же они ждут?

– Темноты.

– Зачем им нужна темнота?

– Они отнесут ваше тело в горы на ледник и сбросят в пропасть.

– Как мило. А я-то думал, что они засунут меня в сейф и сдадут на один из номерных счетов Гесслера.

– Они думали об этом. – Безрадостный смешок. – Я же говорил вам: не надо было сюда ехать; я говорил вам: вы не одержите над ним верх. Вам надо было меня послушаться.

– Ты всегда прав, Герхардт. Ты был прав во всем.

– Нет, не во всем.

Он сунул руку в карман и вытащил «беретту» Габриеля. Он положил ее себе на ладонь и протянул Габриелю как дароприношение.

– Это еще зачем?

– Возьмите. – Он слегка покачал оружие на ладони. – Да ну же, возьмите.

– Зачем?

– Затем, что оно вам понадобится. Без него у вас нет ни малейшего шанса выбраться отсюда живым. Имея его, при вашем состоянии, я бы оценил ваши шансы только как один к трем. Тем не менее стоит попытаться, согласны? Берите же револьвер, Габриель.

Револьвер был теплый от руки Петерсона. Ореховая рукоятка, спусковой крючок, дуло… это была первая приятная вещь, которой он коснулся с тех пор, как попал сюда.

– Мне жаль, что вас били. Это не было моим выбором. Случается, агенту приходится делать что-то нежелательное, чтобы доказать свою добрую волю людям, которых он обманывает.

– Если память меня не обманывает, два первых удара были твои.

– Я никогда прежде не бил другого человека. Мне это доставило, наверное, больше боли, чем вам. К тому же мне нужно было время.

– Время для чего?

– Чтобы устроить ваш отъезд отсюда.

Габриель высвободил магазин и положил на ладонь, чтобы убедиться, что револьвер был заряжен и не является еще одной уловкой со стороны Петерсона.

– Насколько я понимаю, у Гесслера большая коллекция, – произнес Петерсон.

– Ты никогда ее не видел?

– Нет, меня не приглашали.

– Правда? Это место действительно считается банком? И никто не может сюда войти?

– Габриель, вся эта страна – банк. – Петерсон снова сунул руку в карман и на этот раз извлек оттуда полдюжины таблеток. – Вот, возьмите. Это против боли и стимулирующее. Вам они понадобятся.

Габриель разом проглотил таблетки, затем вставил магазин в револьвер.

– О чем же ты договорился относительно меня?

– Я нашел вдруг ваших друзей. Они сидели в домике для гостей в посольстве. Они будут ждать вас внизу горы, у окончания гесслеровской земли, недалеко от того места, где мы оставили их вчера.

Вчера? Неужели прошел всего один день? А казалось, больше года. Целая жизнь.

– За этой дверью всего один охранник. Вам придется прежде всего убрать его. Втихую. Сумеете? Достаточно ли у вас для этого сил?

– Все будет в порядке.

– Следуйте по коридору направо. В конце его вы увидите лестницу и наверху лестницы дверь. Через нее вы выйдете наружу. А там надо просто идти вниз с горы к вашим друзьям.

«Пробираясь сквозь охранников и овчарок», – подумал Габриель.

– Уезжайте из Швейцарии тем путем, каким мы сюда приехали. Я позабочусь о том, чтобы вас не останавливали.

– А что будет с тобой?

– Я скажу им, что пришел к вам в последний раз, чтобы попытаться убедить вас сказать мне, где спрятаны картины. Я скажу им, что вы меня одолели и сбежали.

– А они тебе поверят?

– Возможно, иначе они могут бросить меня в ту же пропасть, которую подготовили для вас.

– Пошли со мной.

– У меня жена, дети. – И добавил: – И это моя страна.

– Почему ты это делаешь? Почему не дать им убить меня и покончить с этим?

И тогда Петерсон рассказал, что произошло в его селении во время войны, – о том, как евреи перебрались в Швейцарию из Франции в поисках убежища и как их переправили обратно через границу в руки гестапо.

– После смерти отца я перебирал бумаги в его кабинете, желая привести все в порядок. И я нашел одно письмо. Из федеральной полиции. Благодарность. И знаете, за что? Это мой отец сообщил о присутствии евреев в поселке. Это из-за моего отца их отослали назад к немцам и убили. Я не хочу больше еврейской крови на руках моей семьи. Я хочу, чтобы вы уехали отсюда живым.

– Когда разражается буря, вам тут, должно быть, малоприятно.

– Бури в этой стране иссякают среди гор. Говорят, что на Юнгфрау ветер дует со скоростью двести миль в час. Но бури, когда они достигают Берна и Цюриха, теряют в силе. Ну-ка, позвольте вам помочь.

И Петерсон поставил Габриеля на ноги.

– Один из трех?

– Если вам повезет.

Габриель встал у самой двери. Петерсон дважды ударил в нее кулаком. Через минуту болты открылись, дверь распахнулась, и охранник вошел в помещение. Габриель шагнул вперед и, мобилизовав весь остаток сил, всадил дуло «беретты» в левый висок охранника.

* * *

Петерсон приложил руку к его шее, щупая пульс.

– Впечатляюще, Габриель. Забирайте его одежду.

– На ней кровь.

– Делайте, что я вам говорю. Они не сразу откроют по вам стрельбу, и вам понадобится одежда, чтобы защититься от холода. Возьмите и его автомат – на случай если вам понадобится более мощное оружие, чем ваша «беретта».

Петерсон помог Габриелю снять с мертвеца куртку. Габриель вытер, насколько удалось, кровь об пол и надел куртку. Затем повесил автомат через плечо. «Беретту» он держал в правой руке.

– Теперь моя очередь, – сказал Петерсон. – Что-нибудь достаточно убедительное, но не ставящее точку.

И прежде чем Петерсон приготовился к боли, Габриель ударил его ручкой «беретты» в скулу, прорвав кожу. Петерсон покачнулся, но удержался на ногах. Он приложил пальцы к ране, потом посмотрел на кровь.

– Кровь искупления, да?

– Что-то вроде этого.

– Пошел…

47

Нидвальден, Швейцария

Холод, встретивший Габриеля, когда он шагнул через порог двери наверху лестницы, был словно пощечина. Была вторая половина дня, вечер быстро приближался, ветер пел в елях. Холод начал жечь руки Габриеля. Надо было ему взять перчатки мертвеца.

Он посмотрел вверх и нашел пик Юнгфрау. Несколько мазков бледно-розового света лежали на ее склоне, но остальной массив горы был синий и серый и исключительно грозный. Говорят, что на Юнгфрау ветер дует со скоростью двести миль в час.

Дверь была из цемента и стали, словно вход в секретный военный бункер. Габриель подумал: интересно, сколько их разбросано по владению Гесслера и какие еще чудеса могут быть открыты человеком, получившим к ним доступ? Он выбросил эти мысли из головы и стал сосредоточенно ориентироваться. Он находился менее чем в пятидесяти ярдах позади бассейна и в нескольких ярдах от деревьев.

«…иди вниз по склону горы…»

Он пересек открытое пространство по глубокому – по колено – снегу и вошел в лес. Где-то залаяла собака. Псы Гесслера. Интересно, подумал он, сколько пройдет времени, прежде чем другой охранник зайдет в подвал и обнаружит труп? И как долго сможет Петерсон прикидываться, будто на него напал человек, которого избили до полусмерти?

Под деревьями царил мрак, и, продвигаясь на ощупь, Габриель вспомнил, как пробирался ночью к вилле Рольфе в Цюрихе, где обнаружил в потайном ящике стола спрятанные фотографии.

«Герр Гитлер, позвольте представить вам герра Рольфе. Герр Рольфе согласился оказать нам кое-какие услуги. Герр Рольфе – коллекционер, как и вы, мой фюрер».

Холод обладал одним преимуществом: после нескольких минут Габриель уже не чувствовал своего лица. Здесь снег был менее глубокий, но каждый шаг вел в неизвестность: то из земли торчал кусок скалы, то ствол упавшего дерева, то нора, оставленная зарывшимся было в снег животным. Четыре раза Габриель терял равновесие и падал, и каждый раз ему все труднее было вставать. Но он вставал и продолжал идти вниз по склону – вниз, туда, где его ждали Одед и Эли.

Габриель вышел на небольшую поляну, где стоял на часах охранник. Он стоял ярдах в двадцати впереди, слегка повернувшись, так что Габриель видел его вполоборота. Он не был уверен, что сможет произвести точный выстрел с такого расстояния – при своих контузиях, опухших глазах и замерзших руках, поэтому он продолжал идти вперед, надеясь, что темнота достаточно долго будет скрывать его потрепанный вид.

Он прошел несколько шагов, как вдруг наступил на сук, и тот треснул. Охранник повернулся и уставился на Габриеля, не зная, как быть. А Габриель продолжал спокойно и размеренно иди, словно сменщик, направляющийся для выполнения своих обязанностей. Когда Габриель был в трех футах от охранника, он вытащил из кармана «беретту» и нацелил револьвер в грудь охраннику. Пули изрешетили мужчину, вылетев из спины вместе с кровью, плотью и клочьями полиэфирной ткани.

Выстрел эхом прокатился по горе. Тотчас залаяла собака; за ней – другая; потом третья. В вилле зажглись огни. От поляны вниз шла узкая дорога – по ней могла проехать лишь маленькая машина. Габриель попытался бежать, но не смог. В его мускулатуре не было ни силы, ни координации, необходимых для того, чтобы бежать вниз по склону покрытой снегом горы. Поэтому он шел – и то с трудом.

Через какое-то время он почувствовал, что земля под ногами становится менее покатой, словно гора Гесслера переходила в долину. И тут он увидел огни «фольксвагена» и две фигуры – не фигуры, а тени Лавона и Одеда, топавших ногами от холода.

«Продолжай идти! Шагай!»

Он услышал сзади лай собаки, а вслед за ним – голос человека:

– Стой! Стой – стрелять буду!

Судя по звуку, они находились очень близко – ярдах в тридцати, не больше. Он посмотрел вниз. Одед с Лавоном тоже это услышали, так как полезли вверх по дороге навстречу ему.

А Габриель продолжал идти.

– Стой, я сказал! Остановись сейчас же, не то стрелять буду!

Габриель услышал урчание и, обернувшись, увидел, что овчарку спустили с ремешка и она, словно лавина, понеслась к нему. За собакой следовал охранник с автоматом в руке.

Габриель помедлил лишь долю секунды. Кого первым? Собаку или человека? У человека было оружие, у собаки – челюсти, которые могли разорвать ему спину. Собака прыгнула по воздуху к нему – он поднял одной рукой «беретту» и выстрелил в ее хозяина. Пуля попала ему в грудь, и он рухнул на дорогу.

А пес ударил головой в грудь Габриеля, и тот упал. Ударившись правым боком об обледенелую дорогу, он выпустил из руки «беретту».

Пес тотчас нацелился в горло Габриеля. Он поднял левую руку, прикрывая лицо, и пес схватил ее. Габриель вскрикнул, когда зубы пса, прорвав защитный слой куртки, вонзились в его руку у плеча. Пес рычал, тряся огромной головой, пытаясь сдвинуть его руку, чтобы насладиться мякотью горла. А Габриель отчаянно молотил по снегу правой рукой в поисках «беретты».

Пес укусил сильнее, ломая кость.

Габриель закричал от невыносимой боли. Эта боль была мучительнее всего, что делали с ним головорезы Гесслера. Он в последний раз провел рукой по земле. И на этот раз нащупал рукоятку «беретты».

Изогнув свою массивную шею, пес сумел отвести в сторону руку Габриеля и рванулся к его горлу. Габриель прижал дуло револьвера к ребрам пса и трижды выстрелил ему в сердце.

Затем сбросил с себя собаку и поднялся. С виллы доносились крики, и гесслеровские псы заливались лаем. Габриель двинулся по дороге. Левый рукав его куртки был изодран, и по руке стекала кровь. Через минуту он увидел бежавшего к нему Эли Лавона и повис у него на руках.

– Продолжай идти, Габриель. Ты можешь идти?

– Могу.

– Одед, поддержи его. Господи, что они с тобой сделали, Габриель! Что они с тобой сделали!

– Я могу идти, Эли. Отпусти меня – я пойду.

Часть четвертая

Три месяца спустя

48

Порт-Навас, Корнуолл

Коттедж стоял возле узкого устья реки, набухавшей во время приливов, – низкий, и массивный, и крепкий, словно корабль, с хорошей двойной дверью и окнами с белыми ставнями. Габриель вернулся в понедельник. Картина – голландская запрестольная перегородка четырнадцатого века – прибыла в среду от «Изящного искусства Ишервуда», из лондонского района Сент-Джеймс. Она была запрятана в сосновый ящик повышенной прочности, который по узкой лестнице внесли в студию Габриеля двое плотных парней, пахнувших выпитым за ленчем пивом. Габриель избавился от запаха, открыв окно и бутыли пахучего растворителя.

Он не спеша распаковал картину. Из-за возраста и хрупкости она была отправлена не в одном, а в двух ящиках: внутренний ящик сохранял ее структуру, а внешний обеспечивал ее стабильное состояние. Наконец Габриель убрал подушку из пенопласта и защитный саван из силиконовой бумаги и поставил полотно на мольберт.

Это была центральная часть триптиха, приблизительно трех футов в высоту и двух футов в ширину, написанная маслом на трех соединенных дубовых панелях вертикальной зернистости, – это был почти наверняка балтийский дуб, излюбленное дерево фламандских мастеров. Габриель записал в блокнотик произведенный им диагноз: сильная деформация поверхности, разрыв между второй и третьей панелями, значительные потери и царапины.

А если бы на мольберте была не запрестольная перегородка, а его тело? Сломанная челюсть, треснувшая правая скуловая кость, поврежденная впадина левого глаза, расколовшийся позвоночник, сломанная лучевая кость – следствие укуса собаки, требующего профилактического лечения уколами от бешенства. Сотня швов, чтобы стянуть свыше двадцати порезов и серьезных разрывов ткани на лице, остаточные отеки и обезображивание.

Хотел бы он сделать со своим лицом то, что он проделает с картиной. Врачи, лечившие его в Тель-Авиве, сказали, что только время вернет ему прежнюю внешность. Прошло три месяца, а он по-прежнему с трудом набирался храбрости, чтобы посмотреть в зеркало на свое лицо. К тому же он знал, что время не самый лояльный друг пятидесятилетнего лица.

* * *

Следующие полторы недели он только читал. В его личной библиотеке было несколько отличных книг о Рожье, и Джулиан любезно прислал две великолепные книги из собственного собрания – обе оказались на немецком языке. Габриель разложил их на своем рабочем столе и залез на высокий жесткий стул, округлив, словно гонщик, спину, прижав кулаки к вискам. Время от времени он поднимал глаза и смотрел на то, что стояло на его мольберте, или поднимал глаза выше и наблюдал, как дождь стекает струйками по застекленной крыше. Затем он опускал глаза и возобновлял чтение.

Он читал Мартина Дэвиса и Лорни Кэмпбелла. Он читал Панофски, и Уинклера, и Хулина, и Диджкстра. И конечно, прочитал второй том гигантской работы Фридлендера о ранней голландской живописи. Как мог он реставрировать работу, даже отдаленно связанную с Рожье, не проконсультировавшись с ученым Фридлендером?

Пока он работал, с его факса слетали вырезки из газет – по крайней мере одна в день, иногда – две или три. Сначала они шли как «Дело Рольфе», а потом неизбежно как «Рольфегейт». Первая публикация появилась в «Нойе цюрихер цайтунг», потом в газетах Берна и Люцерны, а потом в Женеве. Вскоре история получила распространение во Франции и в Германии. Первый материал на английском языке появился в Лондоне, а через два дня другой материал был напечатан в известном американском еженедельнике. Факты были скудные, истории вызывали сомнение, – в общем, интересно читать, но нельзя сказать, чтобы это был хороший журнализм. Были намеки, что Рольфе держал тайную коллекцию произведений искусства, намеки, что его за это убили. Были попытки связать все это с швейцарским финансистом Отто Гесслером, хотя представитель Гесслера отмел все это как злостную ложь и сплетни. Когда его адвокаты начали довольно откровенно предупреждать о том, что могут появиться судебные иски, истории быстро исчезли.

Швейцарские левые требовали парламентского расследования и всестороннего правительственного разбирательства. Какое-то время казалось, что Берн может быть вынужден копнуть поглубже. Значит, будут названы имена! Будут погублены репутации! Но вскоре скандал задохнулся. «Очковтирательство!» – кричали швейцарские левые. «Позор Швейцарии!» – завопили еврейские организации. Еще один скандал был спущен в канализацию Банхофштрассе. Альпы поглотили дым бури. Берна и Цюриха все это не коснулось.

Некоторое время спустя появился странный постскриптум к этой истории. Труп Герхардта Петерсона, высокопоставленного офицера федеральной безопасности, по-видимому, жертвы пешеходной экскурсии, был найден в пропасти Бернского предгорья. Но только Габриель, один в своей студии в Корнуолле, знал, что смерть Петерсона не результат несчастного случая. Герхардт Петерсон был просто еще одним вкладом в банк Гесслера.

* * *

Анна Рольфе сумела остаться в стороне от скандала, завертевшегося вокруг ее покойного отца. После победоносного выступления в Венеции она отправилась в длительный тур по Европе, состоявший из соло-концертов и выступлений с главными оркестрами континента. Критики объявили, что она играла с таким огнем и блеском, какие отмечали ее работу до несчастного случая, хотя некоторые журналисты жаловались на то, что она отказывается давать интервью. Когда появились новые вопросы по поводу смерти ее отца, она опубликовала заявление, в котором предлагала адресовать все вопросы к адвокату в Цюрихе. А адвокат в Цюрихе упорно отказывался обсуждать эту тему, ссылаясь на ее приватность и на продолжающееся расследование. Так оно и шло, пока интерес к этой истории не иссяк.

* * *

Габриель поднял голову и уставился в стеклянную крышу. Он до сих пор не замечал, что дождь наконец прекратился. Он послушал метеосводку по радио Корнуолла, прибираясь в студии: до вечера дождя не будет, периодически – солнце, разумные температуры для побережья Корнуолла в феврале. Рука Габриеля лишь недавно зажила, но он решил, что два-три часа на воде будут ему полезны.

Он натянул желтую непромокаемую куртку и приготовил на кухне сандвичи, а также налил в термос кофе. Через несколько минут он уже отвязывал парусник и, включив мотор, отошел от пристани и поплыл по реке Порт-Навас к реке Хелфорд. С северо-запада дул сильный ветер, яркое солнце играло на волнах и на зеленых холмах, вздымавшихся над Хелфордским перевалом. Габриель заблокировал руль, поднял главную мачту и кливер. Затем он выключил мотор и отдал лодку на волю волн.

И вскоре голова его прояснилась. Он знал, что это временно – так продлится лишь до тех пор, пока он не закроет глаза и не заставит себя долго ни о чем не думать, но на данный момент он способен был сосредоточить все внимание на том, как вздымалась и опускалась под ним лодка, а не на том, как его избивали, или на том, что он видел. Бывали ночи, когда, лежа в своей одинокой постели, он не мог понять, как он сможет жить, зная то, что знал, – зная то, что так жестоко изложил ему Отто Гесслер. В минуты слабости он даже подумывал самому выступить в международной прессе, рассказать свою историю, написать книгу, но он знал, что Гесслер укроется за законами о тайне банков. И Габриель будет выглядеть как еще один беглец из тайного мира, рассказавший непроверенную историю конспирации.

Приближаясь к скале Августа, он посмотрел на запад, и ему не понравилось чрезмерное нагромождение облаков. Он спустился в кабину и включил морское радио. Приближался шторм: сильный дождь, волнение от шести до восьми баллов. Он вернулся к рулю, развернул парусник и помчался, накренившись на кормовую мачту. Парусник тотчас набрал скорость.

К тому времени когда он достиг устья реки Хелфорд, уже вовсю шел дождь. Габриель натянул капюшон своей куртки и стал работать над парусами – сначала спустил кормовой парус, потом кливер и главный парус. Он выключил мотор и повел парусник вверх по реке. Целый эскадрон чаек собрался над его головой, требуя пищи. Габриель разорвал свой второй сандвич в мелкие кусочки и бросил их в воду.

Он прошел заброшенную устричную отмель, обогнул мыс и поплыл по тихой приливной реке. Деревья расступились, и стало видно крышу коттеджа. Приближаясь, он уже мог различить фигуру, стоявшую на пристани, – руки в карманах, воротник куртки поднят от дождя. Габриель сбежал вниз по сходному трапу и схватил цейссовский бинокль, висевший на крюке возле камбуза. Он поднял бинокль к глазам и навел его на лицо мужчины, затем быстро опустил. Этого ему было достаточно, чтобы установить личность.

* * *

Ари Шамрон сел за маленький стол на кухне, пока Габриель варил свежий кофе.

– А ты и в самом деле начинаешь выглядеть как прежде.

– Вы всегда хорошо умели врать.

– Со временем одутловатость пройдет. Ты помнишь Баруха, как его избили до того, как мы сумели вытащить его оттуда? После двух-трех месяцев он выглядел почти как прежде.

– Для начала Барух всегда был некрасив.

– Это правда. Ты был красавчиком. А вот я – я бы пережил избиение. Может, даже стал бы лучше выглядеть.

– Я уверен, что могу найти несколько горящих нетерпением добровольцев.

Лицо Шамрона превратилось в железную маску. На секунду он стал казаться не усталым стариком, а скорее воином-сабра, который тридцать лет назад вытащил Габриеля из Бетсальельской школы искусств.

– Они бы выглядели хуже тебя, когда бы я с ними покончил.

Габриель сел и налил им обоим кофе.

– Мы сумели удержать все это в тайне?

– Ходили слухи на бульваре Царя Саула – слухи о необъяснимых передвижениях персонала и странных расходах, произведенных в Венеции и Цюрихе. Эти слухи каким-то образом дошли до кабинета премьер-министра.

– Так он знает?

– Подозревает и доволен. Говорит, что если это правда, то он не хочет ее знать.

– А картины?

– Мы втихую работаем с несколькими агентствами по возвращению произведений искусства и с американским министерством юстиции. Из шестнадцати картин, которые ты обнаружил в сейфе Рольфе, девять возвращены наследникам их законных владельцев, включая ту, что принадлежала отцу Джулиана.

– А остальные?

– Они останутся в Музее Израиля, как того хотел Рольфе, пока не найдутся их владельцы. Если таковые не найдутся, картины будут висеть там всегда.

– А как Анна?

– Мы по-прежнему охраняем ее. Рами просто сходит с ума. Говорит, что сотворит что угодно, лишь бы уйти из команды. Он готов добровольно включиться в патрульную службу в Газе.

– Есть угроза?

– Пока – нет.

– Сколько же мы должны держать ее под нашей защитой?

– Так долго, как ты хочешь. Это была твоя операция. Решение за тобой.

– По крайней мере год.

– Согласен. – Шамрон налил себе кофе в чашку и закурил одну из своих вонючих турецких сигарет. – Ты знаешь, на будущей неделе она приезжает в Англию. Выступление в Альберт-Холле. Это последняя остановка в ее турне.

– Я знаю, Ари. Я ведь тоже могу читать газеты.

– Она попросила меня передать тебе это. – Он положил на стол маленький конверт. – Это билет на ее выступление. Она просила тебя зайти после концерта за сцену, чтобы поздороваться.

– Я сейчас еще не закончил одну реставрацию.

– Себя или картины?

– Картины.

– Устрой перерыв.

– У меня нет времени, чтобы поехать сейчас в Лондон.

– Принц Уэльский выбирает время, чтобы присутствовать на ее концерте, а ты слишком занят.

– Да.

– Я никогда не пойму, почему ты даешь красивым талантливым женщинам проскользнуть мимо твоих пальцев.

– А кто сказал, что я намерен это сделать?

– Ты думаешь, она вечно станет ждать?

– Нет, но до тех пор, пока у меня не опадет отечность.

Шамрон жестом толстой руки отмел это заявление.

– Ты используешь свое лицо в качестве удобного объяснения, чтобы не видеть ее. Но я-то знаю подлинную причину. Жизнь дана, чтобы жить, Габриель, а эта приятная маленькая тюрьма, которую ты сотворил для себя, – не жизнь. Пора тебе перестать винить себя за то, что произошло в Вене. Если тебе необходимо кого-то винить, вини меня.

– Я не поеду в Лондон в таком виде.

– Если ты не поедешь в Лондон, ты позволишь мне сделать другое предложение?

Габриель с раздражением издал долгий вздох. Больше сопротивляться он уже не мог.

– Я слушаю, – сказал он.

49

Корсика

В тот же день Англичанин пригласил Антона Орсати на свою виллу на ленч. Дул сильный ветер и было холодно – слишком холодно, чтобы есть на террасе, так что они ели за кухонным столом и обсуждали относительно срочные проблемы, связанные с компанией. Дон Орсати только что выиграл контракт на поставку масла двум десяткам бистро, разбросанных от Ниццы до Нормандии. Теперь одна американская экспортно-импортная компания захотела включить масло в число продуктов, продаваемых в специализированных магазинах в Соединенных Штатах. Спрос начинал превышать поставки. Орсати требовалось больше земли и больше деревьев. Но будут ли плоды удовлетворять его высоким требованиям? Не пострадает ли качество от расширения? Этот вопрос они и обсуждали во время еды.

После ленча они уселись у огня в гостиной, потягивая красное вино из глиняного кувшина. Вот тогда-то Англичанин и признался, что поступил не по чести в деле Рольфе.

Орсати подлил себе вина и улыбнулся.

– Когда синьядора рассказала мне, что ты вернулся из Венеции без своего талисмана, я понял: произошло что-то необычное. Кстати, что с ним случилось?

– Я отдал его Анне Рольфе.

– Каким образом?

Англичанин рассказал. На Орсати это произвело впечатление.

– Должен сказать, ты выиграл по очкам. Как ты сумел достать блейзер?

– Одолжил его у охранника в Скоуле.

– А с ним что произошло?

Англичанин уставился в огонь.

Орсати пробормотал:

– Бедняга.

– Я сначала попросил у него.

– Вопрос: почему? Почему ты не оправдал моего доверия, Кристофер? Разве я плохо к тебе относился?

Англичанин поставил пленку, которую он забрал у Эмиля Якоби в Лионе. Затем он дал Орсати материал, подготовленный им на основе собственного расследования, и ушел на кухню мыть посуду после ленча. Корсиканец читал медленно, как умел.

Когда Англичанин вернулся, Орсати заканчивал чтение. Он закрыл папку, и его черные глаза остановились на Англичанине.

– Профессор Якоби был очень хорошим человеком, но нам платят за то, чтобы мы убивали людей. Если мы все время будем ломать голову над тем, где добро, а где зло, мы никогда никакой работы не выполним.

– Разве так ваш отец вел свое дело? И его отец? И его?

Орсати нацелил толстый указательный палец на лицо Англичанина.

– Моя семья тебя не касается, Кристофер. Ты работаешь на меня. Никогда этого не забывай.

Орсати впервые так разозлился на него.

– Я не хотел выказать неуважение, дон Орсати.

Корсиканец опустил палец.

– Я так и не считаю.

– Вы знаете историю синьядоры и что случилось с ее мужем?

– Ты знаешь многое из истории этих мест, но не все. Как, ты думаешь, синьядора умудряется иметь крышу над головой? Ты считаешь, она способна существовать на те деньги, которые получает за то, что прогоняет злых духов своим волшебным маслом и святой водой?

– Вы заботитесь о ней?

Орсати медленно кивнул.

– Она сказала мне, что taddunahgiu может иногда вершить не только месть, но и справедливость.

– Это правда. Дон Томази, безусловно, заслуживал смерти.

– Я знаю, кто заслуживает смерти.

– Человек из твоего досье?

– Да.

– Из твоих слов следует, что он очень хорошо защищен.

– Я лучше любого из них.

Орсати поднес бокал к огню и стал наблюдать, как свет танцует в рубиновом вине.

– Ты очень хорош, но убить такого человека будет нелегко. Тебе потребуется моя помощь.

– Ваша?

Орсати допил свое вино.

– Кто, ты думаешь, залез на гору дона Томази и перерезал его мерзкое горло?

50

Коста-де-Прата, Португалия

Карлос, смотритель виноградника, первым увидел, как он подъехал. Он оторвался от того, что делал, и, подняв глаза вверх, увидел, как машина проехала по гравийной дороге и тот, которого звали Рами, встретил реставратора по имени Габриель. Они обменялись несколькими словами; Рами коснулся шрамов на лице реставратора. Все это Карлос увидел со своего места внизу виноградника. Не будучи военным, Карлос тем не менее сразу понял: происходит смена караула. Рами уходит – мог бы побыстрее. Рами надоели фокусы Богородицы – Карлос знал, что так будет. Богородице нужен человек нескончаемого терпения, который оберегал бы ее. Богородице нужен реставратор.

Карлос наблюдал, как Габриель перешел через дорогу и исчез в вилле. Богородица находилась в своей комнате наверху – играла. Реставратор, конечно же, не станет ее прерывать. Карлос подумал было взбежать на террасу и вмешаться, а потом отказался от этой мысли. Пусть будет реставратору урок, и есть уроки, которые лучше постигать нелегким путем.

Так что он положил на землю свои ножницы и вытащил из кармана фляжку со спиртом. Потом присел среди лоз и закурил сигарету, глядя на то, как солнце близится к океану, и ожидая начала спектакля.

* * *

Под звуки ее скрипки, наполнявшие виллу, Габриель поднимался по лестнице к ее комнате. Он вошел без стука. Она сыграла еще несколько нот и вдруг остановилась. Не оборачиваясь, закричала:

– Черт бы тебя побрал, Рами! Сколько, черт побери, раз я говорила тебе…

Повернулась… и увидела его. Открыла рот и выпустила из рук Гварнери. Габриель бросился вперед и поймал скрипку, прежде чем она упала на пол. Анна схватила его в объятия.

– Я не думала, что когда-либо увижу вас, Габриель. Что вы тут делаете?

– Прикомандирован к вашей охране.

– Слава тебе, Господи! А то мы с Рами убили бы друг друга.

– Так я и слышал.

– И сколько же народу в новой команде?

– Я подумал, что это решать вам.

– Я считаю, что одного человека будет достаточно, если вы не возражаете.

– Отлично, – сказал он. – Просто идеально.

51

Нидвальден, Швейцария

Отто Гесслер прорезал шелковистую воду, продвигаясь в вечной темноте. Он хорошо поплавал в тот день – на два заплыва больше обычного, значит, в общем и целом сто пятьдесят метров, что было несомненным достижением для человека его возраста. Слепота требовала, чтобы он тщательно считал каждый взмах руки, чтобы не врезаться в закраину бассейна. Совсем недавно он мог покрыть всю длину бассейна за двадцать два мощных взмаха руки. Теперь на это требовалось сорок взмахов.

Он заканчивал последний заплыв: тридцать семь… тридцать восемь… тридцать девять… Он вытянул руку, ожидая ощутить гладкий, как стекло, итальянский мрамор. Вместо этого что-то схватило его руку и вытащило из воды. Он повисел так с минуту, беспомощный, точно рыба на крючке, с обнаженным животом, с выгнутыми ребрами.

Затем нож вонзился в его сердце. Возникла жгучая боль. И на секунду к нему вернулось зрение. Где-то вдали блеснул, ослепительно яркий свет. Рука выпустила его, и он упал в шелковистую воду. Назад, в вечную тьму.

Послесловие

Во время оккупации Франции войска нацистской Германии захватили сотни тысяч картин, скульптур, гобеленов и прочих objets d'art. Вплоть до сегодняшнего дня десятки тысяч предметов не найдены. В 1996 году Федеральная ассамблея Швейцарии создала Независимую комиссию экспертов и наказала ей расследовать действия Швейцарии во время Второй мировой войны. В своем заключительном докладе, опубликованном в августе 2001 года, комиссия признает, что Швейцария являлась «торговым центром» похищенных произведений искусства и что значительное число картин было ввезено в страну во время войны. Сколько этих работ по-прежнему таится в сейфах швейцарских банков и в домах граждан этой страны, не знает никто.

Дэниел Силва

Исповедник

Дэвиду Буллу, реставратору, и, как всегда, моей жене Джейми и детям, Лили и Николасу


Roma locuta est, causa finita est.[1]

Святой Августин Блаженный


Часть первая

Квартира в Мюнхене

1

Мюнхен

Жилой многоквартирный дом по адресу Адальбертштрассе, 68, был одним из немногих в фешенебельном районе Швабинг, не захваченных шумной и разрастающейся профессиональной мюнхенской элитой. Вклинившись между двумя еще хранившими довоенное очарование зданиями из красного кирпича, он казался на их фоне уродливым сводным братом. Фасад с потрескавшейся штукатуркой, неказистая, лишенная какой-либо элегантности форма. И как результат – населяла дом номер 68 разношерстная и сомнительная компания из студентов, художников, анархистов и нераскаявшихся панк-рокеров, подчинявшаяся авторитарной домоправительнице фрау Ратцингер, которая, как поговаривали, жила в прежнем, старом доме номер 68, когда его сровняла с землей сброшенная союзниками авиационная бомба.

Местные активисты высмеивали здание, называя его бельмом на глазу, защитники же указывали на то, что номер 68 являет собой прекрасный пример того самого богемного высокомерия, которое некогда превращало Швабинг в германский Монмартр – район Гессе, Манна и Ленина. И Адольфа Гитлера, мог бы добавить живший на втором этаже профессор, но только мало кому из обитателей старого квартала пришлось бы по вкусу напоминание о том, что на тихих и спокойных, обсаженных деревьями улочках находил некогда вдохновение молодой австрийский изгнанник.

Для студентов и коллег жилец со второго этажа был профессором Штерном, для друзей и соседей – просто Бенджамином. Нечастые визитеры с родины называли его Биньямином. А вот в безымянном административном комплексе из камня и стекла, располагавшемся в северной части Тель-Авива, где все еще – несмотря на неоднократные просьбы уничтожить – хранилось досье с описанием его юношеских подвигов, ему было навек суждено остаться под именем Бени, самого младшего из отбившихся от рук сыновей Ари Шамрона.

Официально Бенджамин Штерн по-прежнему состоял в штате Еврейского университета в Иерусалиме, хотя на протяжении последних четырех лет работал приглашенным профессором европейских исследований в престижном мюнхенском университете Людвига-Максимилиана. Временная работа стала вроде бы постоянной, и это вполне устраивало профессора Штерна. По странной иронии судьбы в наши дни еврею приятнее жить в Германии, чем в Иерусалиме или Тель-Авиве.

Тот факт, что его мать испытала ужасы рижского гетто, определенным образом выделял профессора Штерна из общего числа обитателей дома номер 68. Он был для них диковиной. Он был их совестью. На него нападали с обвинениями по поводу судьбы палестинцев. Ему тихонько задавали вопросы, которые не решались задать родителям. Штерн был наставником, доверенным лицом и источником мудрости. К нему приходили за советом, сталкиваясь с трудностями при написании научных работ. Ему изливали душу несчастные влюбленные. Соседи разоряли его холодильник, когда бывали голодны, и опустошали кошелек, когда садились на финансовую мель. А самое главное: Штерн выступал от их имени во всех спорах и переговорах с ужасной фрау Ратцингер.

Профессор Штерн был единственным жильцом дома номер 68, который не боялся ее. Похоже, между ними существовали некие особые отношения. Вроде родственных. «Стокгольмский синдром, – безапелляционно провозгласил Алекс, юноша, изучавший психологию и живший на верхнем этаже. – Пленник и страж. Хозяин и слуга». Но дело было не только в этом. Профессор и старуха словно говорили на одном языке.

Годом раньше, когда его книга о Ванзейской конференции стала международным бестселлером, профессор начал подумывать о переезде в более современное здание с усовершенствованной системой безопасности и, может быть, видом на Английский сад. Разве плохо жить в доме, обитатели которого не воспринимают твою квартиру как дополнение к своей?

Планы профессора посеяли панику в нестройных рядах жильцов дома номер 68. Однажды вечером они явились к нему всей толпой и попросили остаться. Естественно, были принесены торжественные обещания. Они не будут больше красть продукты из его холодильника. Не будут клянчить деньги в случаях, когда нет никакой надежды вернуть долг. Станут уважать его потребность в тишине и покое. Будут обращаться за советами и помощью только при крайней необходимости.

Профессор уступил, а уже через месяц его квартира снова превратилась в общую комнату дома номер 68 по Адальбертштрассе. В душе профессор был рад, что все вернулось на свои места. Буйные и мятежные дети этого дома были единственной семьей Бенджамина Штерна.

Донесшийся с улицы шум отвлек профессора от размышлений. Он выглянул в окно, успев заметить хвост исчезающего за кроной каштана трамвая. Профессор посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Он работал с пяти утра. Бенджамин Штерн снял очки и долго тер уставшие глаза. Писательское ремесло – дело нелегкое. Как там сказал Оруэлл? «Ужасная, изнуряющая борьба, похожая на долгий приступ болезни». Иногда казалось, что книга его доконает.

Автоответчик настойчиво мигал красным глазом. Обычно профессор отключал звонок, чтобы не отвлекаться. Неуверенно, как человек столкнувшийся с бомбой и не знающий, какой проводок перерезать, он протянул руку и нажал кнопку. Крохотный динамик изрыгнул порцию «тяжелого металла» и нечто, напоминающее боевой клич.

У меня хорошие новости, герр профессор. К концу недели на планете станет одним вонючим евреем меньше! Видерзеен, герр профессор.

Штерн стер сообщение. Он давно привык к подобным вещам. За неделю поступало в среднем два сообщения, иногда больше – в зависимости от того, появлялся ли он на экране телевизора или принимал участие в какого-либо рода публичных дебатах. Он даже различал голоса звонивших и давал каждому безобидную кличку, чтобы они не так действовали на нервы. Тот, чью угрозу Штерн только что выслушал, напоминал о себе по меньшей мере дважды в месяц. Профессор окрестил его Вулфи, Волчонок. Иногда он сообщал о таких звонках в полицию, но в большинстве случаев просто не обращал внимания. Предпринять что-либо серьезное они все равно не могли.

Штерн спрятал рукопись и заметки в сейф, расположенный в полу под столом, надел туфли и шерстяной жакет и забрал из кухни два мешка с мусором. Лифта в старом доме не было, поэтому ему пришлось спуститься по двум лестничным пролетам. Едва он вошел в фойе на первом этаже, как в нос ударил едкий химический запах. Здесь обосновался небольшой, но пользующийся популярностью косметический салон, вызывавший у профессора тихое отвращение. Когда клиентов набиралось особенно много, противный запах жидкости для снятия лака проникал через вентиляционную систему в его квартиру. Кроме того, присутствие этого заведения уменьшало степень безопасности жильцов, что тоже не могло нравиться Бенджамину Штерну. Из-за того, что салон не имел отдельного входа, в фойе постоянно находились посторонние, чаше всего местные красотки, приходившие делать маникюр, педикюр или массаж лица.

Он повернул направо, к двери, за которой открывался небольшой дворик, и, остановившись на пороге, огляделся – нет ли поблизости кошек. Прошлой ночью профессора разбудили отчаянные вопли этих созданий, схватившихся, вероятно, из-за какого-то лакомого куска. Сейчас кошек не было, только две скучающие девицы из салона в безупречно белых туниках курили, прислонившись к стене. Профессор пересек дворик и бросил мешки в контейнер.

Возвратившись в фойе, он едва не натолкнулся на фрау Ратцингер, тершую старой соломенной щеткой покрытый линолеумом пол. Делала она это с таким ожесточением, будто наказывала виновного.

– Доброе утро, герр профессор, – бросила старуха и тут же осуждающе добавила: – Собрались выпить кофе?

Профессор Штерн кивнул и пробормотал:

– Да-да, фрау Ратцингер.

Она недовольно посмотрела на две расползшихся стопки афиш, одна из которых извещала о бесплатном концерте в парке, а другая рекламировала только что открывшийся массажный салон на Шеллингштрассе.

– Сколько ни прошу не приносить сюда эти бумажки, все равно приносят!.. Все тот парень из четвертой квартиры. Готов впустить в дом кого угодно.

Профессор пожал плечами, сделав вид, что поведение молодых людей остается загадкой для него самого, и мило улыбнулся рассерженной женщине. Фрау Ратцингер сгребла афиши и вынесла их во двор. В следующее мгновение она уже отчитывала девиц, бросивших окурки прямо на землю.

Бенджамин Штерн вышел на улицу и остановился. Погода для начала мая была не слишком холодная, из-за дымчатой пелены серых облаков проглядывало весеннее солнце. Он сунул руки в карманы и зашагал по тротуару. Войдя в парк, Бенджамин свернул на окаймленную деревьями дорожку, которая шла вдоль набухшего после дождей канала. Ему нравился Английский сад. Здесь было тихо и покойно, и его мозг отдыхал после проведенных за компьютером напряженных утренних часов. Что еще важнее, парк позволял обнаружить слежку.

В какой-то момент профессор сбавил шаг, картинно похлопал себя по карманам, делая вид, что забыл нечто важное, потом повернулся и зашагал в обратном направлении, всматриваясь в лица встречных и сверяя их с теми, что хранились в базе данных его необыкновенной памяти. Еще одну остановку он сделал на горбатом мостике, откуда можно было полюбоваться на небольшой водопад. Какой-то мужчина с вытатуированными на лице пауками предложил ему героин. Профессор пробормотал что-то неразборчивое и торопливо продолжил путь. Еще через две минуты он заскочил в телефонную будку и, сняв трубку, внимательно огляделся.

Видерзеен, герр профессор.

Свернув на Людвигштрассе, Бенджамин Штерн опустил голову и прибавил шагу. Это был университетский район, и ему не хотелось попадаться на глаза ни студентам, ни коллегам. Не далее как на этой неделе он получил довольно неприятное письмо от доктора Гельмута Бергера, напыщенного заведующего отделением, который интересовался, когда же наконец обещанная книга будет закончена и профессор возобновит чтение лекций, что, собственно, и является его прямой обязанностью. Бенджамину Штерну не нравился Гельмут Бергер – их не являвшаяся ни для кого секретом вражда носила как академический, так и личный характер, – а потому и времени, чтобы сочинить ответ, у него не нашлось.

Деловитая суета Виктуалиенмаркта заставила его забыть о работе. Со всех сторон профессора окружали яркие груды овощей и фруктов, цветочные киоски и мясные лавки. Запасшись продуктами на ужин, он перешел улицу, держа курс на кафе-бар «Эдушо», где можно было выпить кофе и съесть булочку. Сорок пять минут спустя, возвращаясь в Швабинг, Штерн чувствовал себя отдохнувшим и посвежевшим, готовым вступить в очередную схватку со своей книгой. Или, как назвал бы ее Оруэлл, со своей болезнью.

У входа в дом номер 68 профессора догнал порыв ветра, который, ворвавшись в фойе, разбросал свежую стопку оранжево-розовых афиш. Выгнув шею, Штерн прочитал одну из них. В ней сообщалось об открывшемся поблизости ресторане домашних обедов, специализирующемся на острых блюдах. Профессор любил хороший соус, особенно карри, а потому подобрал один листок и сунул себе в карман.

Несколько бумажек отнесло к задней двери. Фрау Ратцингер наверняка придет в ярость. Поднимаясь по лестнице, Штерн оглянулся и увидел, что старушка высунулась из своей комнатушки и уже готова поднять шум из-за беспорядка во вверенных ей владениях. Как и следовало ожидать, ее подозрения пали на только что прошмыгнувшего жильца. Открывая дверь, профессор слышал доносившиеся снизу проклятия не знающей покоя смотрительницы.

Пройдя в кухню, Бенджамин Штерн выложил на стол продукты и приготовил чашку чаю. Потом он прошел через коридор в кабинет. Возле стола, небрежно перебирая листы, стоял незнакомый мужчина очень высокого роста, с атлетически развитой фигурой. На нем была белая туника вроде тех, которые носили работавшие в салоне девушки. В светлых волосах мелькала седина. Заслышав шаги профессора, незваный гость поднял голову. Глаза у него были серые и холодные, как ледник.

– Откройте сейф, герр профессор.

Голос его прозвучал спокойно, даже чуточку игриво. По-немецки незнакомец говорил с акцентом. Не Вулфи – в этом Штерн был уверен. Профессор хорошо разбирался в языках и легко различал даже местные диалекты. Человек в тунике был швейцарцем, а его монотонный Schwyzerdiitsch[2] выдавал уроженца гор.

– Кем вы, черт возьми, себя считаете?

– Откройте сейф, – повторил незнакомец, переводя взгляд на лежащие на столе бумаги.

– В сейфе нет ничего ценного. Если вам нужны деньги…

Профессор Штерн не успел закончить предложение. Незнакомец сунул руку под тунику и достал пистолет с привинченным глушителем. Сделал он это быстро и ловко. Профессор узнал оружие с такой же легкостью, как только что определил акцент. Пистолет Стечкина. В следующий момент пуля раздробила ему коленную чашечку. Штерн упал, зажимая рану. Между пальцами потекла кровь.

– Ну теперь-то вы назовете мне комбинацию, – спокойно сказал швейцарец.

Такой боли Бенджамину Штерну еще не приходилось испытывать. Тяжело дыша, хватая ртом воздух, он пытался принять какое-то решение, но мысли кружились беспорядочным водоворотом. Комбинация? Какая комбинация, если он не помнил и своего имени.

– Я жду, герр профессор.

Штерн заставил себя сделать несколько глубоких вдохов. Поступивший в мозг кислород открыл доступ к шифру замка сейфа. Чувствуя, как дрожит челюсть, профессор назвал несколько цифр. Незнакомец наклонился и набрал нужную комбинацию. Замок щелкнул, дверца открылась.

Гость заглянул внутрь, потом снова повернулся к профессору:

– У вас есть дискеты с копиями. Где вы их храните?

– Не понимаю, о чем вы.

– При данном ранении вы сможете ходить, опираясь на палку. – Он поднял пистолет. – Если я выстрелю в другое колено, то остаток жизни вам придется передвигаться на костылях.

Профессор понимал, что теряет сознание. Челюсть дрожала все сильнее.

Не дрожи, черт бы тебя побрал! Не доставляй им удовольствия видеть твой страх.

– В холодильнике.

– В холодильнике?

– Да, на случай… – Его пронзила острая боль. – На случай пожара.

Незнакомец поднял бровь. Хитрец. С собой у него был пакет, черный нейлоновый мешок, длиной примерно в три фута. Он опустил руку в мешок и извлек цилиндрический предмет, оказавшийся распылителем. Сняв колпачок, швейцарец начал рисовать какие-то символы на стене кабинета. Точнее, символы жестокости и насилия. Интересно, подумал профессор, что скажет, увидев их, фрау Ратцингер? Сам того не сознавая, он, должно быть, пробормотал что-то, потому что незнакомец на секунду прервал свое занятие, чтобы бросить на него равнодушный взгляд.

Закончив с граффити, незнакомец убрал баллончик с краской в сумку и подошел к профессору. Боль от перебитых костей сделалась невыносимой, и у профессора начался жар. Поле зрения ограничивалось растекающимся извне мраком, так что швейцарец представлялся ему как бы стоящим в конце туннеля. Бенджамин Штерн заглянул в серые глаза, пытаясь отыскать признаки безумия, но не обнаружил ничего, кроме холодного интеллекта. Этот человек не расист-фанатик, подумал он, а профессионал.

Незнакомец слегка наклонился.

– Не хотите ли покаяться, профессор Штерн? Облегчить душу?

– О чем вы… – он скорчился от боли, – …говорите?

– Все очень просто. Не хотите ли вы покаяться в грехах?

– Вы – убийца, – пробормотал, теряя сознание, профессор.

Убийца улыбнулся, поднял пистолет и дважды выстрелил жертве в грудь. Бенджамин Штерн почувствовал, как содрогнулось его тело, но боли уже не ощутил. Он прожил еще несколько секунд и успел увидеть, как незнакомец опустился на колени рядом с ним и приложил к его влажному лбу холодный палец. Швейцарец произнес какие-то слова. Латынь? Да, профессор знал, что не ошибся.

Ego te absolve a peccatis tuis, in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen.[3]

Бенджамин Штерн посмотрел киллеру в глаза.

– Но я еврей, – прошептал он холодеющими губами.

– Это не важно, – ответил убийца.

Потом он приставил пистолет к виску профессора и выстрелил в последний раз.

2

Ватикан

В четырехстах милях к югу от Мюнхена, на склоне холма в самом центре Рима раскинулся огражденный высокой стеной сад, по тенистой дорожке которого прогуливался старик в белой с кремовым отливом сутане и мантии. В свои семьдесят два года он двигался уже не очень быстро, но тем не менее выходил в сад каждое утро и около часа бродил по тропинкам, вдыхая напоенный запахом сосен воздух. Его предшественники расчистили сад именно для того, чтобы предаваться здесь, в ничем не нарушаемой тиши, неспешным размышлениям.

Старику в сутане больше нравилось встречаться с людьми, настоящими людьми, а не заискивающими кардиналами курии и иностранными сановниками, являющимися ежедневно только для того, чтобы приложиться к перстню с изображением самого известного рыбака – святого Петра. На некотором удалении всегда следовал швейцарский гвардеец, выполнявший в таких случаях роль не столько охранника, сколько спутника.

Время от времени старик в сутане останавливался, чтобы перекинуться парой слов с ватиканскими садовниками. По натуре он был человеком любопытным и считал себя в некотором роде ботаником. Иногда старик брал в руки садовые ножницы и помогал подрезать розы. Однажды сопровождающий гвардеец обнаружил его стоящим на четвереньках и, предположив худшее, вызвал «скорую помощь», а сам поспешил к главе Римско-католической церкви, который, как выяснилось, всего лишь решил вырвать сорняк.

Самые близкие видели, что святой отец чем-то обеспокоен. Добродушие и обаяние, казавшиеся ласковым дыханием весны после тягостно-суровых последних дней Поляка, померкли. Сестра Тереза, непреклонная монахиня из Венеции, управлявшая папским хозяйством, обратила внимание на явную потерю аппетита. Даже сладкие бисквиты, которые обычно подавали по утрам с кофе, все чаще оставались нетронутыми. Нередко, входя в папский кабинет на третьем этаже Папского дворца, она заставала понтифика распростертым на полу, погруженным в молитву, с закрытыми глазами.

Карл Брюннер, командир швейцарских гвардейцев, стал замечать, что святой отец подолгу простаивает на ватиканских стенах, устремив взгляд за Тибр, предаваясь тяжелым раздумьям. На протяжении многих лет Брюннер охранял Поляка и видел, как сильно сказалось на нем бремя папской власти. В разговоре с сестрой Терезой он сказал, что такова доля каждого папы – нести на своих плечах тяжкий груз ответственности.

Время от времени даже самые праведные выходят из себя. Уверен, Господь даст ему силы, чтобы все преодолеть. Мы еще увидим прежнего Пьетро.

Сестра Тереза не разделяла его уверенности. Уж кто-кто, а она хорошо знала, как сильно не хотел Пьетро Лукчези браться за эту работу. Приехав в Рим на похороны Иоанна Павла II и для участия в конклаве, которому предстояло избрать его преемника, тихоголосый и малорослый кардинал из Венеции даже не входил в расширенный список возможных кандидатов, потому как явно не обладал качествами, необходимыми главе Римско-католической церкви.

Впрочем, ничто в его поведении и не указывало на стремление занять Святой престол. Те пятнадцать лет, которые он проработал в Римской курии, были самыми несчастными в его карьере, и он не испытывал ни малейшего желания возвращаться в эту деревеньку на Тибре, с ее вечными интригами и кознями, даже в качестве хозяина и правителя. Лукчези намеревался отдать свой голос за архиепископа из Буэнос-Айреса, с которым он подружился во время поездки в Латинскую Америку, и спокойно вернуться в Венецию.

Но не все на конклаве пошло так, как первоначально намечалось. Подобно своим предшественникам, исполнявшим эту процедуру на протяжении многих веков, Лукчези и его коллеги, другие князья церкви, общим числом в сто тридцать человек, торжественной процессией и с пением латинского гимна «Veni Creator Spiritus» вошли в Сикстинскую капеллу. Они собрались под знаменитой фреской «Страшный суд» Микеланджело, изображающей души несчастных грешников, которые поднимаются на небеса, чтобы испытать на себе гнев Господа, и молитвой призвали Святой Дух направить их выбор. После этого кардиналы поочередно выступали вперед, и каждый, возложив руку на Священное Писание, приносил клятву хранить вечное молчание. Затем церемониймейстер скомандовал: «Extra Omnes» – «Всем выйти», – и конклав начался по-настоящему.

Поляк вовсе не собирался оставлять вопрос об избрании следующего папы целиком в ведении Святого Духа. Он ввел в коллегию кардиналов тех прелатов, которые во многом разделяли его взгляды, сторонников жесткой линии, доктринеров, твердо вознамерившихся любой ценой сохранить строгую церковную дисциплину и власть Рима. Их кандидатом стал итальянец, креатура Римской курии, государственный секретарь, кардинал Марко Бриндизи.

Умеренных объединяли другие идеи. Они мечтали о пасторальном папстве и хотели видеть на троне Святого Петра мягкого и набожного человека, готового поделиться властью с епископами и ограничить влияние курии, способного преодолеть границы не только географические, но и конфессиональные, чтобы заняться излечением язв в разных уголках мира, охваченных войной и пораженных бедностью. Умеренных устраивал только неевропеец. Они полагали, что настала очередь папы из страны «третьего мира».

Первое голосование явило безнадежный раскол, и вскоре обе фракции приступили к поиску пути выхода из создавшегося тупикового положения. При последнем голосовании первого дня всплыло новое имя. Пьетро Лукчези, патриарх Венеции, получил пять голосов. Услышав свое пятикратно повторенное имя, Лукчези опустил глаза и заметно побледнел. А немного погодя, когда бюллетени были опущены в неро, специальный сосуд для сожжения, некоторые из участников конклава заметили, что их собрат из Венеции молится.

В тот вечер Лукчези вежливо, но твердо отклонил предложение группы кардиналов пообедать с ними и удалился в отведенную ему комнату в дормитории Святой Марты, где предался молитвам и размышлениям. Он хорошо знал правила работы конклава и представлял, что будет дальше. Подобно Христу в Гефсиманском саду, Лукчези умолял Господа избавить его от непосильной ноши – избрать кого-то другого.

Но на следующее утро число его сторонников увеличилось, приближаясь к двум третям большинства, необходимым для избрания папы. При следующем голосовании, состоявшемся перед обеденным перерывом, Лукчези недостало лишь десяти голосов. Слишком взволнованный, чтобы принимать пищу, он снова уединился в своей комнате, обратившись к Богу перед тем, как вернуться в священную палату Сикстинской часовни для участия в голосовании, которое, в чем у него не было сомнений, вознесет его на престол Святого Петра. Молча и сосредоточенно наблюдал Лукчези за тем, как кардиналы один за другим опускают сложенные вдвое листки в золотой потир, служащий урной для голосования, и произносят слова торжественной клятвы: «Призываю в свидетели Господа нашего Иисуса Христа, что отдаю голос свой за того, кого полагаю достойным пред Богом». Бюллетени проверили и перепроверили, а затем был объявлен результат. За Лукчези отдали голоса сто пятнадцать участников конклава. Подошедший camerlengo[4] задал ему тот же вопрос, на который отвечали сотни новоизбранных пап:

– Принимаешь ли ты свое каноническое избрание верховным понтификом?

Последовала долгая пауза, вызвавшая немалое напряжение в палате, и затем Пьетро Лукчези ответил:

– Плечи мои недостаточно широки, чтобы нести доверенную вами ношу, но я постараюсь, полагаясь на помощь Христа Спасителя. Accepto.[5]

– Какое имя ты желаешь принять?

– Павел Седьмой, – ответил Лукчези.

Кардиналы потянулись к новоизбранному папе, чтобы обнять его и заверить в верности и преданности. Потом Лукчези препроводили в красную палату, известную как camera lacrimatoria, «комната плача», где на несколько минут оставили одного, прежде чем отвести для примерки сутаны, пошивом которых для пап занимаются братья Гаммарелли, портные понтифика. Из трех готовых Лукчези выбрал самую маленькую, но все равно выглядел в ней мальчиком, надевшим отцовскую рубаху, а когда вышел на огромную лоджию собора Святого Петра, чтобы поприветствовать Рим и мир, голова его едва виднелась над балюстрадой. Кто-то из швейцарских гвардейцев принес скамеечку, и ошеломленная толпа собравшихся на площади загудела. Едва не лишившийся дара речи комментатор итальянского телевидения назвал новоявленного папу «Пьетро Невероятным».

Кардинал Марко Бриндизи, глава сторонников жесткой линии, в частном разговоре окрестил его папой Случайным I.

Ватиканисты единодушно заявили, что ничего другого от разделенного конклава ожидать и не стоило. Пьетро Лукчези был компромиссной фигурой. Выданный новому папе мандат не давал ему права предпринимать далеко идущие инициативы. Битва за душу и сердце церкви, утверждали специалисты, отложена на будущее.

Но католические реакционеры отнеслись к избранию Лукчези без подобного благодушия. Воинственному крылу новый папа напоминал другого венецианца, неуклюжего Ронкалли, виновника всех бед, случившихся на Втором Ватиканском соборе.

После вынесения конклавом решения прошло всего несколько часов, а на веб-сайтах сторонников твердой линии уже появились грозные предупреждения и мрачные предсказания в отношении того, что принесет ближайшее будущее. Публичные заявления и проповеди Лукчези подверглись самому тщательному изучению на предмет обнаружения в них свидетельств неортодоксальности. Результаты изысканий пришлись не по вкусу реакционерам. Лукчези представляет собой проблему – таков был их вывод. За новым папой нужен глаз да глаз. Строгий контроль. Руководству курии должно позаботиться о том, чтобы венецианец не попытался выйти за рамки отведенной ему роли: быть папой-смотрителем.

Сам же Лукчези полагал, что перед церковью стоит слишком много проблем, чтобы впустую растрачивать отведенное ему время. Церковь, доставшаяся ему в наследство от Поляка, пребывала в глубоком кризисе. Ситуация, сложившаяся в Западной Европе, эпицентре католицизма, была столь опасной, что состоявшийся незадолго до конклава синод епископов пришел к неутешительному выводу: европейцы живут так, будто Христа никогда и не было. Детей крестят все меньше, венчаются в церкви все реже, а число священников сократилось настолько, что половина приходов в Западной Европе вот-вот останутся беспризорными.

Чтобы увидеть беды церкви, Лукчези достаточно было посмотреть, как обстоят дела в его собственной епархии. Семьдесят процентов из двух с половиной миллионов римских католиков с одобрением относились к разводу, контролю за рождаемостью и добрачному сексу. Менее десяти процентов регулярно посещали церковную службу. Во Франции – так называемой старшей дочери церкви – статистика выглядела еще хуже. В Северной Америке большинство католиков, не удосужившись даже прочитать папские энциклики, уже подвергали их осмеянию, и только треть их посещала службу. Семьдесят процентов всех католиков жили в странах «третьего мира», но большинство их видели священников лишь от случая к случаю. В одной только Бразилии шестьсот тысяч человек ежегодно покидали католическую церковь, чтобы присоединиться к евангелическим протестантам.

Лукчези хотел остановить кровотечение, пока еще не поздно. Он страстно желал, чтобы его возлюбленная церковь играла более значимую роль в жизни своих приверженцев, чтобы католическая паства была таковой не только формально. Но был еще один вопрос, постоянно занимавший его мысли, вопрос, не выходивший из головы с того самого момента, когда конклав избрал его папой. Почему? Почему выбор Святого Духа пал именно на него? В чем заключался тот особый дар, то неведомое знание, владение которым обусловило его приход к руководству церковью в данный исторический момент? Полагая, что знает ответ, Лукчези разработал рискованный план, который должен был до основания потрясти католическую церковь. В случае успешного гамбита задумка нового папы привела бы к революционизированию церкви; в случае неудачи ей грозила гибель.


Солнце соскользнуло за край облака, и порыв холодного мартовского ветра тронул кроны деревьев. Папа поплотнее укутался в мантию. Пройдя мимо Эфиопского колледжа, он свернул на узкую дорожку, которая привела его к серовато-коричневой стене в юго-западной части Ватикана. Папа остановился у подножия башни «Радио Ватикана», потом поднялся по каменным ступенькам и взобрался на парапет.

Перед ним в тусклом безжизненном свете лежал Рим. Взгляд понтифика ушел за Тибр, к устремленному в небо шпилю синагоги, находящейся в самом центре старого гетто. В 1555 году папа Павел IV, имя которого взял Лукчези, согнал римских евреев в гетто и заставил их носить желтую звезду в знак отличия от христиан. Люди, оплачивавшие строительство синагоги, поставили условие: сделать так, чтобы ее было видно из Ватикана. Они как бы говорили: «Мы тоже здесь. Вообще-то мы пришли сюда задолго до вас».

Пьетро Лукчези эта старая синагога напоминала и о кое-чем еще. О вероломстве и предательстве. О постыдной тайне. Она обращалась непосредственно к нему, шептала ему в ухо. Она не давала покоя.

Папа услышал за спиной шаги, четкие, размеренные, как будто опытный плотник заколачивал гвозди. Он обернулся и увидел человека, идущего по дорожке вдоль стены. Высокий и сухощавый, черноволосый, в черном церковном облачении – прямая вертикальная линия, проведенная тушью. Отец Луиджи Донати, личный секретарь папы.

Донати служил Лукчези более двадцати лет. В Венеции его называли il doge – дож – из-за готовности безжалостно применять данную власть и пользоваться любыми средствами, если это отвечало интересам или потребностям хозяина. Прозвище сохранилось за ним и в Ватикане. Донати не возражал. Он следовал принципам итальянского философа по имени Макиавелли, который утверждал, что для князя лучше, если его боятся, чем любят.

Каждому папе нужен свой сукин сын, считал Донати, суровый человек в черном, готовый, если понадобится, пустить в ход кнут или стул, чтобы подчинить курию папской воле. Эта роль была ему по вкусу, и играл он ее с плохо скрываемым удовольствием.

Донати подошел ближе к парапету, и папа, заметив хмуро сдвинутые брови своего секретаря, понял – что-то случилось. Он снова повернулся к реке. Как обычно, il doge не стал тратить время на любезности или пустую болтовню. Наклонившись к самому уху папы, он негромко сообщил о том, что в Мюнхене, в своей квартире, обнаружен убитым профессор Бенджамин Штерн. Папа закрыл глаза и низко опустил голову, потом протянул руку и крепко сжал локоть секретаря.

– Как? – спросил он. – Как они его убили?

Услышав подробности случившегося, папа покачнулся и еще крепче ухватился за руку Донати.

– Боже Всемогущий, даруй нам прощение за содеянное.

Он заглянул в глаза своему верному помощнику, но обнаружил там спокойствие, ум и решительность. Это приободрило его.

– Боюсь, Луиджи, мы очень недооценили наших врагов. Они намного страшнее, чем мы думали, а их жестокость и подлость не знают границ. Чтобы скрыть свои грязные тайны, эти люди не остановятся ни перед чем.

– Вы правы, ваше святейшество, – хмуро сказал Донати. – Думаю, нам нужно действовать дальше, исходя из допущения, что они, возможно, захотят убить даже папу.

Убить папу?

Пьетро Лукчези с трудом мог представить, что такое возможно, но при этом понимал – его секретарь не преувеличивает. Церковь поражена раком. В период долгого правления Поляка с болезнью никто не боролся. Теперь она дала метастазы и угрожала жизни того самого организма, в котором обосновалась. Заразу следовало удалить. Для спасения пациента требовалось принять крайние меры.

Папа отвернулся от Донати и снова посмотрел на возвышающийся над рекой купол синагоги.

– Боюсь, кроме меня, этого никто не сделает.

Отец Донати ободряюще положил руку на плечо папы.

– Только вы можете сочинить слова, ваше святейшество. Остальное предоставьте мне.

Секретарь повернулся и сошел с парапета, оставив папу одного. Звук его удаляющихся шагов – резкий, жесткий, сухой – вызвал у Лукчези ассоциацию со стуком молотка плотника, заколачивающего крышку гроба.

3

Венеция

Ночью прошел дождь, и площадь Святого Захарии затопило. Реставратор стоял на ступеньках церкви, словно выбравшийся на берег матрос с потерпевшего крушение корабля. Старый священник, появившийся из тумана на середине площади, приподнял полы черной сутаны, под которыми обнаружились высокие, до колена, резиновые сапоги.

– Сегодня у нас, Марио, прямо-таки море Галилейское, – заметил он, выуживая из кармана тяжелую связку ключей. – Жаль, что Иисус не даровал нам способности ходить по воде. Тогда наводнение в Венеции не было бы такой проблемой.

Массивная деревянная дверь с глухим стоном отворилась. Неф оставался погруженным во тьму. Священник щелкнул выключателем и снова вышел на затопленную площадь, задержавшись ровно настолько, чтобы окунуть пальцы в святую воду и осенить внутреннее пространство знаком креста.

Подмостки были затянуты пологом. Реставратор поднялся на платформу и включил лампу дневного света. Святая Дева предстала перед ним в соблазнительном сиянии. Большую часть зимы реставратор провел здесь, полностью отдавшись захватившему его проекту – восстановлению ее лица. Иногда она даже приходила к нему во сне, пробиралась в постель и умоляла излечить ее от язв.

Он включил небольшой переносной обогреватель – утренний воздух был слишком свежим и сырым – и налил из термоса чашку горячего черного кофе. Достаточно, чтобы взбодриться, но не настолько много, чтобы дрожали руки. Потом приготовил палитру, смешав сухие краски в крошечной чашке и добавив туда немного растворителя. Покончив с подготовительной работой, реставратор опустил на глаз увеличительное стекло и приступил к делу.

Около часа церковь оставалась целиком в его распоряжении. Потом начали подходить остальные. Скрытый занавесом, реставратор узнавал каждого по звуку шагов. Тяжелая поступь – это Франческо Тьеполо, руководитель всего проекта реставрации церкви Святого Захарии; легкие, быстрые шажки – искусительница Адриана Дзинетти, известная своей работой по очистке алтарей; осторожная шаркающая походка – Антонио Полити, силач с увесистыми кулаками и распространитель злобных слухов и откровенного вранья.

Для них, прочих членов команды, занятой в церкви Святого Захарии, реставратор оставался в своем роде загадкой. По его настоянию платформа и алтарь все время были завешаны пологом. Франческо Тьеполо несколько раз обращался к нему с просьбой снять занавес, чтобы за его работой могли понаблюдать и туристы, и печально известные своим цинизмом сливки венецианского общества.

– Марио, Венеция желает видеть, что ты делаешь с Беллини. Венеции не нужны сюрпризы, она их не любит.

В конце концов реставратор неохотно уступил и на протяжении двух коротких январских дней работал на виду у туристов и своих товарищей. Эксперимент закончился, когда в церковь с неожиданным инспекционным визитом нагрянул монсеньор Моретти, священник местного прихода. Взглянув на шедевр Беллини и увидев, что у Мадонны нет половины лица, он пал на колени и разразился истерической молитвой. Полог вернули на место, и Франческо Тьеполо никогда больше и не заикался о том, чтобы убрать его снова.

Прочие члены бригады находили в присутствии занавеса огромный метафорический смысл. Зачем человеку идти на такие крайности, чтобы спрятать себя от посторонних глаз? Почему он так упорно держится в стороне от товарищей? Почему неоднократно отказывался от приглашений к ленчу, предложений вместе пообедать или отдохнуть в субботу в «Баре Гарри»? Он даже не согласился присутствовать на приеме, устроенном в Академии «Обществом друзей церкви Святого Захарии». Картина Беллини считалась одной из самых ценных во всей Венеции, и его нежелание уделить несколько минут щедрым американским спонсорам, без помощи которых реставрация была бы невозможна, едва не стало причиной скандала.

Даже Адриане Дзинетти не удалось проникнуть за полог. Это обстоятельство породило массу спекуляций относительно гомосексуальных пристрастий реставратора. В бригаде царил дух свободы, и гомосексуальность не считалась грехом, так что популярность Марио среди части его коллег временно даже возросла. Однако от этой теории пришлось отказаться однажды вечером, когда у выхода из церкви реставратора встретила ошеломляюще красивая женщина. У нее были широкие скулы, бледная кожа, зеленые кошачьи глаза и подбородок в форме капельки. Адриана Дзинетти заметила и широкий шрам на левой руке.

– Она – его другой проект, – мрачно констатировала Адриана, провожая взглядом исчезнувшую в сумраке венецианской ночи парочку. – Вероятно, наш друг предпочитает попорченных женщин.

Он называл себя Марио Дельвеккио, хотя в его итальянском, практически безупречном, ощущался едва заметный, но явственный акцент. Сам Марио объяснял это тем, что рос и воспитывался за границей, а в Италии жил недолго. До кого-то дошли слухи, будто бы он учился мастерству у легендарного Умберто Конти. Еще кто-то слышал, что Конти якобы назвал его руки самыми одаренными из всех, которые он когда-либо видел.

Завистливый Антонио Полити стал причиной следующей волны слухов, взбудораживших сплоченный коллектив «бригады Захарии». Антонио раздражала и порой даже приводила в бешенство неспешная манера, в которой работал его коллега. За то время, которое понадобилось великому Марио Дельвеккио, чтобы восстановить половину лика Мадонны, он, Антонио, успел очистить и отреставрировать с полдюжины картин. Тот факт, что все они не шли ни в какое сравнение с творением Беллини, только усиливал его злобу.

– Сам Беллини написал ее меньше чем за один день, – указывал Антонио руководителю проекта. – У этого парня на то же самое ушла вся зима. И что он постоянно бегает в галерею Академии? Якобы взглянуть на другие работы. Скажите, пусть заканчивает. Иначе мы проторчим тут десять лет!

Неудивительно, что именно Антонио раскопал одну прямо-таки невероятную историю, которой и поделился с товарищами во время общего обеда одним снежным февральским вечером. Они сидели в заведении, называвшемся – весьма символично – траттория «Мадонна».

По словам Антонио, лет десять назад венские власти затеяли большие реставрационные работы в соборе Святого Стефана. В группу художников входил и некий итальянец по имени Марио.

– Наш Марио? – уточнила Адриана, поднося к губам бокал.

– Конечно, кто же еще. То же высокомерие. Та же черепашья медлительность.

Источник, поделившийся информацией с Антонио, рассказал, что однажды вышеупомянутый реставратор бесследно исчез, растворился в ночи. Причем, что любопытно, той самой ночи, когда в старом еврейском квартале взлетел на воздух начиненный взрывчаткой автомобиль.

– И что ты обо всем этом думаешь?

Адриана посмотрела на Антонио через рубиновую жидкость. Полити помедлил для пущего драматического эффекта, подцепил вилкой жареной поленты и, держа ее, как скипетр, картинно вздохнул.

– А разве это не очевидно? Наш приятель – террорист. Из «Красных бригад».

– А может, он даже Усама бен Ладен?

Все так развеселились, что их едва не попросили покинуть ресторан. Теориям Антонио Полити уже никто не верил, хотя лично он остался при своих подозрениях, в глубине души надеясь, что тихий Марио повторит венское представление и бесследно исчезнет. И тогда он, Антонио Полити, взберется на леса, закончит реставрацию шедевра Беллини и восстановит собственную репутацию.

В то утро работалось хорошо, и время летело незаметно. Взглянув на часы, реставратор с удивлением обнаружил, что уже половина двенадцатого. Он сел на краю платформы, налил еще кофе и посмотрел на то, над чем работал. Созданный Беллини в период расцвета его творческих сил, этот алтарь признавался историками первым из великих алтарей шестнадцатого века. На него можно было смотреть сколь угодно долго. Реставратор восхищался тем, как мастерски Беллини использовал пространство и свет; как добился поразительного эффекта, благодаря которому взгляд зрителя как бы проникал в глубину; как скульптурно выразил благородство Мадонны, ребенка и окружавших их святых. Картина великого благоговения. Даже сейчас, после нескольких долгих и утомительных утренних часов, он ощущал исходящие от нее покой и умиротворение.

Реставратор отодвинул полог. Солнце выглянуло из-за серых туч, и неф наполнился светом, струящимся через витражные стекла окон. Он уже допивал кофе, когда его внимание привлекло движение у входа в церковь. Мальчик лет десяти, с длинными вьющимися волосами. Его ботинки промокли, пока он шел через скрытую водой площадь. Реставратор напряженно смотрел на мальчика. Даже сейчас, по прошествии десяти лет, вид детей вызывал в памяти образ сына.

Мальчик подошел сначала к Антонио, который, не отрываясь от работы, просто отмахнулся. Он прошел дальше по длинному центральному проходу к высокому алтарю, где встретил более теплый прием со стороны Адрианы. Женщина улыбнулась, погладила мальчика по щеке и указала на леса, на которых работал реставратор. Ребенок приблизился к помосту и, не говоря ни слова, протянул сложенный листок. Реставратор развернул бумагу и прочел слова, напоминавшие последний призыв отчаявшегося влюбленного. Подпись отсутствовала, но рука писавшего была знакома ему так же хорошо, как смелый мазок Беллини.

Новое гетто. Шесть часов.

Реставратор смял записку и сунул в карман. Когда он снова посмотрел вниз, посыльный уже исчез.

В пять тридцать Франческо Тьеполо вошел в церковь и неуклюже, вперевалку двинулся через неф. Со спутанной бородой, в свободной белой рубашке и с завязанным узлом на шее шелковым шарфом, необъятный итальянец выглядел так, словно только что вышел из мастерской какого-нибудь художника эпохи Ренессанса. Тьеполо гордился производимым эффектом и тщательно оберегал достигнутое немалыми трудами.

– Все, ребята, – пропел он, и его голос эхом разлетелся между колоннами и апсидами. – На сегодня достаточно. Собирайте вещи. Закрываемся через пять минут. – Франческо положил свою медвежью лапу на край платформы и потряс ее так, что леса зашатались, а кисти раскатились. – И ты тоже, Марио. Поцелуй даму на прощание. Она вполне обойдется без тебя несколько часов. Обходилась же пять столетий.

Реставратор тщательно вытер кисти и палитру, потом убрал в деревянный лакированный ящичек сухие краски и растворители и, выключив лампу, спрыгнул с платформы. Как всегда, он вышел из церкви, не сказав никому ни слова.

Держа под рукой деревянный ящик, реставратор пересек площадь Святого Захарии. Походка у него была легкая, и со стороны могло показаться, что он даже не отталкивается от земли, а скользит по ней. Впрочем, невысокий рост и сухощавое телосложение не привлекали к нему нежелательного внимания. Его черные волосы были коротко подстрижены и подернуты сединой. Худое лицо с резкими чертами, словно расщепленным подбородком и полными губами казалось вырезанным из дерева. Самое сильное впечатление оставалось, пожалуй, от глаз, миндалевидных, необычного изумрудного оттенка. Несмотря на напряженный для глаз характер работы – а также тот факт, что реставратор недавно отметил пятьдесят первый день рождения, – зрение у него сохранилось отличное.

Миновав арку, реставратор вышел к рива делла Скьявони – широкой набережной перед каналом Святого Марка. Здесь было много туристов, не испугавшихся сырой и холодной мартовской погоды. Из звучавших на набережной языков реставратор различил примерно с полдюжины, на половине которых он мог говорить. Долетела до него и фраза, произнесенная на иврите. Долетела и растворилась, как принесенная ветром музыкальная нота, но сердце защемило от звука родной речи.

Неподалеку стоял речной трамвай номер 82. Реставратор поднялся на борт и занял место у перил, откуда мог видеть лицо каждого заходящего и сходящего пассажира. Он вытащил из кармана записку, прочитал ее еще раз и выбросил за борт, проводив взглядом белый комочек, уносимый тихими водами лагуны.


В пятнадцатом веке в районе Каннареджо был выделен болотистый участок, на котором предполагалось построить литейную мастерскую, называвшуюся на венецианском диалекте гето. Мастерскую так и не построили, но сто лет спустя, когда правители Венеции искали подходящее местечко, куда можно было бы согнать разрастающееся и нежелательное еврейское население, отдаленный участок, уже известный как Гетто Нуово, показался им идеальным для этой цели.

Участок имел большую площадь, и на нем не было приходской церкви. Прилегающие каналы образовывали естественный ров, отрезавший островок от соседних общин, а единственный мост могли бы охранять стражники-христиане. В 1516 году христиане Гетто Нуово были выселены, а их место заняли евреи Венеции. Последним разрешалось покидать гетто только после восхода солнца, только после того, как прозвонит колокол на стоящей отдельно колокольне, и только имея на себе желтые тунику и шапочку. С наступлением ночи им всем надлежало вернуться на остров, и ворота запирались. После захода солнца покидать гетто могли только лишь еврейские врачи. Численность его населения колебалась, достигая в лучшие времена пяти тысяч. Сейчас в гетто проживали всего двадцать евреев.

Реставратор прошел по металлическому мосту. Перед ним, окружая площадь со всех сторон, стояли необычайно высокие для Венеции жилые дома. Он вошел Bsottoportego[6] и мгновение спустя появился на площади, кампо ди Гетто Нуово. Кошерный ресторан, еврейская булочная, книжная лавка, музей. Были здесь и две старые синагоги, заметить которые мог только глаз тренированного человека. Их выдавала одна деталь: пять окон на втором этаже каждого здания. Пять окон – символ пяти книг Пятикнижия.

Между длинными тенями и лужами играли в футбол с полдесятка темноволосых мальчишек. Мяч откатился к реставратору. Он ловко вернул его в игру, нанеся мастерский удар внутренней стороной стопы. Один из игравших принял мяч на грудь. Это был тот самый паренек, который приходил днем в церковь Святого Захарии.

Узнав гостя, мальчик молча кивнул в сторону pozzo – колодца, расположенного в центре площади. Реставратор повернулся и увидел знакомую фигуру человека, курившего сигарету. Серое кашемировое пальто, серый шарф, плотно обмотанный вокруг шеи, голова, формой напоминающая пулю. Смуглое, иссушенное солнцем и ветром лицо, изрытая глубокими морщинами кожа – скала в пустыне, простоявшая миллион лет и противостоявшая всем стихиям. Глаза закрывали маленькие круглые очки, снова вошедшие в моду, о чем их владелец вряд ли догадывался. Странным на этом лице было лишь выражение нетерпения, похоже, приклеившееся к нему навсегда.

Когда гость приблизился, старик поднял голову, и губы его скривились то ли в усмешке, то ли в гримасе. Он схватил реставратора за руку и сжал пальцы так, будто намеревался их сломать. Потом нежно поцеловал его в щеку.

– Ты здесь из-за Бенджамина, верно?

Старик опустил сморщенные веки и кивнул. Потом зацепил реставратора за локоть двумя короткими толстыми пальцами и сказал:

– Прогуляйся со мной.

Реставратор напрягся, но только на мгновение. Ничего не поделаешь. Погиб один из своих, а Ари Шамрон не из тех, кто сидит в таких случаях сложа руки.


В последний раз они виделись год назад. С того времени Шамрон заметно постарел. Идя со стариком по периметру площади, Габриель с трудом подавлял желание взять его за руку. Щеки ввалились, а серо-голубые глаза – стальные глаза, взгляд которых некогда вселял страх как в друзей, так и в союзников, – повлажнели и затуманились. Когда старик поднес к губам турецкую сигарету, Габриель заметил, что рука у него дрожит.

Именно руки превратили Шамрона в легендарную личность. Вскоре после того, как он поступил на службу в Контору в пятидесятых, начальство обратило внимание на то, что для человека вполне заурядного телосложения он обладает невероятно сильным рукопожатием. Его обучили искусству молниеносного захвата на улице и бесшумного убийства и отправили на оперативную работу. Шамрон предпочитал гарроту[7] и пользовался ею с ужасающей эффективностью как на мощеных улицах Европы, так и в грязных закоулках Каира и Дамаска. Он убивал арабских шпионов и генералов. Убивал нацистских ученых, помогавших Насеру строить ракеты.

А однажды, теплым апрельским вечером 1960 года, в небольшом аргентинском городке к северу от Буэнос-Айреса, Ари Шамрон выпрыгнул из машины и схватил за горло Адольфа Эйхмана, дожидавшегося автобуса, чтобы поехать домой.

Только Габриель знал, что в тот раз операция едва не сорвалась: Адольфу Эйхману почти удалось бежать, потому что Шамрон споткнулся, наступив на развязавшийся шнурок. В последующие годы он еще не раз балансировал на опасной грани, разделяющей победу и поражение, и именно поэтому, попав в высокие кабинеты на бульваре Царя Саула, так и не взошел на самый верх. Премьер-министры никогда не знали, чего ожидать, когда Шамрон появлялся у них на пороге: сообщения об очередном потрясающем успехе или признания в еще одном унизительном провале. Готовность рисковать была его силой в оперативной работе и слабостью в политической игре. Габриель давно перестал считать, сколько раз старика отправляли в ссылку, а потом снова – под фанфары – призывали на службу.

В конце концов Шамрон ушел из высоких кабинетов, хотя его отставка так и не стала постоянной. Он принял сомнительный титул специального административного советника, позволявший напоминать о себе тем, кто хотел бы его забыть, и, сохранив немалое, хотя и не бросающееся в глаза влияние, много времени проводил на вилле с видом на Галилейское море. Генералы и тайные агенты регулярно наведывались туда, дабы засвидетельствовать свое почтение, и ни одно важное решение, касавшееся безопасности государства, не принималось в обход этого старика.

Состояние его здоровья было тщательно охраняемой тайной. До Габриеля докатывались слухи о раке простаты, о сердечном приступе, о хронических проблемах с почками. Все понимали, что долго старику не протянуть. Шамрон не боялся умереть, но опасался, что на его место придет самодовольная посредственность. Вот и сейчас, когда они медленно брели по старому гетто, рядом с ними шла смерть. Смерть Бенджамина. Смерть Шамрона. Близость ее не давала старику покоя. Он вел себя как человек, который торопится подвести итоги и свести счеты. Как солдат, готовящийся к последнему бою.


– Ты летал на похороны?

Шамрон покачал головой.

– Бенджамин опасался, что если станет известно о его работе на нас, это бросит тень на его академические достижения. Мое присутствие на похоронах только породило бы ненужные вопросы как в Израиле, так и за границей, поэтому я воздержался от поездки. Впрочем, должен признаться, большого желания и не было. Тяжело хоронить ребенка.

– А присутствовал ли кто-то вообще? В Израиле у него родственников не осталось.

– Мне сказали, что были несколько человек из университета и старые знакомые, не имеющие отношения к нашим делам.

– Кто прислал тебя сюда?

– Какое это имеет значение?

– Имеет. Для меня. Итак, кто тебя прислал?

– Я как отпущенный досрочно заключенный, – устало пожаловался Шамрон. – Не могу и шага сделать без одобрения вышестоящего начальства.

– И кто же теперь это начальство?

– Прежде всего Лев. Конечно, если бы все решал только он, меня уже давно посадили бы на хлеб и воду в комнату с железной койкой. К счастью, есть еще и премьер-министр.

– Твой товарищ по оружию.

– Скажем так, у нас схожие взгляды на природу нынешнего конфликта и истинные намерения наших врагов. Мы с ним говорим на одном языке, и нам хорошо в компании друг друга. Он позволяет мне оставаться в игре, несмотря на все старания Льва как можно быстрее завернуть старика в погребальный саван.

– Это не игра, Ари. И игрой никогда не было.

– Не надо напоминать мне об этом, Габриель. Ты живешь в тихой и спокойной Европе, тогда как шахиды ежедневно взрывают себя на улицах Израиля.

– Я здесь не прохлаждаюсь. Я работаю.

– Прости, Габриель. Не хотел тебя обидеть. Просто сорвалось. Кстати, чем ты сейчас занимаешься?

– Тебе действительно интересно?

– Конечно. Иначе бы не спрашивал.

– Реставрирую алтарь работы Беллини в церкви Святого Захарии. Это одно из величайших сокровищ Венеции.

Шамрон добродушно улыбнулся.

– Хотелось бы посмотреть на старика, если бы он узнал, что его драгоценный алтарь восстанавливает какой-то еврейский мальчишка из долины Джезрил.

Он вдруг остановился и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы сдержать приступ кашля. Габриель слышал, как хрипит и клокочет у него в груди. Отдышавшись, Шамрон вытер платком губы. Увести бы его с холода, но как, ведь упрямый старик никогда не признается в слабости!

– Ты не будешь возражать, если мы зайдем куда-нибудь? – предложил Габриель. – Я простоял на лесах почти весь день, с восьми утра.

Шамрон выжал из себя слабую улыбку, прекрасно понимая, что его пытаются обмануть, но не стал возражать и повел Габриеля к булочной на краю площади. Там никого не было, кроме высокой девушки за прилавком. Не дожидаясь заказа, она подала гостям две чашки с горячим эспрессо, маленькие бутылочки с минеральной водой и тарелку булочек с корицей и орехами. Когда девушка наклонилась над столом, через плечо у нее упала прядь темных волос. Длинные руки пахли ванилью. Потом она набросила на плечи накидку цвета потемневшей бронзы и вышла на площадь, оставив посетителей одних.

– Я слушаю, – сказал Габриель.

– Так-то лучше. Обычно ты начинаешь с того, что орешь на меня и обвиняешь в том, что это я сломал тебе жизнь.

– Не сомневайся, дойдем и до этого.

– Тебе бы объединиться с моей дочерью.

– За этим дело не станет. Кстати, как она?

– По-прежнему живет в Австралии, на какой-то ферме, где выращивают цыплят – можешь себе представить? – и отказывается даже разговаривать со мной по телефону. – Старик достал еще одну сигарету и долго ее прикуривал. – Обижена и возмущена. Упрекает меня в том, что я никогда не заботился о ней. Не понимает, что я был занят. Надо же было кому-то защищать людей.

– Когда-нибудь она отойдет.

– Возможно, ты не заметил, но я скоро тоже отойду. – Шамрон откусил кусочек булочки и принялся медленно его пережевывать. – Как Анна?

– Думаю, у нее все в порядке. Мы пару месяцев не общались.

Шамрон опустил подбородок и неодобрительно посмотрел на собеседника поверх очков.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты не разбил бедняжке сердце.

Габриель неспешно размешал сахар и отвел глаза, не выдержав пристального взгляда старого товарища. Анна Рольфе… Всемирно известная скрипачка и дочь преуспевающего швейцарского банкира по имени Август Рольфе. Год назад Габриель помог женщине выследить людей, убивших ее отца. Заодно ему пришлось раскрыть перед ней весьма неприятные обстоятельства, касавшиеся деятельности господина Рольфе в годы войны и появления у него замечательной коллекции картин импрессионистов и модернистов.

Ко всему прочему Габриель влюбился в темпераментную скрипачку. После завершения операции они уединились на ее вилле в горах Синтра, на западном побережье Португалии. Их отношения испортились, когда Габриель признался, что его преследует тень жены, Лии. Прогуливаясь с Анной по деревне, он иногда оборачивался, словно чувствовал на себе чей-то взгляд. Занимаясь с Анной любовью, ощущал присутствие в спальне другой женщины, молчаливой свидетельницы их утех. Получив приглашение Франческо Тьеполо поработать над реставрацией алтаря в церкви Святого Захарии, Габриель не колеблясь ответил согласием. Анна Рольфе не стала удерживать любовника.

– Она мне очень нравится, но у нас все равно ничего бы не получилось.

– Она приезжала к тебе сюда, в Венецию?

– Анна выступала на бенефисе во Фрари, а потом задержалась на две ночи. Боюсь, наши отношения только ухудшились.

Шамрон медленно раздавил в пепельнице недокуренную сигарету.

– Наверное, часть вины лежит на мне. Не стоило втягивать тебя в то дело; ты был еще не готов.

Как всегда в подобных случаях, старик поинтересовался, навещал ли Габриель Лию. Габриель сказал, что ездил в психиатрическую клинику на юге Англии перед тем, как принял приглашение в Венецию. Он покатал Лию по саду, а потом они даже устроили что-то вроде пикника под голыми ветвями клена. Но рассказывая Шамрону об этом, Габриель словно повторял заученный урок – перед глазами стояло другое: узкая и тихая венская улочка неподалеку от Юденплац, взрыв заложенной в автомобиль бомбы, гибель сына и ад, изувечивший тело жены и отнявший у нее память.

– Прошло двенадцать лет, а она до сих пор не узнает меня. – Габриель помолчал. – Но ты ведь приехал сюда не для того, чтобы обсуждать мою личную жизнь.

– Не для того, – согласился Шамрон. – Однако твою личную жизнь тоже следует принимать в расчет. Видишь ли, если у вас с Анной Рольфе все в порядке, я не могу обратиться к тебе с просьбой поработать на меня. По крайней мере, без угрызений совести.

– Когда это совесть мешала тебе получить то, что ты хотел?

– Вот теперь я вижу того Габриеля, которого знаю и люблю, – усмехнулся старик. – Что тебе известно об убийстве Бенджамина?

– Только то, о чем написали в «Геральд трибюн». Мюнхенская полиция считает, что его убили неонацисты.

Шамрон презрительно фыркнул. Было ясно, что выводы мюнхенской полиции не вызывают у него ни малейшего доверия, даже с учетом того, что они носят предварительный характер.

– Допускаю, что такое могло случиться. Работы Бенджамина, посвященные европейскому холокосту, навлекли на него недовольство многих в Германии, а тот факт, что он был гражданином Израиля, превращал его в очевидную мишень. Но я совсем не уверен, что убийство совершил какой-нибудь «бритоголовый». Понимаешь, каждая смерть еврея на немецкой земле вызывает у меня тревогу и беспокойство. Я хочу знать больше того, что официально предлагает в качестве объяснения мюнхенская полиция.

– Почему ты не хочешь отправить в Мюнхен одного из своих?

– Потому что если вопросы начнет задавать наш оперативный работник, люди сразу заподозрят неладное. Кроме того, как тебе прекрасно известно, я всегда предпочитаю черный ход парадной двери.

– Что ты задумал?

– Через два дня мюнхенский детектив, ведущий это дело, должен встретиться со сводным братом Бенджамина, Эхудом Ландау. Полицейский познакомит его с ходом расследования, а потом разрешит родственнику составить опись вещей погибшего и договориться об их отправке в Израиль.

– Если мне не изменяет память, у Бенджамина не было никакого сводного брата.

– Теперь есть.

Шамрон достал из кармана израильский паспорт, положил его на стол и подтолкнул к собеседнику. Открыв документ, Габриель обнаружил собственную фотографию. Имя владельца – Эхуд Ландау.

– Глаз у тебя наметанный, – продолжал старик. – Осмотри квартиру – нет ли чего странного, постороннего? Если обнаружишь что-то, что может связать Бенджамина с Конторой, произведи изъятие.

Габриель закрыл паспорт, но оставил его лежать на столе.

– Я сейчас очень занят. Работа трудная и ответственная. У меня просто нет времени на поездку в Мюнхен.

– Это не займет много времени – день, может, два.

– Прошлый раз ты тоже так говорил.

Вечно бурлящий вулкан темперамента прорвался всплеском раздражительности. Шамрон стукнул кулаком по столу и, подавшись к Габриелю, закричал на иврите:

– Ты хочешь закончить свою дурацкую картину или помочь мне выяснить, кто убил твоего друга?

– Для тебя всегда все так просто, да?

– Если бы так. Ну, ты собираешься помогать или посоветуешь мне доверить столь деликатную миссию одному из ослов Льва?

Габриель сделал вид, что раздумывает над предложением, хотя для себя уже все решил. Он мастерски смахнул паспорт со стола и, продолжая движение, опустил его в карман пальто. Ловкости его рук мог бы позавидовать и иной фокусник. Только что документ лежал на столе, и в следующий момент его уже не стало. Шамрон вынул и передал Габриелю средних размеров плотный конверт, в котором обнаружились билет на самолет и дорогой швейцарский бумажник с выданными в Израиле водительскими правами, членским билетом эксклюзивного оздоровительного клуба в Тель-Авиве, карточкой из местной видеотеки и внушительной суммой денег в евро и шекелях.

– Чем я зарабатываю на жизнь?

– У тебя художественная галерея. Визитные карточки в кармашке.

Габриель вытащил одну.

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ГАЛЕРЕЯ ЛАНДАУ

УЛ. ШЕЙНКИН, ТЕЛЬ-АВИВ

– Она существует на самом деле?

– Теперь – да.

В последнем отделении бумажника находились золотые наручные часы на черном кожаном ремешке. На задней крышке часов была выгравирована надпись: Эхуду от Ханны, с любовью.

– Тонкий штрих, – сказал Габриель.

– Успех всегда в деталях.

Часы, билет на самолет и бумажник присоединились к паспорту в кармане Габриеля. Мужчины поднялись. Когда они выходили из булочной, к Шамрону подошла девушка в наброшенной на плечи накидке, и Габриель понял, что она телохранитель старика.

– Куда ты теперь?

– Возвращаюсь в Тивериаду, – ответил Шамрон. – Если найдешь что-то интересное, сообщи на бульвар Царя Саула по обычным каналам.

– Кому?

– Мне. Но не думай, что наш малыш Лев не полюбопытствует, поэтому соблюдай осторожность.

Вдали зазвучал церковный колокол. Шамрон остановился посреди площади и огляделся.

– Наше первое гетто. Боже, как я ненавижу это место!

– Жаль, тебя не было здесь в шестнадцатом веке, – пошутил Габриель. – Совет десяти никогда бы не посмел выселить евреев на этот остров.

– Ты ошибаешься, – твердо возразил Шамрон, – я был здесь. И я все помню.

4

Мюнхен

Два дня спустя детектив Аксель Вайс из мюнхенской криминальной полиции, переодевшись в гражданский костюм и светло-коричневый плащ, стоял у дома номер 68 по Адальбертштрассе. Встретив Габриеля, он осторожно, словно пробуя, пожал ему руку. Высокий, с узким смуглым лицом, длинным носом и коротко подстриженными волосами, Вайс походил на добермана-пинчера. Отпустив руку Габриеля, он отечески похлопал его по плечу.

– Приятно познакомиться, герр Ландау. Жаль, что это происходит при таких обстоятельствах. Прежде чем мы поднимемся в квартиру, давайте зайдем куда-нибудь и поговорим.

Они пошли по смоченному дождем тротуару. День клонился к вечеру, и на улицах Швабинга понемногу зажигались огни. Габриелю никогда не нравились немецкие города ночью. Детектив остановился перед кафе и заглянул в запотевшее окно. Деревянные полы, круглые столы, склонившиеся над книгами студенты и интеллектуалы.

– Подойдет.

Он открыл дверь и провел гостя к свободному столику в дальнем углу. Они сели.

– В консульстве сказали, что вы владеете художественной галереей.

– Верно.

– В Тель-Авиве?

– Вы знаете Тель-Авив?

Детектив покачал головой.

– Вам сейчас, должно быть, нелегко – война и все прочее.

– Мы справимся. Впрочем, мы всегда справлялись.

К ним подошла официантка. Детектив Вайс заказал два кофе.

– Что-нибудь еще, герр Ландау?

Габриель покачал головой. Когда официантка удалилась, Вайс повернулся к гостю:

– У вас есть карточка?

Он постарался произнести это небрежно, как бы ненароком, но Габриель понял, что его легенда будет проверена. Работа реставратора отучила его видеть вещи такими, какими они представляются на первый взгляд. Глядя на картины, он видел не только верхний слой, но и более ранние изображения и грунтовку. Это же относилось и к людям, которых Габриель встречал, работая на Шамрона, и к ситуациям, в которых он оказывался.

Что-то подсказывало, что Аксель Вайс не просто детектив мюнхенской криминальной полиции. Чувствуя настороженно-внимательный взгляд немца, Габриель достал из бумажника визитную карточку, которой его предусмотрительно снабдил Шамрон, и протянул через стол. Детектив повернул карточку к свету, словно проверяя, нет ли явных признаков подделки.

– Я могу оставить ее себе?

– Конечно. – Габриель открыл бумажник. – Вам нужны какие-то другие документы, удостоверяющие мою личность?

Похоже, детектив счел вопрос обидным для себя; по крайней мере его широкий, типично немецкий жест получился очень выразительным.

– О нет! Конечно, нет. Просто я очень интересуюсь искусством, вот и все.

У Габриеля возникло сильное желание проверить, что знает об искусстве этот немецкий полицейский, но он удержался от соблазна.

– Вы были в консульстве?

Габриель кивнул. Днем он действительно побывал в консульстве с кратким визитом, как того требовали обстоятельства. Чиновник консульства передал ему папку с копиями официальных полицейских отчетов и подборкой откликов местной прессы на убийство профессора Штерна. Сейчас эта папка лежала в дорогом кожаном портфеле Эхуда Ландау.

– Да, сотрудники консульства были очень любезны. И все же, детектив Вайс, я хотел бы услышать вашу версию убийства Бенджамина. Если, разумеется, вы не возражаете.

– Разумеется, нет, – ответил немец.

В течение последующих двадцати минут он дал подробный отчет об обстоятельствах, сопутствовавших убийству. Время смерти, причина смерти, калибр оружия, задокументированные угрозы в адрес профессора Штерна, граффити, оставленные убийцей на стенах квартиры. Вайс говорил в той спокойно-откровенной манере, которую полицейские всего мира приберегают для родственников убитых.

Габриель держался соответственно. Он не изображал скорбь. Не притворялся, что ужасные детали смерти сводного брата причиняли ему боль. Траур позади. Пришло время ответов и трезвого обдумывания.

– Почему ему выстрелили в колено, детектив?

Вайс слегка наклонил голову.

– Мы не уверены, что знаем ответ. Возможно, была борьба. А может, они хотели помучить его.

– Но вы сами сказали мне, что никто из жильцов дома не слышал никаких звуков. Если его пытали, крики, несомненно, были бы слышны в других частях здания.

– Как я уже сказал, герр Ландау, мы не знаем наверняка.

Характер и направленность вопросов явно не доставляли детективу Вайсу никакого удовольствия, но владелец художественной галереи из Тель-Авива еще не закончил.

– Является ли выстрел в колено характерным признаком преступлений, совершаемых правыми экстремистами?

– Я не могу этого сказать.

– У вас есть подозреваемые?

– Мы допрашиваем несколько человек в связи с данным преступлением, но, боюсь, больше я в данный момент сказать не могу.

– Рассматривается ли вами версия, что смерть моего сводного брата связана с его работой в университете? Например, какой-то рассерженный студент…

Детектив выжал из себя улыбку, но было ясно, что его терпение на пределе.

– Вашего брата здесь любили. Студенты так просто обожали. К тому же, в этом семестре он взял отпуск. – Детектив замолчал и внимательно посмотрел на собеседника. – А разве вы об этом не знали, герр Ландау?

Габриель решил, что в данный момент предпочтительнее не врать.

– В общем-то нет. Видите ли, мы некоторое время не общались. Почему он взял отпуск?

– В университете сказали, что профессор работал над новой книгой. – Детектив допил кофе. – Может быть, сходим в квартиру?

– У меня еще один вопрос.

– Какой же, герр Ландау?

– Как убийца проник в здание?

– На этот вопрос я вам отвечу. Должен отметить, что хотя вашему брату регулярно угрожали, жил он в весьма ненадежном с точки зрения безопасности доме. Жильцы весьма неразборчивы в отношении гостей, и если, например, кто-то позвонит и представится рекламным агентом, его скорее всего пропустят. Студентка, проживающая этажом выше профессора, полагает, что убийцу впустила она. Девушка очень расстроена. Очевидно, она тоже относилась к профессору с большой симпатией.


К дому номер 68 вернулись уже под сильным дождем. Детектив нажал кнопку на панели интеркома. Габриель обратил внимание на соответствующее кнопке имя.

Лилиан Ратцингер – домоправительница.

Пару секунд спустя из-за приоткрывшейся двери выглянула маленькая пожилая женщина со свирепым выражением лица и затравленным взглядом. Узнав полицейского, она открыла дверь пошире.

– Добрый день, фрау Ратцингер, – сказал Вайс. – Позвольте представить – брат Бенджамина, Эхуд Ландау. Приехал, чтобы привести в порядок дела герра Штерна.

Старуха коротко взглянула на Габриеля, кивнула и тут же отвернулась, как будто его появление оказалось некстати.

В фойе Габриеля встретил едкий, неприятный запах, напоминавший запах растворителей, которыми пользуются для очистки полотен от грязи. Он заглянул за угол и увидел косметический салон. Сидевшая в кресле полная женщина оторвалась от глянцевого немецкого журнала и подняла на него глаза. Габриель отвернулся. Бенджамин, вечный студент, подумал он. Наверняка ему нравилось жить в таком вот месте.

На стене рядом с дверью висели металлические почтовые ящики. На одном из них все еще значилось имя погибшего. Через узкое окошечко было видно, что ящик пуст.

Бренча тяжелой связкой ключей, фрау Ратцингер провела гостей вверх по плохо освещенной лестнице. У двери в квартиру Бенджамина она остановилась. На ручке все еще болтался обрывок полицейской ленты, на полу лежала кучка увядших цветов. К стене была приклеена бумажка, на которой чья-то подталкиваемая отчаянием рука торопливо написала:

LIEBE IST STÄRKER ALS НАß.[8]

Идеалистическая наивность банального лозунга разозлила Габриеля, но он сразу вспомнил, что эти же самые слова говорила ему Лия, когда он по заданию Шамрона уезжал в Европу убивать палестинцев.

Любовь сильнее ненависти, Габриель. Что бы ты ни делал, не пускай в сердце ненависть. Если ты будешь ненавидеть их, то станешь таким, как Шамрон.

Смотрительница открыла дверь и ушла, так и не взглянув на Габриеля. Интересно, подумал он, в чем причина ее явной обеспокоенности? Может быть, дело в возрасте. Она ведь принадлежит к тому поколению, которое все еще чувствует себя не очень комфортно в присутствии евреев.

Вайс провел гостя в переднюю, окна которой выходили на Адальбертштрассе. Близился вечер, и в комнате было сумрачно. Детектив включил лампу на столике Бенджамина. Габриель обернулся и тут же быстро сделал шаг назад. Пол был залит кровью. Он поднял голову и только теперь увидел нарисованные на стене знаки. Вайс указал на первый символ – ромб на подставке, напоминающей перевернутую букву V.

– Это так называемые руны Одина, – пояснил детектив. – Данный символ у язычников означает судьбу.

– А второй? – спросил Габриель, хотя и знал ответ.

Прежде чем ответить, детектив еще раз посмотрел на начертанный кровью знак. Три семерки, соединенные у основания и залитые красным.

– Это называется три семерки или трехлопастная свастика, – сказал немец. – Символизирует верховенство над дьяволом, которого представляют три шестерки – шестьсот шестьдесят шесть.

Габриель сделал шаг вперед и слегка наклонил голову набок, как будто присматривался к требующей реставрации картине. На его взгляд, человек, оставивший эти знаки, был скорее имитатором, чем истинно верующим. И еще одна деталь обратила на себя его внимание. Символы ненависти, выведенные, вероятно, сразу после убийства Бенджамина, отличались строгостью и точностью линий, что указывало на эмоциональное состояние убийцы. Никаких признаков стресса или волнения. Этот человек привык убивать, подумал Габриель. Ему не впервой находиться рядом с мертвым.

Он подошел к столу.

– Компьютер Бенджамина забрали в качестве улики?

Вайс покачал головой:

– Украден.

Габриель посмотрел на сейф – открыт и пуст.

– Оттуда тоже все украдено, – сказал детектив, предваряя следующий вопрос.

Габриель достал из кармана записную книжку и ручку. Полицейский тяжело, словно целый день патрулировал улицы, опустился на диван.

– Я должен находиться в квартире, пока вы составляете опись. Извините, но таковы правила. – Он ослабил узел галстука. – Не спешите, герр Ландау, времени у нас много. Только ничего не берите, хорошо? Правила есть правила.


Ничего не поделаешь, придется работать под присмотром полицейского. Габриель начал со спальни. Кровать была не застелена, а на обтянутом потрескавшейся кожей кресле лежала стопка свежевыстиранного белья, все еще завернутого в коричневую бумагу и перевязанного бечевкой. На прикроватном столике – черная маска и пара ушных затычек из пенорезины. Габриель вспомнил, что Бенджамин очень чутко спал. На окнах – тяжелые темные шторы, какие бывают обычно у людей, работающих по ночам и спящих в дневное время. Когда Габриель попытался раздвинуть их, воздух неожиданно наполнился пылью.

Следующие тридцать минут он потратил на тщательный осмотр содержимого платяного шкафа, комода и прикроватного столика. Все обнаруженное записывалось в блокнот на тот случай, если бы детективу Вайсу пришло в голову взглянуть на составленную опись. Ничего необычного не обнаружилось.

Габриель перешел во вторую комнату. На стенах здесь висели книжные полки, тут же стояли картотечные ящички.

Очевидно, эту комнату Бенджамин использовал как хранилище документов. Выглядела она так, словно где-то по соседству разорвалась бомба. На полу валялись книги, все ящики были выдвинуты. Интересно, кто оставил такой беспорядок, подумал Габриель, неизвестный убийца или мюнхенская полиция?

Поиски продолжались почти час. Он просмотрел содержимое каждого ящика, перелистал каждую книгу. Однажды на пороге появился детектив Вайс. Полицейский понаблюдал за тем, как движутся дела, зевнул и вернулся на диван. Габриель продолжал вести опись, но при этом не нашел ничего, что так или иначе связывало бы Бенджамина с Конторой или же проливало бы свет на мотивы убийства.

Он возвратился в гостиную. Вайс смотрел выпуск новостей. Когда Габриель вошел, детектив выключил телевизор.

– Закончили?

– У Бенджамина было что-то вроде кладовки?

Детектив кивнул.

– Согласно немецким законам, домовладелец обязан предоставлять квартиросъемщику такое помещение.

Габриель протянул руку.

– Я могу взять ключ?


Фрау Ратцингер провела его в подвал, и они прошли по коридору с узкими деревянными дверьми. Домоправительница остановилась возле двери, помеченной 2В, что соответствовало номеру квартиры Бенджамина. Проворчав что-то себе под нос, она открыла кладовку и, дернув за шнур, включила верхний свет. Какое-то насекомое вылетело наружу, коснувшись крылышком щеки Габриеля. Старуха кивком предложила ему войти, а сама осталась в коридоре.

Габриель заглянул в кладовку. Она была совсем маленькая, меньше шкафа, примерно четыре фута в ширину и шесть в глубину, и в ней стоял сильный запах льняного масла и сырости. Поржавевшая велосипедная рама с одним колесом, пара древних лыж, поставленные друг на друга картонные ящики, подпирающие протекающий потолок.

Убрав останки велосипеда и лыжи, Габриель принялся просматривать содержимое ящиков. В первых он наткнулся на аккуратно перевязанные стопки пожелтевших газет и старые блокноты – хлам, оставшийся от человека, жизнь которого прошла в библиотеках и лекционных аудиториях. В других коробках находились запыленные книги, вероятно, те, которые уже потеряли право занимать место на книжных полках в квартире. В одном ящике лежало несколько экземпляров последней книги Бенджамина «Заговор в Ванзее. Новый взгляд».

Последняя коробка содержала личные вещи, и Габриель почувствовал себя человеком, вторгающимся в чужую частную жизнь. Он попробовал представить, как сам воспринял бы похожую ситуацию, если бы Шамрон послал кого-то из Конторы рыться в его вещах. И что бы они нашли? Только то, что он оставил бы им сам. Растворители и краски, кисти и палитру, отличную коллекцию монографий. «Беретту» под подушкой.

Он вздохнул и продолжил начатое. В коробке из-под сигар Габриель обнаружил несколько потемневших медалей и потертых ленточек, напомнивших ему, что в школьные годы Бенджамин был отличным бегуном. В конверте лежали семейные фотографии. Как и Габриель, Бенджамин был единственным ребенком. Его родители пережили ужасы рижского гетто, но погибли в автомобильной аварии по дороге в Хайфу. Вместе с конвертом хранились письма. Бумага приобрела медовый оттенок, но все еще отдавала запахом лилии. Габриель пробежал глазами первые строчки и тут же отложил письма. Вера… Единственная любовь Бенджамина. Сколько раз, лежа ночью на кровати в какой-нибудь убогой конспиративной квартире, Габриель слушал жалобы друга на то, что коварная Вера навсегда разбила его сердце и отвратила от других женщин. Иногда Габриелю казалось, что он ненавидит ее еще сильнее, чем сам бедняга Бенджамин.

На самом дне коробки лежала папка из плотной бумаги. Открыв ее, Габриель увидел подколотые скрепкой газетные вырезки. Взгляд его скользнул по заголовкам.

Двенадцать израильских спортсменов и тренеров взяты в заложники в Олимпийской деревне…

Террористы требуют освобождения палестинских и немецких заключенных…

Черный сентябрь…

Габриель закрыл папку. Из нее выскользнула черно-белая фотография. Он наклонился и поднял ее с пола. Два парня в джинсах и с рюкзаками. Юные немцы, путешествующие летом по Европе. По крайней мере, предположение напрашивалось именно такое. Снимок был сделан в Антверпене, возле реки. Тот, что слева – Бенджамин. Спадающие на глаза темные вьющиеся волосы, озорная улыбка, правая рука на плече стоящего рядом юноши.

У спутника Бенджамина серьезное и немного угрюмое выражение, как будто ему совсем не до фотографирования. Солнцезащитные очки, коротко подстриженные волосы. На вид едва ли больше двадцати, но на висках уже заметна седина. «Отметина для мальчишки, сделавшего мужскую работу. След пепла на князе пламени». Так сказал когда-то Шамрон.


Габриелю совсем не хотелось оставлять в коробке вырезки, посвященные мюнхенской трагедии, но утаить их от детектива Вайса было невозможно – слишком объемистый пакет. Фотография – дело другое. Он положил ее в дорогой бумажник герра Ландау, а бумажник опустил в карман пальто. Потом вышел из кладовки и закрыл за собой дверь.

Фрау Ратцингер ждала в коридоре. Интересно, как долго она здесь, подумал Габриель, но спрашивать не стал. Не решился. В руке старуха держала пухлый конверт, адресованный Бенджамину и уже вскрытый.

Домоправительница протянула конверт Габриелю.

– Я подумала, что это надо отдать вам, – сказала она по-немецки.

– Что здесь?

– Его очки. Бенджамин забыл их в каком-то отеле в Италии. Консьержка оказалась столь любезна, что вернула. К сожалению, их прислали уже после его смерти.

Габриель взял конверт и вынул очки. Очки ученого: в пластмассовой оправе, совершенно немодные, поцарапанные. Он заглянул в конверт и обнаружил почтовую открытку. Встряхнул. Открытка выскользнула на ладонь. На карточке был изображен желтовато-коричневый отель на фоне голубого озера где-то в Северной Италии. Габриель перевернул открытку и прочитал надпись на обороте.

Удачи вам с вашей книгой, профессор Штерн.

Джанкомо.

Детектив Вайс настоял на том, чтобы отвезти герра Ландау в отель. Ведь гость никогда не бывал в Мюнхене, не так ли? В результате Габриелю ничего не оставалось, как изображать притворное восхищение залитой дождем неоклассической красотой центра города. Он также отметил для себя, что полицейский ловко и намеренно удлинил их путешествие примерно на пять минут, пропустив несколько очевидных поворотов.

В конце концов они все же въехали на маленькую мощеную улочку Аннаштрассе, находящуюся в районе Лехель. Вайс остановился перед отелем «Опера», вручил Габриелю свою визитную карточку и еще раз выразил соболезнования по поводу понесенной гостем утраты.

– И вот еще что, – сказал Габриель. – Я хотел бы поговорить с заведующим отделением в университете. У вас есть номер его телефона?

– А-а, с доктором Бергером. Конечно.

Детектив достал из кармана электронный органайзер, нашел то, что нужно, и продиктовал цифры. Габриель прилежно записал номер на оборотной стороне карточки, хотя эта информация уже надежно отложилась в его памяти.

Поблагодарив полицейского, Габриель направился к себе. Он заказал обед в номер, удовлетворившись омлетом и овощным супом. Потом принял душ и забрался в кровать, прихватив полученную в консульстве папку. Внимательно прочитав имеющиеся документы, он отложил папку и уставился в потолок, слушая шум стучащегося в окно дождя.

«Кто убил тебя, Бени? Какой-то неонацист?»

Нет, на этот счет у него были сильные сомнения. Нарисованные на стене рунический знак и три семерки, как подозревал Габриель, имели своей целью переложить ответственность на других. Но тогда почему его убили? Рабочая версия у него уже сложилась. Бенджамин взял отпуск в университете, чтобы поработать над очередной книгой, однако в квартире не нашлось ничего, что указывало бы на то, что он вообще над чем-то работал. Ни набросков. Ни папок с документами. Ни рукописи. Ничего, кроме нескольких слов, написанных на присланной из итальянской гостиницы открытке.

Удачи вам с вашей книгой, профессор Штерн.

Джанкомо.

Габриель достал бумажник и вытащил взятую из кладовки фотографию. Будь проклята память, не позволяющая ничего забывать. Он помнил, как Бенджамин отдал фотоаппарат симпатичной бельгийской девушке, помнил, как друг потянул его к перилам над рекой. Помнил даже, что сказал Бенджамин перед тем, как положить руку ему на плечо.

– Улыбнись, придурок.

– Это не смешно, Бени.

– А ты представь, какое лицо будет у старика, когда он увидит, как мы позируем перед камерой.

– Он надерет тебе задницу.

– Не беспокойся. Я сожгу фотографию.

Через пять минут, зайдя в ванную, Габриель сделал то, чего не сделал его друг.


Детектив Вайс жил в Богенхаузене, жилом районе Мюнхена на противоположной стороне реки Изар. Но туда он не поехал, а вместо этого, высадив израильтянина возле отеля, припарковал машину в тени на примыкающей улице и стал наблюдать за входом в отель «Опера». По истечении тридцати минут полицейский достал сотовый телефон и набрал некий номер в Риме.

– Это шеф.

Неведомый голос говорил по-английски с выраженным итальянским акцентом. Всегда одно и то же.

– Думаю, у нас может быть проблема.

– Рассказывайте.

Детектив подробно изложил события минувшего дня и вечера. Будучи опытным в ведении телефонных разговоров человеком, он тщательно избегал упоминания имен и прочих точных деталей. Кроме того, его собеседник отлично понимал, о чем идет речь.

– У вас есть возможность проследить за объектом?

– Да, но он профессионал…

– Сделайте это, – резко бросил человек в Риме. – И достаньте фотографию.

Связь прервалась.

5

Ватикан

– Кардинал Бриндизи, рад вас видеть.

– Ваше святейшество.

Государственный секретарь кардинал Марко Бриндизи склонился над протянутой рукой. Его губы лишь мимолетно коснулись кольца на пальце папы. Потом он выпрямился и посмотрел в глаза главы католической церкви с уверенностью, граничащей с дерзостью. Худой, со сморщенным лицом и напоминающей пергамент кожей, Бриндизи, казалось, парил над полом, а не стоял на нем. Его сутана была сшита в той же мастерской возле пьяцца делла Минерва, где шили одеяния для папы. Золотой наперсный крест свидетельствовал о богатстве и влиятельности его семьи и покровителей. За стеклами маленьких круглых очков скрывались бледно-голубые, казавшиеся неживыми глаза.

Будучи государственным секретарем, Бриндизи контролировал внешние функции Ватикана и ведал вопросами внешних сношений этого небольшого, но влиятельного государства с другими странами. По существу, он был премьер-министром Ватикана и вторым по могуществу человеком в Римско-католической церкви. Несмотря на неудачу на конклаве, кардинал-доктринер пользовался мощной поддержкой внутри курии, что позволяло ему соперничать даже с папой. Дело доходило до того, что последний иногда задавался вопросом, а кто же возьмет верх в случае открытого столкновения – он или молчаливый, вечно угрюмый кардинал?

Каждую пятницу эти двое встречались за ленчем. Именно сей пункт еженедельного рабочего расписания был для папы самым неприятным. Некоторые из его предшественников с удовольствием вникали в детали деятельности курии, каждодневно проводя долгие часы за разбором груд поступающих оттуда документов. Во времена правления Пия XII и Павла VI свет в папском кабинете нередко горел далеко за полночь. В отличие от них Лукчези предпочитал посвящать свое время духовным вопросам и не любил заниматься рутинными делами курии. К несчастью, у него не было государственного секретаря, которому он мог бы полностью доверять, а потому новоизбранный папа никогда не пропускал пятничных встреч с кардиналом Бриндизи.

Они сидели друг против друга в скромной столовой папских апартаментов, глава церкви – во всем белом, кардинал – в черной сутане с алым поясом и в алой шапочке. Как всегда, у Бриндизи был вид человека, недовольного предложенной пищей. Его святейшеству это доставляло удовольствие. Он знал, что Бриндизи считает себя гурманом и нередко проводит вечера, отдавая должное изыскам кулинаров ресторана «Живая вода». Учитывая это, папа всегда просил монахинь приготовить для пятничного ленча что-нибудь особенно оскорбительное для тонкого гастрономического вкуса. Сегодняшнее меню включало в себя консоме неопределенного происхождения, пережаренную телятину и вареную картошку. Бриндизи окрестил эту пищу «вдохновенной» и стоически подкреплял свои слова делом.

В течение сорока пяти минут кардинал разглагольствовал о самых разных делах, каждое последующее из которых оказывалось скучнее предыдущего. Недоукомплектация в штатах конгрегации. Отчет о ежемесячном собрании служащих Банка Ватикана. Сообщения о возможных злоупотреблениях служебным транспортом некоего монсеньора из конгрегации духовенства. Каждый раз, когда Бриндизи замолкал, чтобы перевести дыхание, папа бормотал: «Как интересно. Ах, как интересно, ваше преосвященство», задаваясь при этом вопросом, почему ему надо быть в курсе каких-то проблем со служебным транспортом.

– Боюсь, что вынужден обсудить с вами… – суетливый кардинал осторожно откашлялся и промокнул губы салфеткой, – …скажем так, одну неприятность. Не откладывая дело в долгий ящик.

– Разумеется, ваше преосвященство, – поспешно сказал папа, радуясь возможности переменить тему и хоть как-то нарушить удручающую монотонность беседы. – Конечно, прошу вас.

Бриндизи отложил вилку с видом человека, капитулирующего после затяжной осады, и сцепил пальцы под подбородком.

– Похоже, наш друг из «Републики» снова взялся за старое. В ходе подготовки большой статьи для этой газеты, посвященной вашему святейшеству и приуроченной к пасхальному выпуску, он раскопал… – многозначительная пауза, глаза к небу, – …некоторые несоответствия в вашем детстве.

– Какого рода несоответствия?

– Несоответствия в том, что касается даты смерти вашей матери. Сколько лет вам было, когда вы остались сиротой? Где вы находились? Кто о вас заботился? Этот репортер – человек весьма предприимчивый, источник постоянных неприятностей для секретариата. Ему удается находить такое, что мы предпочитали бы оставить в покое. Я много раз настоятельно просил своих сотрудников не вести с ним никаких разговоров без разрешения пресс-бюро, но кто-то, очевидно…

– Что-то ему рассказал.

– Похоже, что так, ваше святейшество.

Папа отодвинул пустую тарелку и тяжело вздохнул. В первые же после конклава дни он выразил намерение предать гласности все обстоятельства своего детства, но в курии и пресс-бюро нашлись люди, посчитавшие, что мир еще не готов принять папу-бродяжку, выросшего на улице и отстаивавшего свои права не только умом, но и кулаками, пока церковь не приняла его в свое лоно. Этот пример в полной мере подтверждал культуру скрытности и обмана, которая процветала в Ватикане и которую Лукчези так ненавидел, но в начальные дни папства ему не хотелось растрачивать драгоценный политический капитал, а потому он неохотно согласился умолчать о некоторых наименее праведных деталях своего воспитания.

– Было ошибкой рассказывать миру о том, что я вырос в Падуе, в доме, где глубоко почитали Христа и Деву Марию, и жил там до пятнадцати лет, когда поступил в семинарию. Ваш друг из «Републики» без особого труда узнает правду.

– Позвольте мне решить проблему с газетой. У нас есть свои способы воздействия на несговорчивых журналистов.

– Какие же?

– Мы отказываем им в разрешении сопровождать ваше святейшество во время зарубежных поездок. Аннулируем их аккредитацию при пресс-бюро.

– Похоже, меры очень суровые.

– Не думаю, что до этого дойдет. Уверен, нам удастся убедить его придерживаться правды.

– Какую правду вы имеете в виду?

– Правда состоит в том, что вы выросли в Падуе, в доме, где глубоко почитали Христа и Деву Марию. – Бриндизи улыбнулся и смахнул с плеча несуществующую крошку. – Но когда ведешь такое сражение, необходимо иметь представление о полной картине, чтобы заранее знать, с чем мы можем столкнуться.

– Что вы предлагаете?

– Короткий меморандум. В курии его никто не увидит, кроме меня, и я буду использовать его только для подготовки защиты… если необходимость в таковой когда-либо возникнет.

– Скажите, Марко, вы научились такой тактике, изучая каноническое право?

Бриндизи улыбнулся.

– Некоторые приемы универсальны, ваше святейшество.

– Вы получите меморандум.

Папа и кардинал замолчали, ожидая, пока две монахини уберут со стола и подадут эспрессо. Лукчези медленно размешал сахар и посмотрел на кардинала.

– Мне тоже нужно обсудить с вами кое-что. Речь идет о проблеме, которой мы уже касались несколько месяцев назад, и моей инициативе продолжить процесс преодоления отчужденности между церковью и еврейством.

– Очень интересно, ваше святейшество.

Как человек, посвятивший всю свою карьеру продвижению по бюрократической лестнице курии, Бриндизи мастерски владел голосом, придавая ему любой тон, в том числе и нейтральный, как сейчас.

– Частью моей инициативы должно стать изучение отношения церкви к холокосту. Все соответствующие документы, хранящиеся в секретных архивах Ватикана, должны быть представлены для широкого изучения, и на этот раз мы не станем связывать руки историкам и экспертам, которых сами выберем для участия в проекте.

И без того бледное лицо Бриндизи стало совсем белым. Прежде чем бросить вызов своему противнику, он сложил пальцы домиком и прижал их к губам, стараясь сохранить хладнокровие.

– Как вы помните, ваше святейшество, ваш предшественник давал поручение провести такого рода исследование и представил его миру в 1998 году. Я не вижу причин повторять работу Поляка, тем более сейчас, когда перед церковью стоит множество других и, осмелюсь сказать, более важных вопросов.

– «Мы помним»? Этот документ следовало бы назвать «Мы просим прощения». К сожалению, он оказался недостаточно глубоким. Не хватило ни самокритичности, ни настойчивости в отыскании правды. В результате – еще одно оскорбление тем самым людям, чьи раны мы желали исцелить. Что в нем утверждалось? Что церковь не совершила ничего дурного. Что мы пытались помочь. Что некоторые помогали больше, чем другие. Что убивали немцы, а не мы, но в любом случае нам очень жаль. Постыдный документ.

– Некоторые могут посчитать постыдным то, как вы отзываетесь о труде своего предшественника.

– У меня нет ни малейшего намерения осуждать старания Поляка. Сердце у него было там, где надо, но, как я подозреваю, он не пользовался достаточной поддержкой со стороны курии. – «Со стороны таких, как ты», – подумал Лукчези. – Именно поэтому документ сказал так мало, если вообще что-то сказал. Из уважения к Поляку я представлю новый проект как продолжение прежнего, вдохновленного им.

– Еще одно исследование могут счесть замаскированной критикой, как бы вы его ни представляли.

– Вы ведь входили в состав группы, написавшей проект «Мы помним», не так ли?

– Это так, ваше святейшество.

– Десять лет, чтобы написать четырнадцать страниц.

– Размышления и точность требуют времени.

– Как и обеление.

– Я возражаю…

Папа не дал ему закончить.

– Вы выступаете против пересмотра этого вопроса из опасения навлечь позор на церковь или потому, что боитесь потерять шансы занять мое место, когда я уйду?

Бриндизи опустил руки и поднял глаза к потолку, словно готовясь произнести цитату из Святого Писания.

– Я выступаю против пересмотра этого вопроса потому, что такой пересмотр не даст нам ровным счетом ничего, но зато пойдет на пользу тем, кто желает уничтожить нас.

– Постоянный обман и уклончивость куда более опасны. Если мы не говорим о проблемах честно и открыто, то тем самым помогаем нашим противникам. Мы губим себя сами.

– Если и мне позволительно высказаться честно и открыто, то я скажу, что ваша наивность в этом вопросе поразительна. Что бы ни сделала и что бы ни провозгласила церковь, это не удовлетворит проклинающих нас. Скорее лишь добавит масла в огонь. Я не могу допустить, чтобы вы порочили репутацию церкви и ваших предшественников, вытаскивая на свет эту глупость. Пий Двенадцатый заслуживает канонизации, а не поругания.

Атрибуты папской власти еще не испортили Пьетро Лукчези, но явное неповиновение, проявившееся в словах кардинала, всколыхнуло его гнев. Он заставил себя говорить спокойно, однако человек, сидевший по другую сторону стола, прекрасно понял, какие чувства и какой смысл были вложены в негромко прозвучавший ответ:

– Уверяю вас, Марко, тем, кто желает провозгласить святым Пия, придется перенести надежды на следующий конклав.

Длинный и тонкий паучий палец кардинала пробежал по ободку кофейной чашки и замер на краю, как изготовленное к бою копье. После затянувшегося молчания Бриндизи прочистил горло и сказал:

– Поляк много раз приносил извинения за отдельные прегрешения сыновей и дочерей церкви. Приносили эти извинения и другие прелаты. Некоторые, как, например, наши братья во Франции, ушли по этому пути намного дальше, чем мне хотелось бы. Но евреи и их друзья в средствах массовой информации не успокоятся, пока мы не признаем, что были не правы, что не прав был его святейшество папа римский Пий Двенадцатый. Они не понимают – а вы, ваше святейшество, похоже, забываете, – что церковь, как воплощение Христа на земле, не может быть неправой. Церковь и есть сама правда. Если признать, что церковь или папа римский ошибаются… – Он оставил предложение недосказанным, потом добавил: – С вашей стороны было бы большой ошибкой выдвигать вышеупомянутую инициативу. Серьезной ошибкой.

– В этих стенах, Марко, слово «ошибка» имеет очень большой вес. Оно некорректно. Уверен, вы вовсе не вознамерились обвинить меня в том, что я ошибаюсь.

– У меня нет желания заниматься анализом своих слов, ваше святейшество.

– А что, если хранящиеся в секретных архивах документы расскажут иную историю?

– Такие документы должны оставаться там, где находятся сейчас.

– Я единственный человек, в чьей власти открыть документы секретных архивов, и я принял решение сделать это.

Пальцы кардинала поглаживали золотой наперсный крест.

– Когда вы намерены выступить с этой… инициативой?

– На следующей неделе.

– Где?

– За рекой. В Большой синагоге.

– Об этом не может быть и речи! Курии не хватит времени, чтобы подготовиться к столь ответственному шагу!

– Мне семьдесят два года. У меня нет времени ждать, пока чиновники все как следует подготовят. Боюсь, именно таким вот образом и тормозятся все дела. С раввином мы уже поговорили. На следующей неделе я отправляюсь в гетто при поддержке курии или без таковой. И, если уж на то пошло, при или без поддержки государственного секретаря. Как говорится, ваше преосвященство, истина делает нас свободными.

– И вы, папа-бродяжка из Венето, претендуете на знание истины.

– Истину, Марко, знает только Бог, но Фома Аквинский писал о культивируемом невежестве, ignorantia affectata. О намеренном неведении, цель которого – уберечь себя от вреда. Пришло время избавиться от ignorantia affectata. Спаситель сказал, что Он – свет мира, а мы здесь, в Ватикане, живем во мраке. Я намерен включить свет.

– Может быть, память играет со мной злую шутку, ваше святейшество, но, если не ошибаюсь, на последнем конклаве мы избрали папу-католика.

– Не ошибаетесь, ваше преосвященство. Но не только католика, а и человека.

– Если бы не я, вы до сих пор носили бы красное.

– Пап выбирает Святой Дух. Мы всего лишь опускаем бюллетени.

– Еще один пример вашей потрясающей наивности.

– Вы будете со мной на следующей неделе в Трастевере?[9]

– Полагаю, на следующей неделе я слягу от гриппа. – Кардинал резко поднялся. – Спасибо, ваше святейшество. Было, как всегда, очень приятно.

– Тогда до следующей пятницы.

– Я в этом не так уверен.

Папа протянул руку. Кардинал Бриндизи взглянул на сияющий в свете лампы перстень рыбака, повернулся и вышел из столовой, так и не поцеловав его.


Отец Донати слушал разговор между главой Римской церкви и кардиналом, находясь в соседнем со столовой буфете. Войдя в столовую после того, как Бриндизи ушел, он застал святого отца стоящим с закрытыми глазами и с прижатым к переносице пальцем. Вид у него был усталый. Отец Донати сел на стул кардинала и отодвинул недопитую чашку эспрессо.

– Знаю, ваше святейшество, это было не очень-то приятно, но необходимо.

Папа наконец поднял голову.

– Мы только что потревожили спящую кобру, Луиджи.

– Да, ваше святейшество. – Донати наклонился вперед и понизил голос. – А теперь давайте помолимся за то, чтобы эта разъярившаяся кобра допустила просчет и укусила саму себя.

б

Мюнхен

Большую часть следующего дня Габриель потратил на поиски доктора Гельмута Бергера, заведующего отделением современной истории при университете Людвига-Максимилиана. Он оставил одно сообщение на домашнем автоответчике профессора, второе – на его сотовом телефоне и третье – у угрюмой секретарши в приемной. За ленчем на террасе внутреннего дворика отеля он уже решил было устроить засаду неподалеку от кабинета заведующего, но появившийся с листочком в руке консьерж расстроил его планы. Уважаемый профессор согласился-таки встретиться с господином Ландау в половине седьмого в ресторане «Атцингер» на Амалиенштрассе.

До встречи оставалось пять часов. День выдался ясный, хотя и ветреный. Габриель подумал, что ему не повредит небольшая прогулка, и, выйдя из отеля, неспешно зашагал по узкой мощеной улочке, которая привела к южной стороне Английского сада. Он медленно побрел по тропинке, пролегавшей вдоль журчащего в тени ручья, потом пересек широкую, залитую солнцем лужайку. Вдалеке показался тысячефутовый шпиль Олимпийской башни, ярко сияющий на фоне чистого голубого неба. Габриель опустил голову, но не остановился.

Оставив парк, он снова оказался в Швабинге и, пройдясь по Адальбертштрассе, увидел фрау Ратцингер, которая подметала ступеньки дома номер 68. Не испытывая ни малейшего желания разговаривать с суровой старухой, Габриель повернул за угол и зашагал в обратном направлении. Каждые несколько минут он поднимал глаза и бросал взгляд на приближающуюся башню.

Минут через десять Габриель вышел к южной оконечности Олимпийской деревни. Сам Олимпийский парк остался почти таким же, каким был тогда: деревня, большой жилой квартал, собственная железнодорожная станция, собственная почта и даже собственный мэр. Бунгало из бетонных блоков и многоквартирные дома состарились и выглядели не лучшим образом. В попытке оживить унылый район многие из них выкрасили в яркие тона.

Теперь Габриель шел по Коннолиштрассе. Это была даже не улица, а пешеходная аллея, по обе стороны от которой стояли аккуратные трехэтажные домики. Он остановился у дома номер 31. На балконе второго этажа появился голый по пояс юнец и стал вытряхивать коврик. В памяти Габриеля отпечаталась другая картина: палестинец в балаклаве. Потом из квартиры на первом этаже вышла молодая женщина с прогулочной коляской и ребенком. На мгновение Габриель увидел Иссу, командира группы «Черный сентябрь», с вымазанным сапожным кремом лицом, в костюме «сафари» и кепочке для гольфа.

Вышедшая из дома женщина посмотрела на Габриеля так, будто привыкла к тому, что незнакомые люди останавливаются у ее дома с недоверчивым выражением на лице. «Да, – как бы говорила она, – да, это случилось здесь. Но теперь я тут живу, так что, пожалуйста, уходите». Потом, словно уловив в его взгляде что-то еще – что-то неприятное для нее, – женщина положила ребенка в коляску и покатила ее в направлении детской площадки.

Габриель поднялся на холмик и сел на еще не согретую солнцем траву. Обычно он отчаянно отгонял воспоминания, когда они приходили, но сейчас сам открыл перед ними дверь.

Романо…

Шпрингер…

Шпитцер…

Славин…

Лица погибших пронеслись перед его мысленным взором. Всего их было одиннадцать. Двое погибли в самом начале, при захвате. Другие девять – в ходе неумело проведенной немцами операции по их спасению на Фюрштенфельдбрюк. Голда Меир потребовала мести в соответствии с библейскими пропорциями – око за око – и приказала Конторе «послать мальчиков» на охоту за осуществившими нападение членами группы «Черный сентябрь». Возглавлять операцию было поручено дерзкому Ари Шамрону, а одним из тех, к кому он обратился, стал молодой, подающий надежды студент Иерусалимской школы искусств Бецаль по имени Габриель Аллон.

Каким-то неведомым образом в руки Шамрону попало досье, составленное на Габриеля во время его не вполне удачной службы в армии. Сын бывших узников Аушвица показался армейским командирам высокомерным и эгоистичным, склонным к продолжительным приступам меланхолии, но вместе с тем на редкость умным и способным предпринимать самостоятельные действия без руководящих указаний сверху. К тому же парень знал несколько языков, что мало ценилось в передовой пехотной части, но требовалось Ари Шамрону. Его война не на Голанских высотах и не в Синае. Его война – это тайная война, ведущаяся в Европе. Габриель попытался сопротивляться. Шамрон не оставил ему права выбора.

– Евреи снова умирают на немецкой земле со связанными за спиной руками, – сказал Шамрон. – Твои родители выжили, но сколько было тех, кто погиб? Их братья и сестры? Их тети и дяди? Дедушки и бабушки? Они все остались там, разве нет? Неужели ты и впрямь собираешься сидеть здесь, в Тель-Авиве, со своими кистями и бездельничать? У тебя есть таланты. Позволь мне попользоваться ими несколько месяцев. А потом можешь делать со своей жизнью что хочешь.

Операция получила кодовое название «Гнев Божий». Габриель стал «алефом» – убийцей. Агенты, занимавшиеся выслеживанием членов «Черного сентября» и изучением их привычек, назывались «айинами». Офицер по связи звался «коф». Бенджамин Штерн был «хетом» – логистиком. Его работа состояла в обеспечении агентов транспортом и жильем, причем делать это нужно было так, чтобы не оставлять следов, которые могли бы вывести на Контору. Иногда Бенджамин выполнял также роль водителя при отходе. Именно Бенджамин сидел за рулем зеленого «фиата», увезшего Габриеля с пьяцца Аннибальяно в ту ночь, когда он убил лидера «Черного сентября» в Италии. По дороге в аэропорт Габриель заставил Бенджамина остановиться у обочины, где его вырвало.

Даже сейчас, по прошествии многих лет, в ушах стоял крик друга.

– Ты опоздаешь на самолет!

– Дай мне минуту.

– Ты пропустишь свой рейс.

– Я же сказал, дай мне минуту!

– Да что с тобой? Этот ублюдок заслуживал смерти!

– Ты не видел его лица, Бени. Ты не видел его чертова лица!

На протяжении последующих восемнадцати месяцев группа Шамрона уничтожила дюжину членов «Черного сентября». Габриель лично убил шестерых. Когда все закончилось, Бенджамин вернулся к академической карьере. Габриель тоже хотел вернуться в школу искусств, но призраки убитых им людей отвратили его от письма, поэтому он оставил Лию в Израиле и переехал в Венецию, чтобы изучать искусство реставрации под руководством Умберто Конти. В этом увлечении он нашел исцеление. Конти, ничего не знавший о прошлом Габриеля, похоже, понимал это. Нередко поздними вечерами он приходил в комнату ученика в развалюхе-гостинице и вытаскивал его на улицу. Они гуляли по городу, и Конти показывал ему настоящее искусство. Как-то, когда они стояли перед алтарем великого Тициана в церкви Фрари, Конти схватил Габриеля за руку.

– Человек, довольный собой, может стать неплохим реставратором, но не великим. Только тот, чье собственное полотно безнадежно загублено, способен стать поистине великим реставратором. Для тебя это медитация. Ритуал. Придет время, и ты станешь великим реставратором. Ты превзойдешь меня. Я в этом уверен.

Конти, конечно, не знал об этом, но практически то же самое сказал Габриелю Шамрон в ту ночь, когда отправил его в Рим, чтобы убить своего первого палестинца.


Ровно в половине седьмого Габриель стоял у входа в «Атцингер». Сначала туман, повисший над Амалиенштрассе, прорезал свет фары профессорского велосипеда. Затем выплыл неясный силуэт, проявились ритмично работающие ноги и развевающиеся над оттопыренными ушами седые, напоминающие крылья волосы. За спиной у профессора висела коричневая кожаная сумка.

Однако симпатия, вызванная столь демократичной и внушающей доверие манерой появления, быстро испарилась. Подобно многим немецким интеллектуалам, Гельмут Бергер изображал человека, проведшего весь день в тяжелой борьбе с существами куда более низкого интеллекта. Он сразу заявил, что ограничен во времени и может позволить себе только бокал пива, однако при этом предложил Габриелю заказать что-нибудь из меню. Габриель заказал минеральную воду, что немец, похоже, воспринял едва ли не как оскорбление.

– Мне очень жаль, что все так случилось. Примите мои соболезнования. Ваш брат – точнее, сводный брат – пользовался большим уважением на факультете. Его смерть стала потрясением для нас всех. – Он проговорил это без малейшего намека на сколь-либо подлинное чувство, как будто и сами слова принадлежали не ему самому, а были написаны студентом-выпускником. – Чем могу помочь вам, герр Ландау?

– Правда ли, что Бенджамин взял отпуск?

– Верно. Он работал над очередной книгой.

– Знаете ли вы, какова была тема книги?

– Вообще-то нет.

– Неужели? – Габриель искренне удивился. – Человек берет отпуск, чтобы работать над книгой, даже не сообщив вам, чему посвящено его исследование?

– У нас такое не практикуется, но Бенджамин с самого начала проекта проявлял большую скрытность.

Настаивать не имело смысла, и Габриель слегка изменил тему разговора.

– Вам известно что-нибудь об угрозах, которые получал мой сводный брат?

– Таких угроз было много. Бенджамин поддерживал теорию о коллективной вине немцев за события военного времени, и такие взгляды, надо сказать, не способствовали его популярности.

– Вы, похоже, тоже не разделяете его точку зрения?

Профессор пожал плечами.

– Несколько лет назад я написал книгу о роли германской католической церкви в годы войны. Бенджамин не согласился с моими выводами и выразил свое мнение публично и весьма резко. Для нас обоих то было не самое приятное время.

Гельмут Бергер посмотрел на часы.

– Прошу извинить, но у меня еще одна деловая встреча. Что еще вы хотели бы узнать? Может быть, что-то, имеющее более непосредственное отношение к предмету вашего расследования?

– В прошлом месяце Бенджамин ездил в Италию. Вы, случайно, не знаете, с какой целью? Не была ли эта поездка как-то связана с работой над книгой?

– Не имею ни малейшего представления. Видите ли, доктор Штерн обычно не уведомлял меня о своих планах заранее. – Профессор допил пиво и поднялся. Урок окончен, все свободны. – Еще раз примите мои соболезнования, герр Ландау. Желаю успеха в вашем предприятии.

«Черта с два ты мне желаешь успеха», – подумал Габриель, провожая взглядом Гельмута Бергера, который, выйдя из бара, сел на велосипед и уехал.


Возвращаясь в отель, Габриель заглянул в большой книжный магазин на южной стороне студенческого квартала. Остановившись на мгновение у плана магазина, он поднялся на второй этаж и прошел в секцию, отведенную для страноведческой литературы, где быстро отыскал карту Северной Италии.

Габриель расстелил ее на ближайшем столике, после чего достал из кармана почтовую открытку. Отель, в котором останавливался Бенджамин, находился в небольшом городке Бренцоне. Судя по фотографии, городок располагался на берегу одного из северо-итальянских озер. Начав с запада, Габриель медленно продвигался на восток, считывая названия маленьких городков и деревушек, облепивших каждое из озер – Маджоре, Комо, Исео и, наконец, Гарда. Бренцоне. Вот и он. На восточном берегу Лаго ди Гарда, примерно на полпути между выступом у южного края и напоминающим формой кинжал мысом на северной оконечности.

Габриель сложил карту и спустился на первый этаж, где стояла касса. Через минуту он уже вышел на улицу через вращающиеся двери, положив карту вместе с открыткой в карман пальто, и привычно скользнул взглядом по тротуару, припаркованным машинам и окнам окружающих зданий.

Повернув налево, он направился к отелю, раздумывая о том, почему детектив Аксель Вайс сидит в кафе как раз напротив книжного магазина и с какой целью полицейский вообще следит за ним в самом центре Мюнхена.


Габриель мог без особого труда избавиться от слежки или же дать понять немцу, что тот обнаружен, но, подумав, решил не выдавать пока своего профессионализма. В глазах Акселя Вайса он оставался Эхудом Ландау, братом убитого историка Бенджамина Штерна, и никем больше – и именно поэтому факт слежки представлялся еще более любопытным.

Он вошел в отель на Максимилианштрассе. Позвонил по висевшему на стене в фойе телефону. Снова вышел на улицу и продолжил путь. Полицейский не отставал; он шел по противоположной стороне улицы, держась метрах в пятидесяти от объекта наблюдения.

Габриель направился прямо к отелю. Забрал у портье ключ от номера и поднялся на лифте на свой этаж. В комнате уложил одежду в черный кожаный портфель, потом достал из сейфа полученное в израильском консульстве досье и конверт с очками Бенджамина и убрал их в дипломат. После этого он выключил свет, подошел к окну и раздвинул шторы. На другой стороне улицы стояла машина. За ветровым стеклом мерцал огонек сигареты. Вайс. Габриель отошел от окна и сел на край кровати, ожидая телефонного звонка. Телефон зазвонил через двадцать минут.

– Ландау.

– Угол Зайцштрассе и Унзольдштрассе, южнее Принцрегентен. Знаете, где это?

– Да. Назовите номер.

Номер состоял из девяти цифр. Габриель не стал их записывать.

– Ключи?

– Как обычно. Задний бампер, со стороны тротуара.

Габриель надел пальто, забрал портфель и дипломат, спустился в фойе и объяснил ночному портье, что выписывается.

– Вызвать такси, герр Ландау?

– Нет, меня заберут. Спасибо.

Портье положил на стойку счет. Габриель расплатился одной из кредитных карточек Шамрона и вышел. На улице он повернул налево и быстро зашагал по тротуару, держа в одной руке дипломат, а в другой – портфель с одеждой. Секунд через двадцать до него донеслись негромкие звуки – это открыли и закрыли дверцу автомобиля. За этими звуками последовали другие – приглушенный шорох торопливых шагов по сырым камням Аннаштрассе. Желание оглянуться было велико, но Габриель удержался.

…угол Зайцштрассе и Унзольдштрассе…

Габриель миновал церковь, свернул налево и, выйдя на крохотную площадь, остановился, чтобы сориентироваться. Затем повернул направо и пошел по еще одной узкой улочке на звук автомобилей, проносящихся по Принцрегентенштрассе. Вайс по-прежнему следовал за ним.

Теперь Габриель всматривался в регистрационные номера припаркованных у тротуара машин. Номер, названный по телефону, принадлежал темно-серому «опелю-омеге». Не сбавляя шага, он слегка наклонился и провел рукой по заднему бамперу. Пальцы наткнулись на ключи, и Габриель снял их одним быстрым движением.

Он нажал кнопку пульта, и дверной замок автоматически открылся. Вещи полетели на пассажирское сиденье. Габриель повернулся – Вайс бежал к нему с застывшим на лице выражением паники.

Габриель сел за руль, вставил ключ в гнездо зажигания и включил двигатель. Отъехав от тротуара, он вывернул руль вправо и через несколько секунд исчез в потоке машин.


Детектив Аксель Вайс выпрыгнул из машины так быстро, что оставил на сиденье сотовый телефон. Пришлось бежать назад. Прежде чем набрать номер, он постарался отдышаться. Затем, услышав знакомый голос, сообщил человеку в Риме, что израильтянин, называвший себя Ландау, скрылся.

Вайс смущенно поведал об обстоятельствах исчезновения объекта.

– Вы хотя бы сфотографировали его?

– Да, утром, в Олимпийской деревне.

– В деревне? Что, черт возьми, ему там понадобилось?

– Не знаю. Он останавливался у одного жилого дома на Коннолиштрассе. Номер тридцать один.

– Это там все случилось?

– Да, там. Евреи нередко туда приходят.

– Как нередко и уходят от наблюдения.

– Вас понял.

– Пришлите мне фотографию. Сегодня же.

И человек в Риме повесил трубку.

7

Возле Риети, Италия

Вилла Галатина, расположившаяся на месте бывшего бенедиктинского аббатства, стоит на вершине массивной гранитной колонны, каких немало в холмах Лацио, и, кажется, неодобрительно взирает на деревеньку, приютившуюся внизу, на дне поросшей лесом долины. В семнадцатом веке некий важный кардинал купил аббатство и превратил его в роскошную летнюю резиденцию, где можно было укрыться от поражавшей Рим невыносимой августовской жары. Его архитектору хватало здравого смысла, так что рыжевато-коричневый фасад и утратившие былую остроту зубцы стен сохранились и поныне.

Ранним утром одного из первых мартовских дней на высоком, обдуваемом ветром парапете появился мужчина, на плече которого висел не лук, а снайперская винтовка «беретта». Нынешний владелец виллы был человеком, очень серьезно относившимся к вопросам своей личной безопасности. Звали его Роберто Пуччи, и его могущество как финансиста и промышленника в современной Италии не уступало могуществу какого-нибудь князя церкви в Италии эпохи Возрождения.

Бронированный «мерседес» подъехал к стальным воротам, где его встретили два загорелых охранника. Пассажир на заднем сиденье опустил стекло. Один из охранников изучил его лицо, затем бросил взгляд на табличку с номером. Номер был ватиканский. Ворота во владения Роберто Пуччи отворились, и перед гостями открылась обсаженная кипарисами асфальтированная дорожка протяженностью в четверть мили.

Поднявшись на вершину холма, «мерседес» въехал в посыпанный гравием и окруженный по периметру эвкалиптами и соснами внешний двор. Здесь уже стояло около двух дюжин автомобилей, находившихся под присмотром небольшой армии охранников и шоферов. Человек, сидевший на заднем сиденье, вышел из салона и, оставив своего телохранителя, направился через двор к колокольне часовни.

Его звали Карло Касагранде. Когда-то, правда, совсем недолго, это имя звучало по всей Италии, потому что именно генерал Карло Касагранде, глава антитеррористической группы «Ларма деи карабинери», разгромил печально знаменитые коммунистические «Красные бригады». По вполне понятным причинам он старался не попадать в объективы фотокамер, а потому лишь очень немногие из тех, кто не принадлежал к тесному мирку римских спецслужб, знали его в лицо.

Теперь Касагранде уже не числился в рядах карабинеров. В 1981 году, после покушения на папу Иоанна Павла II, он подал в отставку и исчез за высокими стенами Ватикана. В некотором смысле Касагранде всегда работал на тех, кто окружал Святой престол. Возглавив службу безопасности Ватикана, Касагранде поклялся, что отныне ни один папа не покинет площадь Святого Петра в карете «скорой помощи». Одним из первых его шагов стало проведение широкомасштабного расследования случившегося, целью которого было установить личности покушавшихся и нейтрализовать их до того, как они успеют нанести второй удар. Результаты расследования оказались таковы, что Касагранде не поделился ими ни с кем, кроме святого отца.

В настоящее время Касагранде уже не нес прямой ответственности за жизнь папы. Последние три года он выполнял для дорогой его сердцу церкви другую важную задачу, хотя формально и продолжал оставаться в штате службы безопасности. Возглавляемое им ведомство носило довольно неопределенное название – Отдел специальных расследований.

Поручение, данное Касагранде, носило столь секретный характер, что о нем знали не более десятка человек.

Касагранде вошел в часовню. Его лица нежно коснулся прохладный воздух, пропитанный запахом свеч и фимиама. Опустив пальцы в чашу со святой водой, он перекрестился и зашагал по центральному проходу к алтарю. То, что скромно называлось часовней, было на самом деле довольно-таки большой церковью, превосходившей своими размерами большинство приходских церквей в близлежащих городах.

Касагранде занял место в первом ряду. Сидевший по другую сторону от прохода Роберто Пуччи, одетый в серый костюм и белую с широким открытым воротом рубашку, молча кивнул гостю. Хотя Пуччи уже перешагнул рубеж в семьдесят пять лет, он по-прежнему находился в отличной физической форме и прямо-таки лучился здоровьем. Волосы у него были белые, а лицо имело цвет смазанного маслом кожаного седла. Черные, полуприкрытые тяжелыми веками глаза холодно уставились на Касагранде. Когда Пуччи останавливал на вас свой взгляд, появлялось чувство, что он решает, как именно расправиться с вами: ударить кинжалом в сердце или перерезать горло?

Подобно Карло Касагранде, Роберто Пуччи был uomo di fiducia – человеком, заслуживающим доверия. В святая святых Ватикана допускались лишь очень немногие миряне, обладавшие тем или иным навыком, особо ценимым людьми этого замкнутого мирка. Касагранде попал туда потому, что имел неоценимый опыт по части обеспечения безопасности и сбора информации. Паролем Пуччи были деньги и политическое влияние. Он переставлял фигуры на шахматной доске итальянской политики, и ни одно правительство не могло быть сформировано до тех пор, пока его предполагаемый глава не совершил паломничества на виллу Галатина и не получил благословение ее хозяина. Но только очень немногие представители итальянского политического истеблишмента знали, что подобным же образом Пуччи держит за горло и еще один римский институт – Ватикан. Его влияние на Святой престол объяснялось тем, что именно Пуччи тайно управлял значительной частью принадлежащих католической церкви ценных бумаг и недвижимости. Под его руководством стоимость этих владений резко возросла, причем достигнуто это было вопреки печальной традиции предыдущих лет без малейшего намека на скандал.

Касагранде бросил взгляд через плечо. На других скамьях уже сидели прибывшие до него министр иностранных дел, один из влиятельных епископов, шеф пресс-бюро Ватикана, занимающийся инвестициями банкир из Женевы, лидер одной крайне правой партии во Франции, владелец испанского медийного конгломерата и хозяин одного из крупнейших в Европе автомобильных концернов. Примерно десяток других представляли собой людей такого же плана – католики-доктринеры, обладающие огромной финансовой или политической властью, твердо намеренные восстановить то положение Римско-католической церкви, которое она занимала до катастрофы Реформации.

Касагранде порой лишь сдержанно улыбался, слушая дебаты по поводу того, кому в действительности принадлежит высшая и подлинная власть в церкви – синоду епископов, коллегии кардиналов или верховному понтифику. Он-то точно знал, что власть находится в руках тех, кто собирается на недоступной вилле за пределами Рима, тех, кто принадлежит к этому тайному братству.

К алтарю подошел кардинал, облаченный в простую одежду приходского священника. Гости поднялись, и служба началась.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

– Аминь.

Проповедь была типичной для подобного рода собраний: призыв к оружию, напоминание не терять твердости перед лицом врага, требование подавить вредоносные силы либерализма и модернизма, проникшие не только в общество, но и в саму церковь. Кардинал не упомянул названия братства, которое в отличие от других, близких ему по духу обществ – «Опус Деи», «Легионы Христа», «Общество святого Пия X» – официально не существовало, а потому и не имело имени. Сами же члены в разговорах между собой называли его не иначе как Учреждение.

Касагранде слышал проповедь не впервые, а потому позволил себе отвлечься. Мысли его обратились к ситуации в Мюнхене и поступившему оттуда докладу оперативника о некоем израильтянине по имени Эхуд Ландау. Бывший полицейский чувствовал, что появление этого человека сулит дальнейшие неприятности, угрожает интересам церкви и самого братства. Для того, чтобы противодействовать опасности, ему требовалось благословение кардинала и деньги Роберто Пуччи.

– Hic est enim calix sanguinis mei,[10] – провозгласил кардинал.

Касагранде прислушался к заключительным словам мессы. Через пять минут, когда литургия завершилась, он поднялся и вслед за Роберто Пуччи направился к алтарю. Причастившись, финансист отошел в сторону, и Касагранде занял его место.

Кардинал Марко Бриндизи поднял гостию и, глядя прямо в глаза Касагранде, произнес на латыни:

– И да хранит вечно тело Господа нашего Иисуса Христа душу твою.

И отставной генерал прошептал:

– Аминь.


О делах в часовне не говорили никогда. Для этого на расположенной над террасой галерее устраивали буфет. У Касагранде, пребывавшего не в лучшем расположении духа, аппетита не было. Во время долгой войны с «Красными бригадами» ему часто приходилось скрываться, жить в подземных бункерах и воинских бараках, в компании офицеров собственного штаба. Он так и не привык к роскоши и привилегиям жизни за стенами Ватикана, а потому и не восхищался предложенным Пуччи угощением, как другие гости.

Пока кардинал Бриндизи умело направлял разговор в нужное русло, Касагранде возился с копченым лососем. Бриндизи был опытным ватиканским бюрократом, но при этом презирал столь характерные для большинства проводимых в курии дискуссий осторожность, двуличие, двойственность, неискренность и пустоту. Как человек действия, кардинал вел заседание решительно, проявляя при необходимости настойчивость и упорство. Не будь Бриндизи священником, думал Касагранде, он мог бы стать опасным соперником самого Роберто Пуччи.

Люди, сидевшие в этой комнате, считали демократию неэффективным и неудобным средством управления, а потому братство, как и сама Римско-католическая церковь, не придерживалось демократических принципов. Бриндизи был наделен властью, чтобы пользоваться ею до самой смерти. На языке членов Учреждения каждый из собравшихся именовался «директором». По возвращении домой им предстояло провести такого же рода встречи с подчиненными и таким образом передать приказы Бриндизи сверху вниз. В среднем звене управления не терпели ни проявлений творческого подхода, ни самостоятельных действий. Те, кто вступал в организацию, давали клятву полного подчинения.

Работа Касагранде никогда не обсуждалась на заседаниях директората. При необходимости он рассказывал о ней во время прогулок по величественным садам виллы Галатина, и его единственными слушателями, как и в данном случае, становились только кардинал Бриндизи и Роберто Пуччи. Они шли втроем – в середине кардинал с высоко поднятой головой и со сложенными на животе руками, слева Касагранде, справа Пуччи. Три самых влиятельных в братстве человека: Бриндизи – духовный лидер, Пуччи – финансист, Касагранде – ответственный за безопасность и оперативную работу. Между собой члены Учреждения называли их Святой Троицей.

В организации не было отдельной службы разведки, и Касагранде приходилось пользоваться услугами преданных братству и лично ему ватиканских полицейских и швейцарских гвардейцев. Кроме того, благодаря своему легендарному прошлому, Касагранде имел доступ к ресурсам итальянской полиции и спецслужб. И наконец, он создал широкую сеть, в которую входили нужные люди из разных стран мира, включая главу американского ФБР.

Они всегда откликались на зов Касагранде. Одним из звеньев этой цепи был мюнхенский детектив Аксель Вайс. Другим – министр внутренних дел весьма подверженной католическому влиянию Баварии. Именно по предложению министра Вайсу поручили вести дело профессора Штерна. Он изъял из квартиры убитого некоторые щекотливые материалы и взял на себя контроль за ходом расследования. Ответственность за убийство возложили на неонацистов, что вполне соответствовало планам Касагранде. Теперь, с появлением в Мюнхене израильтянина по фамилии Ландау, возникло опасение, что ситуация может получить новое развитие. Именно это и стало причиной приезда Касагранде на виллу Галатина.

– А почему бы вам просто не убить его? – предложил Пуччи.

Да, убить его, подумал Касагранде. Вот и все решение. В духе Пуччи. Он давно потерял счет убийствам, так или иначе ведущим к теневому финансисту. Открыто вступать в схватку с этим человеком у него не было ни малейшего желания, а потому слова приходилось подбирать очень осторожно. Однажды Пуччи приказал убить человека только за то, что тот пялился на его дочь, а подручные богача знали свое дело куда лучше, чем юные фанатики из «Красных бригад».

– Мы пошли на рассчитанный риск, когда приняли решение устранить профессора Бенджамина Штерна, но к тому нас вынуждали обстоятельства. Как известно, профессор получил определенные материалы, опубликование которых могло нанести нам огромный вред. – Касагранде говорил спокойно, взвешенно. – Судя по действиям этого Ландау, израильская секретная служба не верит, что убийство их бывшего оперативника – дело рук неонацистов.

– И это возвращает нас к моему предложению, – перебил Пуччи. – Почему бы просто не убить его?

– Речь идет не об итальянской секретной службе, дон Пуччи, а об израильской. Моя работа состоит в том, чтобы заботиться о безопасности Учреждения. По моему глубокому убеждению, было бы серьезной ошибкой вступать в конфликт с теми, о ком я упомянул. У них есть свои киллеры, те, что совершали убийства на улицах Рима и уходили, не оставив следа. – Касагранде посмотрел на Пуччи. – Эти киллеры могут проникнуть и через стены старого аббатства, дон Пуччи.

Кардинал почувствовал, что пришла пора выступить в роли посредника.

– Что же вы тогда предлагаете, Карло?

– Мы должны действовать очень осторожно, ваше преосвященство. Если Ландау действительно израильский агент, то мы с помощью наших друзей из европейских спецслужб можем серьезно осложнить ему жизнь. И одновременно следует позаботиться о том, чтобы он ничего не нашел. – Касагранде помолчал, потом добавил: – Боюсь, мы в свое время не довели до конца одно дело. Изучив материалы, обнаруженные в квартире профессора Штерна, я пришел к выводу, что у него был сообщник, человек, доставлявший нам проблемы и в прошлом.

Кардинал раздраженно поморщился, но его черты тут же обрели прежнее выражение спокойной сосредоточенности, как обретает неподвижность гладь утреннего пруда, возмущенная случайно брошенным камнем.

– А как же другие аспекты вашего расследования, Карло? Вам удалось установить имена тех, кто допустил утечку информации, из-за чего документы, собственно, и попали в руки профессора Штерна?

Касагранде покачал головой. Сколько часов просидел он над материалами, присланными из Мюнхена! Блокноты, записные книжки, компьютерные файлы – он просмотрел все, отыскивая малейшие зацепки, которые помогли бы раскрыть личности предателей, передавших информацию Штерну. Пока не удалось найти ничего. Профессор самым тщательным образом уничтожил все следы. Можно подумать, что бумаги ему вручил призрак.

– Боюсь, это остается тайной, ваше преосвященство. Если сей акт предательства был совершен кем-то из Ватикана, то допускаю, что мы никогда не узнаем правды. В курии умеют плести такого рода интриги.

Эта реплика заставила кардинала улыбнуться. Некоторое время они шли молча. Бриндизи задумчиво смотрел под ноги.

– Два дня назад я встречался за ленчем со святым отцом, – первым заговорил он. – Как мы и думали, его святейшество твердо намерен следовать своей программе примирения с евреями. Я попытался отговорить его, но из этого ничего не вышло. На следующей неделе он собирается посетить Большую синагогу.

Роберто Пуччи плюнул на землю. Карло Касагранде тяжело вздохнул. Новость, сообщенная кардиналом, не застала его врасплох. У них был свой источник, секретарь, работавший в штате святого отца, член братства, сообщавший обо всем происходящем в appartamento.[11] В последние недели он предупреждал о грядущей сенсации крупного масштаба.

– Папа-смотритель, – презрительно бросил Пуччи. – Надо указать ему его место.

Касагранде затаил дыхание в ожидании, что финансист предложит свое излюбленное решение и этой проблемы, но, похоже, такой вариант не пришел в голову даже ему.

– Святого отца уже не устраивает просто очередное заявление с выражением сожаления по поводу наших прошлых размолвок с евреями. Он собирается открыть секретный архив.

– Не может быть… – недоверчиво произнес Касагранде.

– Боюсь, что может. Вопрос заключается в том, что найдут в этих архивах историки, если он все же их откроет.

– Все упоминания о встрече в монастыре оттуда изъяты. Что касается свидетелей, то о них позаботились, а их личные досье уничтожены. Если святой отец создаст новую комиссию по изучению архивов, она не обнаружит там ничего взрывоопасного. Разумеется, если евреям не удастся реконструировать работу профессора Штерна. Если же это произойдет…

– …то и церковь, и Учреждение окажутся в весьма неприятном и опасном положении, – закончил за Касагранде кардинал. – Ради блага церкви и всех, кто в нее верит, нужно, чтобы соглашение осталось тайной.

– Да, ваше преосвященство.

Роберто Пуччи закурил сигарету.

– Возможно, наш друг в appartamento сумеет указать святому отцу на ошибочность его решения.

– Я уже пытался сделать это, дон Пуччи. По словам нашего друга, папа твердо намерен идти дальше, невзирая на советы секретарей или курии.

– С финансовой точки зрения инициатива святого отца может иметь катастрофические последствия, – сказал Пуччи, переключаясь с убийства на деньги. – Многие выражают желание вести дела с Ватиканом именно по причине его доброго имени. Если святой отец выполощет это имя в грязи истории…

Бриндизи согласно кивнул:

– В частных беседах святой отец часто высказывает желание вернуться к бедной церкви.

– Если он не будет осторожен, то это желание сбудется, – заметил Пуччи.

Кардинал взглянул на Касагранде.

– Collaborator,[12] – пробормотал он. – Вы полагаете, что он представляет серьезную угрозу?

– Да, ваше преосвященство.

– Что вам нужно от меня, Карло? Помимо, разумеется, моего одобрения.

– Только это, ваше преосвященство.

– А от дона Пуччи?

Касагранде посмотрел в непроницаемые черные глаза.

– Мне нужны его деньги.

Часть вторая

Монастырь у озера

8

Озеро Гарда, Италия

К северной оконечности озера Гарда Габриель подъехал уже после полудня следующего дня. По мере того, как он, следуя вдоль берега, спускался на юг, климат и растительность постепенно менялись, альпийская зона уступала место средиземноморской, а в открытое окно врывался прохладный влажный ветерок. Солнечные лучи ложились на серебристо-зеленоватые листья оливковых деревьев. Озерная гладь раскинувшегося внизу озера по-прежнему напоминала отполированную гранитную глыбу.

Городок Бренцоне только начинал приходить в себя после сонной сиесты, зевая открывающимися окнами растянувшихся вдоль берега баров и кафе; торговцы раскладывали незатейливый товар на узких мощеных улочках, поднимающихся вверх по отлогим склонам Монте-Бальдо. Габриель ехал до тех пор, пока не увидел «Гранд-отель» – шафранового цвета виллу на краю города.

Во дворе его встретил коридорный, энтузиазм которого позволял предположить, что бедняга давно лишен радости человеческого общения. Фойе выглядело так, словно перенеслось из какого-то другого времени. Габриель даже подумал, что, пожалуй, не удивился бы, увидев примостившегося в темном углу на краешке пыльного старомодного кресла Франца Кафку с блокнотом на коленях. В примыкающей к фойе столовой пара скучающих официантов неспешно расставляли на столах обеденные приборы. Судя по всему, большинству столов предстояло остаться незанятыми.

Портье у стойки при приближении гостя выпрямился. Габриель взглянул на приколотую к блейзеру серебристо-черную табличку с именем – Джанкомо. Светловолосый и голубоглазый, с квадратными плечами прусского вояки, Джанкомо смотрел на посетителя не без любопытства.

Габриель назвался Эхудом Ландау из Тель-Авива, продемонстрировав при этом неплохое, хотя и далекое от совершенства знание итальянского. Портье, похоже, даже обрадовался. Когда же Габриель упомянул профессора Штерна, человека, побывавшего здесь примерно два месяца назад и забывшего свои очки, Джанкомо медленно покачал головой.

Память его несколько улучшили пятьдесят евро, которые гость положил на стойку.

– Герр Штерн! – Голубые глаза ожили. – Писатель из Мюнхена. Да, я хорошо его помню. Он останавливался здесь на три ночи.

– Профессор Штерн был моим братом.

– Был?

– Его убили в Мюнхене десять дней назад.

– Примите мои соболезнования, синьор Ландау, но, может быть, я должен говорить о профессоре Штерне с мюнхенскими полицейскими, а не с его братом.

Когда Габриель сообщил, что проводит собственное расследование, портье задумчиво нахмурился.

– Боюсь, что не смогу рассказать вам ничего ценного. Я лишь уверен, что его смерть не имеет никакого отношения к пребыванию в Бренцоне. Видите ли, большую часть времени ваш брат провел в монастыре.

– В монастыре?

Консьерж вышел из-за стойки.

– Идите за мной.

Он провел Габриеля через фойе, отворил дверь на террасу, с которой открывался вид на озеро, и остановился у балюстрады. Недалеко от них, на выступающей над краем озера скале, виднелось что-то похожее на окруженный зубчатой стеной замок.

– Монастырь Святого Сердца. В девятнадцатом веке там помещался санаторий. Сестры появились перед Первой мировой войной да так и остались.

– Вы не знаете, что делал там мой брат?

– Боюсь, что нет. Но почему бы вам не спросить мать-настоятельницу? Прекрасная женщина. Не сомневаюсь, что она будет рада помочь вам.

– У вас есть номер ее телефона?

Портье покачал головой:

– Нет. У сестер нет телефона. Они не любят, когда нарушают их уединение.


По обе стороны от высоких железных ворот стояли похожие на часовых высокие кипарисы. Габриель нажал кнопку звонка, и в это мгновение порыв холодного ветра с озера вихрем ворвался во двор и тронул ветви оливковых деревьев. Через секунду появился старик в черном замасленном комбинезоне. Когда Габриель сказал, что хочет поговорить с матерью Винченцей, старик молча кивнул и скрылся в монастыре, но вскоре вернулся, снял цепь с ворот и жестом пригласил Габриеля следовать за ним.

В холле гостя встретила монахиня с округлым лицом под серым с белым капюшоном и твердым взглядом из-за толстых стекол очков. Стоило Габриелю упомянуть имя Бенджамина, как ее лицо расплылось в радушной улыбке.

– Да, конечно, я его помню, – сказала она, беря Габриеля за руку. – Такой милый человек. Такой интеллигентный. Я вспоминаю его с большим удовольствием.

Услышав о том, что случилось с профессором Штерном, мать Винченца перекрестилась и задумчиво сложила руки под подбородком. Ее большие глаза наполнились слезами. Она взяла Габриеля за локоть.

– Пойдемте со мной. Вы должны все мне рассказать.

Возможно, сестры обители Бренцоне и дали обет бедности, но сам монастырь, несомненно, владел одним из самых дорогих объектов недвижимости на территории Италии. Общая комната, в которую привели Габриеля, представляла собой большую прямоугольную галерею с расставленной в виде отдельных уголков мебелью. Через высокие окна гость видел террасу и балюстраду и яркий ноготь поднимающейся над озером луны.

Они расположились в креслах у окна. Мать-настоятельница позвонила в маленький колокольчик и, когда в комнату вошла молоденькая монахиня, попросила принести кофе. Женщина кивнула и удалилась совершенно беззвучно, как будто ее монашеское платье было подбито бобровым мехом.

Габриель рассказал о смерти Бенджамина, старательно опуская наиболее мрачные подробности, чтобы не шокировать мать-настоятельницу. Тем не менее, пожилая женщина то и дело тяжело вздыхала и крестилась. К тому времени, когда он закончил, она пребывала в состоянии крайнего расстройства. Крошечная чашечка сладкого эспрессо, принесенного молоденькой монахиней, похоже, помогла ей успокоиться.

– Вы знали о том, что Бенджамин работал над книгой? – спросил Габриель.

– Конечно. Именно поэтому он и приезжал в Бренцоне.

– Он собирал какие-то материалы?

– Да.

Мать Винченца замолчала, потому что в комнату вошел сторож с охапкой дров.

– Спасибо, Личио, – сказала она, когда тот сложил дрова в корзину у камина.

Старик молча вышел.

– Если профессор и впрямь ваш брат, то почему же вы не знаете, над чем он работал? – поинтересовалась настоятельница.

– По каким-то неизвестным мне причинам Бенджамин держал свой нынешний проект в тайне. Даже от друзей и родных. – Габриель вспомнил разговор с профессором Бергером в Мюнхене. – О теме его исследования не знали и на факультете в университете Людвига-Максимилиана.

Мать Винченца, похоже, приняла это объяснение и после недолгого раздумья сказала:

– Ваш брат работал над книгой о евреях, нашедших убежище в церковных владениях во время войны.

Габриель задумчиво кивнул.

Книга о евреях, скрывавшихся в монастырях?

Возможно, хотя вряд ли эта тема могла вызвать интерес у Бенджамина и уж никак не объясняла той атмосферы секретности, которой он окружил свое исследование. Габриель решил подыграть.

– Что же привело его сюда?

Настоятельница взглянула на него и, наверное, приняла какое-то решение.

– Допивайте кофе, а потом я покажу вам, зачем ваш брат приезжал в Бренцоне.

Освещая путь фонариком, они спустились по крутой каменной лестнице. Внизу их встретил запах сырости и холод. Прямо перед ними лежал узкий коридор с арочными порталами. Что-то в этом мрачном, неприветливом подземелье заставляло вспомнить о катакомбах. На мгновение Габриель представил тусклый свет факелов, неясные фигуры скрывающихся от преследователей беглецов, осторожный шепот…

Мать Винченца повела его по коридору, ненадолго останавливаясь у каждого портала и освещая фонариком крохотные помещения, более похожие на кельи. Повсюду были видны следы сырости и ощущалась близость озера. Габриелю даже показалось, что он слышит, как над их головами плещутся о камень холодные воды.

– Сестры считали, что это единственное безопасное для беглецов место, – сказала наконец настоятельница, нарушая мрачную тишину. – Как вы сами понимаете, зимой здесь было ужасно холодно. Они, наверное, жутко страдали, особенно дети.

– Сколько же их укрывалось здесь?

– Обычно около дюжины человек. Иногда больше. Иногда меньше.

– Почему меньше?

– Некоторые перебирались в другие монастыри. Одна семья попыталась добраться до Швейцарии. На границе их схватил швейцарский патруль и передал немцам. Мне говорили, что они умерли в Аушвице. Сама я во время войны была еще маленькой девочкой. Моя семья жила в Турине.

– Должно быть, то были тяжелые дни.

– Да, очень. Фашистские банды рыскали по всей стране, искали евреев. Несчастных выдавали за вознаграждение. Те, кто прятал евреев, сами подвергались суровым наказаниям. Так что сестры принимали этих людей с риском для себя.

– Тогда почему они это делали?

Она улыбнулась и положила руку ему на плечо.

– В церкви существует великая традиция, синьор Ландау. Священники и монахи считают себя обязанными давать приют беженцам и гонимым, помогать несправедливо обвиненным. Сестры Бренцоне укрывали евреев из христианского милосердия. И еще потому, что так повелел святой отец.

– Папа Пий повелел давать евреям приют в монастырях?

Она удивленно взглянула на него.

– Разумеется. И не только в монастырях, но и в церквах, больницах и школах. Все церковные учреждения получили распоряжение открывать свои двери перед евреями.

Луч фонарика вырвал из темноты толстую крысу с крохотными желтыми глазками, которая тут же юркнула в щель, царапнув когтями по каменному полу.

– Благодарю вас, мать Винченца, – сказал Габриель. – Думаю, я увидел достаточно.

– Как пожелаете. – Монахиня, однако, не тронулась с места, продолжая сверлить гостя пронзительным взглядом. – Не надо печалиться, синьор Ландау. Благодаря сестрам Бренцоне скрывавшиеся здесь люди смогли выжить. Это место не для слез. Это место радости. И надежды.

Не дождавшись ответа, она повернулась и стала подниматься вверх по ступенькам. Усилившийся к вечеру ветер хлестнул по тяжелой юбке ее платья.

– У нас сейчас ужин, так что, если пожелаете, можете присоединиться.

– Вы очень добры, но мне не хотелось бы докучать вам своим присутствием. Я и так отнял у вас слишком много времени.

– Вовсе нет.

У ворот Габриель остановился и повернулся к матери Винченце.

– Вы знаете имена тех, кто скрывался здесь? – неожиданно спросил он.

Вопрос удивил настоятельницу. Она еще раз внимательно посмотрела на гостя и покачала головой.

– Боюсь, их имена унесли годы.

– Жаль.

Она медленно кивнула.

– Да, очень.

– Позвольте мне задать вам еще один вопрос, мать Винченца.

– Разумеется.

– Вы испрашивали у Ватикана разрешение на разговор с Бенджамином?

Настоятельница гордо вскинула голову.

– Мне не требуется разрешение какого-то бюрократа из курии. Я сама знаю, с кем разговаривать, а с кем нет. Только Бог может повелевать мной. И Он приказал мне рассказать вашему брату о евреях Бренцоне.


Кабинет матери Винченцы помещался в уютной комнате с видом на озеро на втором этаже. Закрыв и заперев за собой дверь, она села к скромному письменному столу и выдвинула верхний ящик. Там, скрытый картонной коробкой с карандашами и скрепками, лежал сотовый телефон. Вообще-то хранение такого устройства противоречило строгим правилам монастырской жизни, но человек из Ватикана уверил ее, что с учетом обстоятельств данный случай не будет рассматриваться как нарушение.

Осторожно, точно следуя полученным инструкциям, настоятельница включила телефон и набрала некий номер в Риме. Через несколько секунд она услышала гудок. Это ее удивило. Но прозвучавший вслед за этим мужской голос удивил женщину еще больше.

– Это мать Винченца…

– Я знаю, кто это, – по-деловому коротко и строго произнес голос.

Только тогда настоятельница вспомнила, что ее инструктировали никогда не называть в телефонном разговоре ничьих имен. Какая же она дура!

– Вы просили позвонить, если в монастыре появится человек, расспрашивающий о профессоре. – Она сделала паузу, ожидая, что тот, кто снял трубку, скажет что-то, но он молчал. – Приходили сегодня во второй половине дня.

– Как он себя назвал?

– Он представился Ландау. Эхудом Ландау, из Тель-Авива. Братом профессора.

– Где он сейчас?

– Я не знаю. Возможно, остановился в старом отеле.

– Можете узнать?

– Думаю, что да.

– Узнайте и перезвоните мне.

Связь прервалась.

Мать Винченца осторожно убрала телефон на место, прикрыла его картонной коробкой и задвинула ящик.


Габриель решил переночевать в Бренцоне и вернуться в Венецию утром следующего дня. Покинув монастырь, он пешком возвратился в отель и прошел в свою комнату. Перспектива обеда в унылой гостиничной кантине показалась ему слишком невеселой, поэтому Габриель предпочел прогуляться по берегу и съесть рыбы в небольшом ресторанчике, где ужинали местные жители. Белое вино тоже было местное и очень холодное.

Мысли невольно возвращались к тому, с чем он столкнулся в Мюнхене: руны и свастика на стене в квартире Бенджамина; кровавое пятно на полу, там, где умер друг; детектив Вайс, преследовавший его по ночному городу. Теперь к этим образам добавились новые: угрюмый, сырой подвал монастыря Бренцоне; мать-настоятельница, спускающаяся по крутой каменной лестнице.

Габриель не сомневался, что Бенджамина убили те, кто хотел заставить его замолчать. Только это объясняло отсутствие компьютера в квартире, как и отсутствие вообще каких-либо свидетельств того, что убитый писал книгу. Зная, над чем работал покойный, Габриель сумел бы определить, кто и почему убил его. К сожалению, у него не было почти ничего, за исключением свидетельства пожилой монахини, утверждавшей, что Бенджамин собирал материалы о евреях, нашедших во время войны убежище в монастырях и других церковных учреждениях. В общем, эта тема не казалась настолько опасной, чтобы устранять разрабатывающего ее человека.

Расплатившись по счету, Габриель направился к отелю. Он не спешил и не смотрел по сторонам, а брел по узким извилистым улочкам туда, куда они вели. И мысли его, как будто отражая это блуждание по вечернему городку, тоже текли наугад, тычась в тупики. Инстинктивно он подошел к проблеме с точки зрения реставратора. Книга Бенджамина стала для него картиной, пострадавшей настолько сильно, что осталось только полотно с несколькими пятнами цвета и фрагментом первоначального наброска. Если бы Бенджамин был одним из старых мастеров, Габриель изучил бы все другие его работы. Проанализировал бы технику и основные тенденции письма того периода. Короче говоря, прежде чем приступать к реставрации, собрал бы как можно больше самого разного рода сведений о самом художнике.

Пока в распоряжении Габриеля было слишком мало материала, чтобы браться за дело, зато прогулка по улицам Бренцоне преподнесла ему еще одно малоприятное открытие: во второй раз за последние дни его взяли под наблюдение.

Свернув за угол, Габриель быстро миновал ряд уже закрытых магазинчиков и, оглянувшись, обнаружил преследователя – неясную тень худого и сутулого человека, передвигавшегося с ловкостью бродячего кота.

Габриель проскользнул в темный подъезд жилого дома и замер, прислушиваясь. Шаги стали затихать, а потом и вообще растаяли в ночи. Габриель вышел на улицу и направился к отелю. Хвост исчез.


Консьерж по имени Джанкомо все еще дежурил за стойкой. Бережно, словно бесценную реликвию, протянув гостю ключ, он поинтересовался, как понравился синьору ужин.

– Спасибо, все было замечательно.

– Может быть, завтра вечером вы почтите своим вниманием нашу кухню.

– Возможно, – небрежно бросил Габриель, опуская ключ в карман. – Мне хотелось бы взглянуть на счет Бенджамина за те два дня, которые он провел здесь. Меня особенно интересуют телефонные звонки. Не исключено, что они помогут мне в расследовании.

– Конечно, синьор Ландау, я понимаю, но, боюсь, предоставление такого рода информации является нарушением проводимой отелем политики полной конфиденциальности. Уверен, вы и сами это прекрасно понимаете.

Габриель указал на то, что поскольку Бенджамин уже не числится среди живых, то и беспокойство по поводу нарушения тайны его частной жизни несколько неуместно.

– Извините, но правила распространяются как на живых, так и на мертвых, – заявил консьерж. – Вот если такого рода информацию затребует полиция, то мы, разумеется, будем обязаны ее предоставить.

– Эта информация очень важна для меня, – пояснил Габриель. – Я бы даже хорошо заплатил за нее.

– Вы бы заплатили? – Портье потер подбородок. – Полагаю, эти сведения обойдутся вам в пятьсот евро. – Он выдержал паузу, давая гостю возможность переварить услышанное. – И конечно, авансом.

– Конечно.

Габриель отсчитал деньги и положил их на стойку. Джанкомо провел над банкнотами рукой, и они исчезли.

– Идите в номер, синьор Ландау. Я сделаю распечатку и сам ее принесу.

Габриель поднялся по лестнице, вошел в комнату, закрыл дверь и, подойдя к окну, выглянул на улицу. Никого. По крайней мере, так ему показалось. Он сел на кровать и начал раздеваться. Под дверью появился и проскользнул в комнату синий конверт. Габриель подобрал его и вынул листок, потом включил настольную лампу и внимательно изучил счет. За два дня пребывания в отеле Бенджамин сделал всего лишь три звонка. Два – в свою мюнхенскую квартиру, чтобы прочитать поступившие на автоответчик сообщения, и один – в Лондон.

Габриель поднял трубку и набрал номер. Ему ответил автомат:

– Вы позвонили в офис Питера Мэлоуна. Извините, но меня сейчас нет. Пожалуйста, оставьте сообщение…

Питер Мэлоун? Известный своими расследованиями британский репортер. Зачем Бенджамину связываться с таким человеком? Габриель сложил счет, убрал листок в конверт и уже собирался открыть дипломат, когда зазвонил телефон.

Он протянул руку, но заколебался. Никто не знал, что он здесь, не считая портье и человека, следившего за ним в городе. Возможно, телефон Мэлоуна определил его номер, и теперь репортер перезванивает сам. Лучше узнать, чем остаться в неведении. Габриель снял трубку и прислушался.

Тишина.

– Да?

– Мать Винченца лжет вам, как лгала и вашему другу. Найдите сестру Регину и Мартина Лютера. Тогда вы узнаете правду о том, что произошло в монастыре.

– Кто вы?

– Не возвращайтесь обратно в отель. Здесь небезопасно.

Щелк.

9

Гриндельвальд, Швейцария

Мужчина, живший в большом шале в тени Айгера, считался нелюдимым даже по стандартам горных районов Центральной Швейцарии. Поставив своей целью быть в курсе того, что о нем говорят, он узнал о себе много интересного. В барах и кафе Гриндельвальда высказывались самые разные версии относительно его рода занятий. Некоторые считали отшельника удачливым частным банкиром из Цюриха, другие называли его владельцем крупного химического концерна в Цуге. Кое-кто полагал, что, родившись в богатой семье, он вообще ничем не занимается. Ходили безосновательные слухи о его причастности к нелегальной торговле оружием или отмыванию денег. Девушка, приходившая убирать в шале, рассказывала, что видела на кухне много дорогих медных горшков и всевозможных поварских инструментов. Эти рассказы послужили источником для выдвижения версии о том, что затворник на самом деле шеф-повар или ресторатор. Последнее предположение нравилось ему больше всех прочих. Он всегда думал, что если бы не ступил на нынешнюю стезю, то с удовольствием посвятил бы жизнь кулинарии.

Небольшое число поступавших в шале почтовых отправлений были адресованы Эрику Ланге. Он говорил по-немецки с акцентом жителя Цюриха, но с певучими модуляциями, свойственными уроженцу долин Центральной Швейцарии, а все покупки делал в городском супермаркете «Мигрос», причем всегда расплачивался наличными. К нему не приезжали гости, и его никогда не видели в компании женщины. Иногда он надолго исчезал. Когда его спрашивали о роде занятий, он отделывался общими фразами о некоем бизнесе. Когда же собеседник проявлял настойчивость, серые глаза становились вдруг такими холодными, что лишь немногим доставало храбрости продолжать разговор на затронутую тему.

Вообще же он производил впечатление человека, у которого слишком много свободного времени. С декабря по март, когда на склонах лежал снег, его видели катающимся на лыжах. Лыжником он был умелым, катался быстро, но без лихачества и обладал как силой и выносливостью бегуна, так и подвижностью и ловкостью слаломиста. Экипировка у него была первоклассная, но подобрана так, чтобы не привлекать внимания. Поднимаясь вверх на подъемнике, он ни с кем не разговаривал. Летом, когда снег сходил, он каждое утро покидал шале и отправлялся в горы. Высокий и плотный, с узкими бедрами и широкими плечами, мускулистыми ногами и скульптурными икрами, он, казалось, был создан именно для таких долгих пеших прогулок. По каменистым горным склонам он передвигался с грацией большой кошки и, похоже, никогда не уставал.

Обычно он останавливался у подножия Айгера, делал несколько глотков из фляги и, прищурясь, смотрел вверх, на обдуваемый ветром крутой склон. Сам он никогда не поднимался и считал тех, кто бросал вызов Айгеру, величайшими идиотами. Иногда до шале долетал шум спасательных вертолетов, а иногда и сам он, вооружившись цейсовским биноклем, видел болтающихся на веревках мертвых альпинистов, раскачиваемых знаменитым айгерским ветром. К горе он относился с величайшим уважением. Айгер, как и человек, известный под именем Эрика Ланге, был непревзойденным убийцей.


Незадолго до полудня Ланге соскочил с подъемника, чтобы совершить последний в этот день спуск. Внизу он свернул в небольшую сосновую рощу, откуда скатился прямо к задней двери шале. Снял лыжи и перчатки и набрал код на панели рядом с дверью. Вошел. Сбросил куртку и брюки. Поставил лыжи на специальную стойку. Поднялся наверх. Там принял душ и переоделся в плотные брюки, темно-серый кашемировый свитер и ботинки на толстой подошве. Укладывать дорожную сумку не было необходимости – она всегда стояла наготове.

Ланге задержался у зеркала, чтобы еще раз убедиться в том, что все в порядке. Волосы – переплетение светлых, будто выгоревших на солнце, и седых прядей. Глаза, лишенные природного цвета и хорошо сочетающиеся с контактными линзами. Лицо, черты которого периодически подвергались изменениям в одной частной клинике под Женевой. Он надел очки в толстой оправе, втер гель в волосы и зачесал их со лба назад. Удивительно, как незначительные, казалось бы, детали способны изменять внешность.

Ланге прошел в спальню. Там, внутри большого платяного шкафа, находился сейф. Повернув несколько раз диск, он набрал нужную комбинацию и потянул на себя тяжелую дверцу. В сейфе хранилось все то, что требовалось человеку его профессии: фальшивые паспорта, большая сумма денег в валютах разных стран, разнообразное оружие. Ланге набил бумажник швейцарскими франками и взял девятимиллиметровый пистолет Стечкина, свой любимый. Потом положил оружие в сумку, запер сейф, спустился вниз, вышел из дома и сел в седан «ауди». Его путь лежал в Цюрих.


Человек по кличке Леопард. В жестокой истории европейского политического экстремизма не было другого террориста, которого подозревали бы в большем количестве пролитой крови. Наемный убийца, одинокий волк, он действовал по всему континенту и оставлял за собой след из мертвых тел и взрывов бомб от Афин до Лондона, от Мадрида до Стокгольма. Леопард работал на «Фракцию Красной армии» в Западной Германии, на «Красные бригады» в Италии, на «Аксьон директ» во Франции. Он убил британского генерала по заказу Ирландской республиканской армии и испанского министра для баскской сепаратистской группировки ЭТА.

Долгим и плодотворным было сотрудничество Леопарда с палестинскими террористами. Он совершил ряд похищений и убийств по приказу палестинского фанатика-диссидента Абу Нидаля. Именно Леопард, как предполагалось, стоял за осуществленными одновременно нападениями на римский и венский аэропорты в декабре 1985 года, в результате которых погибло девятнадцать и было ранено сто двадцать человек.

Со времени его последней операции – убийства французского промышленника в Париже – прошло девять лет. Многие в западноевропейских службах безопасности и разведки считали, что Леопард мертв, что его убили в ходе разборки с одним из прежних клиентов. Некоторые вообще сомневались в том, что он когда-либо существовал.


К тому времени, когда Эрик Ланге приехал в Цюрих, на город спустилась ночь. Он припарковал машину на одной весьма неприятной улочке севернее железнодорожного вокзала и пешком добрался до отеля «Сен-Готар», неподалеку от Банхофштрассе. Комнату для гостя зарезервировали заранее. Отсутствие багажа не удивило портье. Ввиду своего месторасположения и репутации тихого заведения отель часто использовался для деловых встреч, слишком конфиденциальных, чтобы устраивать их даже в кабинетах какого-нибудь частного банка. Ходили слухи, что в «Сен-Готаре» останавливался даже Гитлер, приезжавший в Цюрих для переговоров со швейцарскими банкирами.

Поднявшись на лифте в свою комнату, Ланге завесил шторы и немного переставил мебель. На середину комнаты он передвинул кресло, повернув его в сторону двери, а перед креслом поставил низенький круглый кофейный столик. На стол Ланге положил два предмета: небольшой, но мощный фонарик и пистолет. Потом сел в кресло и выключил свет. Темнота была полная.

В ожидании клиента Ланге попивал красное вино из мини-бара, оказавшееся не самого лучшего качества. Он никогда не встречался ни с курьерами, ни с посредниками. Если кто-то желал воспользоваться его услугами, то должен был набраться смелости предстать перед ним лично, показать свое лицо. Настаивая на этом, Ланге руководствовался не самомнением, а заботой о собственной безопасности. Он ценил себя дорого, так дорого, что нанять его могли только очень богатые люди, люди, искушенные в искусстве обмана и предательства, хорошо знающие, как заставить других расплачиваться за их грехи.

В 20.15, ровно в назначенное им время, в дверь постучали. Ланге взял в одну руку фонарик, в другую пистолет и позволил посетителю войти в темную комнату. Когда дверь снова закрылась, он включил свет. Луч фонарика уперся в маленького, хорошо одетого человека с обезьяньим клочком жестких седых волос. Ланге знал его: генерал Карло Касагранде, в прошлом шеф антитеррористической группы карабинеров, а ныне хранитель секретов Ватикана. Многие из бывших врагов генерала были бы счастливы оказаться на месте Ланге с пистолетом, наведенным на великого Касагранде, могильщика «Красных бригад», спасителя Италии. «Бригадисты» пытались убить его, но на время войны генерал ушел в подполье, жил в бункерах, скрывался в казармах. Не преуспев в охоте на него, террористы убили его дочь и жену. С того времени старый генерал уже никогда не был прежним, что, вероятно, и объясняло, почему он пришел сюда, в темную комнату цюрихского отеля, чтобы нанять профессионального киллера.

– У вас здесь как в исповедальне, – сказал по-итальянски Касагранде.

– Верно, – на том же языке ответил Ланге. – Можете, если хотите, опуститься на колени.

– Предпочитаю остаться на ногах.

– Досье у вас с собой?

Касагранде поднял дипломат. Ланге чуть сместил руку, так, чтобы гость из Ватикана увидел пистолет. Генерал делал все очень медленно, словно обращался со взрывчаткой. Он открыл дипломат, достал из него большой пакет из плотной бумаги и положил на стол. Ланге пододвинул пакет той рукой, в которой держал пистолет, и вытряхнул содержимое на колени. Чуть погодя он поднял голову.

– Я огорчен. Рассчитывал, что меня попросят убить папу римского.

– Вы бы и это сделали, да? Убили бы вашего папу?

– Он не мой папа. Но на ваш вопрос отвечаю – да, я бы убил его. И если бы наняли меня, а не турка-маньяка, Поляк умер бы тогда на площади Святого Петра.

– Мне остается лишь благодарить Господа, что КГБ не воспользовался вашими услугами. Одному Богу известно, сколько грязных дел вы совершили по их заказу.

– Вы говорите о КГБ? Думаю, они ни при чем. Полагаю, вы тоже так думаете, генерал. КГБ, конечно, не питал к Поляку теплых чувств, но они не были настолько глупы, чтобы убивать его. Насколько мне известно, вы считаете, что заговор с целью убийства папы родился в недрах самой церкви. Потому-то результаты вашего расследования так и остались засекреченными. Перспектива явления миру личностей истинных заговорщиков выглядела слишком опасной для всех заинтересованных сторон. Куда удобнее указать пальцем в сторону и возложить вину, пусть даже не имея на то доказательств, на Москву, чем назвать подлинных врагов Ватикана.

– Времена, когда мы устраняли разногласия, убивая пап, закончились со Средневековьем.

– Пожалуйста, генерал, не надо. Такие заявления недостойны человека вашего интеллекта и опыта. – Ланге бросил досье на столик. – Связь между этим человеком и профессором-евреем слишком очевидна. Я не возьмусь. Найдите кого-нибудь другого.

– Другого такого нет. И у меня нет времени на поиски приемлемого кандидата.

– Тогда это обойдется вам подороже.

– Сколько?

Пауза.

– Пятьсот тысяч. Авансом.

– Вам не кажется, что это чересчур?

– Нет, не кажется.

Касагранде сделал вид, что раздумывает, потом кивнул.

– Я хочу, чтобы вы, убив его, обыскали офис и уничтожили все материалы, имеющие отношение к профессору и книге. Я также хочу, чтобы вы доставили мне его компьютер. Привезите все в Цюрих и положите в тот же депозитный сейф, где оставляли материалы из Мюнхена.

– Перевозить компьютер только что убитого человека – не самое безопасное для убийцы занятие.

Касагранде посмотрел на потолок.

– Сколько еще?

– Дополнительно сто тысяч.

– Договорились.

– Я возьмусь за дело, когда деньги поступят на мой счет. Есть какой-то крайний срок?

– Это нужно было сделать вчера.

– Тогда вам следовало прийти ко мне двумя днями раньше.

Касагранде повернулся и вышел из комнаты. Эрик Ланге погасил фонарик и еще долго сидел в темноте, допивая вино.


Касагранде шел по Банхофштрассе, отворачиваясь от подувшего с озера холодного ветра. Как бы ему хотелось опуститься на колени и рассказать о своих прегрешениях какому-нибудь священнику, облегчив душу покаянием. Но сделать это он не мог. По правилам Учреждения его исповедником мог быть только член братства, а учитывая особенный характер работы генерала, в исповедники ему был назначен не кто иной, как сам кардинал Марко Бриндизи.

Выйдя на Тальштрассе, Касагранде прошел еще немного по тихой улочке с молчаливыми строениями из серого камня и современными административными зданиями и остановился наконец перед неприметной дверью. Латунная табличка на стене рядом с ней гласила:

БЕККЕР & ПУЛЬ

ЧАСТНЫЕ БАНКИРЫ

ТАЛЬШТРАССЕ, 26

Генерал нажал кнопку звонка и, подняв голову, посмотрел в рыбий глаз камеры наружного наблюдения, потом отвернулся. Через несколько секунд замок щелкнул, и Касагранде вошел в небольшую прихожую.

Герр Беккер уже ожидал его. Чопорный, суетливый и лысый, Беккер даже в тщательно скрываемом от посторонних глаз мире банкиров имел репутацию человека абсолютно благонадежного. Произошедший обмен информацией был короток и сводился к ненужной формальности. Касагранде и Беккер вели дела на протяжении нескольких лет и хорошо знали друг друга в лицо, хотя швейцарец не имел ни малейшего понятия ни о том, кто такой Касагранде, ни о том, откуда у него деньги. Даже при обычном разговоре генералу приходилось напрягать слух, чтобы расслышать голос банкира, говорившего едва ли не шепотом. Следуя за Беккером по коридору к хранилищу, Касагранде как ни старался, так и не уловил звука его шагов по полированному мраморному полу.

Они вошли в помещение без окон и практически без мебели, если не считать высокого стола. Герр Беккер оставил посетителя одного, но быстро вернулся с металлическим ящиком.

– Когда закончите, оставьте его на столе, – сказал банкир. – Если что-то понадобится, я за дверью.

Швейцарец вышел. Касагранде расстегнул пальто и снял подкладку, под которой находились пачки денег – та самая любезность, оказанная Роберто Пуччи. Итальянец переложил пачки в металлическую коробку.

Закончив, Касагранде позвал герра Беккера. Маленький швейцарец проводил его до двери и пожелал приятного вечера. Возвращаясь по Банхофштрассе, генерал поймал себя на том, что повторяет заученные наизусть и такие утешающие слова покаянной молитвы.

10

Венеция

Ранним утром следующего дня Габриель вернулся в Венецию. Он оставил «опель» на автостоянке возле железнодорожного вокзала и на речном такси доехал до церкви Святого Захарии. Как обычно, не сказав ни слова коллегам, реставратор поднялся на подмостки и скрылся за пологом. После трехдневного отсутствия они – он и Дева Мария – встретились как чужие, но с неспешным течением часов мало-помалу начали снова привыкать друг к другу. От нее исходило ощущение покоя, а полная концентрация, необходимое требование такого рода работы, понемногу отодвинула проблему расследования смерти Бенджамина в дальний уголок сознания.

Габриель сделал перерыв, чтобы приготовить свежие краски, и мысли на короткое время перенесли его от Беллини к маленькому городку на берегу озера. Утром, позавтракав в отеле, Габриель прогулялся до монастыря и попросил позвать мать-настоятельницу. Когда она появилась, он попросил разрешения поговорить с сестрой Региной.

Мать Винченца заметно смутилась и объяснила, что в монастыре нет никого с таким именем. Когда же Габриель спросил, была ли когда-нибудь в обители женщина, которую звали Региной, она покачала головой и предложила синьору Ландау уважать обычаи монастыря и больше не приходить. После этого мать-настоятельница повернулась, пересекла двор и исчезла за дверью.

Заметив подстригавшего кусты сторожа, Габриель попытался привлечь его внимание, но старик, едва услышав голос гостя, поспешно скрылся в глубине сада. Подумав, Габриель пришел к выводу, что именно Личио следил за ним накануне и он же звонил ему вечером в отель. Похоже, старик сильно испуган. Усугублять положение сторожа было – по крайней мере в тот момент – ни к чему. Более перспективным представлялось сосредоточить внимание на самом монастыре. Если мать Винченца говорила правду и в обители действительно скрывались преследуемые нацистами евреи, то сей факт должен был упоминаться где-то еще.

По пути в Венецию на глаза ему несколько раз попадалась серая «ланчия». На подъезде к Вероне Габриель свернул с автострады и проехал к историческому центру города, где совершил ряд проверенных маневров, рассчитанных на то, чтобы оторваться от хвоста. То же самое он повторил в Падуе. Через полчаса, вырвавшись на дорогу к Венеции, Габриель прислушался к ощущениям – тревожное чувство ушло.

Он работал над алтарем весь день и значительную часть вечера, а в семь часов вышел из церкви и отправился в офис Франческо Тьеполо на Сан-Марко. Руководитель проекта сидел за широким дубовым столом, обложившись стопками бумаг. В свое время высококлассный реставратор, Тьеполо давно оставил кисти и палитру, чтобы полностью посвятить себя дающему хорошую прибыль бизнесу. Увидев гостя, он улыбнулся ему и пригладил спутанную черную бороду. На улицах Венеции туристы часто принимали его за Лучано Паваротти.

За стаканчиком рипассо Габриель сообщил, что вынужден снова покинуть город на несколько дней для урегулирования личных дел. Закрыв лицо руками, Тьеполо выдал целую серию сочных итальянских ругательств и лишь затем посмотрел на реставратора наполненными отчаянием глазами.

– Марио, через шесть недель почтенная церковь Святого Захарии должна снова открыться перед публикой. Если она не откроется через шесть недель, восстановленная в прежнем величии, меня отволокут в подвал Дворца дожей и предадут ритуальной казни, выпустив кишки наружу. Я достаточно ясно выражаюсь? Если ты не закончишь Беллини, моя репутация будет погублена.

– Мне уже немного осталось, Франческо. Надо лишь уладить кое-какие личные дела.

– Что за дела?

– Смерть близкого человека.

– Правда?

– Не задавай мне больше вопросов, Франческо.

– Делай то, что нужно, Марио, но запомни одну вещь. Если я посчитаю, что Беллини в опасности, что ты можешь не успеть отреставрировать его к сроку, то сниму тебя с проекта и передам дело Антонио.

– Ты не хуже меня знаешь, что Антонио не тот человек, который в состоянии отреставрировать Беллини.

– А что еще ты мне предложишь? Заняться этим самому? Ты не оставляешь мне выбора.

Гнев Тьеполо, как обычно, быстро улетучился, и он налил себе еще рипассо. Габриель взглянул на стену за спиной хозяина офиса. Среди фотографий отреставрированных фирмой Тьеполо церквей и школ одна привлекла внимание гостя. На ней Тьеполо прогуливался по ватиканскому саду с самим папой римским Павлом VII.

– Ты удостоился личной аудиенции у папы?

– Вообще-то это никакая не аудиенция. Все было не так формально.

– Расскажи.

Франческо опустил голову, потом сдвинул в сторону бумаги и порылся в ящике стола. Даже малоопытный дознаватель понял бы, что он не горит желанием отвечать на этот вопрос.

– Я не люблю об этом говорить, но мы с его святейшеством старые друзья.

– Вот как?

– Когда святой отец был патриархом Венеции, мы довольно тесно сотрудничали с ним. Его самого можно назвать в каком-то смысле реставратором. О, какие между нами вспыхивали баталии! Сейчас у нас прекрасные отношения. По крайней мере раз в месяц я езжу в Рим, чтобы поужинать с ним. Он всегда готовит сам. Специализируется на тунце и спагетти, но каждый раз пересыпает красного перца, так что потом мы всю ночь потеем. Настоящий боец! И кулинарный садист.

Габриель поднялся и улыбнулся.

– Ты ведь не подведешь меня, Марио? – с надеждой спросил Тьеполо.

– Подвести друга il papa? Конечно, нет, Франческо. Увидимся через пару дней.


Старое гетто казалось вымершим – дети не играли на площади, в кафе не сидели старики, из высоких жилых домов не доносилось ни единого звука. Только в нескольких домах горел свет, и лишь на мгновение на Габриеля пахнуло ароматом мяса и жарящегося в оливковом масле лука. Если бы не эти мимолетные признаки жизни, он вполне мог почувствовать себя человеком, забредшим в город-призрак, место, где сохранились дома и магазины, но которое уже давно покинули люди.

Булочная, где он в последний раз встречался с Шамроном, была закрыта. Габриель прошел дальше по улице, до дома номер 2899, табличка на двери которого сообщала, что здесь расположена еврейская община Венеции. Он нажал кнопку звонка, и ему почти сразу же ответил женский голос невидимого интеркома:

– Да, чем могу помочь вам?

– Меня зовут Марио Дельвеккио. Мне нужно встретиться с раввином.

– Подождите секундочку, пожалуйста.

Габриель повернулся спиной к двери и оглядел площадь. Секундочка растягивалась. На оккупированных Израилем территориях шла война. Все нервничали. По всей Европе еврейские общины усиливали меры безопасности. Венеция пока оставалась в стороне, но в Риме, во французских и австрийских городах уже осквернялись кладбища и синагоги, а сами евреи подвергались нападениям на улицах. Газеты писали, что такой волны открытого антисемитизма, захлестнувшей континент, не было со времен Второй мировой войны. В такие времена Габриель сожалел о том, что вынужден скрывать свою национальную принадлежность.

Наконец за спиной что-то загудело, и замок щелкнул. Габриель вошел, закрыл за собой дверь и оказался в темном коридоре, в самом конце которого виднелась еще одна дверь. Когда Габриель приблизился, она тоже открылась.

Его впустили в крохотную комнатушку. Наверное, находясь под впечатлением царящей в гетто атмосферы запустения и упадка, он приготовился к встрече с итальянской версией фрау Ратцингер, устрашающего вида старухой, облаченной в траурные вдовьи одеяния. Однако, к немалому удивлению гостя, его приветствовала высокая, очень красивая женщина лет тридцати. В ее черных блестящих вьющихся волосах мелькали золотисто-каштановые и медно-рыжие пряди. Едва удерживаемые сзади заколкой, они рассыпались мятежными струями по крепким, атлетическим плечам. В глазах цвета жженого сахара поблескивали золотые крапинки. Губы выглядели так, словно за ними постоянно таилась улыбка. Незнакомка, похоже, вполне сознавала, какое впечатление производит ее внешность на гостей.

– Рабби сейчас в синагоге, на вечерней службе. Меня попросили занять вас до его возвращения. Я – Кьяра. Хотите кофе? Я только что сварила.

– Спасибо.

Женщина налила кофе из кофеварки, положила сахар, не спрашивая гостя о его предпочтениях, и передала чашку. На его пальце она заметила следы краски. Габриель отправился в гетто сразу после разговора с Тьеполо и не успел как следует вымыть руки.

– Вы художник?

– Не совсем. Я реставратор.

– Как интересно. Над чем работаете сейчас?

– Участвую в проекте восстановления церкви Святого Захарии.

Она улыбнулась:

– Это одна из моих любимых церквей. И над чем же именно трудитесь? Уж не над Беллини ли?

Габриель кивнул.

– Вы, должно быть, хороший мастер.

– Мы с Беллини, можно сказать, давние друзья, – скромно пояснил он. – Сколько людей собирается сейчас на Маарив?

– Обычно несколько стариков. Когда чуть больше, когда чуть меньше. Иногда по вечерам в синагоге нет никого, кроме рабби. Он же убежден в том, что день прекращения вечерней службы станет последним днем существования общины.

В этот момент в комнату вошел раввин. И снова Габриеля удивила его относительная молодость. Священник был примерно одного с ним возраста, энергичный и бодрый, а из-под узкополой шляпы струилась грива седых волос. Он крепко пожал протянутую руку и оценивающе посмотрел на Габриеля через стекло очков в стальной оправе.

– Я раввин Цолли. Надеюсь, моя дочь любезно приняла гостя в мое отсутствие. Последние несколько лет она провела в Израиле, и это не лучшим образом сказалось на ее манерах.

– Она была вполне любезна, но не сказала, что вы ее отец.

– Вот видите? Вечно у нее на уме какие-то проказы. – Раввин повернулся к дочери: – Ступай домой, Кьяра. Посиди с матерью. Мы не задержимся надолго. Идемте, синьор Дельвеккио. Думаю, в моем кабинете вам будет удобнее.

Женщина надела плащ и посмотрела на Габриеля:

– Меня очень интересует искусство реставрации. Хотелось бы взглянуть на Беллини. Можно мне как-нибудь заглянуть к вам в церковь, понаблюдать, как вы работаете?

– Ну вот опять, – вздохнул раввин. – Никакой обходительности. Все напрямик. Какие уж тут манеры.

– Я с удовольствием покажу вам алтарь. Сообщу, когда это будет удобно.

– Вы всегда можете застать меня здесь. Чао.

Раввин Цолли проводил Габриеля в свой кабинет с просевшими под тяжестью книг полками. В основном здесь была представлена иудаистская литература, причем, судя по разбросу представленных языков, раввин, как и Габриель, мог считаться полиглотом. Они сели в кресла, и раввин начал с того, на чем они закончили.

– Вы упомянули, что хотели бы поговорить о евреях, нашедших во время войны убежище в монастыре Святого Сердца в Бренцоне.

– Верно.

– Мне показалось интересным, что вы сформулировали вопрос именно так.

– Что же здесь странного?

– Дело в том, что я посвятил жизнь изучению и сохранению истории евреев в этой части Италии и никогда не сталкивался со свидетельствами того, что им предоставляли убежище в названном вами монастыре. Собственно, материалы, попадавшие мне на глаза, скорее позволяют предположить обратное: евреи попросили убежище и получили отказ.

– Вы абсолютно в этом уверены?

– Я уверен в этом настолько, насколько вообще можно быть в чем-то уверенным в подобной ситуации.

– Одна из монахинь рассказала, что во время войны в монастыре укрывалось около дюжины евреев. Она даже показала мне подвальные помещения, в которых они жили.

– Как зовут эту добрую женщину?

– Мать-настоятельница Винченца.

– Боюсь, мать-настоятельница сильно ошибается. Или, что гораздо хуже, намеренно вводит вас в заблуждение, хотя я и не решился бы выдвинуть такое обвинение против человека ее духовного звания.

Габриелю вспомнился поздний телефонный звонок в его номер в отеле.

Мать Винченца лжет вам, как лгала и вашему другу.

Раввин подался вперед и положил руку на плечо гостю.

– Скажите, синьор Дельвеккио, какой интерес представляет для вас это дело? Чисто академический?

– Нет, это личное дело.

– Тогда вы не будете возражать, если я задам вам личный вопрос? Вы еврей?

После некоторого колебания Габриель ответил, не солгав.

– Много ли вам известно о том, что произошло в годы войны? – снова спросил раввин.

– Мне стыдно в этом признаться, но мои знания определенно недостаточны.

– Поверьте, я к этому привык. – Раввин тепло улыбнулся. – Вам нужно кое-что увидеть.


Они пересекли темную площадь и остановились у ничем не приметного жилого дома. За открытым окном какая-то женщина готовила ужин в маленькой кухне. В соседней комнате три старушки сидели перед включенным телевизором. Над дверью Габриель заметил дощечку с надписью: «Израильский дом призрения». Здание было еврейским приютом.

– Прочитайте вот это.

Раввин зажег спичку и поднес к мемориальной табличке. Приют был основан в память о евреях, арестованных немцами и депортированных во время войны. Раввин погасил спичку и посмотрел на старых евреек.

– В сентябре тысяча девятьсот сорок третьего года, незадолго до падения режима Муссолини, немецкая армия оккупировала всю северную часть полуострова. Через несколько дней глава здешней еврейской общины получил распоряжение СС составить и передать немцам список всех проживающих в Венеции евреев.

– И что же он сделал?

– Он предпочел совершить самоубийство, предварительно оповестив общину, что времени почти нет. Сотни человек покинули город. Многие нашли убежище в церквах, монастырях или в домах простых итальянцев. Некоторые попытались перейти швейцарскую границу, но их не пропустили.

– И никто не нашел убежища в Бренцоне?

– У меня нет никаких доказательств того, что евреи из Венеции или, если на то пошло, откуда-то еще, скрывались в монастыре Святого Сердца. Напротив, в нашем архиве имеются письменные показания одной семьи, которая обратилась в этот монастырь, но получила отказ.

– Кто же остался в Венеции?

– Старики. Больные. Бедные, не имевшие средств, чтобы пуститься в путь или дать взятку. Ночью пятого декабря в гетто вошли итальянские полицейские и фашистские банды. Сто шестьдесят три человека были арестованы. Жителей подняли с кроватей и посадили на грузовики. Их отправили сначала в лагерь Фоссоли, а потом, в феврале, перевели в Аушвиц. Оттуда живым никто не вышел.

Раввин взял Габриеля за локоть, и они вместе медленно двинулись по краю площади.

– Облаву на римских евреев устроили двумя месяцами раньше. В пять тридцать утра шестнадцатого октября на территорию гетто ворвались более трех сотен эсэсовцев из дивизии «Мертвая голова». Переходя от дома к дому, они стаскивали евреев с постелей и загоняли в грузовики. Сначала их временно разместили в бараках военного училища примерно в полумиле от Ватикана. Некоторым из эсэсовцев захотелось увидеть купол большой базилики, и по их желанию маршрут был соответственно изменен. Когда конвой проходил мимо площади Святого Петра, некоторые из сидевших в кузовах грузовиков несчастных умоляли папу римского спасти их. Все указывает на то, что он был прекрасно осведомлен о случившемся в то утро в гетто. В конце концов, эти ужасные события разворачивались у него под окнами. Но он и пальцем не пошевелил.

– Сколько же их тогда взяли?

– Только в ту ночь более тысячи. Два дня спустя римских евреев погрузили в железнодорожные вагоны на станции Тибуртина и отправили на восток. Через пять дней тысяча шестьдесят душ погибли в газовых камерах Аушвиц-Биркенау.

– Но ведь многим удалось спастись, не так ли?

– Да, примечательно то, что четыре пятых итальянских евреев пережили войну. Как только немцы оккупировали север страны, тысячи человек устремились на юг, находя убежище в монастырях, католических школах и больницах. Других приютили простые итальянцы. На суде Адольф Эйхман показал, что каждый из переживших войну евреев обязан своей жизнью тому или иному итальянцу.

– Но разве они, итальянцы, не исполняли распоряжение Ватикана? Разве не права мать Винченца, говорившая о папской директиве?

– Церковь хочет, чтобы мы поверили именно в это, но, боюсь, не существует никаких свидетельств того, что Ватикан отдавал подобного рода указания, направленные на спасение евреев. Есть как раз основания полагать, что Ватикан не отдавал таких инструкций.

– Что же это за доказательства?

– У нас есть свидетельства многих евреев, которые пытались найти убежище на территории церковной собственности и получили отказ. Другим было предложено ради получения убежища перейти в католичество. Если бы папа распорядился открыть двери церквей и монастырей перед ищущими спасения евреями, никто, ни один монах и ни одна монахиня, не посмел бы его ослушаться. Спасавшие беглецов итальянские католики поступали так из сострадания и доброты, а не потому, что исполняли директивы верховного понтифика. Если бы они ждали инструкций, то, боюсь, еще больше итальянских евреев погибли бы в Аушвиц-Биркенау. Нет, никакой директивы не было. На самом деле, несмотря на неоднократные призывы со стороны союзников и обращения еврейских лидеров по всему миру, Пий так и не набрался мужества открыто выступить против массовых убийств европейских евреев.

– Но почему? Почему он молчал?

Раввин развел руками.

– Он оправдывался тем, что ввиду универсальности церкви не может становиться на ту или иную сторону, даже если одна из сторон – нацистская Германия. Осудив жестокости Гитлера, говорил Пий, ему пришлось бы осуждать также жестокости союзников. Он утверждал, что, высказавшись открыто, только усугубил бы положение евреев, хотя трудно представить, что могло бы быть хуже убийства шести миллионов. Пий видел себя государственным деятелем и дипломатом, актером на сцене европейского театра. Ему хотелось сыграть свою роль в таком урегулировании, чтобы в центре континента сохранилась сильная антикоммунистическая Германия. Впрочем, у меня есть на этот счет и собственная теория.

– В чем она состоит?

– Несмотря на публичные заявления о любви к еврейскому народу, его святейшество, на мой взгляд, был безразличен к нашей судьбе. Не забывайте о том, что он вырос в католической церкви, для которой антисемитизм является вопросом доктрины. Он приравнивал евреев к большевикам и придерживался того мнения, что евреев интересует только материальное. На протяжении тридцатых годов прошлого века, когда он исполнял обязанности государственного секретаря, официальные издания Ватикана печатали ту же антисемитскую мерзость, которую можно было найти в «Дер штюрмер». В одной из статей в ватиканском журнале «Ла Чивильта католика» всерьез обсуждалась возможность истребления евреев. По-моему, Пий искренне считал, что евреи получают по заслугам. С какой стати рисковать своей головой и тем более церковью ради народа, совершившего, на его взгляд, величайшее в истории преступление – убийство самого Бога?

– Тогда почему так много евреев после войны благодарили папу римского?

– Потому что евреи, оставшиеся в Италии, стремились сблизиться с христианами, а не задавать неудобных вопросов, касавшихся прошлого. В сорок пятом году более важным представлялось предотвратить еще один холокост, а не доискиваться правды. Для разметанных осколков сообщества речь просто шла о выживании.

Габриель и раввин Цолли вернулись туда, откуда начали круг по площади, и снова остановились у приюта, чтобы еще раз посмотреть на трех старушек перед телевизором.

– Как это сказал Христос? «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне». Посмотрите на нас: старейшая в Европе еврейская община сократилась до нескольких десятков человек. Несколько семей, несколько больных стариков, которые не уезжают, потому что смерть уже слишком близка. Все чаще и чаще я провожу вечернюю службу в полном одиночестве. Даже в Шаббат приходят немногие. Большинство присутствующих в Венеции – приезжие.

Он повернулся и внимательно посмотрел в лицо Габриелю, словно мог обнаружить там явные следы детства, проведенного в долине Джезриил.

– Каков ваш интерес в этом вопросе, синьор Дельвеккио? И прежде чем отвечать на мой вопрос, вспомните, что вы разговариваете с раввином.

– Боюсь, мое дело подпадает под категорию неприятных вопросов, которые лучше не задавать.

– Я боялся, что вы ответите нечто подобное. Помните одно. Память в этой части мира живет долго, а ситуация сейчас не самая благоприятная. Война, шахиды-самоубийцы… Может быть, не стоит ворошить осиное гнездо. Так что будьте осторожны, друг мой. Ради всех нас.

11

Рим

«Живая вода» была одним из немногих мест в Риме, где Карло Касагранде чувствовал себя в безопасности и без телохранителя. Вход в это заведение, расположенное на виа Монтероне, около Пантеона, отмечали лишь два шипящих газовых фонаря. Пройдя внутрь, Касагранде оказался перед большой статуей Девы Марии. К нему тут же подошла какая-то женщина и, назвав гостя по имени, взяла у него пальто и шляпу. Кожа у нее была цвета кофе, а яркое платье выдавало уроженку Берега Слоновой Кости. Как и весь обслуживающий персонал заведения, она принадлежала к членам «Миссии непорочного зачатия» – светской женской организации, связанной с кармелитами и включающей в себя в основном выходцев из Азии и Африки.

– Ваш гость уже здесь, синьор Касагранде, – сказала она на беглом, хотя и с сильным акцентом итальянском. – Следуйте, пожалуйста, за мной.

За скромным входом вполне мог скрываться темный и тесный зал с десятком столиков, но помещение, в которое провели Касагранде, было просторным и открытым, с бодряще-белыми стенами и высоким потолком. Все места, как обычно, были заняты, но в отличие от других римских ресторанов клиентура состояла исключительно из мужчин, причем преимущественно служащих Ватикана. Касагранде заметил по крайней мере четырех кардиналов. Многие из прочих походили на простых священников, но наметанный глаз генерала легко обнаруживал золотые цепи епископов и пурпурные канты кардиналов. К тому же обычный священник просто не мог позволить себе перекусить в «Живой воде», если, конечно, не получал поддержки от какого-нибудь зажиточного родственника. Даже его скромный по ватиканским меркам доход не выдержал бы обеда в этом ресторане. Однако сегодня Касагранде пришел сюда по делам, а деловые расходы покрывались со специального, весьма внушительного текущего оперативного счета.

Разговоры в зале стихли, когда Касагранде направился к своему привычному угловому столику. Объяснялось это просто. Часть его обязанностей заключалась как раз в том, чтобы насаждать строгий кодекс молчания. Ресторан «Живая вода», хотя и пользовался репутацией надежного места, был также рассадником разного рода слухов. Предприимчивые журналисты обряжались порой в сутаны и заказывали здесь столики только для того, чтобы подобрать хотя бы крошки свежих ватиканских скандалов.

Завидев Касагранде, Ахилл Бартолетти поднялся. Он был на двадцать лет моложе отставного генерала и находился сейчас на пике профессиональной карьеры и в расцвете сил. Неброский, тщательно выглаженный костюм, ухоженное смуглое лицо, крепкое и уверенное рукопожатие. Седины в густых волосах было ровно столько, чтобы придавать серьезности, но не старить. Плотно сжатые губы и мелкие, неровные зубы намекали на наличие в его натуре жестокости, что, как знал Касагранде, было недалеко от истины. И уж если на то пошло, то шеф безопасности Ватикана знал об Ахилле Бартолетти едва ли не все.

Такая осведомленность объяснялась просто: именно генерал обеспечивал успешное карьерное продвижение Бартолетти. Последний умел держать рот на замке, избегал споров, пользовался успехами других и оставался в стороне от их неудач. Будь Бартолетти священником курии, а не полицейским, он вполне мог бы уже подняться на самый верх. Благодаря великодушному покровительству Касагранде он занимал пост директора СИСДЕ – Службы разведки и безопасности Италии.

Касагранде сел, и разговоры за соседними столиками постепенно возобновились.

– Впечатляющее появление, генерал.

– Одному Богу известно, о чем они говорили до моего прихода. Но теперь, можете быть уверены, речи поостынут.

– Здесь сегодня много красного.

– Именно они меня больше всего и беспокоят. Прелаты курии просиживают здесь целыми днями в окружении подобострастных священников, которые им только поддакивают: «Да, ваше преосвященство. Конечно, ваше преосвященство. Как скажете, ваше преосвященство».

– Превосходно, ваше преосвященство, – добавил Бартолетти.

Он уже взял на себя смелость заказать первую бутылку и теперь налил вина в бокал Касагранде. Кухня в «Живой воде» была французская, вина тоже. Бартолетти сделал выбор в пользу превосходного «медока».

– Скажите, генерал, это только мое воображение или завсегдатаи действительно чем-то возбуждены?

«Неужели это так заметно?» – подумал Касагранде. Заметно настолько, что даже посторонний, в данном случае Бартолетти, обратил внимание на напряженную, предгрозовую атмосферу «Живой воды»? Поразмыслив, он решил, что, отмахнувшись от вопроса, поступил бы явно нечестно и тем самым нарушил бы хрупкие правила их сотрудничества.

– Для нового папства всегда характерен некоторый период неуверенности, – ответил Касагранде тщательно выверенным нейтральным тоном. – Люди присягнули и ждут, что будет дальше. По традиции, он обещал продолжать дело предшественника, но память о Поляке быстро уходит. Лукчези переделал папские апартаменты. Завсегдатаи, как вы их назвали, выжидают, что же будет дальше.

– И что будет дальше?

– Святой отец не посвящает меня, Ахилл, в свои планы относительно церкви.

– Но у вас же есть собственные надежные источники.

– Скажу так: он обособил себя от мандаринов курии и опирается на проверенных помощников из Венеции. В курии их называют Советом десяти. Слухи же ходят всякие…

– Например?

– Поговаривают, что он намерен осуществить программу «десталинизации» с целью ослабления посмертного влияния Поляка. Ожидаются крупные перемены в секретариате и конгрегации по доктрине веры. И это только начало.

И еще он собирается обнародовать самые мрачные из тайн ватиканских архивов, подумал Касагранде, но не поделился этим знанием с Бартолетти.

Шеф секретной службы подался вперед, горя желанием услышать больше.

– Но он же не подступится к Святой Троице самых животрепещущих вопросов, нет? Контроль за рождаемостью? Целибат? Возведение в сан женщин?

Касагранде покачал головой:

– Не осмелится. Эти проблемы настолько горячи и вызывают такие споры, что курия просто восстанет, и тогда его судьба предрешена. Релевантность – вот какое слово в ходу сейчас в Папском дворце. Святой отец хочет, чтобы церковь играла бо́льшую роль в жизни миллиарда католиков всего мира, многим из которых не всегда хватает даже хлеба. Старую гвардию это никогда не интересовало. Для них слово релевантность звучит примерно так же, как гласность и перестройка. Это сильно их нервирует. Старой гвардии нравится покорность, подчинение, послушание. Если святой отец зайдет в своих устремлениях настолько далеко, то заварит такую кашу, что сам черт не разберется.

– Помяни черта…

Все вокруг вдруг замолчали, но на этот раз виновником тишины оказался не упомянувший черта Касагранде. Повернув голову, отставной генерал увидел кардинала Бриндизи, направляющегося к одному из расположенных в задней части зала отдельных кабинетов. Казалось, он никого не замечает и не слышит приглушенных приветствий сидящих тут и там чиновников курии, но Касагранде знал, что безошибочная память Бриндизи фиксирует присутствие каждого.

Касагранде и Бартолетти не стали терять время даром. Бартолетти просмотрел меню бегло, словно рапорт заслуживающего доверия агента. Касагранде выбрал первое из приглянувшихся блюд. Следующие два часа они ели великолепную пищу, пили прекрасное вино и обменивались информацией, слухами и сплетнями. Они встречались так ежемесячно, выработав за годы что-то вроде ритуала. Именно о такого рода сотрудничестве думал Касагранде двадцать лет назад, когда согласился принять предложение Ватикана. В то время, после победы над «Красными бригадами», его положение в Риме было столь высоко, что едва ли не каждое произнесенное им слово воспринималось итальянским правительством как откровение.

Касагранде получает все, чего только пожелает.

Теперь органы итальянской государственной безопасности стали руками Ватикана, а Ахилл Бартолетти рассматривался как один из важнейших проектов. Крохи со стола ватиканских интриг, которые подбрасывал шефу тайной полиции отставной генерал, превращались в чистое золото. Бартолетти использовал их, чтобы производить впечатление и развлекать начальство, как использовал и возможность организовать частную аудиенцию у папы или достать билет в первый ряд на Рождественскую полуночную мессу на площади Святого Петра.

Но Касагранде предлагал не только слухи. Ватикан располагает одной из самых эффективных и крупных разведывательных служб в мире. Касагранде часто получал информацию о том, что прошло мимо внимания Бартолетти и его людей. Именно он первым получил сведения о том, что некая тунисская террористическая организация готовит во Флоренции нападение на американских туристов в период пасхальных праздников. Данные об этом были направлены Бартолетти, который отреагировал незамедлительно. Ни один американец не получил даже царапины, а глава секретной полиции приобрел влиятельных друзей в ЦРУ и даже в Белом доме.

Наконец, когда уже подали кофе, Касагранде перешел к самому больному для него вопросу, касавшемуся израильтянина по имени Эхуд Ландау, который посетил Мюнхен под видом брата убитого профессора Бенджамина Штерна. Израильтянина, который побывал в монастыре Святого Сердца в Бренцоне. Израильтянина, ушедшего от шпиков Касагранде с такой легкостью, словно они были не агентами, а деревенскими пастухами.

– У меня серьезная проблема, Ахилл. Мне требуется ваша помощь.

Бартолетти сразу уловил нотку озабоченности в голосе собеседника и опустил чашку на блюдце. Без патроната и поддержки знаменитого генерала он никогда бы не стал директором разведывательной службы Италии, а так бы и остался аппаратчиком среднего звена. Ни при каких обстоятельствах Бартолетти не мог отказать Касагранде в просьбе. И все же отставной генерал подошел к делу осторожно, демонстрируя уважение к своему протеже. Меньше всего ему хотелось смутить чиновника грубым требованием или прямолинейным напоминанием об оказанных услугах.

– Вы же прекрасно знаете, генерал, что всегда можете рассчитывать на мою преданность и поддержку. Если вы лично или Ватикан попадете в беду, я сделаю все, чтобы помочь.

Касагранде вытащил из нагрудного кармана пиджака фотографию и положил ее на стол перед собеседником. Бартолетти взял фотографию и поднес к пламени свечи, чтобы рассмотреть получше.

– Кто это?

– Мы пока не уверены. В одном случае представился как Эхуд Ландау.

– Эхуд? Израильтянин?

Касагранде кивнул.

– В чем проблема? – не сводя глаз с фотографии, спросил Бартолетти.

– Мы полагаем, что он намеревается убить папу.

Бартолетти резко вскинул голову.

– Наемный убийца?

– Его видели несколько раз на площади Святого Петра. Потом он как-то странно вел себя на общей аудиенции в среду. Замечали его и в других местах, где появлялся папа, как в Италии, так и за границей. По нашей информации, в прошлом месяце он приезжал в Мадрид именно для того, чтобы убить святого отца.

Бартолетти повернул фотографию так, чтобы ее увидел Касагранде.

– Откуда это?

Касагранде объяснил, что один из его людей заметил убийцу в базилике неделей раньше и сделал фотографию уже на площади. Конечно, это была ложь. Снимок прислал Аксель Вайс, детектив из Мюнхена, но Ахиллу Бартолетти знать это было ни к чему.

– В последние недели получено несколько писем с угрозами, писем, написанных, как мы предполагаем, этим человеком. Мы считаем, что он представляет серьезную угрозу жизни его святейшества. Естественно, найти его необходимо прежде, чем он сумеет реализовать свои планы.

– Завтра же утром создам оперативную группу.

– Спокойно, Ахилл. Меньше всего святой отец хотел бы уже в начале своего папства пугать общественность опасностью столь громкого убийства.

– Можете быть уверены, что охота на этого человека будет вестись так незаметно, как если бы ею руководили вы сами.

Касагранде наклонил голову в знак признательности за прозвучавший из уст протеже комплимент и почти незаметным движением руки привлек внимание официантки. Как раз в этот момент портье, встречавшая генерала у входа, вышла на середину зала с микрофоном в руке. Опустив голову и закрыв глаза, женщина прочитала короткую молитву. Вслед за этим официантки собрались вокруг статуи Мадонны и, взявшись за руки, запели «Непорочную Марию». Вскоре к ним присоединились все посетители. Даже Бартолетти и тот пел во весь голос.

Через минуту музыка смолкла, и кардиналы и епископы вернулись к своим разговорам, немного разгоряченные как возвышающим душу гимном, так и добрым вином. Подали счет. Касагранде ловко перехватил его, опередив своего гостя. Бартолетти ограничился слабым протестом.

– Извините, генерал, но если мне не изменяет память, в этом месяце моя очередь.

– Возможно, Ахилл. Не стану спорить. Но наш сегодняшний разговор оказался особенно плодотворным, так что пусть за обед заплатит святой отец.

– Благодарю его святейшество. – Бартолетти взял лежавшую на столе фотографию наемного убийцы. – Уверяю вас, если этот человек появится в радиусе сотни миль от папы, мы его арестуем.

Касагранде задумчиво посмотрел на гостя.

– Вообще-то, Ахилл, я бы предпочел, чтобы его не арестовывали.

Несколько озадаченный таким пожеланием, Бартолетти нахмурился.

– Простите, генерал, я что-то не понимаю. Что я должен сделать?

Касагранде подался вперед, к самому пламени свечи.

– Будет лучше – для всех заинтересованных лиц, – если он просто-напросто исчезнет.

Ахилл Бартолетти опустил фотографию в карман.

12

Вена

Меры безопасности в отношении организации под несколько туманным названием «Военные претензии и расследования» были ужесточены еще задолго до войны на оккупированных территориях. Размещалась эта организация в бывшем жилом доме в старом еврейском квартале Вены; входная дверь не несла на себе никаких табличек и была надежно укреплена, а выходившие на заброшенный внутренний дворик окна имели пуленепробиваемые стекла. Исполнительный директор организации, Эли Лавон, не был параноиком, но отличался предусмотрительностью и осторожностью. В прошлом он помог выследить с полдюжины бывших охранников, служивших в концлагерях, и одного крупного нацистского чиновника, уютно устроившегося в Аргентине. Наградой за эти усилия стал неослабевающий поток угроз.

То, что Лавон был евреем, не требовало объяснений. На его израильское происхождение указывало непохожее на немецкое имя. А вот о том, что он некоторое время работал на израильские спецслужбы, знали лишь с десяток человек в Тель-Авиве, большинство из которых давно ушли в отставку, и никто в Вене. В период проведения операции «Гнев Божий» Лавон был айином – охотником. Он выслеживал членов «Черного сентября», изучал их привычки и изобретал способы их устранения.

В обычных обстоятельствах офис «Военных претензий и расследований» открывал свои двери только перед теми, кому было предварительно назначено и кто прошел тщательную негласную проверку. На Габриеля эти формальности не распространялись, и его сразу провели в кабинет Лавона.

Если принимать во внимание пропорции и обстановку, это была классическая венская комната: высокий потолок, полированный деревянный пол, книжные полки, прогибающиеся под тяжестью бесчисленных фолиантов и папок. Опустившись на колени, Лавон рассматривал разложенные на полу старые документы. Археолог по образованию, он, прежде чем полностью отдаться своей нынешней работе, посвятил несколько лет раскопкам на Западном берегу. Сейчас Лавон с удивлением и изумлением, словно перед ним был осколок керамики пятитысячелетней давности, рассматривал потрепанный клочок бумаги.

Когда Габриель вошел в комнату, Лавон поднял голову и приветствовал его озорной улыбкой. Лавон никогда не заботился о том, как выглядит; вот и сейчас на нем, похоже, было то, что оказалось под рукой, когда он скатился утром с постели: серые вельветовые брюки и коричневый свитер с потертыми на локтях рукавами. Взлохмаченные седые волосы придавали ему вид человека, всю ночь мчавшегося куда-то в открытом автомобиле. У Лавона не было собственного автомобиля, и он никогда не делал ничего в спешке. Несмотря на озабоченность проблемами безопасности, он ездил по Вене на трамвае. Общественный транспорт не вызывал у него никакого беспокойства. Как и те, за кем он охотился, Лавон в совершенстве освоил искусство передвигаться по улицам города незамеченным.

– Дай-ка угадаю, – сказал он, бросая сигарету в кофейную чашку и тяжело, как страдающий от хронических болей старик, поднимаясь на ноги. – Шамрон поручил тебе расследовать смерть Бени. И раз уж ты здесь, то, значит, нашел что-то интересное.

– Примерно так.

– Тогда садись и обо всем мне расскажи.


Растянувшись на чересчур пухлом зеленом диванчике Лавона, положив ноги на подлокотник, Габриель подробно рассказал о ходе расследования. Начал он с визита в Мюнхен, а закончил встречей с раввином Цолли в венецианском гетто. Лавон расхаживал взад-вперед по комнате, и дымок от сигареты тянулся за ним, словно дым из трубы паровоза. Сначала он ходил неспешно, но по мере того, как рассказ гостя становился все более интересным, шаги его убыстрялись. Когда Габриель закончил, Лавон остановился и покачал головой:

– Да, скучать тебе не пришлось.

– Как по-твоему, Эли, что все это означает?

– Давай вернемся к тому телефонному звонку в отеле. Как ты думаешь, кто звонил?

– Раз уж ты спрашиваешь, предполагаю, что звонить мог старик, работающий в монастыре. Его зовут Личио. Он заходил в комнату во время нашего с матерью Винченцой разговора, а потом, похоже, следовал за мной по городу.

– Интересно, почему он оставил анонимное сообщение, вместо того, чтобы поговорить с тобой?

– Может быть, боялся?

– Логичное объяснение. – Лавон сунул руки в карманы и уставился в потолок. – Ты уверен, что он назвал тебе именно это имя? Мартин Лютер?

– Абсолютно уверен. Он назвал два имени. Сестра Регина и Мартин Лютер. Найдите сестру Регину и Мартина Лютера. Тогда вы узнаете правду о том, что произошло в монастыре.

Лавон рассеянно пригладил взлохмаченные волосы, как делал всегда, когда размышлял.

– Насколько я могу судить, есть два возможных объяснения. Немецкого монаха, надравшего уши Римско-католической церкви, полагаю, можно вычеркнуть. Следовательно, зона поиска сужается. Подожди здесь, я скоро вернусь.

Он исчез в соседней комнате, и следующие несколько минут Габриель слышал только шелест бумаг да проклятия на нескольких языках. Наконец Лавон вернулся с толстенной папкой с надежной металлической пряжкой. Он положил папку на кофейный столик перед Габриелем и повернул ее так, чтобы можно было прочитать ярлычок:

МАРТИН ЛЮТЕР

МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ГЕРМАНИИ

1938–1943 гг.

Лавон достал из папки фотографию и поднес к лицу Габриеля.

– Второе объяснение. Речь шла вот об этом Мартине Лютере. Школу не окончил, работал перевозчиком мебели, а в двадцатые годы вступил в нацистскую партию. Занимаясь переустройством виллы Иоахима Риббентропа в Берлине, случайно познакомился с его женой, а потом и с ним самим. Когда в тридцать девятом Риббентроп стал министром иностранных дел, Лютер получил работу в министерстве.

Габриель посмотрел на фотографию. На ней был изображен человек, похожий на какого-то грызуна: безвольное лицо, очки с толстыми стеклами, слезящиеся, невыразительные глаза. Он вернул фотографию Лавону.

– В министерстве иностранных дел Мартин Лютер сделал головокружительную карьеру, что объясняется его слепой преданностью Риббентропу. В тысяча девятьсот сороковом году он был шефом Abteilung Deutschland – Германского отдела. На этом посту Лютер отвечал за всю деятельность министерства, имевшую отношение к делам нацистской партии. В отделе Лютера существовал и так называемый департамент Д-три, занимавшийся еврейским вопросом.

– То есть ты хочешь сказать, что этот Мартин Лютер заведовал в министерстве делами по евреям?

– Вот именно, – сказал Лавон. – Недостаток ума и образования он с лихвой возмещал усердием и жестокостью. Его интересовало только одно: усиление собственной личной власти. Когда стало ясно, что первейшим приоритетом режима является уничтожение евреев, Лютер сделал все, чтобы министерство иностранных дел не осталось в стороне от этого процесса. В знак признания заслуг его пригласили на один из самых гнусных приемов в истории.

Лавон сделал паузу, отыскивая в папке нужный лист. Найдя то, что нужно, он положил документ на столик перед Габриелем.

– Протокол Ванзейской конференции, подготовленной и организованной не кем иным, как самим Адольфом Эйхманом. Протокол существовал всего в тридцати копиях. Все они были уничтожены, за исключением вот этой, номер шестнадцать. Ее обнаружили уже после войны, во время подготовки к Нюрнбергскому процессу. Оригинал находится в архиве министерства иностранных дел Германии в Бонне. Это, конечно, фотокопия.

Лавон взял документ.

– Встреча состоялась двадцатого января тысяча девятьсот сорок второго года на одной вилле в Берлине с видом на Ванзее. Она продолжалась всего тридцать минут. Присутствовали тринадцать человек. Принимавший гостей Эйхман позаботился о том, чтобы все хорошо поели. В роли церемониймейстера выступил Генрих. Вопреки имеющему широкое хождение мифу, идея окончательного решения по еврейскому вопросу зародилась отнюдь не на Ванзейской конференции. Гитлер и Гиммлер уже решили, что евреи в Европе подлежат уничтожению. Встреча в Ванзее скорее походила на производственное собрание, бюрократическую планерку, на которой речь шла о том, как объединить усилия различных ведомств нацистской партии и германского правительства для скорейшего и наиболее эффективного достижения цели.

Лавон протянул Габриелю первый лист.

– Обрати внимание на список участников. Узнаешь кого-нибудь?

Габриель пробежал глазами по перечню присутствовавших.

Гауляйтер доктор Майер и рейхсамтляйтер доктор Лейббрандт, рейхсминистр по оккупированным Восточным территориям.

Статс-секретарь доктор Штукарт, рейхсминистр внутренних дел.

Статс-секретарь Нойманн, ответственный за выполнение четырехлетнего плана.

Статс-секретарь доктор Фрайцлер, рейхсминистр юстиции.

Статс-секретарь доктор Булер, министерство общего управления.

Унтерстатс-секретарь доктор Лютер, министерство иностранных дел.

Габриель поднял голову и посмотрел на Лавона.

– Лютер был в Ванзее?

– Да, конечно. И получил именно то, чего так отчаянно добивался. Именно министерству иностранных дел было поручено сыграть ключевую роль в депортации евреев из стран-союзниц нацистской Германии и стран-сателлитов, таких как Хорватия и Словакия. Такое решение принял сам Генрих.

– Я считал, что депортацией занималось СС.

– Позволь кое-что напомнить. – Лавон склонился над столиком, как будто это была карта Европы. – Подавляющее большинство жертв холокоста – это люди, жившие до войны в Польше, странах Балтии и западной части России, то есть в районах, оккупированных и управлявшихся нацистами. Они устраивали облавы и убивали евреев, не встречая никакого сопротивления со стороны местных властей, потому что таких властей просто не существовало.

Он помолчал, провел одной рукой над воображаемым югом, а другой – над воображаемым западом.

– Но Генриха и Эйхмана не устраивало то, что евреев убивают только на территориях, находящихся под прямым управлением Германии. Им нужны были все евреи, каждый из примерно одиннадцати миллионов. – Лавон постучал по столу указательным пальцем правой руки. – Им были нужны евреи на Балканах… – он постучал указательным пальцем левой руки, – и евреи Западной Европы. В большинстве этих стран им приходилось иметь дело с местными правительствами, которые должны были дать согласие на депортацию и последующее уничтожение. За это-то и отвечал отдел Лютера. В его обязанности входило проведение переговоров с соответствующими министерствами других стран и оформление депортаций с соблюдением всех дипломатических формальностей. Надо признать, у него это чертовски хорошо получалось.

– Ладно, давай предположим, что старик имел в виду именно этого Мартина Лютера. Тогда что, по-твоему, он мог делать в монастыре в Северной Италии?

Лавон пожал своими узкими плечами.

– На мой взгляд, старик пытался сообщить, что во время войны в монастыре что-то происходило. Что-то такое, что старается скрыть сестра Винченца. Что-то, о чем узнал Бени.

– И из-за чего его убили?

Лавон опять пожал плечами:

– Может быть.

– Но кто станет убивать в наше время из-за какой-то книги?

Лавон ответил не сразу. Он взял со стола протокол, положил листы в папку и лишь затем, глубоко вздохнув, посмотрел на Габриеля.

– Было одно правительство, которое вызывало у Эйхмана и Лютера особое беспокойство. Во время войны оно поддерживало дипломатические отношения как с союзниками, так и с гитлеровской Германией. Его представители находились везде, где проходили облавы и депортации. Эти представители, при желании, могли бы сильно осложнить проведение задуманных нацистами мероприятий. По вполне понятным причинам Эйхман и Лютер считали крайне важным сделать так, чтобы это правительство не выступило ни с какими возражениями. Гитлер придавал ему такое значение, что направил в качестве посла второго по рангу человека в министерстве иностранных дел, барона Эрнста фон Вайцзекера. Ты ведь уже понял, о каком правительстве я говорю, не так ли?

Габриель закрыл глаза.

– Ватикан.

– Верно.

– Тогда кто те клоуны, которые следили за мной?

– Хороший вопрос.

Габриель встал, прошел через комнату и, подняв трубку телефона, набрал номер. Лавон не спрашивал, кому он звонит. Это было понятно – достаточно посмотреть на решительное выражение лица и напрягшиеся руки. Когда сталкиваешься с неизвестным противником, лучше иметь рядом друга, который умеет драться без правил.


Человек, стоявший на ступеньках знаменитого Венского концертного зала, воплощал собой как бодряка-австрийца, так и интеллектуала-венца. Если бы случайный прохожий обратился к нему с вопросом, то услышал бы ответ на прекрасном немецком, в котором прозвучали бы тягуче-ленивые модуляции не стесненного в средствах человека, проведшего немало часов в постижении богемных наслаждений этого города. Он не был австрийцем и вырос не в Вене. Детство Эфраима Бен-Авраама прошло в грязном поселении, затерянном в глубине пустыни Негев, месте, весьма далеком от того мира, в котором он вращался теперь.

Он посмотрел на часы и еще раз оглядел раскинувшийся перед ним Бетховенплац. Эфраим нервничал. Нервничал сильнее обычного. Дело-то пустяковое: встретить агента и доставить его в комнату связи посольства. Но тот, кого ему предстояло встретить, не был простым агентом, и резидент выразился по этому поводу вполне ясно.

– Облажаешься, и Ари Шамрон найдет тебя на краю земли и задушит сам, голыми руками. И что бы ты ни делал, не заводи с ним разговоров. Он не из тех, кто любит поболтать.

Бен-Авраам сунул в рот американскую сигарету, достал зажигалку и в этот самый момент увидел сквозь голубой язычок пламени появившуюся из темноты легендарную личность. Он бросил сигарету на мокрый тротуар и растер ее каблуком, все это время не спуская глаз с человека, совершившего по площади два круга. За ним никто не следил, если не считать растрепанного, невысокого роста мужчины с всклокоченными волосами и морщинистым лицом. Еще одна легенда: Эли Лавон, мастер слежки и наблюдения. Бен-Авраам видел его однажды в Академии, когда Лавон читал на семинаре лекцию по уличной слежке. До трех часов ночи они слушали его рассказы о нелегких днях операции «Черный сентябрь».

Бен-Авраам с восхищением наблюдал затем, как эти двое кружили по площади, двигаясь в вечерней толпе абсолютно синхронно. Конечно, то, что они делали, было рутиной, описанной в десятках учебников, но и в этом простом деле проявлялись стиль и точность, которые приходят только с опытом работы в ситуациях, когда один неверный шаг может стоить тебе жизни.

Наконец молодой офицер спустился по ступенькам и направился к цели.

– Герр Мюллер, – окликнул он. Герой из легенды поднял голову. – Рад вас видеть.

Лавон уже растворился, как будто его скрыл опустившийся занавес. Бен-Авраам взял легендарного героя за руку и потянул по направлению к Штадтпарку. Минут десять они прилежно бродили по темным тропинкам, проверяя, нет ли хвоста. Поглядывая на своего спутника – невысокого, поджарого, худощавого, похожего на велосипедиста, – Эфраим никак не мог поверить, что вот этот самый человек ликвидировал половину боевиков «Черного сентября», что это он проник на виллу в Тунисе и застрелил Абу Джихада, второго из руководителей ООП, на глазах его жены и детей.

Герой молчал. Как будто прислушивался. Его ноги ступали по тропинкам парка совершенно беззвучно. Эфраиму казалось, что рядом с ним идет призрак.

В квартале от парка их ждала машина. Бен-Авраам сел за руль и еще двадцать минут кружил по центру города. Резидент был прав – с таким человеком не поболтаешь о погоде. Он вообще заговорил всего один раз, когда вежливо попросил Эфраима потушить сигарету. В его немецком чувствовался резкий берлинский акцент.

Убедившись, что слежки нет, Бен-Авраам свернул на узкую улочку в северо-восточной части Вены, улицу под названием Антон-Франкгассе. Дом номер двадцать за последние годы не раз становился мишенью для террористов, а потому был надежно укреплен. Кроме того, за ним постоянно наблюдали сотрудники австрийских спецслужб. Когда машина повернула к въезду в подземный гараж, человек, сидевший рядом с Эфраимом, наклонил голову, буквально прижавшись лицом к его коленям. Лоб у него оказался горячий, словно у больного лихорадкой.


Комната связи находилась в помещении за пуленепробиваемыми стеклами, расположенном на втором подземном уровне. Чтобы дозвониться до дома Шамрона в Тивериаде, оператору понадобилось несколько минут. С подключенным скрэмблером голос его звучал так, словно доносился со дна стальной бочки. На дальнем фоне Габриель слышал шум льющейся воды и звон столовых приборов и посуды и представлял, как многострадальная жена Шамрона, Гела, моет в раковине посуду.

Выслушав рассказ Габриеля, Шамрон спросил, что он намерен делать дальше.

– Собирался съездить в Лондон и спросить у Питера Мэлоуна, зачем Бени звонил ему из Бренцоне.

– Мэлоун? А почему ты думаешь, что он станет с тобой разговаривать? У Питера Мэлоуна свой бизнес. Если у него есть что-то, он не отдаст это никому.

– Вот я и думаю, как подойти помягче.

– А если он не захочет открывать перед тобой свою записную книжку?

– Тогда придется искать другой подход. Не такой мягкий.

– Я ему не доверяю.

– Других зацепок у меня сейчас нет.

Шамрон тяжело вздохнул. Хотя их разделяли тысячи километров, Габриель услышал, как заклокотало в груди у старика.

– Я хочу, чтобы все было организовано по правилам, – сказал Шамрон. – Никаких авантюр, никаких приключений. Без поддержки – ни шагу. За ним установят круглосуточное наблюдение. В противном случае умывай руки и возвращайся в Венецию, заканчивай своего Беллини.

– Если настаиваешь…

– Помогать предложениями не буду, не мой стиль. Сегодня же свяжусь с лондонской резидентурой, пусть к нему приставят человека. Держи меня в курсе.

Габриель повесил трубку и вышел в коридор, где его поджидал Эфраим Бен-Авраам.

– Куда теперь? – спросил молодой оперативник.

Габриель взглянул на часы.

– Отвезите меня в аэропорт.

13

Лондон

Вечером второго дня своего пребывания в Лондоне Габриель зашел в букинистический магазинчик на Чаринг-Кросс-роуд и купил книгу. Сунув ее под мышку, он направился к станции метро «Лейстер-сквер». У входа в подземку снял поношенный пиджак и бросил его в мусорный ящик. Спустившись вниз, Габриель купил билет в автомате и съехал на эскалаторе к платформе Северной линии, где, как положено, задержался минут на десять. Он пролистал купленную книжку и, найдя нужный абзац, обвел его красным и заложил страницу.

Поезд наконец подошел, и Габриель втиснулся в переполненный вагон, где сразу зацепился за стальную стойку. Ехать предстояло до «Слоун-сквер» с пересадкой на «Набережной». Вагон дернулся, и он еще раз посмотрел на книгу, по корешку которой шла почти стершаяся надпись, сделанная утратившими блеск золотыми буквами:

ПИТЕР МЭЛОУН

МОШЕННИКИ

Мэлоун… Одно из самых ненавидимых в Лондоне имен. Обличитель злодеяний, человек, раскрывающий тайны самых темных махинаций, ломающий карьеры и жизни. Репортер, занимающийся журналистскими расследованиями для «Санди таймс». Список жертв Мэлоуна длинен и интересен, кого только в нем нет: два министра кабинета, высокопоставленный чиновник МИ-5, множество нечистых на руку бизнесменов и даже главный редактор конкурирующей газеты. Кроме того, на протяжении последнего десятилетия он опубликовал целую серию сенсационных биографий и политических разоблачений.

Купленная Габриелем книга была посвящена операциям Конторы. В Тель-Авиве она вызвала бурю, в первую очередь по причине поразительной точности. В ней говорилось, например, о том, что Ари Шамрон нашел информатора даже в высшем руководстве МИ-6. За этими откровениями последовал скандал, который сам Шамрон характеризовал как худший со времен взрыва в отеле «Царь Давид».

Через десять минут Габриель уже шел по улицам Челси, держа в руке книгу Мэлоуна. Сгущались сумерки. Он пересек Кадоган-сквер и задержался у входа в красивое белое здание времен короля Георга. В окнах второго этажа горел свет. Габриель поднялся по ступенькам к передней двери, положил книгу на плетеный коврик, повернулся и быстро зашагал прочь.

На другой стороне площади стоял серый фургончик американского производства. Когда Габриель постучал в затемненное заднее окошко, дверца открылась, явив темное пространство, слабо освещенное мерцанием приборной панели. Перед ней сидел высокий, жилистый, чем-то похожий на раввина парень по имени Мордехай. Он протянул гостю костлявую руку и помог подняться. Габриель закрыл за собой дверцу и примостился рядом с ним. На полу валялись обертки от батончиков и пустые пластиковые стаканчики. Последние тридцать шесть часов Мордехай прожил в этом фургончике.

– Сколько людей в доме? – спросил Габриель.

Мордехай протянул руку и повернул регулятор звука. Из динамиков донесся слабый голос Питера Мэлоуна, разговаривающего с одной из своих ассистенток.

– Трое, – ответил Мордехай. – Мэлоун и две женщины.

Габриель набрал номер репортера. Звуки, вырвавшиеся из динамиков, напоминали пожарную сирену. Мордехай снова покрутил ручку. Мэлоун снял трубку после третьего звонка и представился. Говорил он с мягким шотландским акцентом.

Габриель даже не попытался скрыть свой израильский акцент.

– Я оставил перед дверью вашу книгу. Советую взглянуть. Перезвоню ровно через пять минут.

Габриель повесил трубку и протер запотевшее окно. Входная дверь приоткрылась на несколько дюймов, из-за нее высунулась, словно из-под панциря черепахи, голова Мэлоуна. Голова повернулась влево, потом вправо – репортер высматривал звонившего. Потом он наклонился и подобрал книгу. Габриель взглянул на Мордехая и улыбнулся. Победа. Через пять минут он нажал кнопку повторного вызова. На этот раз Мэлоун не заставил себя ждать и ответил после первого же звонка.

– Кто вы?

– Вы видели подчеркнутый абзац?

– Убийство Абу Джихада? Ну и что?

– Я был там в ту ночь.

– На чьей стороне?

– На стороне хороших парней.

– Так вы палестинец?

– Нет, Абу Мэлоун, я не палестинец.

– Так кто же вы тогда?

– Агент, носящий в вашей книге кодовое имя Меч.

– О Боже, – прошептал Мэлоун. – Где вы? Что вам нужно?

– Мне нужно поговорить с вами.

– О чем?

– О Бенджамине Штерне.

Долгая пауза.

– Мне нечего вам сказать.

Надо немного нажать, подумал Габриель.

– Мы нашли у него ваш телефонный номер. Знаем, что вы помогали ему в работе над книгой. Полагаем, что вы можете знать, кто его убил и почему.

Еще одна пауза, на этот раз более долгая. Мэлоун обдумывал следующий шаг. Габриель умышленно употребил местоимение мы, и, похоже, это произвело нужное впечатление.

– А если я что-то знаю?

– Мне хотелось бы знать это тоже.

– Что я получу взамен?

Репортер остается репортером всегда, и англичанин намеревался продать свой товар подороже.

– Я расскажу вам о той ночи в Тунисе, – сказал Габриель и, помолчав, добавил: – И о других таких же.

– Серьезно?

– Бенджамин был моим другом. Я сделаю почти все, чтобы отыскать тех, кто его убил.

– Договорились, – коротко, по-деловому, бросил Мэлоун. – Как организуем?

– У вас в доме кто-то есть? – спросил Габриель, хотя ответ знал заранее.

– Две девушки-ассистентки.

– Отошлите их. Входную дверь не запирайте. Я войду сам, когда увижу, что они вышли. Никаких магнитофонов. Никаких камер. Никаких фокусов. Вы меня понимаете?

Габриель оборвал разговор прежде, чем репортер успел ответить, и опустил телефон в карман. Две минуты спустя дверь открылась, и из дома выпорхнули две молодые женщины. Подождав, пока они удалятся, Габриель вышел из фургона и зашагал через площадь. Входная дверь была не заперта, как они и договорились. Он повернул ручку и вошел.


Они стояли в отделанном мрамором холле и оценивающе, даже с вызовом, смотрели друг на друга, как капитаны двух соперничающих футбольных команд. Теперь Габриель понимал, почему британские телевизионщики так любят брать у него интервью или приглашать на свои передачи. Понимал и то, почему его считают одним из самых завидных холостяков. Ухоженный, с тонкими, выразительными чертами, безупречно одетый – сейчас на нем были шерстяные брюки и кардиган цвета кларета. Габриель – в джинсах и кожаной куртке, солнцезащитных очках и бейсболке – казался человеком из другого мира или, по крайней мере, из другого района города. Руку гостю Мэлоун не протянул.

– Можете снять эти дурацкие очки. У меня нет привычки выдавать свои источники информации.

– Я бы предпочел их оставить, если вы не возражаете.

– Как хотите. Кофе? Или что-нибудь покрепче?

– Нет, спасибо.

– Кабинет наверху. Думаю, там нам будет удобнее.

Они поднялись в длинную прямоугольную комнату с книжными стеллажами во всю стену и восточными коврами на полу. Два антикварных библиотечных столика – один для ассистенток, другой для хозяина. Мэлоун опустился в кресло возле газового камина и жестом предложил Габриелю сделать то же самое.

– Должен признаться, у меня довольно странные чувства. Быть в одной комнате с таким человеком, как вы… Я столько слышал о ваших подвигах. Мне даже кажется, будто я знаю вас на самом деле. Вы – живая легенда. «Черный сентябрь», Абу Джихад и бог знает сколько других. Убили кого-нибудь в последнее время?

Габриель не поддался на уловку, и Мэлоун, немного выждав, продолжал:

– Вы меня интересуете, в вас есть нечто притягательное, нечто завораживающее. И все же должен сказать, что нахожу ваши деяния отвратительными с моральной точки зрения. По-моему, государство, допускающее политическое убийство, ничем не лучше того врага, которого оно пытается разгромить. Во многих отношениях оно даже хуже. В моей книге, не буду скрывать, вы представлены убийцей.

Габриель уже начал думать, что, пожалуй, допустил ошибку, явившись сюда. Он давным-давно понял, что истину в таких спорах не найти, потому что и сам много раз спорил с самим собой. Сейчас он просто сидел, глядя на Питера Мэлоуна через темные очки и ожидая, когда же репортер перейдет наконец к делу. Англичанин закинул ногу на ногу и убрал со штанины ниточку. Жест выдал его беспокойство. Габриелю это доставило удовольствие.

– Полагаю, прежде чем продолжать, нам следует обговорить детали соглашения, – сказал Мэлоун. – Я расскажу вам все, что знаю об убийстве Бенджамина Штерна. Вы же, со своей стороны, ответите на мои вопросы. Мне уже приходилось заниматься такого рода делами, так что правила я знаю. Никаких деталей, которые помогли бы установить вашу личность, ничего такого, что могло бы поставить под угрозу текущие операции. Вас устраивает?

– Вполне.

Мэлоун посмотрел в окно, за которым было уже совсем темно, потом перевел взгляд на гостя.

– Вы правы в отношении Бенджамина. Я действительно помогал ему в работе над книгой. Наше партнерство носило конфиденциальный характер. Я удивлен тем, что вы нашли меня.

– Почему Бенджамин обратился к вам?

Мэлоун поднялся и подошел к стеллажу. Возвратившись, он протянул гостю книгу.

«КРУС ВЕРА»: КГБ КАТОЛИЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ.

– У Бенджамина было что-то очень серьезное, что-то по-настоящему важное и имеющее отношение к Ватикану и войне.

Габриель взял книгу.

– И, как я понимаю, к «Крус Вера»?

Мэлоун кивнул.

– Ваш друг был замечательным академическим ученым, о понятия не имел о том, как вести журналистское расследование. Он попросил меня поработать одновременно консультантом и исследователем. Я согласился, и мы обговорили условия. Я должен был получить деньги двумя порциями: первую – авансом, вторую – после завершения и приема рукописи. Не стоит, наверное, и говорить, что до второго платежа дело так и не дошло.

– Что у него было?

– К сожалению, информация так и осталась для меня закрытой. Ваш друг был очень скрытным в этом вопросе. Честно говоря, не знай я, что он профессор, принял бы его за одного из ваших.

– Что ему нужно было от вас?

– Он хотел получить доступ к материалам, которые я собрал, работая над книгой о «Крус Вера». И еще я должен был попытаться отыскать двух священников, работавших в Ватикане во время войны.

– Как звали этих священников?

– Монсеньоры Чезаре Феличи и Томазо Манцини.

– Вы нашли их?

– Пытался. Но узнал лишь то, что они оба пропали и считаются мертвыми. Однако самое интересное даже не это, а то, что римский детектив-полицейский, занимавшийся расследованием этих случаев, был отстранен от дела и получил другое задание.

– Как его зовут?

– Алессио Росси. Но, ради Бога, не говорите ему, откуда получили эту информацию, ведь мне надо заботиться о репутации.

– Если вы так много знаете, почему не напишете книгу?

– А что я знаю? Да, есть серия убийств и исчезновений, связанных, как я полагаю, между собой, но у меня нет твердых доказательств. А без серьезной доказательной базы обвинять в убийстве Ватикан или кого-то близкого к нему я бы не рискнул. Кроме того, ни один уважающий себя издатель не осмелился бы прикоснуться к такому «горячему» материалу.

– Но у вас есть своя теория насчет того, кто может стоять за этими убийствами и исчезновениями.

– Не забывайте, речь идет о Ватикане, – сказал Мэлоун. – Люди, имеющие отношение к этому почтенному учреждению, занимаются интригами и заговорами почти две тысячи лет. Они играют в эти игры лучше, чем кто-либо еще, и в прошлом религиозное рвение и доктринальные разногласия часто побуждали их совершать смертный грех убийства. В церкви полным-полно тайных обществ и сект, которые, как я подозреваю, занимаются чем-то подобным.

– Вы можете их назвать?

Питер Мэлоун широко, как будто стоял перед телекамерой, улыбнулся.

– На мой взгляд, ответ у вас в руках.

Габриель опустил глаза.

«КРУС ВЕРА»: КГБ КАТОЛИЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ.

Мэлоун вышел из комнаты и через пару минут возвратился с бутылкой «медока» и двумя большими хрустальными кубками. Щедро наполнив оба, он протянул один Габриелю.

– Говорите на латыни?

– Вообще-то мы говорим на другом древнем языке.

Мэлоун усмехнулся, отпил вина и продолжил рассказ.

– «Крус Вера» в переводе с латыни означает Истинный Крест. Так же называется тайный орден, существующий в Римско-католической церкви, что-то вроде церкви внутри церкви. Упоминаний о нем вы не найдете даже в ватиканском ежегоднике. Обратитесь в пресс-службу, и вам скажут, что это фабрикация, измышление, клевета, распространяемая врагами церкви с целью ее дискредитации. Но если спросите меня, то я отвечу: да, «Крус Вера» существует, что и доказано в моей книге. Щупальца этой тайной организации проникли на самые верхние уровни Ватикана, сторонники ее пользуются влиянием и властью во многих странах мира.

– Так что же все-таки представляет собой эта организация?

– Она возникла в Испании во время гражданской войны. Ее основатель – священник-антикоммунист Хуан Антонио Родригес. Монсеньор Родригес очень тщательно подходил к отбору людей, которым позволялось вступать в его группу. Подавляющее большинство из них были мирянами; многие и раньше знали друг друга по бизнесу или политике. Родригес привлекал банкиров и юристов, промышленников и министров, шпионов и агентов спецслужб. Понимаете, Родригеса не интересовало спасение душ. По его мнению, этим могли заниматься обычные приходские священники. Он же считал своим долгом совсем другое: защищать Римско-католическую церковь от ее смертельных врагов.

– Что же это за враги?

– Большевики, – сказал репортер и тут же быстро добавил: – И конечно, евреи. В тридцатые годы «Крус Вера» быстро распространилась едва ли не по всей Европе. Ее филиалы обосновались в Италии, Франции, Германии, на Балканах и даже в самой римской курии. Во время войны члены «Крус Вера» работали при папском дворе и в секретариате. Организация расширялась, расширялась и миссия монсеньора Родригеса. Ему уже было мало просто защищать церковь от врагов. Он хотел вернуть ей абсолютную власть и полное верховенство во всех сферах, вернуть то положение, которое она занимала в Средние века. Эта же цель стоит перед «Крус Вера» и сейчас: взять реванш за поражения Реформации и Просвещения и снова подчинить государство церкви. И конечно, они хотят отменить решения Второго Ватиканского собора, которые рассматриваются ими как еретические реформы.

– Как они намерены это сделать?

– «Крус Вера» ненавидит КГБ, но во многих отношениях является его двойником; отсюда и название моей книги. Эта организация ведет тайную войну против тех, кого считает врагами, и действует внутри церкви наподобие тайной полиции, насаждая строгую приверженность доктрине и подавляя инакомыслящих. Да, конечно, диссидентам и реформаторам разрешено время от времени выпускать пар недовольства, но как только они начинают представлять реальную угрозу, «Крус Вера» выходит на сцену и помогает им увидеть свет истины.

– А если они не желают смотреть в нужном направлении?

– Скажем так, несколько человек, ставших «Крус Вера» поперек дороги, умерли при весьма туманных обстоятельствах. Прелаты, посмевшие выступить против «Крус Вера», умирали от внезапных сердечных приступов. Журналисты, пытавшиеся подобраться к ордену, бесследно исчезали или совершали самоубийства. Та же участь постигла некоторых членов организации, которые пожелали покинуть ее ряды.

– И как же религиозный орден оправдывает применение насилия?

– К насилию прибегают отнюдь не священники «Крус Вера». Они подсказывают, направляют, руководят, а грязную работу берут на себя миряне. В ордене их называют milites Christi – солдаты Христа. Вот им-то и разрешено прибегать к грязным методам, pilleria, ради достижения целей организации. Под pilleria понимается все – от шантажа до убийства. А когда дело сделано, священники отпускают грех. Кстати, солдатам Христа не позволяется исповедоваться посторонним священникам, так что неприятные секреты ордена остаются, так сказать, в семье.

– Как они относятся к нынешнему папе?

– Насколько я знаю, весьма прохладно, если не сказать больше. Папа Павел Седьмой говорит о возрождении и обновлении. Для «Крус Вера» эти слова означают реформы и либерализацию, поэтому они нервничают.

– Почему вы считаете, что «Крус Вера» имеет отношение к убийству Бенджамина Штерна?

– У них мог быть мотив. Если «Крус Вера» чего и опасается, то только того, что мрачные тайны Ватикана станут достоянием общественности, что кто-то доберется до его грязного белья. Орден в первую очередь рассматривает себя, как стража церкви. Если бы ваш друг раздобыл какие-то опасные доказательства, он вполне мог бы попасть в категорию врагов. И «Крус Вера», конечно, позаботился бы о том, чтобы принять к нему самые жесткие меры – разумеется, во благо церкви.

Мэлоун допил свой бокал и налил себе еще. Габриель к своему так и не прикоснулся.

– Если вы разговариваете с людьми, задаете вопросы, суете нос в дела, которые вас не касаются, то скорее всего рано или поздно появитесь на радаре «Крус Вера». Если они посчитают, что вы представляете для них угрозу, то убьют вас без малейших колебаний.

– Ценю вашу откровенность.

– Уговор есть уговор. – Мэлоун взял блокнот и ручку, и роли вдруг переменились. – Теперь моя очередь расспрашивать.

– Только не забывайте о правилах. Если вы предадите меня…

– Не беспокойтесь. Я хорошо понимаю, что «Крус Вера» не единственная секретная организация, прибегающая к pilleria. – Мэлоун открыл блокнот на чистой странице. – Господи, у меня к вам столько вопросов… я даже не знаю, с чего начать.


Следующие два часа Габриель неохотно отвечал на расспросы репортера, выполняя обязательства по своей части сделки. Когда он наконец вышел из дома Мэлоуна, его встретил проливной дождь. Перейдя Кадоган-сквер и свернув на Слоун-стрит, Габриель вытащил из кармана сотовый телефон и набрал номер Мордехая, остававшегося в фургоне.

– Продолжай наблюдение. Если Мэлоун куда-то поедет, следуй за ним.


В своем кабинете наверху Мэлоун сидел перед компьютером, лихорадочно записывая то, что только что услышал. Надо же такому случиться! Репортер давно понял, что удача – это трудноуловимое сочетание упорной работы и чистого везения. Иногда сенсационные истории просто падают тебе в руки. Разница между обычным журналистом и великим заключается в том, что каждый из них сделает дальше.

Результатом напряженной часовой работы стала пара меморандумов. Первый был посвящен подвигам агента под кодовым именем Меч. Второй содержал основные положения беседы о профессоре Бенджамине Штерне. Независимо от своего желания и, конечно, не догадываясь об этом, израильтянин дал Мэлоуну то, чего ему так не хватало. Израильская разведка занялась расследованием обстоятельств убийства жившего в Мюнхене историка. Утром он позвонит в Тель-Авив, задаст несколько вопросов, получит вполне ожидаемые ответы от тупиц-чиновников, а потом соединит все загадочные детали этого странного дела. Разумеется, он не сказал гостю всего, что знал об убийстве профессора, как и израильтянин – репортер в этом не сомневался – не открыл ему все свои тайны. Таковы правила игры. Только опытный газетчик способен отделить правду от дезинформации, просеять кучу словесного песка, чтобы обнаружить золотой самородок. Если повезет, материал будет готов к уик-энду.

Он еще раз тщательно просмотрел записи и решил позвонить Тому Грейвсу, редактору «Санди таймс», чтобы зарезервировать место на первой странице. Он потянулся к телефону, но не успел взять трубку, потому что что-то сильно ударило его в грудь. Мэлоун опустил голову и увидел на рубашке быстро расплывающееся темное пятно. Он поднял глаза. Прямо напротив него, в пяти футах от письменного стола, стоял светловолосый мужчина с бесцветными глазами. Захваченный срочной работой, репортер даже не услышал, как он вошел в дом.

– За что? – прошептал он, чувствуя во рту вкус крови.

Киллер наклонил голову, словно озадаченный таким вопросом, и обошел стол.

– Ego te absolve a peccatus tuis, – произнес он, небрежно поднося пальцы ко лбу. – In nominee Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen.

Потом неизвестный приставил дуло к голове Мэлоуна и выстрелил еще раз.


На жаргоне Конторы подслушивающее устройство, установленное Мордехаем в кабинете Мэлоуна, называлось «стеклом». Спрятанное в электронной начинке телефона, оно позволяло не только прослушивать все звонки репортера, но и быть в курсе того, что говорилось в кабинете. Так что Мордехай слышал разговор Мэлоуна с Габриелем. Слышал он и то, как после ухода гостя журналист печатал что-то на компьютере.

В начале десятого до Мордехая донеслось бормотание на каком-то незнакомом языке. Следующие пять минут он слышал звук выдвигаемых и задвигаемых ящиков. Агент отнес эту активность на счет Мэлоуна, но когда немного погодя передняя дверь открылась и из дома вышел высокий широкоплечий мужчина, Мордехай сразу понял – случилось нечто ужасное.

Мужчина быстро спустился по ступенькам и двинулся через площадь, прямиком к фургону. Мордехай запаниковал. Оружия у него не было, только направленный микрофон и фотоаппарат «Никон». Он потянулся за «Никоном» и, когда незнакомец подошел ближе, спокойно поднял фотоаппарат и быстро щелкнул три раза.

Последний кадр, как ему показалось, получился вполне удачным.

14

Рим

Ватикан – самое маленькое и малонаселенное государство в мире. В нем работают более четырех тысяч человек, но постоянно проживают за его стенами едва ли четыре сотни. Одним из этих четырехсот был кардинал и государственный секретарь Марко Бриндизи. Его личные апартаменты в Апостольском дворце находились совсем недалеко от апартаментов святого отца. Некоторые кардиналы приравнивали жизнь в эпицентре ватиканской власти к жизни в золотой клетке, но Бриндизи не разделял этого мнения. Ему там нравилось. У него были прекрасные комнаты, ему не приходилось далеко ходить на работу, а небольшой штат священников и монахинь заботился обо всем необходимом.

Единственным недостатком можно было считать близость папских слуг. Находясь во дворце, кардинал практически не имел возможности укрыться от глаз папских секретарей. И хотя отдельный кабинет в «Живой воде» позволял проводить многие встречи личного характера в относительной безопасности, та, что была назначена на этот вечер, требовала более строгой конспирации.

Во дворе Сан-Домазо, рядом со входом в Папский дворец, Бриндизи поджидал «мерседес». В отличие от других кардиналов курии ему не приходилось рассчитывать на удачу в гараже для служебных машин. «Мерседес», а также водитель и агент «Вигиланцы» – службы безопасности Ватикана, были закреплены за ним на постоянной основе. Бриндизи расположился на заднем сиденье, и машина тронулась. Она медленно проехала по виа Бельведер, мимо Папской фармацеи и казарм швейцарских гвардейцев, а затем проскользнула через ворота Святой Анны и оказалась уже на территории Рима.

Автомобиль пересек пьяцца делла Читта и повернул к въезду на подземную автостоянку, расположенную под принадлежащим Ватикану жилым комплексом, в котором жили многие из кардиналов курии. Еще несколько подобных комплексов находились в других частях Рима.

«Мерседес» остановился рядом с серым фургоном марки «Фиат». Как только Бриндизи вышел из машины, задняя дверца фургона открылась, и из него появился мужчина, одетый в такую же, как у Бриндизи, сутану с алым поясом. Правда, в отличие от Бриндизи, он не имел ни малейшего права носить это одеяние. Мужчина не был кардиналом; вообще же он не был даже рукоположен в священнослужители. Кардинал Бриндизи не знал его имени, но знал, что до прихода в службу безопасности «Вигиланца» этот человек работал некоторое время актером.

Выступив из тени, двойник на секунду задержался и посмотрел на кардинала. Как всегда, Бриндизи стало немного не по себе от его взгляда, по спине даже пробежал холодок. Он словно увидел себя в зеркале: те же черты лица, круглые очки, золотой нагрудный крест, даже кардинальская шапочка так же слегка сдвинута набок. На лице незнакомца застыла равнодушная улыбка – точная копия характерной улыбки кардинала.

– Добрый вечер, ваше преосвященство.

– Добрый вечер, – машинально повторил кардинал.

Двойник коротко кивнул, уселся в «мерседес», и седан отъехал. В фургоне кардинала поджидал его личный секретарь, отец Масконе.

– Пожалуйста, поспешите, ваше преосвященство. Долго задерживаться небезопасно.

Священник помог кардиналу влезть в фургон, провел к сиденью и закрыл дверцу. Машина выехала из гаража и свернула на улицу. В следующее мгновение она уже катила по Риму в направлении Тибра.

Отец Масконе расстегнул дорожную сумку и вытащил мирскую одежду: серые брюки, пуловер с воротом под горло, дорогой светло-коричневый блейзер и пару черных туфель. Бриндизи начал раздеваться. Через минуту на нем не осталось ничего, кроме белья и цепочки с шипами на правом бедре.

– Может, снимете власяницу, ваше преосвященство?

Кардинал Бриндизи покачал головой.

– Я и так уже зашел слишком далеко, отец Масконе. Власяница останется, пусть даже и будет проступать… – он немного помедлил, – под брюками.

– Хорошо, ваше преосвященство.

С помощью секретаря Бриндизи быстро натянул непривычную одежду. После этого он снял свои маленькие круглые очки и заменил их другими, со слегка затемненными стеклами. Теперь он полностью преобразился и походил уже не на одного из князей церкви, а на богатого римлянина с не очень чистой репутацией, возможно, даже такого, который не прочь поразвлечься с молодыми женщинами.

Пять минут спустя фургон остановился на пустынной площади, расположенной на другом берегу Тибра. Отец Масконе открыл дверцу. Кардинал Марко Бриндизи перекрестился и ступил на землю.


Во многих отношениях Рим – та же деревня. При обычных обстоятельствах Марко Бриндизи вряд ли удалось бы пройти по виа Венето неузнанным, даже если бы он надел простую сутану приходского священника. Но в этот вечер, прокладывая путь через шумящие толпы и минуя переполненные кафе, он оставался совершенно незамеченным, как будто превратился в еще одного обычного горожанина, отправившегося на поиски приятной компании и вкусной еды.

Славные для виа Венето времена давно миновали. Она оставалась тем же милым бульваром с красивыми деревьями, шикарными магазинами и дорогими ресторанами, но интеллектуалы и кинозвезды уже покинули ее ради более изысканных и не выставляемых напоказ утех. Теперь толпа состояла главным образом из туристов, бизнесменов и итальянских тинейджеров на мотороллерах.

Dolce vita, сладкая жизнь виа Венето никогда не манила к себе кардинала Марко Бриндизи, даже в шестидесятые, когда он был молодым чиновником курии, только что приехавшим в Рим из небольшого умбрийского городка, а тем более сейчас. Обрывки достигавших его ушей застольных разговоров казались совершенно пустыми и мелочными. Он знал, что некоторые кардиналы – и даже папы – любили прогуливаться по улицам Вечного города в мирском облачении, чтобы посмотреть, как живет другая половина. Что касается его самого, то другая жизнь никогда не вызывала у него ни малейшего интереса. За редким исключением, он находил представителей той, другой половины грубыми и аморальными и считал, что им бы стоило – ради собственного блага – почаще прислушиваться к тому, что говорит церковь, и пореже к тому, что денно и нощно исторгают из себя телевизоры.

Привлекательная средних лет женщина, сидевшая за столиком открытого кафе, бросила на него восхищенный взгляд. Вынужденный играть роль, Бриндизи улыбнулся в ответ и тут же мысленно обратился к Христу с мольбой о прощении. Ему доводилось слышать покаянные признания священников, павших жертвами сексуального соблазна. Священников, содержавших любовниц. Священников, совершавших непотребные, противные естеству акты с другими священниками.

Бриндизи никогда не сталкивался с искушениями плоти. Поступив в семинарию, он отдал сердце Христу и Деве Марии. Священники, которые не находили в себе сил оставаться верными обету, вызывали у него отвращение. Он полагал, что всех тех, кто не мог справиться со слабостью плоти, следовало бы лишать духовного сана. Но, оставаясь прагматиком, Бриндизи понимал, что такая политика определенно сократила бы ряды духовенства.

Дойдя до пересечения виа Венето и Корсо, кардинал взглянул на часы. Он прибыл точно в назначенное время. Через несколько секунд у тротуара остановился автомобиль, из которого вышел Карло Касагранде.

– Извините, что не целую ваше кольцо, – сказал Касагранде, – но это, наверное, выглядело бы неуместным в данных обстоятельствах. Погода сегодня на редкость тихая и теплая. Вы не хотите прогуляться до виллы Боргезе пешком?


Касагранде перевел кардинала через широкий бульвар, по которому, словно жаждая человеческой крови, проносились ревущие мотоциклы и машины, подвергнув жизнь второго по могуществу человека в Римско-католической церкви смертельной опасности. Благополучно добравшись до противоположной стороны, они неспешно зашагали по посыпанной гравием дорожке. По воскресеньям парк обычно наполнялся крикливыми детьми и мужчинами, слушающими трансляции футбольных матчей по переносным приемникам. Сейчас же здесь было довольно тихо, и только с Корсо доносился приглушенный шум проносящихся автомобилей. Кардинал шел так, как будто на нем была привычная сутана: заложив руки за спину и опустив голову – богач, потерявший деньги и делающий вид, что пытается их найти. Когда Касагранде сообщил о смерти Питера Мэлоуна, Бриндизи пробормотал короткую молитву, но подавил в себе импульс перекреститься.

– Этот ваш убийца действует весьма эффективно.

– К сожалению, у него большая практика.

– Расскажите мне о нем.

– Мои обязанности как раз в том и заключаются, чтобы оберегать вас от такого рода вещей, ваше преосвященство.

– Я спрашиваю не из нездорового любопытства, Карло. Мне лишь хочется убедиться в том, что это дело ведется так, как надо.

Они подошли к галерее Боргезе. Касагранде сел на мраморную скамью перед входом в музей и жестом предложил своему спутнику сделать то же самое. Кардинал долго вытирал воображаемую пыль, после чего осторожно опустился на холодный камень. В течение последующих пяти минут Касагранде рассказывал кардиналу то, что узнал о наемном убийце по кличке Леопард за годы сотрудничества. Долгое время Леопард сотрудничал с левыми и палестинскими террористическими группировками, но в конце концов окончательно превратился в высокооплачиваемого профессионала.

– Его настоящее имя? – спросил кардинал, которому эта мимолетная встреча со злом, похоже, доставила некое удовольствие.

– Мы не знаем наверняка, ваше преосвященство.

– Национальность?

– В европейских службах безопасности полагают, что он швейцарец, хотя это тоже до конца не ясно.

– Вы знакомы с ним?

– Мне приходилось находиться с ним в одной комнате, ваше преосвященство. У нас деловые отношения, но я бы не сказал, что мы по-настоящему знакомы. Сомневаюсь, что кто-то вообще знает его достаточно хорошо.

– Он умен?

– Очень.

– Образован?

– Есть свидетельства, что до того, как уступить зову насилия и террора, он непродолжительное время изучал теологию в университете Фрайбурга. Есть также основания считать, что, будучи молодым человеком, он проходил послушничество в Цюрихе.

– Хотите сказать, что это чудовище училось на священника? – Кардинал медленно покачал головой. – Надеюсь, сейчас он не считает себя католиком?

– Леопард? Не думаю, что он верит в кого-то, кроме самого себя.

– Получается, что человек, убивавший некогда по заданию коммунистов, работает теперь на Карло Касагранде, того, кто помог папе-поляку сокрушить Империю Зла.

– В политике случаются самые странные альянсы. – Касагранде поднялся. – Пойдемте.

Они пошли по дороге, обсаженной пиниями. Кардинал возвышался над своим спутником на целую голову. Церковное облачение несколько смягчало его наружность. Сейчас же, одетый в мирское, он странным образом преобразился в человека, внушавшего не доверие, а страх.

Они сели на скамью, с которой открывался вид на пьяцца ди Сьена. Касагранде думал о жене, о том, как они сидели однажды на этом самом месте и смотрели на конный парад. Ее руки пахли клубникой. Анжелина любила лакомиться клубникой и пить спуманти.

Отдаться нахлынувшим воспоминаниям помешал Бриндизи, заговоривший о человеке, который называл себя Эхудом Ландау. Касагранде рассказал кардиналу о посещении Ландау монастыря Святого Сердца в Бренцоне.

– Боже мой, – прошептал Бриндизи. – И как держалась мать Винченца?

– Судя по всему, вполне достойно. Рассказала придуманную нами историю и выпроводила. Но на следующее утро он вернулся и спросил о сестре Регине.

– О сестре Регине? Это же катастрофа! Откуда он узнал?

Касагранде покачал головой. Он и сам не раз задавал себе этот вопрос после второго звонка матери Винченцы. Откуда израильтянин мог узнать о сестре Регине? Квартира профессора Штерна была обыскана самым тщательным образом. Все, что имело какое-то отношение к монастырю, было уничтожено. Очевидно, какая-то улика все же осталась незамеченной и, избежав заброшенной Касагранде сети, попала в руки его противника.

– Где он сейчас? – спросил кардинал.

– Боюсь, мой ответ вас разочарует. Не имею ни малейшего представления. В Бренцоне его взяли под наблюдение, но он оторвался от моего человека в Вероне. Несомненно, высококлассный профессионал. С тех пор его не видели.

– Что вы намерены делать?

Касагранде отвел взгляд от древнего ипподрома и посмотрел в бледные, почти бесцветные глаза кардинала.

– Как государственный секретарь, вы, ваше преосвященство, должны знать, что служба безопасности подозревает этого человека в подготовке покушения на святого отца.

– Считайте, что я уведомлен. Какие шаги вы намерены предпринять для того, чтобы помешать ему осуществить задуманное?

– Я задействовал Ахилла Бартолетти. Его реакция оказалась вполне предсказуемой. Сформирована оперативная группа, на этого человека открыта круглосуточная охота.

– Полагаю, на каком-то этапе святого отца придется предупредить о нависшей над ним угрозе. Возможно, тем самым нам удастся повлиять на его решение относительно посещения синагоги на следующей неделе.

– Я тоже так думаю, – согласился Касагранде. – Что-нибудь еще?

– Остался еще один вопрос. – Кардинал рассказал Касагранде о репортере из «Републики», которого заинтересовало детство святого отца. – Если он уличит Ватикан в обмане, пусть даже и незначительном, это может отрицательно повлиять на развитие событий. Подумайте, что можно сделать, чтобы поставить этого чересчур дотошного репортера на место.

– Я этим займусь, – сказал Касагранде. – Что вы посоветовали святому отцу?

– Сказал, что было бы неплохо, если бы он подготовил меморандум с указанием подробностей того злополучного периода своей жизни.

– Что он ответил?

– Согласился, но я не хочу ждать, пока он соберется. По-моему, вам бы стоило провести собственное расследование. Нам нужно узнать правду до того, как она появится на страницах «Републики».

– Сегодня дам такое задание одному из своих людей.

– Очень хорошо. Ну, вот теперь, пожалуй, все.

– Вас проводят. Фургон будет в назначенное время. Вас доставят в Ватикан, если только вы не хотите прогуляться по виа Венето. Мы могли бы выпить по стаканчику фраскати или просто пройтись по городу.

Кардинал улыбнулся – такая перспектива его не прельщала.

– Вообще-то, Карло, я предпочитаю любоваться видом Рима из окон Папского дворца.

С этими словами он повернулся и зашагал прочь. Через пару секунд кардинал растворился в темноте.

15

Нормандия, Франция

Ранним утром следующего дня Эрик Ланге пересёк пролив на пароме Нью-Хейвен–Дьеп. Он оставил взятый напрокат «пежо» на платной стоянке возле паромного терминала и направился в «Набережную Генриха IV», чтобы позавтракать. В кафе с видом на бухту Ланге взял бриошь и кофе с молоком и устроился за столиком с утренними газетами. Никаких сообщений об убийстве английского репортера Питера Мэлоуна еще не было, в новостях по радио об этом тоже не сказали ни слова. Вероятнее всего, тело еще просто не обнаружили. Ланге предполагал, что это произойдет примерно в десять по лондонскому времени, когда в дом Мэлоуна придут ассистентки. Подозреваемых у полиции будет хоть отбавляй. За годы работы репортер успел нажить немало врагов, каждый из которых с удовольствием сократил бы его жизнь.

Ланге взял еще булочку и еще кофе. Спешить было некуда. Он провел за рулем почти всю ночь, и теперь ему хотелось спать. Мысль о том, что впереди еще далекий путь в Цюрих, угнетала его. Он подумал о Катрин, о ее уединенной вилле на краю густого нормандского леса, об удовольствиях, которые сулила ее огромная, под балдахином, кровать.

Ланге оставил на столе несколько евро и, выйдя на набережную, зашагал по направлению к Пуазоннери – старейшему в Дьепе крытому рыбному рынку. Он неторопливо переходил от лотка к лотку, тщательно осматривал рыбу, легко переговаривался с торговцами на прекрасном французском. В конце концов выбор Ланге пал на двух морских окуней и нескольких моллюсков. После рыбного рынка он взял курс на Гран-Рю, главную торговую улицу Дьепа. Здесь Ланге купил хлеб и немного свежего деревенского сыра. Последние покупки он сделал в винном магазине, где пополнил припасы полудюжиной бутылок вина и бутылкой кальвадоса – знаменитого нормандского яблочного бренди.

Сложив покупки на заднем сиденье «пежо», Ланге продолжил путь. Дорога пролегала у самых скал, то взлетая вверх, то круто падая вниз вместе с контуром береговой линии. Еще ниже тянулся каменистый пляж. Вдалеке виднелись возвращающиеся в порт рыбацкие лодки. Он проехал через несколько прибрежных городков, то и дело откусывая от длинного французского батона. К тому времени, когда «пежо» въехал в Сен-Валери-он-Ко, машина уже пропахла креветками и мидиями.

За милю до Сен-Пьера Ланге свернул на узкую проселочную дорогу, уводившую его в сторону от моря и пролегавшую между яблоневыми садами и полями льна. Сразу за Бальмонтом он повернул еще раз и, проехав около километра по еще более узкой дороге, обсаженной с обеих сторон буками, уперся в деревянные ворота. За воротами высилась каменная вилла, укрытая тенью высоких буков и вязов. На посыпанной галькой площадке стоял красный джип Катрин. Сама она, наверное, еще спала. Катрин редко поднималась до полудня, и заставить ее встать раньше могла лишь очень веская причина.

Ланге вышел из машины, открыл ворота и въехал во двор. Не постучав, он попытался открыть переднюю дверь, но она оказалась заперта. У него было два варианта: колотить в дверь, пока Катрин не откроет, или начать визит с шутки. Ланге выбрал второе.

Вилла имела форму буквы U и была окружена беспорядочно разросшимся садом. Летом здесь царило буйство красок, но сейчас, в последние дни зимы, в саду преобладал умеренно-зеленый цвет. Дальше начинался лес. Деревья стояли голые, ветви застыли, словно прислушиваясь к утренней тишине. Пробравшись через минное поле заброшенных клумб, стараясь не шуметь, незваный гость стал переходить от окна к окну. Пятое из шести оказалось незапертым на задвижку. Глупая Катрин… Что ж, он преподаст ей урок, который она не скоро забудет.

Ланге влез в дом, пересек полутемную гостиную и, поднявшись по лестнице, подошел к комнате Катрин и приоткрыл дверь. Женщина спала, волосы разметались по подушке, из-под белого пухового одеяла виднелись голые плечи. У нее была оливковая кожа южанки, голубые глаза и светлые волосы нормандской девушки. Рыжеватый отлив, как и взрывной темперамент, достался Катрин в наследство от бабушки-бретонки.

Ланге шагнул вперед и протянул руку, чтобы разбудить Катрин щекоткой, но в тот момент, когда он уже собирался дотронуться до лодыжки, женщина открыла глаза, схватила лежавший рядом «браунинг» и, как и учил ее Ланге, дважды спустила курок. В ограниченном пространстве спальни выстрелы прогремели неестественно громко. Ланге бросился на пол. Пули просвистели над головой и попали в дорогое старинное зеркало.

– Не стреляй, Катрин! – крикнул, трясясь от смеха, Ланге. – Это я!

– Поднимись! Так, чтобы я тебя видела!

Он медленно встал, держа руки на виду. Катрин включила прикроватную лампу и наградила гостя негодующим взглядом. Потом отвела руку назад и бросила в него пистолет, целя в голову. Ланге легко увернулся, и «браунинг» упал среди осколков, не причинив никому вреда.

– Чертов ублюдок! Тебе еще повезло, что я промахнулась! Лежал бы сейчас с дыркой в голове.

– Я был бы не первый.

– Мне так нравилось это зеркало!

– Оно было старое.

– Не старое, а старинное, идиот!

– Я куплю тебе новое.

– Мне не нужно новое – хочу то, прежнее.

– Тогда мы просто вставим другое стекло.

– А как я объясню следы от пуль?

Ланге погладил подбородок, изобразив глубокую задумчивость.

– Да, это уже проблема.

– Конечно, проблема! Придурок!

Катрин натянула на себя одеяло, словно только теперь вспомнила, что на ней ничего нет. Гнев уже начал остывать.

– Кстати, что ты здесь делаешь?

– Проезжал мимо.

Она пристально посмотрела на него.

– Ты снова кого-то убил. По глазам вижу.

Ланге наклонился, подобрал «браунинг», поставил его на предохранитель и положил пистолет на край кровати.

– Работал неподалеку. Надо бы пару дней отдохнуть.

– А почему ты думаешь, что можешь приезжать вот так, без предупреждения, когда тебе захочется? А если бы у меня был другой мужчина?

– Такой вариант не исключался, но шансы были в мою пользу. Я ведь прекрасно знаю, что большинство мужчин, за редким исключением, ужасно тебя утомляют. Как интеллектуально, так и в постели. Если бы у тебя кто-то и появился, он не задержался бы надолго. В общем, я решил, что игра стоит свеч.

Катрин едва сдерживала улыбку.

– И почему я должна позволить тебе остаться?

– Потому что я буду для тебя готовить.

– Ну, в таком случае нам надо нагулять аппетит. Иди ко мне. Вставать еще рано.


Катрин Буссар была, возможно, самой опасной женщиной во Франции. Она училась в Сорбонне, где получила степени по литературе и философии, а потом вступила во французскую левацкую группировку «Аксьон Директ». Политические цели экстремистов постоянно менялись, зато тактика оставалась постоянной. В восьмидесятые эти террористы наделали немало шуму, совершив несколько убийств, похищений и взрывов, в результате которых погибли десятки человек, а нация была повергнута в ужас.

Под руководством Эрика Ланге Катрин Буссар стала одним из лучших киллеров группы. Ланге лично работал с ней в двух случаях: в 1985-м, когда был убит высокопоставленный чиновник из министерства обороны Франции, и в 1986-м, когда жертвой экстремистов стал крупный французский бизнесмен. В каждом из этих случаев именно Катрин Буссар наносила coup de grace.[13]

Обычно Ланге работал один, но ради Катрин изменил своим правилам. Она оказалась прекрасным напарником, холодным, расчетливым, безжалостным и дисциплинированным. Объединяло их и еще одно. Стресс пробуждал в них сексуальное желание, и они использовали друг друга для его удовлетворения. Они не стали любовниками – оба повидали слишком многое, чтобы верить в такую банальную вещь, как любовь. Скорее их можно было сравнить с мастерами-ремесленниками, стремящимися к совершенству.

Природа наградила Катрин телом, которое служило ей неиссякаемым источником самых изощренных удовольствий. Как всегда, она с готовностью ответила на первое же прикосновение, но лишь тогда, когда партнер удовлетворил ее голод, сама пустила в ход весь свой разнообразный арсенал. Ее игры напоминали пытки, и каждый раз, подводя Ланге к порогу наслаждения, Катрин оставляла его в муках, не позволяя найти облегчение. Когда чаша терпения уже переполнилась, он взял инициативу в свои руки, сжав ее бедра и войдя в нее сзади. Победа была уже близка, но в тот момент, когда Ланге, откинувшись на спину, издал торжествующий вопль конкистадора, она оглянулась через плечо и посмотрела на него с выражением глубочайшего удовлетворения – все снова получилось так, как хотелось ей.

Потом Катрин лежала, положив голову ему на грудь, и ее волосы закрывали его живот. Он смотрел через окно на деревья. Из-за пролива пришел шторм, и ветер гнул могучие вязы. Ланге играл волосами Катрин, но она не шевелилась. Они убивали вместе, а потому он мог заниматься с ней любовью без боязни, без страха каким-то образом выдать себя. Вообще же Катрин была, пожалуй, единственной женщиной, которой он по-настоящему дорожил.

– Мне так этого не хватает, – пробормотала она.

– Чего тебе не хватает, Катрин?

– Войны. – Она повернулась к нему. – Я сижу здесь, в Бальмонте, трачу деньги из фонда, оставленного отцом, которого презираю, и жду старости. Не хочу стареть. Хочу драться.

– Мы были глупыми детьми. Теперь стали умнее.

– И ты работаешь на любого, кто бы он ни был – главное, чтобы заплатили хорошо, да?

Ланге прижал палец к ее губам.

– У меня ведь нет трастового фонда.

– Поэтому ты профессиональный убийца?

– У меня есть определенные умения, на которые существует спрос.

– Ты говоришь как настоящий капиталист.

– А ты разве не слышала? Капиталисты победили. Силы добра сокрушены и раздавлены пятой наживы и жадности. Теперь везде можно поесть в «Макдоналдсе» и посетить Диснейленд. Ты заработала право на тихую жизнь и прекрасную виллу. Расслабься и пользуйся плодами достойного поражения.

– Какой же ты лицемер!

– Правда? А вот я почему-то считаю себя реалистом.

– На кого ты работаешь?

«На тех, кого мы когда-то презирали», – подумал он.

– Ты же знаешь правила, Катрин. Закрой глаза.


Когда Катрин уснула, Ланге встал с постели, неторопливо оделся и вышел из дома. Он открыл багажник, достал ноутбук Питера Мэлоуна и, сунув его под пальто, бегом вернулся под крышу. Потом развел огонь в камине и, устроившись на удобном диване, поставил компьютер на колени. По соглашению с Касагранде компьютер, как и прочие захваченные из дома репортера материалы, нужно было доставить в Цюрих и положить в известный обоим депозитный сейф. Но прежде чем отдавать что-то другим, не вредно проверить, нет ли чего, представляющего интерес и для тебя лично.

Ланге открыл папку с документами и обнаружил, что за час до смерти Мэлоун создал два новых файла: один под названием «Израильский киллер», а второй – «Убийство Бенджамина Штерна». Ланге ощутил знакомое волнение, проявившееся, в частности, в том, что пальцы словно запорхали над клавиатурой. Ветер за окном завывал, как проносящийся экспресс.

Он открыл первый файл. Документ оказался весьма интересным. Оказывается, незадолго до смерти Мэлоун принимал у себя гостя, утверждавшего, что он и есть израильский киллер. Ланге прочел файл с глубоким профессиональным интересом и восхищением. Карьера израильтянина впечатляла: «Черный сентябрь», пара ливийцев, иракский физик-атомщик… Абу Джихад…

Он поднял голову и посмотрел в окно на клонящиеся под ветром деревья. Абу Джихад? Неужели убийца Абу Джихада действительно находился в доме Мэлоуна за несколько часов до прихода туда Ланге? Если да, то что, черт побери, он там делал? Ланге не верил в совпадения. Поразмышляв, он решил поискать ответ во втором документе.

Через пять минут Ланге снова поднял голову. Все оказалось куда хуже, чем он предполагал. Израильский агент, хладнокровно проникший на виллу Абу Джихада в Тунисе и убивший хозяина на глазах жены, вел расследование смерти профессора Штерна. Интересно, почему убийство человека, жившего в Мюнхене и занимавшегося академическими исследованиями, так заинтересовало израильскую разведку? Ответ пришел сам собой: профессор тоже был их агентом.

В Ланге вспыхнула злость на Карло Касагранде. Если бы итальянец сказал, что профессор имеет отношение к израильским спецслужбам, он, наверное, отказался бы от контракта. Израильтяне заставляли Ланге нервничать. Они вели игру по иным, чем западноевропейцы и американцы, правилам. Они выросли в другом мире, и над каждым принятым ими решением все еще висела мрачная тень холокоста. Вот почему израильтяне расправлялись со своими врагами жестоко и безжалостно. Однажды они уже шли по следу Ланге после операции с похищением и выкупом, проведенной им по поручению Абу Джихада. Тогда ему удалось проскользнуть у них между пальцев, но только лишь потому, что он пошел на крайнюю меру, убив всех своих сообщников.

Знал ли Касагранде о причастности к делу израильтян, и если знал, то почему не поручил Ланге заняться и этим парнем? Вероятно, у Касагранде просто не было необходимой информации. Ланге же благодаря обнаруженным в компьютере репортера документам знал, где искать израильтянина, и не собирался ждать приказа от итальянца. Теперь у него было преимущество, но действовать предстояло быстро, иначе момент будет упущен.

Ланге скопировал оба документа на дискету и стер их с жесткого диска. Катрин, завернувшись в одеяло, вошла в комнату и села на диван. Ланге опустил крышку ноутбука.

– Ты обещал что-нибудь приготовить, – сказала она. – Я проголодалась.

– Мне нужно в Париж.

– Сейчас?

Ланге кивнул.

– А до утра это подождать не может?

Он покачал головой.

– И что такого важного в Париже?

Ланге выглянул в окно.

– Мне нужно найти одного человека.


Рашид Хусейни совсем не походил на профессионального террориста. У него было круглое полное лицо и большие карие глаза под тяжелыми, усталыми веками.

Помятый твидовый пиджак и свитер с воротом под горло придавали ему вид утратившего молодость аспиранта, который никак не может закончить диссертацию. В общем-то это было недалеко от правды. Хусейни жил во Франции по студенческой визе, хотя редко находил время, чтобы посещать занятия в Сорбонне. Он преподавал английский в языковом центре в унылом мусульманском пригороде Парижа, иногда подрабатывал переводами и время от времени пописывал пламенные статейки в разного рода левые французские журналы.

Эрик Ланге хорошо знал настоящий источник доходов Рашида Хусейни. Тот работал на палестинские власти, точнее, на одну их весьма специфическую ветвь. Лишь немногим было известно, что Хусейни – студент, переводчик и журналист – является шефом европейского отдела разведслужбы Организации освобождения Палестины. Именно к нему и приехал Эрик Ланге.

Он позвонил палестинцу по телефону на квартиру, которую тот снимал на улице Турнон. Час спустя они встретились в почти пустом ресторанчике в Латинском квартале. Хусейни, палестинский националист старой школы, пил красное вино. Алкоголь делал его разговорчивым. Он уже успел прочесть Ланге лекцию о страданиях палестинского народа. Лекция эта почти точь-в-точь повторяла гневные диатрибы, которыми он и Абу Джихад потчевали Ланге в Тунисе двадцать лет назад, когда пытались привлечь его на свою сторону. Земля, оливковые деревья, несправедливость и унижение.

– Евреи – это новые нацисты, – жаловался Хусейни. – Там, на Западном берегу и в Газе, они действуют наподобие СС и гестапо. Израильский премьер-министр? Военный преступник, достойный Нюрнбергского трибунала.

Ланге выжидал, помешивая кофе маленькой серебряной ложечкой и молча кивая в подходящие моменты. Ему было жаль Хусейни. Война шла теперь без него. Когда-то эту войну вели люди, похожие на самого Рашида, интеллектуалы, читавшие Камю на французском и трахавшие глупых немецких «телок» прямо на скамейках. Теперь старые солдаты жирели на подачках от американцев и европейцев, тогда как дети, бесценное будущее Палестины, подрывали себя в кафе и на рынках израильских городов.

Наконец Хусейни беспомощно развел руками, словно старик, сам отлично понимающий, что превратился в зануду.

– Извини, Эрик, но чувствам не прикажешь. Понимаю, ты приехал сюда не для того, чтобы обсуждать со мной проблемы моего народа. Что случилось? Ищешь работу?

Ланге подался вперед.

– Меня интересует вот какой вопрос. Не хочешь ли ты помочь мне найти человека, убившего в Тунисе твоего друга?

Уставшие глаза палестинца мгновенно ожили.

– Абу Джихада? Да, я был там в ту ночь. Я первым вошел в кабинет после того, как этот израильский зверь сделал свое грязное дело. Крики жены и детей Абу Джихада до сих пор звучат в моей голове. Будь у меня такая возможность, убил бы негодяя своими руками.

– Что ты о нем знаешь?

– Его настоящее имя – Аллон. Габриель Аллон. Но имен у него с полдюжины. Он реставратор. Использовал свою работу как прикрытие для убийств в Европе. Двенадцать лет назад один мой старый товарищ, Тарик Аль-Хурани, заложил бомбу в машину Аллона в Вене. При взрыве погиб его сын. Что случилось с женой, мы до сих пор точно не знаем. Пару лет назад Аллон поквитался с Тариком в Нью-Йорке, на Манхэттене.

– Помню, – сказал Ланге. – Тот случай с Арафатом.

Хусейни кивнул.

– Значит, ты знаешь, где он?

– Нет, но знаю, куда он собирается.

– Куда же?

Ланге рассказал.

– Рим? Друг мой, Рим – большой город. Мне нужно что-то еще.

– Израильтянин расследует убийство своего друга. Он приедет в Италию для того, чтобы встретиться с итальянским детективом по имени Алессио Росси. Установи наблюдение за Росси, и Аллон сам придет тебе в руки.

Хусейни записал имя в маленький блокнот и посмотрел на собеседника.

– Кто он, этот Росси? Карабинеры? Государственная полиция?

– Второе.

Палестинец кивнул и записал две буквы – ГП. Потом поднял стакан, выпил вина и молча посмотрел на Ланге. Киллер понимал, какие вопросы вертятся в голове Рашида. Откуда Ланге известно, что израильтянин собирается приехать в Рим? Почему он хочет его убить? Пожалуй, лучше ответить на них сейчас, не дожидаясь, пока палестинец начнет спрашивать.

– Он охотится за мной. Это личное дело. Я, как и ты, хочу достать его первым. Так что у нас с тобой общий интерес. Если поработаем вместе, решим проблему к общему удовольствию.

Губы Рашида растянулись в улыбке.

– Ты всегда отличался завидным хладнокровием. Никогда не позволял чувствам брать верх над рассудком. Мне будет приятно с тобой поработать.

– У тебя есть возможность взять под наблюдение этого полицейского?

– Я могу взять под наблюдение самого папу римского. Если израильтянин в Риме, мы его найдем. Но это все. Сейчас не то время, чтобы устраивать громкие акции на территории Европы. – Он подмигнул. – Не забудь, что мы осудили терроризм. Кроме того, европейцы теперь наши лучшие друзья.

– Твое дело – найти его, – сказал Ланге. – А все остальное я беру на себя.

Часть третья

Пансионат в Риме

16

Рим

Для пансионата «Абруцци» давно наступили трудные времена. Расположенное в квартале Сан-Лоренцо, между железнодорожной станцией и церковью Санта-Мария-Маджоре, горчичного цвета здание выглядит так, словно в него палили из автомата, а в фойе посетителя встречает стойкий запах кошачьего помета. Тем не менее, несмотря на эти и прочие недостатки, маленький пансионат вполне устраивал Габриеля. Штаб-квартира Polizia di Slato, государственной полиции, находилась в нескольких минутах ходьбы, кроме того, в отличие от большинства других пансионатов здесь в каждой комнате имелся свой телефон. И конечно, если агенты «Крус Вера» действительно ищут его, «Абруцци» привлек бы их внимание в последнюю очередь.

Ночным портье оказался розовощекий толстяк с покатыми плечами. Габриель назвался Генрихом Зидлером и заговорил с портье на исковерканном итальянском с жутким немецким акцентом. Толстяк ответил ему меланхоличным взглядом, потом взял предъявленный немецкий паспорт и аккуратно переписал данные в журнал учета.

Габриель пересек общую комнату, в которой два хорватских подростка отчаянно резались в настольный теннис, молча поднялся по грязной лестнице, вошел в отведенную ему комнату и запер за собой дверь. Пятна ржавчины на раковине умывальника напоминали засохшую кровь. Он ополоснул лицо, сбросил туфли и упал на кровать. Попытался закрыть глаза, но не смог. Усталость мешала уснуть, и Габриель лежал на спине, слушая доносящийся снизу стук теннисного шарика и заново переживая события последних двадцати четырех часов.

Встать пришлось рано утром. Из Лондона в Рим можно было бы отправиться прямым рейсом, но тогда пришлось бы проходить паспортный контроль в аэропорту Фьюмичино, поэтому этот вариант отпадал. Габриель вылетел в Ниццу. Там он нанес визит в пункт проката «Хертц», где некий друг Конторы, назвавшийся месье Анри, взял для него «рено», причем сделал это так, что с Габриелем машину ничто не связывало. Из Ниццы он направился в сторону итальянской границы по шоссе А-8. Возле Монако Габриель включил приемник, настроив его на англоговорящее «Радио Ривьера», чтобы узнать о последних событиях на родине, но вместо этого услышал сообщение о смерти Питера Мэлоуна, застреленного в своем лондонском доме.

Съехав на обочину, он дослушал сообщение до конца. Мимо проносились машины, а Габриель сидел, вцепившись в руль, чувствуя, как стучится о ребра сердце. Подобно шахматному гроссмейстеру, он просчитал ходы и увидел грозящую катастрофу. Он провел в доме Мэлоуна два часа. Репортер что-то записывал. Лондонская полиция, несомненно, обнаружила записи. Наверняка информация доложена в МИ-5. Существует большая вероятность того, что полицейские силы и службы безопасности крупнейших стран Европы уже ищут израильского убийцу под кодовым именем «Меч». Что делать? Самое безопасное – позвонить по «горячей» линии Шамрону, вернуться по надежному коридору домой и укрыться где-нибудь в Нетании, пока не уляжется шум. Но тогда придется отказаться от поиска убийц Бенджамина. И Мэлоуна.

Габриель выехал на шоссе и продолжил путь. На границе сонный пограничник ограничился тем, что помахал ему рукой.

И вот теперь, после финального броска через Апеннинский полуостров, он оказался здесь, в грязной комнате вонючего пансионата. Теннисный матч внизу постепенно превращался в новую балканскую войну. Крики проигравшей стороны проникали в комнату. Габриель подумал о Питере Мэлоуне. Не он ли виновен в смерти репортера? Не он ли привел убийц к журналисту? Или Мэлоун уже был на прицеле? Кто следующий?

Габриель засыпал, а в ушах звучали слова репортера: Если они посчитают, что вы представляете для них угрозу, то убьют вас без малейших колебаний.

Завтра он найдет Алессио Росси. А потом уберется из Рима как можно быстрее.


Габриель спал плохо и проснулся рано от звона церковных колоколов. Он открыл глаза и тут же зажмурился от яркого солнечного света. Умылся. Переоделся. Спустился на завтрак в столовую. Хорватов видно не было, а за столами сидели пара американских паломников и компания шумных студентов из Барселоны. Габриель не сразу понял причину возбуждения, но потом вспомнил, что по средам святой отец имеет обыкновение приветствовать паломников на площади Святого Петра.

В девять часов Габриель вернулся в свою комнату и позвонил инспектору Алессио Росси из Polizia di Stato. Дежурный оператор соединил его с автоответчиком детектива.

– Меня зовут Генрих Зидлер, – сказал Габриель. – У меня есть информация, касающаяся отца Феличи и отца Манцини. Вы можете найти меня в пансионате «Абруцци».

Он повесил трубку. Что дальше? Выбора не было – оставалось только ждать и надеяться, что инспектор перезвонит.

Телевизора в комнате не оказалось. На столике у кровати стояло радио, однако ручка настройки была сломана.

Промучившись от безделья около часа, Габриель во второй раз набрал тот же номер. И снова оператор на коммутаторе переключил его на автоответчик Росси. Габриель оставил второе сообщение, идентичное первому, но добавил в голос нотку требовательности.

В двенадцать тридцать он позвонил в третий раз. Теперь его соединили с коллегой Росси, который объяснил, что инспектор на задании и вернется только ближе к вечеру. Габриель оставил третье сообщение и повесил трубку.

Время позволяло, и он решил прогуляться. На перекрестке неподалеку от церкви Санта-Мария-Маджоре Габриель проверил, нет ли за ним хвоста, но ничего подозрительного не увидел и продолжил путь по улице Наполеона III. Мартовский воздух был чист, свеж и наполнен запахом дыма. Габриель заглянул в ресторанчик около площади Виктора Эммануила II, где перекусил пастой. После ленча он прошел вдоль мрачного западного фасада железнодорожного вокзала, побродил между величественными строениями правительственного квартала и даже добрался до штаб-квартиры государственной полиции. В кафе на противоположной стороне улицы он выпил черного кофе, наблюдая за выходящими из здания офицерами и секретарями, среди которых вполне мог быть и Росси.

В три часа Габриель направился к пансионату «Абруцци». Он пересекал пьяцца ди Република, когда со стороны Римского университета на площадь хлынула толпа из примерно пятисот студентов. Во главе процессии шел небритый юнец с белой повязкой на голове. На поясе у него висели деревяшки, изображавшие, вероятно, динамит. За ним двигалась группа псевдоплакальщиков, несущих сооруженный из картонных коробок гроб. Когда они приблизились, Габриель увидел, что большая часть демонстрантов – итальянцы, включая и парня, обряженного в шахида-смертника. Молодые люди скандировали: «Освободить палестинские земли!» и «Смерть евреям!» Лозунги звучали отнюдь не на арабском, а на итальянском. Какая-то девушка лет двадцати сунула в руку Габриелю листовку. На ней был изображен израильский премьер-министр, одетый в эсэсовскую форму, с усиками а-ля Гитлер, давящий каблуком сапога голову палестинской девочки. Габриель скомкал листок и бросил на площадь.

Он прошел мимо цветочного киоска. Двое карабинеров, беззастенчиво флиртовавших с девушкой-продавщицей, сначала коротко посмотрели на него, потом проводили уже более внимательными взглядами, но в конце концов интерес к девушке оказался сильнее. Возможно, в их взглядах и не было ничего особенного, но по спине Габриеля поползли струйки пота.

Прежде чем возвратиться в пансионат, он несколько раз проверял, нет ли за ним слежки. В одном месте на глаза ему попался скучающий карабинер на мотоцикле, который, устроившись на солнышке, с ленивым видом наблюдал за безумным круговоротом машин. Габриель, похоже, не вызвал у него даже слабого интереса.

Он вошел в пансионат. Испанцы уже вернулись после посещения площади Святого Петра и пребывали в состоянии сильного возбуждения. Оказалось, что девушке с торчащими во все стороны волосами посчастливилось дотронуться до папы.

Поднявшись в комнату, Габриель снова набрал номер Алессио Росси.

– Pronto.

– Инспектор Росси?

– Si.

– С вами говорит Генрих Зидлер. Я звонил вам раньше.

– Вы все еще находитесь в пансионате «Абруцци»?

– Да.

– Больше не звоните.

Связь оборвалась.

* * *

Пришла ночь, а вместе с ней со Средиземного моря прилетел шторм. Габриель лежал на кровати, прислушиваясь к шуму дождя за открытыми окнами. Короткий разговор с инспектором снова и снова прокручивался в голове, словно записанный на магнитную ленту учебный диалог.

– Вы все еще находитесь в пансионате «Абруцци»?

– Да.

– Больше не звоните.

Детектив явно хотел поговорить с ним. Ясно было и то, что Росси не доверял контактам по служебному телефону. Оставалось одно: ждать и надеяться, что итальянец сделает следующий ход.

Телефон зазвонил только в девять. Из трубки донесся голос ночного портье:

– Здесь к вам какой-то человек.

– Как его зовут?

– Он не называет себя. Что ему сказать?

– Скажите, что я сейчас спущусь.

Габриель положил трубку и, выйдя в коридор, запер за собой дверь. Ночной портье сидел на своем обычном месте. Больше никого не было. Габриель посмотрел на него и пожал плечами. Дежурный ткнул толстым, похожим на сосиску пальцем в сторону общей комнаты. Однако там никого не оказалось, кроме продолжавших бесконечный теннисный матч подростков.

Он подошел к столу. Итальянец развел руками, как бы говоря «Ну что я могу сделать?», и снова повернулся к маленькому черно-белому телевизору. Габриель поднялся по лестнице к своей комнате, открыл дверь и вошел.

В последний момент он увидел это: отблеск света на темном металле, метнувшийся к нему по дуге, как полоса свежей краски, брызнувшей на чистый холст. Защищая голову, Габриель вскинул руки, но было уже поздно – рукоять пистолета опустилась на основание черепа за левым ухом.

Удар отозвался резкой, колючей болью. В глазах потемнело. Ноги словно парализовало, и Габриель понял, что летит на пол. Нападавший успел подхватить его и мягко и бесшумно опустил на потертый холодный линолеум. В голове в последний раз прозвучало предостережение Мэлоуна: «Если они посчитают, что вы представляете для них угрозу, то убьют вас без малейших колебаний», – и все стихло. Только внизу все прыгал и прыгал по деревянному столу теннисный шарик.


Лицо горело. Открыв глаза, Габриель обнаружил, что смотрит на галогенную лампу, висящую не более чем в дюйме от его лица. Он закрыл глаза и попытался отвернуться. Боль снова пронзила основание черепа, словно его ударили еще раз. Сколько времени он был без сознания? Достаточно долго, если учесть, что напавший успел связать ему руки и заклеить скотчем рот. Достаточно долго, если принять во внимание, что кровь на шее успела подсохнуть.

Свет был так близко, что ничего другого Габриель не видел. Тем не менее, что-то подсказывало – он по-прежнему в пансионате. Это подтверждали и летящие снизу крики на хорватском. Он лежал на собственной кровати.

Габриель попытался подняться. Откуда-то из света появилось дуло пистолета. Оно прижалось к грудине и заставило его откинуться на матрас. Затем возникло лицо. Темные круги под глазами, щетина на квадратном подбородке. Губы шевельнулись, до ушей Габриеля дошел звук. Казалось, движения губ и звуки не совпадали, как бывает при некачественном озвучивании фильма, и мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы совместить одно с другим и понять услышанное.

– Меня зовут Алессио Росси. Какого черта вам нужно?

17

Рим

Молодой мотоциклист, расположившийся на виа Джоберти, ничем не отличался от обычного римского подростка с характерным скучающе-наглым выражением, как будто приклеенным к ничем не примечательной физиономии. На самом же деле он не был подростком и вовсе не скучал. Тридцатилетний офицер «Вигиланцы» поступил в распоряжение Карло Касагранде и входил в состав специального подразделения службы безопасности Ватикана. Юный вид помогал офицеру выполнять текущее задание: вести наблюдение за инспектором Алессио Росси из государственной полиции. О Росси он знал только то, что ему сказали. Беспокойный человек. Любит совать нос, куда не положено. По окончании каждой смены офицер возвращался в Ватикан, составлял подробный отчет и клал его на стол Касагранде. Старый генерал всегда читал эти отчеты в первую очередь, сразу по поступлении. Похоже, он проявлял к делу повышенный интерес.

Росси вел себя подозрительно. Сегодня он уже дважды – один раз утром и второй раз в конце рабочего дня – приезжал на машине на виа Джоберти и какое-то время наблюдал за пансионатом «Абруцци». Обычно так делают мужья, подозревающие жен. После второго приезда человек из «Вигиланцы» связался с информатором в отделе Росси, хорошенькой девушкой, в обязанности которой входило отвечать на телефонные звонки и содержать в порядке документацию. Девушка сообщила, что в течение дня детективу несколько раз звонил постоялец пансионата, предлагавший поделиться информацией по давнему делу. Имя постояльца? Некий Зидлер. Генрих Зидлер.

Человек из «Вигиланцы» чувствовал – здесь что-то не так. Оставив мотоцикл, он вошел в пансионат. Ночной портье с неохотой оторвался от порнографического журнала.

– У вас остановился человек по фамилии Зидлер?

Портье пожал могучими плечами. Офицер из «Вигиланцы» положил на стол пару бумажек, которые тут же исчезли в жадной лапе дежурного.

– Да, такой у нас, кажется, есть. Сейчас проверю. – Он достал регистрационный журнал и долго водил взглядом по списку. – Ага, Зидлер. Генрих Зидлер.

Офицер извлек из кармана кожаной куртки фотографию и положил ее на стол. Портье сосредоточенно нахмурился, но его лицо мгновенно прояснилось при виде еще нескольких евро.

– Да, это он. Зидлер.

Человек из «Вигиланцы» забрал фотографию.

– Какая комната?


Квартира на виа Пинчиана была слишком велика для живущего в одиночестве старика: высокие сводчатые потолки, просторная гостиная, широкая терраса с восхитительным видом на виллу Боргезе. По ночам, когда захлестывали мучительные воспоминания о жене и дочери, эти апартаменты казались Карло Касагранде такими же мрачными, как и базилика. Если бы он оставался генералом карабинеров, такое роскошное жилье было бы ему не по средствам, но здание принадлежало Ватикану, и Касагранде ничего не платил. Живя на пожертвования верующих, он, однако, не чувствовал за собой никакой вины. Квартира служила не только личной резиденцией, но и рабочим местом. В результате ему приходилось прибегать к таким мерам предосторожности, которыми не пользовался никто из соседей. У двери постоянно дежурил кто-то из «Вигиланцы», а на виа Пинчиана всегда стоял автомобиль с еще одним телохранителем. Раз в неделю техники-эксперты из службы безопасности Ватикана проверяли квартиру на предмет наличия подслушивающих устройств.

Он снял трубку после первого звонка и сразу узнал голос офицера, приставленного к Росси. Молча выслушав подробный доклад, Касагранде дал «отбой» и тут же набрал другой номер.

– Мне необходимо поговорить с Бартолетти. Срочно.

– Боюсь, директор сейчас недоступен.

– Говорит Карло Касагранде. Сделайте так, чтобы он был доступен.

– Да, генерал. Пожалуйста, подождите.

Через пару секунд трубку взял сам Бартолетти. Касагранде не стал тратить время на любезности.

– Мы получили информацию, что тот человек остановился в пансионате «Абруцци» в квартале Сан-Лоренцо. Комната двадцать два. Есть основания полагать, что он вооружен и очень опасен.

Бартолетти положил трубку. Касагранде закурил сигарету и приготовился ждать.


В Париже Эрик Ланге поднес к уху сотовый телефон и услышал голос Рашида Хусейни:

– Думаю, мы нашли твоего человека.

– Где он?

– Твой итальянский детектив весь день ведет себя как-то странно. Только что вошел в один пансионат, который называется «Абруцци». Настоящая дыра. Расположен рядом с железнодорожным вокзалом.

– На какой улице?

– Виа Джоберти.

Ланге посмотрел на часы. Попасть сегодня в Рим он уже не мог. Придется ждать до утра.

– Не спускайте с него глаз. Если съедет, позвони мне.

– Ладно.

Ланге позвонил в кассу «Эр Франс» и заказал билет на самолет до Рима, вылетающий в семь пятнадцать утра.

18

Рим

Росси приставил дуло пистолета ко лбу Габриеля и сорвал клейкую ленту со рта.

– Кто вы?

Не получив ответа, полицейский вдавил дуло в висок.

– Я друг профессора Бенджамина Штерна.

– Боже! Теперь понятно, почему вас ищут.

– Кто?

– Все! Государственная полиция. Карабинеры. На вас сориентировали даже СИСДЕ.

Не опуская пистолет, инспектор достал из кармана фотографию и поднес к лицу Габриеля. Габриель прищурился от резкого света. Фотография была не очень качественная, снимок сделали, должно быть, с большого расстояния, но она все же позволяла различить черты лица. Его собственного лица. Приглядевшись, Габриель узнал одежду, которую носил вместе с именем Эхуда Ландау. Он порылся в памяти.

Мюнхен… Олимпийская деревня…

Значит, детектив Вайс следил за ним уже тогда.

Фотография исчезла, и Габриель снова смотрел в лицо инспектора Алессио Росси. От детектива пахло по́том и сигаретами. Воротник рубашки был влажный и засаленный. Габриелю приходилось видеть людей, находящихся под сильным давлением. Итальянец явно был на грани.

– Эта фотография разослана по всем полицейским участкам в радиусе ста миль от Рима. Служба безопасности Ватикана утверждает, что вы готовите покушение на папу римского.

– Это неправда.

Итальянец наконец опустил пистолет, но боль в виске никуда не ушла. Росси отвернул лампу, направив свет на стену, и положил правую руку на колено.

– Откуда вы узнали мое имя?

Габриель не стал ходить вокруг да около.

– Мэлоуна тоже убили они, – сказал Росси. – Вы следующий на очереди, мой друг. Они убьют вас, как только найдут.

– Кто они?

– Примите совет, герр Зидлер, или как вас там еще. Убирайтесь из Италии. Если можете сегодня, то сегодня. Чем скорее, тем лучше.

– Я не уеду, пока вы не расскажете все, что знаете.

Итальянец наклонил голову.

– Вы не в том положении, чтобы предъявлять требования. Я пришел сюда только с одной целью: спасти вашу жизнь. Проигнорируете мое предупреждение – что ж, дело ваше.

– Мне необходимо знать то, что знаете вы.

– Вам необходимо покинуть Италию.

– Бенджамин Штерн был моим другом. Мне нужна ваша помощь.

Несколько секунд Росси молча смотрел в глаза Габриелю, потом поднялся и прошел в ванную. Оттуда послышался шум бегущей воды. Когда детектив вернулся, в руке у него было влажное полотенце. Он перевернул Габриеля на бок, развязал ему руки и протянул полотенце. Габриель вытер с шеи засохшую кровь. Росси подошел к окну и, осторожно отведя край тонкой газовой занавески, посмотрел на улицу.

– На кого вы работаете? – не отходя от окна, спросил он.

– Боюсь, что в данных обстоятельствах не смогу ответить на ваш вопрос.

– Боже мой, – пробормотал Росси. – Во что же это я только вляпался?

Детектив придвинул к окну стул и еще раз посмотрел на улицу. Потом выключил свет и рассказал всю историю с самого начала.


Его преосвященство Чезаре Феличи, престарелый и давно вышедший в отставку священник, проживавший в комнате колледжа Святого Иоанна Евангелиста, исчез одним тихим июньским вечером. Когда монсеньор не появился и к следующему вечеру, коллеги решили, что о случившемся пора уведомить полицию. Не имея территориального статуса Ватикана, колледж подпадал под юрисдикцию итальянских властей. Расследование поручили инспектору государственной полиции Алессио Росси, который в тот же вечер отправился в колледж.

Росси и раньше приходилось заниматься делами с участием духовных лиц и бывать в комнатах священников, но обстановка жилища монсеньора Феличи показалась ему уж чересчур спартанской. Никаких личных документов, дневников, писем от родных или друзей. Только пара поношенных сутан, пара обуви, кое-какое белье и носки. Отполированные пальцами четки. Власяница.

В тот первый вечер Росси успел опросить двадцать человек. Все говорили примерно одно и то же. В день исчезновения старый священник, как обычно, прогулялся по саду, а потом отправился в часовню, где он проводил несколько часов в молитвах и медитации. Не увидев его за ужином, семинаристы и другие священники решили, что он либо устал, либо ему нездоровится. Никто не удосужился навестить старика, так что факт отсутствия обнаружился только поздно вечером.

Глава колледжа предоставил в распоряжение следователя последнюю фотографию пропавшего и коротко изложил его биографию. Феличи не был сельским священником. Буквально вся его карьера прошла в Ватикане, где он работал одним из функционеров курии, в последнее время – в конгрегации по делам святых. На пенсию вышел двадцать лет назад.

Не слишком много, но Росси приходилось начинать и с меньшего. На следующее утро он ввел сведения о пропавшем в базу данных государственной полиции и разослал его фотографию по всем полицейским участкам Италии. Затем проверил саму базу данных, чтобы выяснить, не пропадали ли в последнее время еще какие-то священники. У него не было ни предчувствия, ни рабочей теории. Инспектор всего лишь хотел убедиться в том, что в стране не завелся чокнутый, открывший охоту на духовных лиц.

То, что он узнал, потрясло его. За два дня до исчезновения Феличи пропал другой священник, некий монсеньор Манцини, живший в Турине. Как и Феличи, Манцини работал в Ватикане, в последнее время – в конгрегации по католическому образованию. Выйдя на пенсию, он поселился в доме для священников и, как и Феличи, исчез, не оставив и следа.

В голове Росси зашевелились вопросы. Связаны ли эти два случая? Знали ли Манцини и Феличи друг друга? Работали ли они вместе? Инспектор решил, что пришло время поговорить с Ватиканом. Он связался со службой безопасности Ватикана и сделал запрос на личные дела обоих священников. Ему ответили отказом. Вместо личных дел Росси получил короткие меморандумы с изложением основных вех карьеры каждого во время службы в курии. Согласно этим документам, оба священника выполняли малозначительные поручения, одно банальнее другого. Огорченный таким поворотом дел, инспектор задал еще один вопрос. Знали ли они друг друга? Возможно, они и сталкивались вне курии, ответили Росси, но вместе никогда не работали.

Полицейский уже не сомневался, что Ватикан что-то скрывает. Он постарался обойтись без службы безопасности и получить личные дела иным путем. Брат его жены был священником, недавно получившим должность в Ватикане. Росси обратился к нему за помощью, и тот нехотя согласился. Через неделю детектив держал в руках копии личных дел пропавших.

– Так они знали друг друга?

– Вероятно, да. Видите ли, во время войны Феличи и Манцини работали в секретариате.

– В каком отделе?

– В германском.

* * *

Прежде чем продолжить, Росси посмотрел в окно. Примерно неделю назад он получил ответ на свой первоначальный запрос относительно других случаев с исчезновениями священников. Детали этого дела не вполне соответствовали установленным им критериям, но местная полиция все же сочла необходимым уведомить столичного коллегу. В городке Тольмеццо, вблизи австрийской границы, исчезла пожилая женщина, вдова. Поиски не дали результатов, и местные власти объявили ее умершей. Почему на ее исчезновение обратили внимание Росси? Потому что на протяжении десяти лет женщина была монахиней и покинула монастырь в 1947 году, чтобы выйти замуж.

Росси решил подключить к делу свое начальство. Он написал рапорт с изложением сделанных им открытий и просьбой затребовать у Ватикана дополнительную информацию о пропавших священниках. Ему отказали. У бывшей монахини осталась дочь, проживавшая во Франции в городке Рур, неподалеку от Канн. Росси обратился к начальству с просьбой разрешить ему съездить во Францию и поговорить с женщиной. Ему отказали. Сверху поступило указание считать, что два дела никак не связаны друг с другом и что не стоит по всяким мелочам совать нос за стены Ватикана.

– От кого же исходило указание?

– От самого генерала Карло Касагранде.

– Касагранде? Почему мне знакома эта фамилия?

– Генерал Карло Касагранде командовал контртеррористическими силами карабинеров в семидесятые и восьмидесятые. Он разгромил «Красные бригады» и избавил Италию от страха. Касагранде – что-то вроде национального героя. Сейчас он работает на службу безопасности Ватикана, но в спецслужбах его до сих пор почитают как бога. Он непогрешим. Когда Касагранде говорит, все остальные слушают. Когда Касагранде хочет, чтобы дело было закрыто, его закрывают.

– Кто же занимается убийствами?

Детектив пожал плечами – мы же говорим о Ватикане, друг мой.

– Кто бы ни стоял за ними, Ватикан не желает доводить дело до конца. Кодекс молчания насаждается твердой рукой, и Касагранде использует все свое влияние, чтобы держать полицию на коротком поводке.

– Монахиня, пропавшая в Тольмеццо… как ее звали?

– Регина Каркасси.

Найдите сестру Регину и Мартина Лютера. Тогда вы узнаете правду о том, что произошло в монастыре.

– Вы не помните, как назывался монастырь, в котором она работала во время войны?

– Это где-то на севере, – пробормотал Росси, напрягая память. – Да, вспомнил. Монастырь Святого Сердца. На озере Гарда, в городке Бренцоне. Приятное место.

Что-то на улице привлекло его внимание. Детектив подался вперед и отвел занавеску. В следующую секунду он вскочил и схватил Габриеля за руку.

– За мной. Быстро!


Полицейские уже ворвались в фойе пансионата: два одетых в штатское детектива из государственной полиции и с полдюжины карабинеров с автоматами на груди. Росси проскочил через общую комнату, пробежал по короткому коридору и рывком открыл металлическую дверь, за которой темнел внутренний двор. С лестницы доносились тяжелые шаги полицейских, спешивших к пустой уже комнате. Маневр оказался удачным, они ускользнули от первой волны. Но за первой должны были вот-вот последовать другие.

Двор, в котором они оказались, соединялся проулком с улицей, пролегавшей параллельно виа Джоберти. Росси схватил Габриеля за руку и потащил за собой. На втором этаже пансионата карабинеры уже ломали дверь комнаты номер двадцать два.

Росси замер – в проулке появились двое карабинеров с оружием наизготовку. Габриель толкнул инспектора, и они осторожно двинулись через двор. Карабинеры выскочили во двор, остановились и вскинули автоматы, собираясь открыть огонь. Вариант со сдачей явно отпадал. Габриель понял это первым и бросился на землю, сильно ударившись грудью о камни мостовой. Пули просвистели над головой. Росси промедлил. Пуля ударила его в плечо, и инспектор упал.

Его «беретта» отлетела в сторону и приземлилась футах в трех от Габриеля. Он протянул руку и подтянул пистолет к себе. Нерешительность могла стоить жизни. Габриель приподнялся, опершись на локоть, и открыл огонь. Один карабинер упал. Второй тоже.

Габриель склонился над Росси. Из раны в правом плече обильно текла кровь.

– Где это вы так выучились стрелять?

– Идти можете?

– Помогите встать.

Габриель поднял итальянца, обхватил за талию и повел к проулку. Они проходили мимо лежавших без движения карабинеров, когда за спиной раздались крики. Габриель отпустил Росси, наклонился, подобрал автомат и, встав на колено, выпустил по пансионату длинную очередь. Кто-то вскрикнул. Несколько темных фигур бросились врассыпную.

Габриель заменил магазин и сунул «беретту» за пояс. Потом подхватил Росси под локоть и потащил за собой через проулок. Улица была уже совсем близко, когда перед ними выросли еще двое карабинеров. Короткая очередь свалила обоих.

Выйдя к тротуару, Габриель остановился. Слева к ним летела, слепя огнями фар и пугая сиреной, полицейская машина. Справа бежали четверо. Прямо, на другой стороне улицы, светился вход в тратторию.

Габриель шагнул вперед, и в этот момент их догнали крики из проулка. Он прыгнул влево, под прикрытие стены, и попытался увлечь за собой Росси, но две пули уже угодили итальянцу в спину. Инспектор словно застыл, раскинув руки, и в этот момент еще одна пуля разорвала ему правую сторону живота.

Габриель уже ничего не мог для него сделать. Он рванулся через улицу, распахнул дверь и влетел в ресторан. Появление в зале человека с автоматом в руке вызвало вполне предсказуемую реакцию.

– Террористы! – закричал он по-итальянски. – Террористы! Все на выход! Живо!

Посетители уже бежали к двери, преграждая дорогу карабинерам, которые тщетно пытались пробиться через хлынувшую им навстречу толпу.

Габриель проскочил в крохотную кухню, пронесся мимо остолбеневших поваров и вылетел в заднюю дверь. Перед ним лежал узкий, не более четырех футов в ширину, темный, словно шахта, вонючий проход. Он прикрыл за собой дверь и побежал. Через несколько секунд дверь хлопнула. Габриель повернулся и выпустил длинную очередь. Дверь закрылась.

Добежав до конца прохода, он оказался на широком бульваре. Справа темнел фасад церкви Санта-Мария-Маджоре, слева раскинулась площадь Виктора Эммануила. Габриель отбросил автомат и пересек улицу, прокладывая путь между медленно ползущих автомобилей. Отовсюду неслись пронзительные завывания сирен.

Он уходил все дальше, пробираясь по узким улочкам, путая следы, потом перебежал через еще один бульвар, виа Мерулана, и достиг края огромного парка, окружающего Колизей. Карабинеры уже были здесь, но их выдавали включенные фонарики, и избежать встречи с ними не составляло большого труда.

Спустя десять минут Габриель вышел к реке. Найдя на набережной платный телефон-автомат, он набрал номер, которым никогда раньше не пользовался. После первого гудка трубку сняла молодая женщина с приятным голосом. Она заговорила на иврите. Это был самый приятный из всех звуков, которые он когда-либо слышал. Габриель произнес кодовую фразу и назвал длинный ряд цифр. Несколько секунд прошло в молчании – девушка вводила цифры в компьютер.

– Что случилось? – спросила она наконец.

– У меня проблема. Вам надо меня забрать.

– Вы ранены?

– Не сильно.

– Вы в безопасном месте?

– Пока да, но это ненадолго.

– Перезвоните через десять минут. А пока двигайтесь, не оставайтесь на одном месте.

19

Рим

Сирены уже смолкли, однако голубые огни «мигалок» полицейских машин растянулись едва ли не на всю виа Джоберти. Выйдя из пансионата, Ахилл Бартолетти огляделся и, заметив автомобиль Карло Касагранде, подошел к нему и опустился на заднее сиденье.

– Ваш киллер дьявольски хорошо стреляет, генерал. Надеюсь, ему не удастся подобраться к святому отцу.

– Есть убитые?

– Четыре карабинера. Еще шестеро получили ранения.

– Боже, – пробормотал Касагранде.

– Боюсь, это еще не все – пострадал также детектив государственной полиции по имени Алессио Росси. Судя по всему, он находился в комнате убийцы, когда туда ворвались карабинеры. По неизвестным причинам Росси пытался уйти вместе с ним.

Касагранде изобразил удивление. Тон, которым Бартолетти задал следующий вопрос, показал, однако, что представлению не хватило убедительности.

– Вы уверены, генерал, что рассказали мне об этом деле все?

Касагранде твердо встретил недоверчивый взгляд Бартолетти и медленно покачал головой.

– Я рассказал вам все, что знаю, Ахилл.

– Понятно.

Старый генерал постарался сменить тему:

– В каком состоянии Росси?

– Боюсь, он тоже убит.

– Кто его убил? Израильтянин?

– Нет, похоже, его застрелили карабинеры.

– Нашли что-нибудь в комнате?

– Только смену белья. Никаких бумаг. Никаких документов. Повторяю, он очень хорош.

Касагранде перевел взгляд на открытые окна второго этажа пансионата. Он надеялся, что дело удастся уладить тихо. Теперь приходилось подстраиваться под изменившиеся обстоятельства.

– Судя по всему, этот израильтянин – настоящий профессионал.

– С этим вашим выводом трудно не согласиться.

– Что касается Росси, то, возможно, он был как-то вовлечен в заговор.

– Возможно, – уже без особой уверенности протянул Бартолетти.

– В любом случае, надо сделать все, чтобы не дать израильтянину ускользнуть из Рима.

– В его поисках уже заняты более сотни полицейских.

– В Риме он надолго не останется. Постарается выбраться из города при первой возможности. На вашем месте я бы перекрыл выходы. Взять под наблюдение железнодорожные вокзалы, автобусные станции…

На лице Бартолетти появилось недовольное выражение – ему явно не нравилось, что с ним обращаются как с новичком, нуждающимся в инструкциях по поимке преступника.

– Боюсь, генерал, это дело касается теперь не только Ватикана. В конце концов, убиты пять итальянских полицейских, и убиты они на итальянской земле. Мы будем вести расследование так, как сочтем необходимым, и уведомим службу безопасности Ватикана о развитии событий, если в том возникнет необходимость.

Ученик ополчился на учителя, подумал Касагранде. Что ж, подобный поворот в природе всех отношений такого рода.

– Конечно, Ахилл, – примирительно сказал он. – Я вовсе не собирался вас поучать.

– Я так и понял, генерал. Но я бы не питал больших надежд на то, что израильтянин просто исчезнет. Лично мне очень хотелось бы знать, что делал в его комнате инспектор Росси. Думаю, вам бы тоже этого хотелось.

Не дожидаясь ответа, Бартолетти вылез из машины и зашагал прочь. Шофер Касагранде посмотрел в зеркальце.

– Возвращаемся на виа Пинчиана, генерал?

Касагранде покачал головой:

– Нет, едем в Ватикан.


В сувенирном киоске возле Форума Габриель купил синюю трикотажную куртку с капюшоном и вышитой на груди надписью «Вива, Рома!». Зайдя в общественный туалет, он снял рубашку, затолкал ее в корзину для мусора и только тогда заметил, что ранен – пуля прошла по касательной, оставив кровавую борозду под мышкой. Вытерев кровь туалетной бумагой, он осторожно натянул новую куртку. «Беретта» Росси все еще оставалась за поясом. Выйдя на улицу, Габриель осмотрелся и повернул на север, к пьяцца Навона.

Десять минут уже прошли, и он позвонил по «горячей» линии. Трубку сняла та же женщина, которая направила его к церкви Санта-Мария делла Паче. Внутри, возле исповедальни, Габриеля будет ждать мужчина в светло-коричневом пальто со сложенной газетой «Оссерваторе Романо». Агент даст дальнейшие инструкции.

Главное, что требовалось сейчас от Габриеля, – это позаботиться о тех, кто придет ему на помощь. Нужно убедиться, что он не приведет их в западню. Петляя по узким улочкам и переулкам Чентро Сторико, Габриель смешивался то с неспешно бродившими туристами, то с простыми римлянами, постоянно держась подальше от наиболее оживленных мест. Издалека все еще доносился вой полицейских сирен, но он уже наверняка знал, что его не «ведут».

По пьяцца Навона парами расхаживали карабинеры. Габриель опустил на голову капюшон и присоединился к группе зрителей, собравшихся возле фонтана, где какой-то парень играл на классической гитаре. Осмотревшись, он заметил, что северная сторона площади свободна от патрулей, и направился к входу в церковь. На ступеньках сидел нищий. Габриель проскользнул мимо и вошел через открытую дверь.

Его встретил запах фимиама. И сразу вспомнилась Венеция. Тишина и покой церкви Святого Захарии. Всего две недели назад он мирно реставрировал одно из самых замечательных творений великого мастера, сокровище не только Венеции, но и всей Италии. Теперь же на него охотится вся полиция Рима. Суждено ли ему когда-нибудь вернуться к прежней жизни?

Габриель замедлил шаг перед сосудом со святой водой, но все же прошел мимо и двинулся вперед по главному проходу. Перед поминальными свечами стояла на коленях пожилая женщина. Напротив двери в исповедальню сидел на скамье мужчина в светло-коричневом пальто. Рядом с ним лежала сложенная вдвое газета «Оссерваторе Романо». Габриель опустился на скамью.

– У вас кровотечение, – сказал мужчина в пальто. Действительно, левая сторона куртки потемнела от крови. – Врач нужен?

– Нет, все в порядке. Давайте уйдем отсюда.

– Не со мной. Я лишь передам инструкции.

– Куда мне идти?

– Возле церкви увидите серебристый мотоцикл «БМВ». На мотоциклисте красный шлем.

Габриель вышел из церкви. Мотоцикл стоял на указанном месте. Увидев его, мотоциклист включил мотор. Габриель перекинул ногу через заднее сиденье и обхватил своего спасителя за талию. В следующее мгновение они уже влились в поток машин, двигавшихся в направлении реки.

Габриелю не потребовалось много времени, чтобы понять: агент на мотоцикле – женщина. На это указывали изгиб бедер под облегающими джинсами, узкая талия и выбившиеся из-под шлема волосы. Они были вьющиеся и пахли жасмином и табаком. Почему-то этот запах показался ему знакомым.

Они мчались по набережной Тибра. Справа виднелся купол собора Святого Петра, возвышающегося над Ватиканским холмом. Когда переезжали через реку, Габриель бросил в воду пистолет Росси.

Дорога уходила к холму Яникул. На пьяцца Черезе они свернули на круто уходящую вверх улицу, застроенную небольшими жилыми домами и обсаженную пиниями. Мотоциклист сбросил скорость у старого палаццо, перестроенного в жилой дом. Женщина выключила мотор, и они, вкатившись под арку, остановились в тихом, темном дворике.

Вслед за женщиной Габриель вошел в фойе и поднялся на второй этаж. Она открыла дверь и втащила его за собой в полутемную прихожую. Потом сняла кожаную куртку и шлем. Волосы рассыпались по плечам. Она включила свет.

– Ты?

Девушка улыбнулась. Это была Кьяра, дочь раввина из Венеции.


Сотовый телефон на столике в номере парижского отеля запищал уже во второй раз за вечер. Эрик Ланге поднес его к уху и молча выслушал рассказ Рашида Хусейни о перестрелке в пансионате «Абруцци». Очевидно, Касагранде все же знал об Аллоне, но вместо того, чтобы поручить работу одному профессионалу с пистолетом, понадеялся на толпу некомпетентных полицейских с автоматами, которые, как и следовало ожидать, устроили настоящий бой. Другой возможности разделаться с израильтянином могло и не представиться.

– Что ты делаешь сейчас? – спросил Ланге.

– Ищу его вместе с половиной полиции Италии. Но шансов на успех немного. Израильтяне умеют вытаскивать своих из трудных ситуаций.

– Умеют, – согласился Ланге. – У израильской резидентуры сегодня, наверное, горячий денек. Аллон подкинул им работы.

– Да уж, точно.

– Вы знаете их агентов в Риме?

– Двоих или троих наверняка, – сказал Хусейни.

– Тогда, может, стоит понаблюдать за ними сегодня. Если повезет, они сами приведут нас к нему.

– Ты напоминаешь мне Абу Джихада. У него голова тоже отлично работала.

– Я вылетаю в Рим утром.

– Дай мне номер рейса. Тебя встретит мой человек.


Габриель долго стоял в душе, промывая раны и оттирая засохшую кровь. Когда он вышел, закутавшись в белый халат, Кьяра уже ждала. Она тщательно продезинфицировала раны и наложила на живот тугую повязку. Потом вколола антибиотики и вручила Габриелю пару желтых капсул.

– Что это?

– Что-то обезболивающее. Выпей. Легче будет уснуть.

Габриель проглотил таблетки и запил их минеральной водой из пластиковой бутылки.

– Я приготовила кое-какую одежду, она на кровати. Ты голоден?

Габриель покачал головой и пошел в ванную, чтобы переодеться. В какой-то момент его качнуло. Пока он уходил от опасности, пока спасал свою жизнь, пока держался на нервах и адреналине, боли не чувствовалось. Сейчас же бок горел, словно в него всадили раскаленный нож.

Кьяра положила на кровать синий тренировочный костюм. Габриель осторожно натянул его на себя. Костюм оказался на пару размеров больше, так что пришлось закатать рукава и подвернуть штанины. Когда он вернулся в гостиную, девушка сидела на диване и смотрела выпуск новостей. Оторвавшись от экрана, она окинула его внимательным взглядом и неодобрительно нахмурилась.

– Утром я найду тебе что-нибудь более подходящее.

– Сколько убитых?

– Пять человек. Несколько раненых.

Пять человек убиты… Габриель закрыл глаза, отгоняя приступ тошноты. Рана в боку напомнила о себе острой болью. Кьяра, вероятно, заметив гримасу, дотронулась до его лица.

– Ты горишь. Тебе надо поспать.

– В такой ситуации не до сна.

– Понимаю… то есть, кажется, понимаю. Как насчет бокала вина?

– С болеутоляющим?

– Оно поможет уснуть.

– Хорошо. Только немного.

Девушка вышла в кухню. Габриель нашел пульт и выключил телевизор. Кьяра вернулась с бокалом красного вина.

– Ты не будешь?

Она покачала головой.

– У меня сегодня работа – заботиться о твоей безопасности.

Он сделал несколько мелких глотков.

– Тебя действительно зовут Кьяра Цолли?

Она кивнула.

– И ты действительно дочь раввина?

– Да.

– Где работаешь?

– Официально я приписана к римской резидентуре, но вообще-то много разъезжаю.

– Чем занимаешься?

– О… ну, ты же знаешь, всем понемногу.

– А тогда, в Венеции?

– Меня попросил присмотреть за тобой Шамрон. Я так удивилась, когда ты пришел к моему отцу.

– Что он рассказал тебе о нашем разговоре?

– Сказал, что ты задавал много вопросов об итальянских евреях во время войны и о монастыре Святого Сердца на озере Гарда. Почему бы тебе не рассказать мне остальное?

«Потому что у меня нет сил», – подумал он.

– Я здесь надолго?

– Ты обо всем узнаешь утром от Пацнера.

– Кто такой Пацнер?

Кьяра улыбнулась:

– Да, давненько же ты не играл в наши игры. Шимон Пацнер – шеф римского бюро. Сейчас он занят тем, что обдумывает, как вывезти тебя из Италии и доставить в Израиль.

– Я не собираюсь возвращаться в Израиль.

– Но и здесь тебе оставаться нельзя. Или мне еще раз включить телевизор? Тебя ищет вся полиция Италии. В любом случае, решаю здесь не я. Я всего лишь оперативник. Пацнер нанесет визит утром.

У Габриеля не было сил спорить. Болеутоляющее в паре с вином сделали свое дело: боль отступила, а на смену ей пришли сонливость и онемелость. Веки налились свинцом. Может быть, и к лучшему. Кьяра помогла ему подняться и отвела в спальню. Он осторожно, стараясь не потревожить рану, опустил голову на подушку, но боль все равно проснулась и дала о себе знать. Девушка выключила свет и села в кресло у кровати, положив на колени «беретту».

– Я не смогу уснуть, пока ты здесь.

– Уснешь.

– Перейди в другую комнату.

– Мне не разрешено оставлять тебя.

Габриель закрыл глаза. Она была права. Через несколько секунд сознание покинуло его. Сон принес кошмары. Во второй раз за вечер он оказался во дворе пансионата и стрелял в карабинеров. Он видел их кровь. В комнату вошел Алессио Росси, но только во сне он был одет, как священник, а вместо «беретты» приставил к виску Габриеля распятие. Смерть Росси – он стоял с запрокинутой головой, раскинув руки, пронзенный пулей – почему-то воспринималась как картина Караваджо.

Потом пришла Лия. Она сошла с алтаря, срывая одежды. Габриель погладил ее и увидел, что шрамы исчезли. Ее губы хранили запах оливок, соски, вжавшиеся в его грудь, были твердыми и прохладными. Она приняла его в себя и медленно довела до экстаза. А когда он выплеснул в нее семя, спросила, почему он занимался любовью с Анной Рольфе. «Я люблю только тебя, Лия, – ответил он. – Я всегда буду любить только тебя».

Он очнулся. Сон был настолько реален, что он не удивился бы, увидев в комнате жену. Но когда Габриель открыл глаза, то увидел только Кьяру – она сидела в кресле с пистолетом в руке и смотрела на него.

20

Рим

Шимон Пацнер прибыл на явочную квартиру ровно в восемь часов утра. Это был коренастый, могучего сложения мужчина с жесткими волосами цвета стали и шрамами от прыщей на широких щеках. Судя по густой щетине и покрасневшим глазам, минувшая ночь выдалась у него бессонной. Не говоря ни слова, он налил себе чашку кофе и бросил на кухонный стол утренние газеты. Первые страницы были отданы материалам о перестрелке в квартале Сан-Лоренцо. Габриель, все еще чувствовавший себя после болеутоляющих как боксер после нокаута, посмотрел на них, но не нашел сил даже для гримасы.

– Да уж, натворил ты дел в моем городе. – Пацнер одним глотком опустошил полчашки и недовольно скривился. – Представьте мое удивление, когда мне сообщили, что великий Габриель Аллон в бегах и его срочно надо вытаскивать. И почему это ни у кого не хватило ума или хотя бы здравого смысла проинформировать шефа местного бюро, что Габриель Аллон в городе и собирается кого-то подстрелить?

– Я приехал в Рим не для этого.

– Чушь! – резко бросил Пацнер. – Ты только этим и занимаешься.

Он повернулся и посмотрел на вошедшую в кухню Кьяру. Девушка надела приталенный халат, а мокрые после душа волосы зачесала назад. Она налила кофе и села к столу рядом с Габриелем.

– Ты понимаешь, что будет, если итальянцы вычислят, кто ты такой? Это будет конец всем отношениям, никогда они больше не будут работать с нами.

– Знаю, – сказал Габриель. – Но я приехал сюда вовсе не для того, чтобы кого-то убивать. Это они пытались меня убить.

Пацнер выдвинул стул и тоже сел, положив на стол массивные руки.

– Ладно, рассказывай, что ты делаешь в Риме. Только не потчуй меня всякой ерундой.

Когда Габриель сообщил, что выполняет в Риме задание Шамрона, резидент всплеснул руками и откинулся на спинку стула.

– Шамрон! Ну конечно! Боже, мне следовало догадаться, что за всем этим стоит старик. Так вот почему никто не знает, чем ты тут занимаешься.

Габриель отодвинул газеты. Пожалуй, Пацнер имел право получить объяснение. В конце концов, убирать за ним придется именно шефу римского бюро. Он допустил ошибку, недооценив возможности противника. Приезжать в Рим после убийства Питера Мэлоуна было безумием. Габриель выпил кофе в надежде, что в голове немного прояснится, и начал рассказ. Кьяра ловила каждое его слово. Пацнер оставался невозмутимым только до середины истории, а к концу ее не выдержал и закурил.

– Похоже, они вели наблюдение за Росси, – сказал он. – А уже Росси привел их к тебе.

– Инспектор, вероятно, догадывался, что за ним следят. Пока находился в моей комнате, почти не отходил от окна. Он заметил их, но было уже поздно.

– В номере осталось что-то такое, что может связать тебя с Конторой?

Габриель покачал головой и спросил Пацнера, известно ли ему о тайной организации под названием «Крус Вера».

– Живя в Риме, слышишь много разного. О тайных обществах. Об интригах Ватикана. Помните скандал с ложей П-два в восьмидесятых?

Смутно, подумал Габриель. Тогда полиция совершенно случайно наткнулась на документ, свидетельствовавший о существовании засекреченной крайне правой организации, имевшей влияние в самых высоких сферах: в правительстве, в армии, в спецслужбах. И очевидно, в Ватикане.

– Я слышал это название, – продолжал Пацнер, – но никогда не придавал значения такого рода слухам. То есть до сих пор.

– Когда я уеду?

– Мы вывезем тебя сегодня ночью.

– Куда?

Пацнер указал головой на восток, и по выражению его лица Габриель понял: решение принято, речь идет об Израиле.

– Но я не хочу возвращаться в Израиль. Мне нужно выяснить, кто убил Бенджамина.

– Европа теперь для тебя закрыта. Ты засветился. Поедешь домой – точка. Шамрон больше не главный. Главный – Лев, и он не желает лишиться места из-за какого-то авантюриста, исполняющего прихоти старика.

– Как вы планируете меня вывезти?

– Так же, как когда-то Вануну. Морем.

– Если мне не изменяет память, этим тоже занимался Шамрон?

Мордехай Вануну работал на атомном объекте в Димоне и, уехав в Англию, дал интервью одной лондонской газете, в котором поведал миру об израильском ядерном потенциале. Женщина-агент по имени Шерил Бен-Тов выманила физика из Лондона в Рим, где его похитили и на небольшом катере перевезли на израильское военное судно, стоявшее неподалеку от итальянского берега. Немногие за пределами Конторы знали всю правду об этом происшествии: на самом деле и бегство Вануну, и его предательство были срежиссированы и проведены под руководством Ари Шамрона и имели целью предупредить врагов Израиля о его стратегическом преимуществе перед ними, оставив между тем правительству возможность публично отрицать наличие ядерного оружия.

– Вануну связали и накачали наркотиками, – сказал Пацнер. – Тебя такое унижение не ждет, если, конечно, будешь хорошо себя вести.

– Куда поплывем?

– Возле Фьюмичино есть подходящее местечко. Ровно в девять отправишься оттуда на моторной лодке. В пяти милях от берега будет ждать океанская яхта с экипажем из одного человека. Он тоже из Конторы, но раньше много лет командовал военным судном. Тебя доставят прямо в Тель-Авив. Несколько дней в море – хороший отдых.

– Кто отвезет меня на яхту?

Пацнер посмотрел на Кьяру.

– Она выросла в Венеции. Ей такие прогулки не в новинку.

– С мотоциклом она тоже хорошо справляется, – сказал Габриель.

Пацнер подался к нему через стол.

– Ты бы видел ее с «береттой».


Эрик Ланге прилетел во Фьюмичино в девять часов утра. Пройдя таможенный и паспортный контроль, он быстро обнаружил присланного Рашидом Хусейни человека – тот стоял в холле аэропорта, держа в руках коричневую картонную табличку с надписью «„ТРАНСЪЕВРО ТЕКНОЛОДЖИЗ“ – МИСТЕР БАУМАН». На закрытой стоянке возле аэропорта их ждала машина – потрепанная бежевая «ланчия», которой посланец управлял с удивительной осторожностью. Он назвался Азизом и говорил по-английски со слабым британским акцентом. Внешностью Азиз, как и Хусейни, напоминал вечного студента.

Азиз привез Ланге к обшарпанному многоквартирному дому у подножия Авентинского холма и повел гостя по рассыпающейся под ногами лестнице, уходившей спиралью куда-то в темноту. Квартира была свободна от какой-либо мебели, не считая телевизора, соединенного со спутниковой антенной на крошечном балкончике. Азиз дал Ланге пистолет, девятимиллиметровый пистолет Макарова с навинченным на дуло глушителем, и сварил кофе по-турецки в маленькой кухне. Следующие три часа они просидели перед телевизором, поджав по-бедуински ноги и наблюдая за ходом войны на оккупированных Израилем территориях по каналу «Аль-Джазира». Палестинец одну за другой курил американские сигареты, то и дело посылая арабские проклятия в адрес израильтян.

В два часа пополудни он отправился в магазин купить хлеба и сыра, а возвратившись, обнаружил, что гость переключился на кулинарную программу американского кабельного канала. Азиз сварил еще кофе и, не спрашивая мнения гостя, снова переключился на «Аль-Джазиру». Ланге немного перекусил, потом свернул пальто и, подложив его под голову вместо подушки, растянулся на голом полу.

Разбудил его писк сотового телефона хозяина. Открыв глаза, он увидел, что палестинец внимательно выслушивает некие инструкции и делает записи на бумажном пакете. Когда монолог неизвестного закончился, палестинец отключил телефон и снова уставился в телевизор. Показывали израильских солдат, стреляющих по арабским подросткам, и репортер сопровождал видеоряд пламенным комментарием.

Азиз закурил очередную сигарету и посмотрел на Ланге.

– Вставай. Убьем этого ублюдка.


К вечеру боль немного улеглась, появился аппетит. Кьяра приготовила феттучини с грибами и соусом, и они вместе посмотрели новости. Первые десять минут выпуска были посвящены поискам папского убийцы. Комментируя кадры, на которых вооруженные автоматами сотрудники служб безопасности патрулировали аэропорты и проверяли выезжающие из страны машины, корреспондент назвал проводимую операцию одной из крупнейших в истории Италии. Когда на экране появилась фотография Габриеля, Кьяра сжала его руку.

После ужина она наложила на рану свежую повязку и сделала еще один укол антибиотиков. От предложенного болеутоляющего Габриель отказался. В половине седьмого они переоделись. Прогноз обещал дождь и волнение на море, поэтому оделись соответственно: шерстяное белье, водоотталкивающая верхняя одежда, резиновые сапоги поверх непромокаемых носков. Пацнер оставил фальшивый канадский паспорт и девятимиллиметровую «беретту». Габриель спрятал документы в карман куртки, а пистолет убрал в накладной карман, откуда его при необходимости легко было достать.

Пацнер приехал в шесть. На лице его застыло сосредоточенно-хмурое выражение, движения были точны и расчетливы. Допивая последнюю чашку кофе, он спокойно проинструктировал обоих. Самое сложное, объяснил Пацнер, это выбраться из Рима. Полиция организовала контрольные пункты и проводит выборочную проверку проезжающих машин. Хладнокровие и деловитость резидента помогли Габриелю немного расслабиться.

В семь часов вечера они вышли из квартиры. Спускаясь по лестнице, Пацнер произнес несколько фраз на прекрасном итальянском. Во дворе их ожидал темно-серый «фольксваген» службы доставки. Пацнер занял место рядом с водителем, Габриель и Кьяра разместились в грузовом отделе. Шофер завел двигатель и включил «дворники». На нем была синяя куртка с капюшоном, сжимавшие руль бледные руки с тонкими, длинными пальцами казались руками пианиста. Пацнер называл его Рувен.

Фургон тронулся с места, пересек двор, проскочил под аркой и, свернув направо, влился в поток автомобилей. Лежа на полу, Габриель не видел ничего, кроме темного ночного неба и отраженных бликов фар проносившихся навстречу машин. Они ехали на запад. Чтобы избежать встреч с патрулями и не рисковать, проезжая через контрольные пункты, устроенные на главных улицах и автострадах, Пацнер разработал маршрут, пролегавший по боковым улочкам и объездным дорогам.

Габриель повернулся к Кьяре – девушка смотрела на него. Он не стал отводить взгляд, но она не выдержала первой. Тогда он прислонился к стенке и закрыл глаза.


Пока добирались от Авентинского холма до старого палаццо на вершине Яникула, Азиз успел ввести Ланге в курс последних событий. На протяжении нескольких лет палестинская разведка вела наблюдение за Шимоном Пацнером, подозревая, что он агент израильских спецслужб. Его вели от одного места службы до другого, выстраивая таким образом график его карьерного роста. В Риме, где, как предполагалось, Пацнер возглавил уже всю местную резидентуру, за ним наблюдали постоянно. Накануне объект дважды побывал в одной квартире перестроенного в жилой дом старинного палаццо на Яникуле. Разведка ООП уже давно подозревала, что там находится конспиративная квартира израильских спецслужб. Полной уверенности не было, но в данных обстоятельствах логично было предположить, что там же укрылся и Габриель Аллон – человек, убивший Абу Джихада.

Припарковавшись на улице, метрах в ста от входа в палаццо, Ланге и Азиз терпеливо ждали. Из всех окон дома свет горел только в двух квартирах, одной на втором этаже и одной на верхнем. Шторы в квартире на последнем этаже были плотно задернуты. Ланге наблюдал за прибывающими: пара подростков на мотоцикле, женщина в миниатюрном двухместном «фиате», средних лет мужчина в плаще, приехавший на городском автобусе. И наконец, «фольксваген»-фургон, за рулем которого сидел мужчина в синей куртке с капюшоном.

Ланге посмотрел на часы.

Через десять минут фургон сорвался с места, выехал со двора и свернул на улицу. Когда «фольксваген» проезжал мимо «ланчии», Ланге заметил, что теперь в кабине сидит еще один человек. Он толкнул Азиза в бок, и палестинец завел мотор. Выждав несколько секунд, он развернулся и последовал за фургоном.


Через пять минут после того, как они покинули конспиративную квартиру, у Пацнера зазвонил телефон. Резидент еще раньше принял меры на случай, если за машиной потянется хвост, оставив группу агентов, задачей которых было обнаружение возможного преследования. Звонок на этой стадии операции означал одно из двух: либо никаких признаков слежки не обнаружено, и операцию можно продолжать по плану; либо хвост есть, и тогда от него нужно отрываться.

Пацнер нажал кнопку и поднес телефон к уху. Несколько секунд он молча слушал, потом пробормотал:

– Отсеките их при первой возможности.

Закончив разговор, он посмотрел на водителя.

– Мы не одни, Рувен. Бежевая «ланчия» через две машины от нас.

Шофер вдавил в пол педаль газа, и «фольксваген» прыгнул вперед. Габриель опустил руку в карман, сжав пальцы на рукоятке «беретты».


Когда «фольксваген» резко ушел вперед, Эрик Ланге понял – фургон пытается уйти, а значит, Габриель Аллон там. Понял он и то, что их обнаружили, следовательно, рассчитывать на элемент внезапности уже не приходится. Впереди тяжелое преследование, которое закончится перестрелкой. В таких обстоятельствах главные преимущества Ланге почти сводились к нулю. Он убивал тихо, застигая противника врасплох, появляясь там, где его меньше всего ждали, и исчезая без ненужного шума. Перестрелка – удел коммандос и бандитов, а не профессиональных убийц. Тем не менее, отказываться от преследования и упускать Габриеля Аллона не хотелось, и Ланге, подумав, приказал Азизу продолжать преследование. Палестинец переключил скорость и прижал педаль газа, стараясь сохранить дистанцию.

Через две минуты салон «ланчии» внезапно залил поток слепящего света. Ланге обернулся и увидел фары «мерседеса» буквально в нескольких дюймах от заднего бампера. «Мерседес» сдвинулся влево, готовясь атаковать сзади. Ланге напрягся в ожидании удара. Преследователь резко пошел на сближение. «Ланчия» содрогнулась от толчка и бешено закрутилась против часовой стрелки. Азиз закричал и отчаянно вцепился в руль. Ланге схватился за подлокотники, ожидая, что они вот-вот перевернутся.

Этого не случилось. Через несколько секунд, показавшихся им обоим вечностью, машина остановилась, развернувшись в противоположную сторону. Оглянувшись, Ланге увидел, что фургон и «мерседес» уже исчезают за поворотом.


Полтора часа спустя фургон въехал на открытую стоянку над продуваемым ветром берегом. Натужный рев реактивных двигателей исчезающего в черном небе лайнера свидетельствовал о том, что они находятся неподалеку от аэропорта Фьюмичино. Выйдя из машины, Кьяра подошла к берегу и осмотрелась. «Фольксваген» сотрясался под порывами ветра. Убедившись, что ничего подозрительного не видно, девушка открыла дверцу и кивнула. Пацнер пожал Габриелю руку и пожелал удачи. Потом взглянул на Кьяру.

– Мы подождем здесь. Поторопись.

Габриель последовал за ней по каменистому берегу. Они стащили в ледяную воду лодку – десятифутовый «зодиак». Двигатель завелся с пол-оборота. Девушка уверенно направила нос навстречу подгоняемым ветром волнам; Габриель, расположившись на корме, смотрел на удаляющийся берег и исчезающие в туманной дымке огни. Италия, страна, которую он любил. Италия, страна, где он обрел покой после операции «Гнев Божий». Суждено ли ему когда-нибудь увидеть ее вновь?

Кьяра достала из кармана радиопередатчик и пробормотала в микрофон несколько слов. Еще немного, и вдали замигали ходовые огни яхты.

– Вон они, – сказала девушка. – Твой транспорт до дома.

Она изменила курс и переключилась на полный ход. Лодка запрыгала по белым гребням волн. Когда до яхты осталось не более пятидесяти футов, Кьяра заглушила двигатель, и они бесшумно проскользнули к корме. И только тогда девушка повернулась и посмотрела на своего спутника.

– Я с тобой.

– Ты о чем?

– Я с тобой, – со значением повторила она.

– Но я возвращаюсь в Израиль.

– Никуда ты не возвращаешься. Ты собираешься в Прованс. Хочешь найти дочь Регины Каркасси. Так вот, я с тобой.

– Нет. Ты доставишь меня на яхту и вернешься к Пацнеру.

– Даже имея канадский паспорт, ты не сможешь сейчас разъезжать по Европе. Не сможешь взять напрокат автомобиль. Не сможешь купить билет на самолет. Без меня тебе не обойтись. И потом, что, если Пацнер соврал? Что, если на борту два человека, а не один?

Подумав, Габриель решил, что в ее словах есть смысл.

– Но тебе нельзя это делать, Кьяра. Глупо портить себе карьеру.

– Я ничего не испорчу. Объясню, что ты заставил меня. Принудил сопровождать тебя.

Габриель взглянул на яхту. До нее оставалось совсем немного. Надо отдать должное, Кьяра точно рассчитала время своей ловушки.

– Но зачем? Зачем тебе это нужно?

– Мой отец не говорил, что его дедушка и бабушка попали в число тех евреев, которых отправили из гетто в Аушвиц? Он не рассказал тебе, что они погибли там вместе с тысячами других?

– Нет, он не упоминал об этом.

– А знаешь почему? Потому что даже сейчас, через столько лет, он не может заставить себя говорить об этом. Он помнит наизусть имена всех венецианских евреев, которые умерли в Аушвице, но не может говорить о своих родственниках. – Кьяра достала из кармана «беретту» и сдвинула предохранитель. – Я пойду с тобой. Мы найдем ту женщину.

«Зодиак» ударился о корму яхты. Какой-то человек перегнулся через перила. Габриель ухватился за конец, удерживая лодку, а Кьяра первой поднялась на борт по веревочной лестнице. Он последовал за ней. Капитан стоял на палубе, подняв руки вверх, его лицо выражало полнейшее недоумение.

– Извините, – сказал Габриель, – но, боюсь, в наших планах произошли некоторые изменения.


Кьяра принесла шприц и пузырек со снотворным. Габриель отвел капитана в одну из свободных кают внизу и связал ему руки и ноги куском веревки. Когда девушка закатала ему рукав, капитан попытался было оказать сопротивление, но Габриель надавил ему на локоть, и тот затих, позволив Кьяре сделать укол. Когда мужчина потерял сознание, Габриель проверил узлы, убедившись, что они достаточно надежны, но и не слишком туги, чтобы нарушить кровообращение.

– На сколько рассчитано действие снотворного?

– Часов на десять. Но парень он крупный, так что через восемь я вколю вторую дозу.

– Только не убей беднягу. Не забывай, что он на нашей стороне.

– С ним все будет в порядке.

Кьяра поднялась на мостик. На столе лежала карта вод западного побережья Италии. Девушка быстро уточнила их положение по дисплею «джи-пи-эс»[14] и внесла изменения в уже заданный курс. Потом включила двигатель и развернула яхту в нужном направлении.

Теперь они направлялись на север, к проливам, разделяющим Эльбу и Корсику. Повернувшись к восхищенно наблюдающему за ее маневрами Габриелю, Кьяра сказала:

– Было бы неплохо выпить по чашке кофе. Как ты, выдержишь?

– Постараюсь.

– Постарайся продержаться до вечера, ладно?

– Есть, сэр.


Шимон Пацнер неподвижно стоял на берегу, похожий на древнюю статую, постепенно выступающую из воды вместе с отливом. Брюки намокли до колен, в ботинках хлюпала вода. Наконец он поднял радиопередатчик и в последний раз попытался вызвать Кьяру. Ответа не последовало.

Она должна была вернуться еще час назад. Пацнер видел два возможных варианта, и ни один не доставлял ему ни малейшего удовольствия. Первый – с ними что-то случилось. Второй – Аллон…

Резидент со злостью швырнул рацию в набегающую волну, повернулся и медленно зашагал к фургону.


Времени у Эрика Ланге было вполне достаточно, чтобы успеть на ночной поезд до Цюриха. Когда они выехали на тихую улочку недалеко от железнодорожного вокзала, он попросил Азиза выключить двигатель. Палестинец озадаченно посмотрел на него:

– Почему ты хочешь выйти именно здесь?

– Римская полиция занята сейчас поисками Габриеля Аллона. Вокзалы и аэропорты взяты под усиленное наблюдение. Не стоит лишний раз попадаться им на глаза.

Объяснение, похоже, вполне устроило араба. С вокзала только что тронулся поезд, и Ланге, оставшись в кабине, ждал, пока состав пройдет мимо.

– Передай Хусейни, что я свяжусь с ним в Париже, когда ситуация прояснится.

– Жаль, что не повезло сегодня.

Ланге пожал плечами:

– Сегодня не повезло, но шанс еще представится. Подождем.

Поезд был уже совсем рядом. Лучшего случая могло и не представиться. Ланге открыл дверцу и вышел из «ланчии». Азиз наклонился и что-то сказал вслед, но его слова утонули в стуке колес.

– Что? – Ланге приставил ладонь к уху. – Повтори, я тебя не слышу.

– Пистолет. Ты забыл вернуть пистолет.

– Ах да.

Ланге вынул пистолет из кармана куртки и протянул его Азизу. Палестинец подался вперед. Первая пуля пробила ладонь и вошла в сердце. Вторая оставила аккуратный темный кружок над правым глазом.

Ланге положил оружие на сиденье и направился к вокзалу. Посадка на цюрихский поезд уже началась. Он прошел в свое купе в спальном вагоне первого класса и вытянулся на удобном диванчике. Через двадцать минут, когда за окном замелькали северные пригороды Рима, Ланге закрыл глаза и моментально уснул.

21

Тиверия, Израиль

Звонок Льва отнюдь не разбудил Шамрона. После первого экстренного сообщения из Рима об исчезновении Габриеля и девушки он практически не сомкнул глаз. Шамрон лежал на кровати, держа трубку подальше от уха, и слушал стенания Льва, а рядом ворочалась во сне Гела. Вот она, доля стариков, думал он. Совсем недавно Лев был зеленым новичком, послушно выслушивавшим крики самого Шамрона. Теперь же последнему ничего не оставалось, как держать язык за зубами и терпеливо ждать.

Тирада закончилась, связь оборвалась. Шамрон опустил ноги на пол, накинул халат и вышел на террасу, откуда открывался вид на озеро. Близкий рассвет уже окрасил восточный край неба бледно-голубым, но солнце еще не вынырнуло из-за гряды холмов. Он опустил руку в карман, надеясь, что Гела не нашла припрятанные там сигареты. Когда пальцы нащупали смятую пачку, Шамрон испытал такое чувство, словно только что одержал победу над личным врагом.

Он закурил сигарету, наслаждаясь резким вкусом крепкого турецкого табака. Взгляд его скользнул по глади озера и ушел вверх. Вид этого кусочка принадлежащей лично ему Земли обетованной всегда наполнял старика гордостью. И то, что терраса выходила именно на восток, не было случайностью. Шамрон ощущал себя вечным, недремлющим стражем, зорко следящим за врагами Израиля.

В воздухе чувствовалось приближение бури. Скоро придет дождь, и потоки воды снова побегут по его земле. Сколько еще раз суждено ему увидеть эти весенние потоки? Иногда, когда дух его погружался в темную пучину пессимизма, Шамрон спрашивал себя: а увидят ли дети Израиля приход следующей весны? Подобно большинству евреев, он жил под неотступным страхом того, что его поколение окажется последним. Один человек, намного превосходивший Шамрона мудростью, назвал евреев вечно умирающим народом, народом, постоянно пребывающим на грани исчезновения. Миссия Шамрона состояла в том, чтобы рассеять этот страх, привить людям ощущение безопасности и уверенности. Мысль о том, что он не достигнет поставленной цели, наполняла его ужасом.

Шамрон посмотрел на часы в корпусе из нержавеющей стали. С момента исчезновения Габриеля и девушки прошло восемь часов. Операцией руководил он сам, но последствия неудачи могли сказаться на Льве. Габриель приблизился к разгадке тайны убийства Бенджамина Штерна, но Лев и слышать не желал о продолжении расследования. Не Лев, а жалкий львенок, презрительно подумал Шамрон. Малодушный, трусливый бюрократ. Человек, чье врожденное чувство осторожности так резко контрастировало с отвагой и дерзостью самого Шамрона.

– А мне это нужно, Ари? – кричал Лев. – Европейцы и так обвиняют нас в том, что мы ведем себя подобно нацистам на оккупированных территориях, а тут еще одного из твоих головорезов подозревают в подготовке покушения на папу! Скажи, где его найти? Помоги мне притащить его сюда, прежде чем разразится такой скандал, что вся твоя любезная служба разлетится на кусочки. Раз и навсегда.

Возможно, Лев был прав, хотя от одной мысли об этом у Шамрона сжималось сердце. Проблем у Израиля хватало всегда, а сейчас особенно. Шахиды взрывали себя на рынках. Багдадский вор все еще пытался выковать ядерный меч. Не самое лучшее время затевать ссору с Римско-католической церковью. Не самое лучшее время возобновлять давний спор.

Перед его внутренним взором встала картина из давнего детства. Захолустная деревушка неподалеку от Кракова. Бушующая толпа. Разбитые витрины магазинов. Горящие дома. Люди с перепачканными кровью палками. Изнасилованные женщины.

Христопродавцы!

Еврейская мерзость!

Смерть жидам!

Такой осталась в памяти ребенка польская деревня. Мальчика послали в Палестину, к родственникам, жившим в Верхней Галилее. Родители предпочли остаться. Мальчик подрос и, вступив в «Хагану», принял участие в войне за возрождение Израиля. Когда государство начало создавать собственную систему безопасности, мальчика, уже ставшего молодым человеком, пригласили на службу. Он стал почти мифической личностью, когда в бедном пригороде к северу от Буэнос-Айреса схватил за горло человека, отправившего его родителей, как и еще шесть тысяч человек, в лагеря смерти.

Шамрон поймал себя на том, что крепко зажмурился и вцепился в железные перила балюстрады. Он сделал глубокий вдох и медленно, один за другим, разжал пальцы.

В голове сама собой возникла строчка из Элиота: «В моем начале мой конец».

Эйхман…

Как могло случиться, что этот убийца миллионов, этот кровавый бюрократ смерти, составлявший графики движения поездов геноцида, оказался в тихом и спокойном пригороде далекого Буэнос-Айреса? Кто позволил ему жить после несметных злодеяний? Кто простил ему гибель шести миллионов? Конечно, Шамрон знал ответ, потому что каждая страница досье Эйхмана отпечаталась в его памяти. Подобно сотням других убийц, он ускользнул по так называемому монастырскому маршруту, пролегавшему через цепь монастырей и других церковных учреждений, протянувшуюся от Германии до итальянского порта Генуя. В Генуе он нашел убежище у францисканцев, а потом с помощью церковных благотворительных организаций получил фальшивый паспорт и стал беженцем.

14 июня 1950 года Эйхман покинул приютивший его францисканский монастырь и взошел на борт «Джованны С» – корабля, отправляющегося в Южную Америку… Чтобы начать там новую жизнь, подумал Шамрон. Глава католической церкви не нашел слов, чтобы осудить убийство шести миллионов, но его епископы и священники дали кров величайшему преступнику. Этого Шамрон понять не мог. Для такого греха не существовало прощения.

В памяти снова всплыл истеричный голос Льва, распинавшегося в своем кабинете в Тель-Авиве. Нет, подумал Шамрон, он не станет помогать ему в поисках Габриеля. Он сделает наоборот – поможет Габриелю узнать, что случилось в монастыре у озера, и найти тех, кто убил Бенджамина Штерна.

Легкой и уверенной походкой принявшего решение человека он вернулся в дом и прошел в спальню. Гела лежала на кровати и смотрела телевизор. Шамрон достал чемодан и начал собирать вещи. Жена то и дело поглядывала на него, но ничего не говорила. За сорок лет совместной жизни она видела такое не раз. Собрав вещи, Шамрон сел на кровать и взял Гелу за руку.

– Ты ведь будешь осторожен, Ари, правда?

– Конечно, любимая.

– Ты не будешь курить, правда?

– Никогда!

– Возвращайся поскорее.

– Я вернусь скоро.

Он поцеловал ее в лоб.


Что его угнетало, так это необходимость отправляться с визитом в офис на бульвар Царя Саула. Там его ожидала неприятная и крайне унизительная процедура: расписаться в служебном журнале в фойе и приколоть дурацкую бирку к карману рубашки. Он не мог больше пользоваться своим старым личным лифтом – теперь эта привилегия перешла ко Льву – и был вынужден втискиваться в кабину обычного вместе с мальчишками и девчонками из секретариата и архива.

Шамрон поднялся на четвертый этаж. Ритуальное унижение на этом не закончилось – Лев вымещал на нем свое раздражение. Никто не принес Шамрону кофе – пришлось тащиться в столовую и довольствоваться жидкой бурдой из автомата. Потом он прошел по коридору к своему «кабинету» – голой комнате размером не больше кладовки, с сосновым столом, складным металлическим стулом и пахнущим дезинфектантом телефоном с отколотым уголком.

Шамрон сел, открыл портфель и достал присланную из Лондона фотографию, ту самую, которую сделал Мордехай у дома Питера Мэлоуна. Он просидел над ней несколько минут, положив локти на стол, прижав пальцы к вискам. Дверь то и дело открывалась, в кабинет заглядывала и тут же исчезала чья-нибудь голова. Широко раскрытые глаза смотрели на него с нескрываемым любопытством, как на некоего экзотического зверя. «Да, точно. Старик снова бродит по коридорам Конторы». Шамрон ничего не замечал. Все его внимание занимал человек на фотографии.

Наконец он поднял трубку телефона и набрал номер архива. Ему ответила девушка, судя по голосу – только что окончившая среднюю школу.

– Это Шамрон.

– Кто?

– ШАМРОН, – раздраженно повторил он. – Мне нужны материалы по кипрскому похищению. Если не ошибаюсь, 1968 год. Вас тогда, возможно, еще и на свете не было, но уж постарайтесь.

Он швырнул трубку на рычаг и стал ждать. Через пять минут в дверь постучали, и в комнату протиснулся молодой парень с выцветшими глазами. Его звали Йосси.

– Простите, босс. Девчонка новенькая. – Он подал папку. – Вы это хотели посмотреть?

И Шамрон, как нищий, протянул руку.


Дело было из числа тех, которые не давали повода для гордости. Летом 1986 года министр юстиции Израиля Меир Бен-Давид отправился из Тель-Авива в трехнедельный круиз по Средиземному морю на собственной яхте с двенадцатью гостями и пятью членами экипажа на борту. На девятый день круиза, во время стоянки в порту Ларнаки, яхта была захвачена группой террористов, которые заявили, что представляют организацию под названием «Палестинские боевые ячейки».

Об операции по освобождению пленных не могло быть и речи – кипрские власти хотели, чтобы проблема была урегулирована как можно быстрее и без лишнего шума. У израильского правительства не осталось иного выхода, как пойти на переговоры, и Шамрон открыл канал связи с руководителем террористов, который говорил по-немецки. Все закончилось через три дня. Заложники были освобождены, террористы получили возможность беспрепятственно уйти, а еще через месяц из израильских тюрем были отпущены более дюжины закоренелых убийц из ООП.

Публично Израиль всегда отрицал, что состоялся элементарный обмен по принципу quid pro quo – услуга за услугу, но этим заявлениям, разумеется, никто не верил. Для Шамрона тот случай стал унизительным поражением, горечь которого ощущалась и теперь, спустя годы, когда он стал перелистывать страницы документов. На глаза ему попалась фотография руководителя террористов. Сделанная с большого расстояния, нечеткая, зернистая, она не имела практически никакого значения – просто лицо, скрытое солнцезащитными очками и шляпой.

Шамрон положил рядом с ней другую, сделанную из машины слежения в Лондоне, и потратил несколько минут на сравнение снимков. Один и тот же человек? Сказать определенно было невозможно. Он поднял трубку и снова набрал номер архива. На этот раз ответил Йосси:

– Да, босс?

– Принеси мне досье на Леопарда.


Он был тайной, загадкой, ребусом. Некоторые говорили, что он немец. Другие – что австриец. Третьи называли его швейцарцем. Лингвист в Тель-Авиве, прослушавший записи его разговоров с Шамроном, которые велись на английском, предположил, что он уроженец Эльзас-Лотарингии. Западные немцы, имевшие к нему особый счет, окрестили его Леопардом. Он был наемным террористом, человеком, работавшим на любую группу, на любую из конфликтующих сторон, если только это соответствовало сути его убеждений: на коммунистов, антизападников, антисионистов.

Именно Леопард стоял, как считалось, за захватом на Кипре; именно Леопард по заданию Абу Джихада убил трех израильтян в Европе. Шамрон желал его смерти. До сих пор его желание осталось нереализованным.

Он пролистал досье, оказавшееся безнадежно тонким. Рапорт французской разведки; депеша из Интерпола; донесение из Стамбула, где якобы видели Леопарда. Три фотографии неизвестного лица, предположительно Леопарда. Первая сделана в Ларнаке, вторая – в Бухаресте, третья – в аэропорту Шарль де Голль. Шамрон положил рядом с ними снимок из Лондона и посмотрел на стоявшего рядом Йосси.

– Я бы сказал, босс, эта и эта.

Шамрон сдвинул лондонскую и бухарестскую фотографии. Один и тот же наклон головы, слегка повернутый влево подбородок.

– Может быть, я и ошибаюсь, Йосси, но мне кажется, что на них один и тот же человек.

– Трудно сказать, босс, но, возможно, стоит проверить на компьютере.

– Прогони их, – бросил Шамрон и закрыл папку. – Это я оставлю у себя.

– Вам надо написать расписку.

Шамрон посмотрел на Йосси поверх очков.

– Я сам ее напишу, – поспешно исправился Йосси.

– Молодец.

Шамрон снова взялся за телефон, но на сей раз позвонил в отдел поездок. Закончив разговор, он положил документы в портфель и направился вниз.

Я иду, Габриель. Только вот где ты?

22

Средиземное море

Скалы мыса Корсе показались на рассвете. Обойдя остров, Кьяра взяла курс на северо-запад. Небо затянуло тяжелыми, цвета пороха тучами, обещавшими дождь. Ветер усилился на несколько узлов, стало заметно холоднее.

– Мистраль,[15] – объяснила Кьяра. – Боюсь, приятной прогулки не получится.

Слева появился паром, идущий от острова Русс к французскому берегу.

– Он держит курс на Ниццу, – сказала девушка. – Будем придерживаться того же направления, потом, когда подойдем ближе к береговой линии, свернем к Каннам.

– Еще долго?

– Часов пять-шесть, может быть больше, с учетом мистраля. Подержи-ка штурвал, а я спущусь на камбуз и посмотрю, нет ли чего на завтрак.

– Проверь, как там наша Спящая Красавица.

– Хорошо.

Завтрак ограничился кофе, несколькими тостами и куском засохшего сыра. Они едва успели поесть, как налетел шторм. Следующие четыре часа яхта упорно противостояла накатывавшим с севера волнам и обрушившемуся с неба дождю, который сократил видимость до нескольких десятков метров. В какой-то момент они потеряли из виду паром, хотя это и не имело большого значения, потому что Кьяра ориентировалась по компасу и «джи-пи-эс».

Дождь прекратился в полдень, но ветер продолжал дуть с неослабевающей силой. Вслед за штормом нахлынула масса холодного воздуха, а в последний час солнце то появлялось из-за облаков, то снова пряталось за ними. Цвет воды менялся вместе с солнцем – с серо-зеленого на синий.

Наконец прямо по курсу показались Канны: знакомая линия белых отелей и жилых домов, протянувшихся вдоль набережной Круазетт. Кьяра повернула от набережной к Старому порту, находящемуся в другой части города. В летние месяцы улочки этого района переполняли толпы туристов, а в бухте теснились роскошные яхты. Сейчас же большая часть ресторанов была закрыта, а в гавани покачивались на воде лишь с полдесятка суденышек.

Габриель остался на борту, а Кьяра сошла на берег, чтобы взять напрокат автомобиль. Пока она отсутствовала, Габриель развязал все еще не очнувшегося капитана. За четыре часа до этого девушка сделала ему второй укол, так что бедняге предстояло проспать еще несколько часов.

Убедившись, что внизу все в порядке, Габриель поднялся на палубу и стал ждать Кьяру. Минут через десять на стоянку набережной Сен-Пьер вкатился хэчбэк «пежо». Девушка не стала выходить из машины, а только приоткрыла дверцу и помахала Габриелю рукой. Спустившись с яхты, он сам сел за руль.

– Все в порядке?

Она кивнула.

– Нам нужна одежда.

– О, поход по магазинам! После этой чертовой болтанки! Как раз то, чего мне сейчас не хватает. Надо только решить, кто мне нравится больше: Гуччи или Версаче?

– Я имел в виду что-то более ординарное. Что, если вместо Круазетт заехать на бульвар Карно, где покупают себе одежду простые люди?

– Как прозаично.

– Вот именно.

Они проехали по старому городу и через несколько минут выбрались на бульвар Карно – главную улицу города и одновременно магистраль, связывающую Канны с другими городами побережья. Выл ветер. Немногие смельчаки, рискнувшие выйти из дома, передвигались полусогнувшись, удерживая обеими руками шляпы. В воздухе носились пыль и клочья бумаги. Возле автобусной остановки Габриель заметил небольшой магазин и, свернув на пустую стоянку, дал Кьяре пачку денег и назвал свои размеры. Девушка нахмурилась, но взяла деньги, вышла из машины и направилась к входу.

Габриель не стал глушить мотор и включил радио. По-прежнему никаких следов подозреваемого в подготовке покушения на папу. Итальянская полиция усилила проверку в аэропортах и на пограничных пропускных пунктах. Он выключил приемник.

Кьяра вышла из магазина через двадцать минут с большими пластиковыми пакетами в обеих руках. Ветер бил ей в спину, сдувая волосы на лицо.

Она забросила мешки на заднее сиденье и села рядом с Габриелем. Минут через десять они доехали до кольцевой развязки и свернули в направлении Грассе. Четырехполосное шоссе плавно уходило вверх, туда, где начинались Приморские Альпы. Кьяра опустила спинку сиденья, сняла шерстяную рубашку и стащила плотные непромокаемые брюки. Габриель не отводил глаз от дороги. Порывшись в мешке, девушка вытащила только что купленные белье и бюстгальтер.

– Не смотри.

– И не думаю.

– Неужели? А почему?

– Пожалуйста, одевайся поскорее.

– Впервые слышу такое от мужчины.

– Теперь я вижу почему.

Она хлопнула его по руке и быстро натянула джинсы, свитер с высоким горлом и модные черные сапожки с квадратными носами и надежными каблуками. Теперь Кьяра снова напоминала ту привлекательную молодую женщину, которую он впервые увидел в венецианском гетто. Закончив, она повернулась к нему.

– Твоя очередь. Остановись, я сяду за руль, а ты переоденешься.

Габриель так и сделал. То, что предназначалось ему, выглядело не столь нарядно: синие облегающие брюки с эластичным поясом, шерстяной рыбацкий свитер грубой вязки, коричневые холщовые туфли. Он походил на бездельника, проводящего большую часть времени на городской площади за игрой в буль.

– Я выгляжу по-идиотски.

– А мне нравится. Главное, теперь ты можешь пройтись по любому городку в Провансе, и никто не примет тебя за чужака.

Минут десять они ехали по петляющей между эвкалиптами и оливковыми деревьями дороге, пока не достигли сохранившего средневековое очарование Вальбона. Оттуда повернули к городку Опио, а затем к Руру. Остановились у табачного магазинчика. Оставив Кьяру в машине, Габриель вошел внутрь. За прилавком стоял смуглолицый мужчина с жесткими курчавыми волосами, по виду алжирец. На вопрос Габриеля, знает ли он, где живет итальянка по фамилии Каркасси, продавец пожал плечами и посоветовал обратиться к Марку, бармену расположенной по соседству пивной.

Бармен занимался тем, что протирал стаканы грязным полотенцем. Услышав тот же вопрос, он покачал головой. Никакой Каркасси в деревне нет, но итальянка действительно живет на улице, идущей к парку. Перебросив полотенце через плечо, бармен вышел вместе с Габриелем на улицу и показал, куда ехать. Габриель поблагодарил его и вернулся к машине.

– Туда, – сказал он. – По главной улице, мимо жандармерии и вверх по холму.

Дорога была узкая, практически однополосная, и довольно крутая. Между оливковыми и перечными деревьями мелькали виллы. Некоторые представляли собой весьма скромные жилища местных, другие, ухоженные и огражденные высокими стенами и кустарниками, явно принадлежали приезжим.

Вилла, в которой предположительно жила итальянка, подпадала под вторую категорию. Это был старинный особняк с башенкой над главным входом. Уходящий террасами вверх сад окружен каменной стеной. Никакой таблички с именем владельца на устрашающего вида железных воротах не оказалось.

Стоило Габриелю надавить кнопку интеркома, как откуда-то со двора послышался громкий лай, а еще через пару секунд к воротам подлетели две бельгийские сторожевые. Псы злобно скалились, рычали и прыгали на ворота, пытаясь достать Габриеля из-за решетки. Он поспешно отступил и положил руку на ручку дверцы. Во-первых, ему никогда не нравились собаки, а во-вторых, не так давно схватка с немецкой овчаркой закончилась для него переломом руки и парой дюжин глубоких царапин.

Подождав, Габриель осторожно шагнул вперед и еще раз нажал кнопку звонка. На этот раз ему ответил женский голос, едва слышный из-за непрекращающегося дикого лая.

– Oui?

– Мадам Каркасси?

– Теперь моя фамилия Губер. Каркасси я была до замужества.

– Ваша мать Регина Каркасси из Тольмеццо, на севере Италии?

Короткая пауза.

– Извините, а кто вы?

Собаки, услышавшие нотку беспокойства в голосе хозяйки, разошлись еще сильнее. Ночью, в море, Габриель так и не решил, какой тактики стоит придерживаться в разговоре с дочерью Регины Каркасси. Теперь, стоя под сбивающим с ног ветром перед неприступными воротами, из-за которых его пытались достать рассвирепевшие псы, он чувствовал, что терпение на исходе. Еще один звонок.

– Меня зовут Габриель! – крикнул он, стараясь перекричать собак. – Я работаю на правительство Израиля. Думаю, что знаю, кто и почему убил вашу мать.

Интерком молчал, и Габриель подумал, что, пожалуй, перешел к делу слишком быстро. Он снова протянул руку к звонку, но остановился, увидев, что передняя дверь открылась и во двор вышла женщина. На секунду она остановилась, сложив руки под грудью, потом подошла к воротам и внимательно посмотрела на Габриеля через железные прутья. По-видимому, удовлетворенная увиденным, женщина взглянула на собак и произнесла несколько слов по-французски. Псы замолкли и убежали на задний двор, а хозяйка достала из кармана пульт дистанционного управления и нажала кнопку.

Ворота медленно открылись, и гости, следуя жесту женщины, прошли в дом.


Она подала кофе и горячее молоко в прямоугольную гостиную с вымощенным плитками полом и обитой парчой мебелью. За окнами бушевал мистраль, и двери немного поскрипывали под натиском ветра. Габриель несколько раз выглядывал в окна, но видел только ухоженный сад.

Ее теперь звали Антонелла Губер. Итальянка, вышедшая замуж за немецкого бизнесмена и живущая на юге Франции – представитель того не имеющего корней класса европейских богачей, которым уютно во многих странах и которым не чужда любая культура. Она была красива, с темными, до плеч, волосами и смуглой кожей. На вид – лет сорок с небольшим. Темные, умные глаза. Взгляд открытый и прямой, без страха. Габриель заметил, что пальцы у нее слегка перепачканы глиной. Оглядевшись, он увидел, что комната украшена керамическими вещицами. Антонелла Губер была умелым гончаром.

– Извините за собак, – сказала она. – Мой муж часто бывает в отъезде, так что я порой подолгу остаюсь одна. Здесь, на Лазурном берегу, преступность все еще большая проблема. Нас грабили несколько раз, а потом мы купили этих сторожевых. Теперь нас оставили в покое.

– Понимаю.

Она улыбнулась. Воспользовавшись моментом, Габриель перешел к делу. Наклонившись вперед, он коротко рассказал Антонелле Губер о событиях, приведших его в ее дом. Его друг, профессор Бенджамин Штерн, узнал, что во время войны в монастыре Святого Сердца в Бренцоне происходило нечто необычное. В этом же монастыре жила в то время Регина Каркасси. Профессор был убит теми, кто хотел сохранить тайну происходивших в монастыре событий. Регина Каркасси не единственная, кто пропал без вести в Италии. Примерно в то же время исчезли два священника – Феличи и Манцини.

Итальянский детектив по имени Алессио Росси, предположивший, что все три исчезновения связаны друг с другом, получил приказ прекратить расследование после того, как полиция испытала давление со стороны Карло Касагранде, работающего на службу безопасности Ватикана.

В течение всего рассказа Антонелла Губер оставалась неподвижной, но внимательно слушала Габриеля, положив руки на колени. У него сложилось впечатление, что он не сообщил ей ничего такого, о чем бы Антонелла уже не знала или не догадывалась.

– Ваша мать ведь ушла из монастыря не только потому, что решила выйти замуж, не так ли?

Долгое молчание.

– Нет, не только.

– В монастыре что-то случилось. Что-то такое, после чего она утратила веру?

– Вы правы.

– Она обсуждала это с Бенджамином Штерном?

– Я умоляла ее не делать этого, но она не вняла моему предупреждению и рассказала ему, что знала.

– Чего вы боялись?

– Того, что ей этого не простят. И я была права, верно?

– Вы сообщили итальянской полиции?

– Если вы разбираетесь хоть немного в итальянской политике, то знаете, что их полиции в таких делах доверять нельзя. Вы упомянули об Алессио Росси. Не тот ли это человек, который погиб позавчера в Риме? А заговор против папы? – Она покачала головой. – Боже, они готовы на все ради того, чтобы сохранить свои грязные тайны.

– Вам известно, из-за чего убили вашу мать?

Она кивнула:

– Да, известно. Я знаю, что случилось в монастыре. Знаю, почему моя мать ушла оттуда. Знаю, что подорвало ее веру и почему ее убили.

– Вы расскажете мне?

– Я лучше покажу. – Она поднялась. – Пожалуйста, подождите здесь. Я сейчас вернусь.

Антонелла вышла из комнаты. Габриель откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сидевшая на диване Кьяра положила руку ему на плечо.

Когда женщина вернулась, в руке у нее было несколько пожелтевших листков писчей бумаги.

– Моя мать написала это в ночь накануне свадьбы. – Она протянула листы Габриелю. – Копию письма мама отдала профессору Штерну. Вот из-за чего убили вашего друга.

Антонелла села, положила листы на колени и начала читать вслух:

Мое имя Регина Каркасси. Я родилась в Брунико, небольшой горной деревне неподалеку от австрийской границы. Я младшая из семи детей и единственная девочка, так что мне уже было предопределено стать монахиней. В 1937 году я постриглась в монахини и вступила в орден Святой Урсулы. Меня послали в монастырь Святого Сердца, находящийся в городе Бренцоне неподалеку от озера Гарда, где я стала преподавать в католической школе для девочек. Мне тогда исполнилось восемнадцать лет.

Я была очень довольна предложенной мне работой. Монастырь находился в красивом месте на берегу озера. С началом войны в нашей жизни мало что изменилось. Несмотря на нехватку продуктов, мы никогда не страдали от голода. То, что оставалось, мы раздавали бедным и нуждающимся жителям Бренцоне. Я продолжала учить девочек и ухаживать за больными и ранеными.

Однажды мартовским вечером 1942 года мать-настоятельница собрала нас после ужина и сообщила, что через несколько дней в нашем монастыре состоится очень важная встреча между ватиканскими властями и делегацией из Германии и что на ней будет обсуждаться инициатива папы по скорейшему окончанию войны. Она также сказала, что монастырь Святого Сердца избрали из-за его удобного месторасположения и окружающих красот. Нас предупредили не обсуждать эту тему ни с кем из посторонних. Вряд ли нужно говорить, что в ту ночь почти никто из нас не спал. Все были слишком взволнованы.

Я выросла возле австрийской границы, поэтому знала немецкие обычаи и кухню и бегло говорила по-немецки. Мать-настоятельница попросила меня заняться подготовкой к встрече гостей, и я с радостью взялась за дело. Мне сказали, что участники встречи сначала пообедают, а потом займутся обсуждением интересующих их вопросов.

На мой взгляд, наша столовая была слишком проста для такого события, поэтому я решила, что обед лучше подать в общей комнате, которая больше и из окон которой открывается чудесный вид на озеро и Доломиты. К тому же там был большой камин.

Настоятельница согласилась со мной и поручила расставить мебель так, как я сочту нужным. Мы запланировали, что гости пообедают за круглым столом у одного из окон, а потом перейдут к большому прямоугольному, который будет стоять у камина. Я хотела, чтобы все выглядело красиво, и когда мы закончили, комнату было не узнать. Я очень волновалась, думая о том, что и моя работа сыграет какую-то роль в приближении окончания этой ужасной войны со всеми ее бедами и страданиями.

Накануне намеченного дня в монастырь привезли много продуктов: ветчину и колбасу, хлеб и пасту, банки с икрой, бутылки с прекрасным вином и шампанским. Многие из этих продуктов мы видели впервые в жизни, а уж после начала войны их вообще никто не видел. На следующий день я с помощью двух сестер приготовила блюда, которые должны были понравиться гостям из Берлина и людям из Рима.

Нам сказали, что они приедут в шесть вечера, но все опоздали из-за сильного снегопада. Первыми в восемь тридцать прибыли гости из Рима. Их было трое: епископ Себастьяно Лоренци из секретариата Ватикана, и два его молодых помощника, отец Феличи и отец Манцини. Епископ Лоренци осмотрел комнату, в которой должны были проходить переговоры, а потом повел нас всех на службу. Прежде чем отправиться в часовню, он еще раз предупредил мать-настоятельницу о необходимости хранить молчание. Он даже предупредил, что те, кто нарушит запрет, будут отлучены от церкви.

В этом не было необходимости, потому что никто из нас никогда бы не ослушался матери-настоятельницы, но я знала, что люди из курии всегда очень строги в вопросах секретности.

Немецкая делегация прибыла только в десять часов вечера. В ней тоже было три человека: шофер, который не принимал никакого участия в переговорах, адъютант по имени герр Беккер и глава делегации, человек из министерства иностранных дел Германии, которого звали Мартин Лютер. Это имя я буду помнить до конца жизни. Представляете, человек по имени Мартин Лютер посещает католический монастырь Святого Сердца в Бренцоне! Для меня это было что-то вроде шока. Внешность у него тоже была примечательная: маленький, болезненного вида, с толстыми очками, которые совершенно меняли форму глаз. Он, наверное, сильно простудился, потому что постоянно сморкался в платок.

Они сразу же сели к обеденному столу. Герр Лютер и герр Беккер сказали, что им очень понравилась комната, и я чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Я подавала на стол и открывала бутылки. Люди, сидевшие за столом, чувствовали себя очень удобно, они много разговаривали, шутили и смеялись. У меня сложилось впечатление, что герр Лютер и епископ Лоренци знают друг друга довольно хорошо.

Вероятно, мать-настоятельница забыла предупредить, что я из Брунико, на самой границе, потому что их нисколько не смущало мое присутствие. Разумеется, они не позволяли себе говорить так много, если бы знали, что я все понимаю. Вот тогда я и узнала немало интересного о том, как обстоят дела в Берлине.

Сама конференция началась в полночь. Епископ Лоренци сказал мне по-итальянски:

– Сестра, у нас много работы. Пожалуйста, позаботьтесь о кофе. Увидите пустую чашку – наливайте.

К тому времени все остальные сестры уже легли. Я устроилась в передней, рядом с общей комнатой. Тогда же ко мне подошел мальчик, работавший у нас на кухне. Сестры звали его Чичотто – круглолицый. Бедняга не мог уснуть из-за кошмаров. Я предложила ему посидеть со мной. Чтобы не уснуть, мы читали молитвы.

Уже в первый раз, когда я вошла в комнату, мне стало понятно, что собравшиеся говорят вовсе не о мире. Статс-секретарь Лютер раздавал остальным четверым какую-то докладную записку. Наливая кофе, я заглянула в этот документ. В нем было две колонки, разделенных вертикальной линией. Слева шли названия стран и территорий, а справа какие-то цифры. Внизу подводился итог.

Герр Лютер говорил:

– Выполнение программы по окончательному решению еврейского вопроса в Европе идет полным ходом. Документ, который вы видите перед собой, я получил на январской конференции в Берлине. Как следует из него, на данный момент в Европе насчитывается около одиннадцати миллионов евреев. В это число входят и те, кто проживает на территориях, контролируемых Германией и ее союзниками, а также те, кто находится в нейтральных или враждебных нам странах.

Герр Лютер сделал паузу и посмотрел на епископа Лоренци.

– Эта девушка говорит по-немецки?

– Нет-нет, герр Лютер. Она из бедной семьи, которая живет около озера Гарда. Ее единственный язык – итальянский, да и на нем она говорит как крестьянка. Так что можете не обращать на эту дурочку внимания.

Я повернулась и вышла из комнаты, сделав вид, что не поняла, какую гадость сказал обо мне прелат в присутствии гостей. Должно быть, на лице моем что-то отразилось, потому что, когда я вернулась в переднюю, Чичотто спросил:

– Что-то случилось, сестра Регина?

– Нет-нет, все хорошо. Я просто немного устала.

– Мы еще будем читать молитвы по чекам?

– Читать молитвы будешь ты, только, пожалуйста, потише.

Какое-то время мальчик повторял слова молитвы, но потом уснул, опустив голову мне на колени. Я слегка приоткрыла дверь, чтобы слышать, о чем идет речь в соседней комнате. Говорил герр Лютер. Я привожу его слова по памяти, так, как запомнила их тогда и как помню до сих пор.

– Вопреки нашим попыткам сохранить эвакуацию в секрете, кое-какая информация, к сожалению, просачивается. По словам нашего посланника в Ватикане, некоторые сообщения уже достигли ушей святого отца.

Ему ответил епископ Лоренци:

– Так и есть, господин статс-секретарь. Боюсь, что известия об эвакуации действительно достигли Ватикана. Британцы и американцы оказывают на его святейшество сильнейшее давление, требуя высказаться по этой проблеме.

– Я могу говорить откровенно, епископ Лоренци?

– Мы ведь для этого и собрались, не так ли?

– Программа по решению еврейского вопроса раз и навсегда идет полным ходом. Машина запущена, и его святейшество ничего не может с этим сделать. В его силах, пожалуй, только усугубить их положение. Думаю, этого святой отец желает меньше всего.

– Вы правы, герр Лютер, но как протест папы может усугубить их положение?

– Мы считаем необходимым и крайне важным, чтобы облавы и депортации проходили как можно более гладко, встречая минимум сопротивления. Большую роль в этом играет фактор внезапности. Если папа выступит с протестом, то таким образом как бы предупредит евреев в отношении того, что ожидает их на востоке, и тем самым осложнит проведение соответствующих мероприятий. К тому же, в таком случае большее число евреев попытается укрыться и ускользнуть от наших полицейских сил.

– С логикой такого утверждения не поспоришь, герр Лютер.

В этот момент я решила, что пора предложить гостям кофе, и, переложив мальчика, постучала в дверь и подождала, пока епископ Лоренци разрешит мне войти.

– Еще кофе, ваше преосвященство?

– Да, пожалуйста, сестра Регина.

Пока я разливала кофе, никто ничего не говорил, но едва дверь за мной закрылась, как герр Лютер продолжил:

– Есть еще одна причина, по которой святому отцу следовало бы воздержаться от такого рода протеста. Многие из тех, кто помогает нам в этом трудном и необходимом деле, являются добрыми католиками. Если папа осудит их поведение или пригрозит отлучением, они могут отказаться от этой работы.

– Можете не сомневаться, герр Лютер, отлучать таких людей от церкви его святейшество не намерен.

– Я далек от того, чтобы давать вам советы по ведению церковных дел, но полагаю, что молчание папы было бы наилучшим для всех заинтересованных сторон, включая Святой престол, вариантом.

– Ваше мнение очень важно для нас, герр Лютер.

– Посмотрите на цифру, приведенную в этом документе. Представьте, одиннадцать миллионов евреев! Это же уму непостижимо! Мы делаем все возможное, мы работаем на пределе сил и возможностей, но поставленная задача слишком трудна даже для рейха. Что будет, если Германия, не дай Бог, проиграет войну и верх возьмет Сталин и его банда евреев-большевиков? Попробуйте представить ситуацию, когда все эти миллионы потребуют права эмигрировать в Палестину. Какой будет праздник у сионистов и их лондонских и вашингтонских друзей! Тогда уже никто не сможет предотвратить создание еврейского государства в Палестине. Евреи возьмут под свой контроль Назарет. Евреи будут распоряжаться в Вифлееме. В их руках окажутся все христианские святыни! Создав собственное государство, они смогут, как это делает сейчас Ватикан, отправлять своих послов во все страны мира. Иудаизм, давний враг церкви, будет стоять на равных со Святым престолом. Еврейское государство превратится в плацдарм для распространяющегося иудаистского влияния. Католическую церковь ждала бы в этом случае подлинная катастрофа. И тень этой катастрофы будет висеть над горизонтом до тех пор, пока мы не уничтожим еврейскую расу в Европе.

Последовало долгое молчание. Я не могла заглянуть в соседнюю комнату, но представляла себе, что там происходит. Я думала, что епископ Лоренци, возмущенный столь чудовищной речью, вот-вот поднимется из-за стола и обрушится на человека из Берлина со всей силой праведного гнева, что он заклеймит нацизм, войну и преследования евреев. Но услышала совсем другое.

– Как вы хорошо знаете, герр Лютер, мы, члены «Крус Вера», оказывали всяческую помощь национал-социализму в его крестовом походе против большевиков. Мы действовали незаметно, но эффективно, стараясь скорректировать политику Ватикана таким образом, чтобы она отвечала нашей общей цели: освобождению мира от заразы большевизма. Я не могу давать инструкции папе, как вести себя в той или иной ситуации. Могу лишь предложить ему мой настоятельный совет и надеяться, что он его примет. Вам же я скажу так: в настоящий момент он вообще не склонен говорить что-то по данному вопросу. Папа полагает, что любой протест лишь обострит ситуацию в германской католической пастве. Он не испытывает никакой симпатии к евреям и считает, что они сами во многих отношениях повинны в нынешней катастрофе. Ваши мысли по поводу будущего Палестины дают мне дополнительный веский аргумент. Не сомневаюсь, что его святейшество выслушает меня с большим интересом. Одновременно я прошу не подталкивать папу в определенном направлении, дабы не вынуждать его к выражению неодобрения.

– Что ж, епископ Лоренци, я весьма доволен вашими ответами и вашим мнением. Вы еще раз доказали, что являетесь настоящим другом немецкого народа и верным союзником в нашей борьбе с евреями и большевиками.

– К счастью для вас, герр Лютер, в Ватикане есть и другой верный друг немецкого народа, человек, занимающий куда более важный пост. Он примет во внимание то, что я скажу. Что до меня лично, то я избавился бы от них с превеликим удовольствием.

– За это надо выпить!

– Полностью разделяю ваше мнение. Сестра Регина?

Я вошла в комнату. Ноги у меня дрожали.

– Принесите нам бутылку шампанского, – сказал мне по-итальянски епископ и тут же добавил: – Нет, две бутылки. Сегодня у нас праздник.

Через минуту я вернулась с двумя бутылками шампанского. Одна пролилась мне на платье, когда я вытащила пробку.

– Я же говорил, что она простая деревенская дурочка, – сказал епископ. – Должно быть, встряхнула, пока несла.

Остальные рассмеялись, а я только стояла и улыбалась, делая вид, что не понимаю, над кем они потешаются. Когда я уже собралась уходить, епископ Лоренци сказал:

– Почему бы вам не выпить с нами, сестра Регина?

– Я не могу, ваша милость. Нам не полагается.

– Чепуха!

Он повернулся к герру Лютеру и спросил, не будет ли тот возражать, если я выпью вина.

– Да, да! – закричал герр Лютер. – Я настаиваю.

Я стояла там в моем залитом шампанским платье и пила вместе с ними, притворяясь, что не понимаю, почему они веселятся и с чем себя поздравляют. А потом, когда уходила, даже пожала руку убийце по имени Лютер и поцеловала перстень его сообщника, епископа Лоренци.

Вернувшись к себе, я записала все, что слышала, и легла, но так и не смогла уснуть до рассвета. Это была самая страшная ночь в моей жизни.

Я пишу это все сейчас, сентябрьским вечером 1947 года. Завтра у меня свадьба. День, которого я никогда не хотела. Я выйду замуж за человека, которого уважаю и к которому привязана, но я не люблю его по-настоящему. Я выхожу замуж, потому что так легче. Разве могла я сказать им действительную причину своего ухода? Кто бы мне поверил?

Я не собираюсь ни рассказывать кому-либо об этом, ни показывать кому-либо этот документ. Постыдный документ. Гибель шести миллионов лежит на моей совести тяжким камнем. Я знаю, и я молчу. Они приходят ко мне ночами, в полосатых робах, с изнуренными лицами, и спрашивают, почему я ничего не сказала в их защиту.

У меня нет ответа. Я была простой монахиней. Они – самыми могущественными людьми в мире.

Что я могла сделать? Что мы все могли сделать?

Кьяра неуверенно поднялась и направилась в ванную. Судя по донесшимся оттуда звукам, ее вырвало. Антонелла Губер сидела неподвижно, с пустыми, влажными глазами. За окном ветер терзал сад. Габриель смотрел на лежащие на ее коленях листы, испещренные ровным, аккуратным почерком сестры Регины Каркасси. Слушать рассказ монахини было тяжело, мучительно больно, но теперь в Габриеле поднималась гордость. Какой удивительный документ эти пожелтевшие страницы. То, что он узнал, не стало для него откровением. Разве старик Личио не рассказал ему о сестре Регине и Лютере? Разве Алессио Росси не рассказал о двух пропавших без вести священниках из Ватикана, работавших во время войны в германском отделе секретариата, Феличи и Манцини? Разве сестра Регина не назвала этих же самых священников как сопровождавших епископа Себастьяна Лоренци, официального представителя Ватикана, члена «Крус Вера», друга Германии?

К счастью для вас, герр Лютер, в Ватикане есть и другой верный друг немецкого народа, человек, занимающий куда более важный пост.

Вот оно, объяснение необъяснимого. Почему папа Пий XII хранил молчание перед лицом величайшего в истории массового убийства? Потому что Мартин Лютер убедил влиятельного сотрудника секретариата, члена тайного ордена «Крус Вера» в том, что папское осуждение холокоста неизбежно приведет к созданию еврейского государства в Палестине и контролю евреев над христианскими святынями? Если так, то становится понятным, почему «Крус Вера» столь отчаянно пытается сохранить в тайне совещание в Бренцоне, ведь оно связывает орден, а следовательно, и саму церковь с убийством шести миллионов евреев в Европе.

Вышедшая из ванной с покрасневшими глазами Кьяра села на диван рядом с Габриелем. Антонелла Губер перевела взгляд на девушку.

– Вы ведь еврейка, верно?

Кьяра кивнула и гордо подняла голову.

– Я из Венеции.

– Там была жуткая облава, да? В то время, как моя мать жила за стенами монастыря Святого Сердца, нацисты и их пособники охотились на евреев Венеции. – Женщина посмотрела на Габриеля. – А вы?

– Моя семья из Германии.

Он не стал ничего добавлять. Незачем.

– Могла ли моя мать чем-то помочь им? – Антонелла снова взглянула на дверь. – Я тоже виновата? Разве грех матери не лежит и на мне?

– Я не верю в коллективную вину, – сказал Габриель. – Что касается вашей матери, то она ничего не могла сделать. Даже если бы она ослушалась приказа и рассказала о встрече в Бренцоне, это ничего бы не изменило. Герр Лютер был прав. Машина убийства была запущена, и остановить ее могло только поражение Германии. Да ей бы и не поверили.

– Может быть, ей и теперь никто не поверит.

– Это документ огромной силы.

– Это смертный приговор. Они объявят его подделкой. Скажут, что вы стремитесь уничтожить церковь. Они всегда так делают.

– У меня достаточно доказательств, чтобы это письмо не смогли объявить фальшивкой. В тысяча девятьсот сорок втором ваша мать была бессильна. Но не теперь. Позвольте мне взять это письмо с собой. Именно это, написанное ее собственной рукой. Важно иметь именно оригинал.

– Возьмите, но при одном условии.

– Каком?

– Пообещайте, что уничтожите тех, кто убил мою мать.

Габриель протянул руку.

23

Рур, Прованс

Они отъехали от виллы Антонеллы Губер, когда уже смеркалось, провожаемые лаем бельгийских сторожевых. Кьяра сидела рядом с Габриелем, держа в руках письмо. У подножия холма он свернул на двухполосное шоссе, уходившее на запад, к Грассе. Последние лучи закатного солнца падали на вершины далеких холмов, окрашивая их в алый цвет крови.

Минут через пять Габриель заметил темно-серый «фиат». Сидевший за рулем мужчина проявлял особую осторожность. Он все время держался на своей полосе и, даже когда Габриель сбросил скорость ниже минимально разрешенной, не позволил себе уйти вперед, сохраняя дистанцию в несколько корпусов. В общем, он никак не походил на обычного француза, превращающегося за рулем в маньяка-самоубийцу.

Они въехали в Грассе, потом повернули к старому центру города. Его уже давно оккупировали выходцы с Ближнего Востока, и в какой-то момент Габриелю показалось, что он оказался где-то в Алжире или Маракеше.

– Убери письмо.

– Что случилось?

– За нами следят.

Он сделал несколько поворотов и ускорений.

– Не отстал?

– Держится.

– Что будем делать?

– Покатаемся.

Покинув старый город, они снова устремились к автостраде. «Фиат» не отставал. Габриель проехал через центр и повернул на шоссе Н-85, идущее от Грассе к Приморским Альпам. Через десять секунд в зеркале заднего вида появился «фиат». Габриель вдавил в пол педаль газа, и «пежо» рванулся вверх.

Грассе остался позади. Дорога петляла и кружила. Справа поднимался поросший кустарником склон горы, слева зиял уходящий к морю обрыв. «Пежо» не обладал достаточной мощностью, и, как ни старался Габриель, «фиат» легко удерживал нужную ему дистанцию. На прямых отрезках дороги Габриель бросал взгляд в зеркало и каждый раз видел там седан. Один раз ему показалось, что водитель «фиата» разговаривает по мобильному телефону.

На кого же ты работаешь? Кому звонишь? И как, черт возьми, нашел нас?

Антонелла Губер… Они убили ее мать. И возможно, установили наблюдение за виллой.

Минут через десять впереди появился городок Сен-Валье, тихий, спрятавшийся за жалюзи и ставнями. Проехав через центр, они остановились на небольшой площади, и Габриель поменялся с Кьярой местами. Седан припарковался на противоположной стороне улицы. Габриель велел девушке выехать на шоссе Д-5, идущее к Сен-Сезару, и достал полученную от Шимона Пацнера «беретту».

«Фиат» последовал за ними.

Начался долгий и трудный спуск. Лента шоссе то вытягивалась прямыми отрезками, то извивалась опасными поворотами. Кьяра вела машину так же, как вела яхту – уверенно и легко, – что не могло не понравиться ее спутнику.

– Вас в Академии учили отрываться от преследования?

– Конечно.

– Ты чему-нибудь научилась?

– Я была первой в группе.

– Докажи.

Кьяра переключила скорость и добавила газу. Мотор взвыл, «пежо» рванулся вперед. Стрелка медленно поползла к красной зоне. Кьяра оставалась на той же передаче и не снимала ногу с педали газа, пока спидометр не показал сто восемьдесят километров в час, затем переключилась. Ее маневр, похоже, застал водителя «фиата» врасплох, но он быстро пришел в себя и вскоре восстановил прежнюю дистанцию.

– Наш друг не отстает.

– Что ты от меня хочешь?

– Заставь его поработать. Не давай ему расслабиться. Мне нужно, чтобы он занервничал.

На длинном прямом спуске «пежо» вышел на двести километров. Потом начался извилистый участок, и Кьяра мастерски сбросила скорость и уверенно прошла несколько поворотов. Очевидно, занятия в Академии пошли ей на пользу. Человек в «фиате», по-видимому, не обладал таким мастерством. Дважды он едва удерживал машину на поворотах.

Учитывая взятый темп, они быстро домчались до Сен-Сезара. Это был средневековый город с каменными стенами, разделенный автострадой на две половины. Кьяра сбросила скорость. Габриель приказал ехать быстрее.

– А если кто-то будет переходить эту гребаную дорогу?

– Наплевать! Жми, черт возьми!

– Габриель!

Погрузившийся в темноту город пронесся мимо неясным пятном. Водителю седана не хватило храбрости последовать их примеру, и он замедлил ход. На выезде из Сен-Сезара их разделяло уже не двадцать, а триста метров.

– Это же безумие. Мы могли запросто задавить кого-нибудь.

– Не дай ему приблизиться.

Теперь дорога превратилась в четырехполосное шоссе. Слева остались знаменитые пещеры и гроты, далеко впереди виднелся четко выделявшийся на фоне лунного неба горный кряж.

– Поверни туда!

Кьяра ударила по тормозам и, когда «пежо» стало заносить, сбросила передачу и одновременно дала газ. Габриель повернулся и посмотрел через плечо. «Фиат» тоже вписался в поворот и набирал скорость.

– Выключи свет!

– Но я же ничего не увижу!

– Делай, что говорят.

Она потушила фары и машинально сбросила газ, но Габриель тут же закричал, что ехать надо быстрее. Несколько минут они неслись по дороге, угадываемой лишь благодаря мерцанию луны, пока не оказались в роще из дубов и сосен. Шоссе резко уходило вправо. Огней «фиата» видно не было.

– Стоп!

– Здесь?

– Стоп!

Кьяра утопила педаль тормоза. Габриель открыл дверцу. В воздухе висела густая пыль.

– Поезжай! – крикнул он и прыгнул, успев захлопнуть за собой дверцу.

Ей не оставалось ничего другого, как продолжить путь к горному кряжу. Через несколько секунд Габриель услышал приближающийся к его позиции «фиат». Он отпрыгнул с дороги, опустился на колено возле низкорослого дуба и поднял руку с пистолетом. Когда седан выскочил из-за поворота, Габриель открыл огонь по колесам.

Две покрышки лопнули. Машина моментально вышла из-под контроля, потеряла скорость и начала разворачиваться, но тут центробежная сила сбросила ее с полотна и опрокинула влево. Габриель принялся считать, сколько раз она перевернется, но сбился со счета – по меньшей мере пять или шесть. Он поднялся и медленно подошел к бесформенной груде металла. Где-то внутри этой груды зазвонил мобильный телефон.

«Фиат» застыл колесами вверх. Габриель наклонился и заглянул в разбитое окно – водитель лежал на том, что раньше было крышей. Ноги у него были гротескно вывернуты, грудь раздавлена, из раны шла кровь. Тем не менее, он был жив и все еще пытался дотянуться до лежавшего в нескольких дюймах от руки пистолета. Глаза сохраняли осмысленное выражение, но пальцы уже не подчинялись командам мозга. Шея была сломана, но водитель, похоже, не сознавал этого.

Наконец взгляд переместился с пистолета на Габриеля.

– Глупо было пускаться в такую авантюру, – тихо сказал Габриель. – Ты же любитель. Твой босс дал тебе слишком опасное задание. Кто он? Имей в виду, это он убил тебя, а не я.

В горле мужчины клокотало. Он смотрел на Габриеля, но, кажется, уже не видел. Жить ему осталось недолго.

– Рана не такая уж страшная, – продолжал Габриель. – Так, царапины. Может быть, пара переломов. Скажи, на кого ты работаешь, и я вызову «скорую помощь».

Губы раненого раздвинулись. Он издал какой-то звук. Габриель наклонился.

– Кассе… Касссссс… сссс…

– Касагранде? Карло Касагранде? Ты это хочешь сказать?

– Касссс… сссс…

Габриель сунул руку в карман мужчины. Пальцы нащупали бумажник. Он был мокрый от крови. Габриель опустил бумажник в свой карман. Снова зазвонил телефон. По-видимому, его отбросило куда-то на заднее сиденье. Габриель заглянул в разбитое заднее окно. Так и есть. Он взял телефон, нажал кнопку и поднес к уху.

– Pronto.

– Что там происходит? Где он?

– Он здесь, – ответил по-итальянски Габриель. – И даже разговаривает с вами в данный момент.

Молчание.

– Я знаю, что произошло в монастыре. Мне известно о «Крус Вера». Я знаю, что вы убили моего друга. А теперь я возьмусь за вас.

– Где мой человек?

– У него небольшие неприятности. Хотите что-то ему сказать?

Габриель положил телефон в нескольких дюймах от лица умирающего и поднялся. На дороге показались огни приближающегося «пежо». Кьяра остановилась недалеко от него. Шагнув к машине, Габриель прислушался.

– Кассе… Кассссс… ссссс…

24

Сен-Сезар, Прованс

Порывшись в бумажнике мертвеца, Габриель не обнаружил ни водительских прав, ни вообще какого-либо удостоверения личности. Единственным, что удалось найти, была визитная карточка, сложенная вдвое и засунутая за фотографию девочки в легком летнем платье. Карточка оказалась такой старой и затертой, что пришлось включить верхний свет, чтобы разобрать написанное.

ПАОЛО ОЛИВЕРО, УФФИЦИО СИКУРЕЦЦА ДИ ВАТИКАНО.

Габриель протянул ее Кьяре. Девушка мельком посмотрела на карточку и снова перевела взгляд на дорогу.

– Что там написано?

– Человек, которого я убил, по всей видимости, был полицейским из Ватикана.

– Великолепно.

Габриель запомнил номер на карточке, после чего разорвал ее и выбросил клочки в окно. Они снова выехали на автостраду. Кьяра притормозила, ожидая указаний, и Габриель направил ее на запад, в сторону Экс-ан-Прованс. Девушка прикурила сигарету от зажигалки, и он заметил, что рука у нее дрожит.

– Не хочешь сказать, куда мы теперь?

– Прежде всего надо как можно быстрее убраться из Прованса. Дальше… Я пока не решил.

– Не против, если я выскажу свое мнение?

– Почему бы и нет?

– Пора возвращаться домой. Ты знаешь, что произошло в монастыре. Знаешь, кто убил Бенджамина. Больше ты ничего сделать не можешь. Разве что выкопаешь себе могилу.

– Есть кое-что еще. Должно быть.

– О чем ты?

Он уставился в окно. Ярко светила луна. Ветер гнул деревья. Габриель смотрел на пробегающий мимо пейзаж, но видел лишь сестру Винченцу, сидевшую на том самом месте, где Мартин Лютер и епископ Лоренци скрепили контракт на убийство. Он слышал слова настоятельницы, рассказывавшей о визите Бенджамина в монастырь Святого Сердца, о евреях, нашедших там убежище. Габриель снова видел детектива Алессио Росси, вспотевшего от страха, с обкусанными ногтями, рассказывавшего о том, что Карло Касагранде вынудил его прекратить расследование обстоятельств исчезновения двух священников. Видел Регину Каркасси, ставшую свидетельницей разговора Лютера и Лоренцо, слышавшую, как спокойно они обсуждали тему отношения папы Пия XII к геноциду. Он видел младенца, спавшего у нее на руках.

И он видел Бенджамина. Того, двадцатилетнего, близорукого, с покатыми плечами, одаренного талантом исследователя. Его ждало великое будущее, а он хотел попасть в команду, созданную для операции «Гнев Божий». Хотел так же сильно, как Габриель желал выйти из нее. Это он, Бенджамин, мечтал стать алефом – убийцей, но, обладая методичным умом, не обладал способностью направить пистолет в лицо человеку на темной улице и нажать на спусковой крючок. Он стал блестящим разработчиком и вспомогательным агентом и ни разу не допустил ни единой ошибки, даже в конце, когда «Черный сентябрь» и европейские спецслужбы уже дышали им в затылок.

Таким видел сейчас своего друга Габриель: человеком, который никогда бы не рискнул своей репутацией, положившись на один только документ, каким бы надежным он ни представлялся.

– Бенджамин не стал бы писать книгу с обвинениями в адрес Ватикана, основываясь только на свидетельстве сестры Регины. У него было что-то еще.

Кьяра свернула к обочине и затормозила.

– И что?

– Я работал с Бенджамином. Я знаю, как он действовал. Он всегда был очень осторожен. На каждый запасной план у него всегда имелся еще один запасной план. Бенджамин знал, что книга станет бомбой. Вот почему никому не рассказывал о ней. Копии всех важных документов должны храниться в таких местах, где их никогда бы не нашли враги. – Габриель помолчал, потом добавил: – Но нашли бы друзья.

Кьяра потушила сигарету.

– В Академии нас учили, как, войдя в комнату, находить места возможных тайников. Как прятать оружие, документы, все, что угодно.

– Мы с Бенджамином сами разработали этот курс.

– Так куда мы едем?

Он поднял руку и указал вперед.


Машину вели посменно, меняясь через каждые два часа… Во время свободных смен Кьяре удавалось уснуть, но Габриель лишь откидывался на спинку сиденья, вытягивал ноги и, закинув руки за голову, смотрел сквозь тонированное стекло на лунное небо. Мысленно он во второй раз обыскивал квартиру Бенджамина, открывал шкафы, вытаскивал ящики стола, проверял книги. Это походило на составление плана экспедиции в неизученную местность.

Наступил рассвет, серый и неприветливый. В долине Роны на смену изнурительному дождю пришел холодный, колючий ветер. Было сумрачно, и они долго не выключали фары. На немецкой границе Габриеля вдруг бросило в жар, когда пограничник, как ему показалось, задержал взгляд на фальшивом канадском паспорте, полученном от Пацнера в Риме.

Дальше путь лежал мимо залитых водой полей Швабии. Машин на скоростном автобане стало больше. В городке Мемминген сделали остановку, чтобы заправиться бензином. Невдалеке виднелся торговый центр. Габриель отправил Кьяру в магазин со списком покупок. Вылазка оказалась более удачной, чем в Каннах: серые брюки, две рубашки, черный пуловер, черные туфли на резиновой подошве, утепленный нейлоновый плащ. Кроме того, в пакете с покупками лежали два фонарика, запасные батарейки, отвертки, плоскогубцы и разводные ключи.

Габриель переоделся в машине. Кьяра осталась за рулем до Мюнхена, куда они приехали во второй половине дня. Низкие, тяжелые тучи уже принесли в город надоедливый дождь.

Такую погоду любил Шамрон, называвший ее подарком от богов разведки. От усталости болела голова, а под веки как будто насыпало песка. Габриель попытался вспомнить, когда в последний раз нормально спал. Он посмотрел на Кьяру – девушка выглядела так, словно держалась только благодаря рулевому колесу. Отель, разумеется, отпадал. Выход нашла Кьяра.


За старым центром города, рядом с Райхенбахплац, стоит унылое, с невзрачным фасадом здание. Над стеклом двойной двери висит табличка – JÜDISCHES EINKAUFSZENTRUM VON MÜNCHEN. Еврейский центр Мюнхена. Припарковав машину напротив входа, Кьяра торопливо прошла в дом. Через пять минут она возвратилась, заехала за угол и остановилась уже напротив бокового входа. У двери их встретила девушка примерно одного возраста с Кьярой, с черными как вороново крыло волосами и тяжелыми бедрами.

– Как тебе это удалось? – поинтересовался Габриель.

– Они позвонили в Венецию моему отцу. Он поручился за нас.

Внутри центр выглядел вполне по-современному. Вслед за девушкой гости поднялись по лестнице на верхний этаж, где их провели в маленькую комнату с голым, покрытым линолеумом полом и двумя кроватями с бежевыми покрывалами. У Габриеля возникло чувство, что он попал в больничную палату.

– Мы держим ее для гостей и на крайний случай, – объяснила девушка. – Можете остаться здесь на несколько часов. За той дверью ванная с душем.

Габриель прошел за ней в небольшой кабинет около приемной.

– У вас есть копир?

– Да, конечно. Вон там.

Он достал из кармана письмо сестры Регины Каркасси и сделал фотокопию. Потом написал несколько слов на отдельном листе и передал копию и записку девушке. Номер хранился у него в памяти. Габриель продиктовал его девушке, и она положила документы в факс.

– Вена?

Габриель кивнул. Он услышал, как машина глухо щелкнула, установив контакт с офисом Эли Лавона, и увидел, как поползли один за другим листы. Операция заняла всего две минуты. Машина звякнула и выплюнула один-единственный листок с двумя наспех написанными словами:

Документы получены.

Габриель узнал почерк Лавона.

– Что-нибудь еще?

– Пару часов сна.

– С этим я вам помочь не могу. – Девушка улыбнулась ему. Впервые за все время. – Дорогу найдете?

– Без проблем.

Когда он вернулся в комнату для гостей, шторы уже были опущены. Кьяра лежала, подтянув колени к груди, и, похоже, спала. Габриель разделся и осторожно, чтобы не потревожить скрипучие пружины, залез под одеяло. Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.


Эли Лавон стоял над факсом, держа в губах сигарету и перелистывая пожелтевшими от никотина пальцами полученные документы. Отключив аппарат, он вернулся в офис, где в сгущавшейся вечерней тени сидел недавно прибывший гость. Лавон помахал бумагами.

– Наши герои наконец-то сыскались.

– Где они? – спросил Ари Шамрон.

Лавон посмотрел на лист с телефонным номером.

– Похоже, в Мюнхене.

Шамрон закрыл глаза.

– Где в Мюнхене?

Лавон еще раз посмотрел на лист, улыбнулся и повернулся к старику:

– Наш малыш припал к родной груди.

– Что за документы?

– Итальянского я не знаю, но судя по первой строчке, он нашел сестру Регину.

– Дай-ка мне взглянуть.

Лавон протянул листы старику. Шамрон прочитал вслух первую строчку – «Mi chiamo Regina Carcassi…» – и посмотрел на Лавона.

– У тебя есть кто-нибудь, кто знает итальянский?

– Кого-нибудь найти можно.

– Живо, Эли.


Габриель проснулся в полной темноте. Он поднес руку к глазам и посмотрел на светящийся циферблат. Десять. Пошарив по полу, нащупал одежду. Письмо сестры Регины было на месте. Он облегченно вздохнул.

Кьяра лежала рядом. В какой-то момент девушка перебралась на его кровать и свернулась калачиком, как ребенок. Она лежала спиной к нему, волосы разметались по подушке. Когда Габриель тронул ее за плечо, девушка повернулась. Глаза у нее были влажные.

– Что случилось?

– Я подумала…

– О чем?

Долгое молчание. Внизу, за окном, просигналила машина.

– Я несколько раз заходила в церковь Святого Захарии, когда ты там работал. Видела, как ты поднимался на платформу, как задергивал полог. Как будто прятался. Иногда я заглядывала за полог и видела, как ты смотришь в лицо Мадонны.

– Придется повесить полог побольше.

– Это ведь она, да? Когда ты смотришь на Мадонну, то видишь лицо жены. Видишь ее шрамы. – Не дождавшись ответа, Кьяра приподнялась на локте, изучающе посмотрела на него и медленно провела указательным пальцем по носу, как будто перед ней была скульптура. – Мне так жаль тебя.

– В том, что произошло, виноват только я сам. Нельзя было привозить ее в Европу.

– Вот поэтому-то мне тебя и жаль. Было бы намного легче, если бы ты мог винить кого-то другого.

Она положила голову ему на грудь. Помолчала.

– Боже, как мне ненавистно это место. Мюнхен. Место, где все началось. Ты знаешь, что где-то неподалеку отсюда была штаб-квартира Гитлера?

– Знаю.

– Раньше я думала, что теперь все изменилось к лучшему. А шесть месяцев назад кто-то поставил гроб возле синагоги отца. На крышке была нарисована свастика. Внутри лежала записка:

«Гроб для евреев Венеции. Тех, кого мы не достали в первый раз».

– Это нереально, – сказал Габриель. – По крайней мере угрозы.

– Наши старики так испугались. Они ведь помнят то время, когда это было реально. – Она смахнула поползшую по щеке слезинку. – Ты действительно думаешь, что у Бени было что-то еще?

– Готов поспорить на что угодно.

– А что еще нам надо? Какой-то епископ из Ватикана встретился в сорок втором году с Мартином Лютером и дал свое благословение на убийство шести миллионов. Спустя шестьдесят лет люди из «Крус Вера» убили твоего друга для того, чтобы тайна осталась тайной.

– Я не хочу, чтобы они добились своего. Хочу явить эту тайну всему миру, а для этого одного письма сестры Регины мало.

– Ты понимаешь, как это отразится на Ватикане?

– Это уж не моя забота.

– Ты их уничтожишь. А потом вернешься в церковь Святого Захарии и закончишь реставрацию. В тебе полным-полно противоречий.

– Мне так и говорили.

Она снова посмотрела ему в глаза. Ее волосы касались его щек.

– Почему они ненавидят нас, Габриель? Что такого мы им сделали?


«Пежо» стоял там же, где они его оставили, у бокового входа в центр, под уличным фонарем, заливавшим машину желтым светом. Габриель сел за руль. Они осторожно ехали по мокрым улицам. Не желая пересекать центр города, Габриель свернул на широкий бульвар, окружающий сердце старого Мюнхена, потом взял курс на Людвигштрассе. У входа в метро он увидел стопку голубых листовок, придавленных кирпичом. Кьяра выскочила из машины, схватила бумажки и быстро вернулась в машину.

Габриель дважды проехал мимо дома номер 68 по Адальбертштрассе, прежде чем решил, что все спокойно. Они припарковались за углом, на Барерштрассе. Он выключил двигатель. Позвякивая, протащился трамвай. В вагоне никого не было, не считая одинокой старушки, безнадежно взиравшей на мир сквозь запотевшее стекло.

Они подходили к входу в дом номер 68, когда Габриелю вспомнился первый разговор с детективом Акселем Вайсом.

Жильцы весьма неразборчивы в отношении гостей, и если, например, кто-то позвонит и представится рекламным агентом, его скорее всего пропустят.

Он помедлил в нерешительности, потом надавил сразу две кнопки. Через несколько секунд сонный голос ответил: «Ja?» Габриель пробормотал пароль. Где-то загудело, и дверь открылась. Они переступили порог, и она закрылась за ними автоматически. Подождав немного, Габриель открыл и закрыл ее еще раз на тот случай, если кто-то слушает. Потом положил стопку листовок на пол и направился к лестнице – быстро, пока не проснулась старуха домоправительница.

Они бесшумно прокрались по лестнице на площадку второго этажа. На двери квартиры Бенджамина все еще висела полицейская лента, а приколотая записка извещала, что вход воспрещен. Ни цветов, ни листка с соболезнованием уже не было.

Кьяра опустилась на колени и принялась колдовать над замком. Габриель, стоя спиной к ней, наблюдал за лестницей. Примерно через тридцать секунд он услышал сухой щелчок и повернулся – Кьяра уже открывала дверь. Они нырнули под ленту и прошли в комнату. Габриель закрыл дверь и включил фонарик.

– Работаем быстро, – сказал он. – Беспорядок нас не волнует.

Они перешли в большую комнату с видом на улицу – комнату, которую Бенджамин использовал в качестве кабинета. Луч фонарика наткнулся на намалеванную на стене неонацистскую символику.

– Боже, – прошептала Кьяра.

– Начни с того конца, – сказал Габриель. – Обыскиваем каждую комнату вместе, потом переходим в следующую.

Оба знали свое дело. Габриель разобрал на кусочки письменный стол. Кьяра проверяла книги, снимая их с полки и пролистывая страницы.

Ничего.

Габриель занялся мебелью: снимал чехлы, прощупывал подушки. Ничего.

Перевернул кофейный столик и открутил ножки – никаких полостей. Они вдвоем перевернули ковер и тщательно осмотрели его, надеясь обнаружить прорези для документов.

Ничего.

Габриель опустился на четвереньки и терпеливо проверил каждую половицу. Ничего.

Кьяра сняла крышки с вентиляторов. Черт!

В дальнем конце комнаты находилась крошечная кладовка, тоже заполненная книгами. Они вместе обыскали ее и ничего не обнаружили.

Закрывая дверь, Габриель услышал слабый незнакомый звук, не похожий ни на скрип петель, ни на шорох. Он взялся за ручку и несколько раз быстро открыл и закрыл дверь. Открыть, закрыть, открыть, закрыть, открыть…

Дверь была полая, и внутри ее что-то находилось.

Он повернулся к Кьяре:

– Передай мне отвертку.

Габриель опустился на колени и выкрутил шурупы, державшие ручку и защелку. Вытащил саму защелку. К ней была привязана нейлоновая нить, уходившая в дверную полость. Он осторожно потянул нить и вытащил пластиковый пакет с замком-молнией. Внутри лежали какие-то бумаги.

– Боже мой, – прошептала Кьяра. – Нашли! Поверить не могу!

Габриель достал из пакета тщательно сложенные листы, развернул их и поднес к фонарику. Потом выпрямился, выругался себе под нос и передал бумаги Кьяре.

Это была копия письма сестры Регины.

Габриель поднялся. Им понадобился целый час, чтобы найти то, что у них уже есть. Сколько же потребуется времени, чтобы отыскать то, что нужно? Он вздохнул и повернулся.

И только тогда заметил тень человека, стоящего в комнате посреди разбросанных вещей. Рука сама нырнула в карман, пальцы сжали рукоять «беретты». Он уже направил на незнакомца пистолет, когда цель попала под луч фонарика Кьяры. По счастью, Габриель не успел спустить курок – потому что в десяти футах от него стояла, прикрывая ладонью глаза, старая женщина в розовом халате.


В крошечной комнате фрау Ратцингер царила прямо-таки патологическая аккуратность. Стерильная, без единого пятнышка кухня. Расставленные строго по размеру тарелочки и блюдечки в стеклянном шкафчике. Все как в тюремной камере. Впрочем, подумал Габриель, во многих отношениях это и была тюрьма.

– Где вы были? – осторожно спросил он, выбирая тон, каким взрослые разговаривают с ребенком.

– Сначала в Дахау, потом в Равенсбрюке, а уж затем в Риге. – Она помолчала. – В Риге погибли мои родители. Их застрелили эсэсовцы. Застрелили и бросили в траншею вместе с двадцатью семью тысячами других. А выкопали траншею русские военнопленные.

Женщина закатала рукав и показала им номер – такой же, который так отчаянно старалась скрыть мать Габриеля. Даже в самую сильную жару она носила блузки с длинными рукавами, чтобы люди не видели страшной татуировки. Печать позора, говорила она. Эмблема еврейской слабости.

– Бенджамин опасался, что его убьют. Ему постоянно звонили и говорили всякие гадости. Иногда какие-то люди стояли ночью под его окнами. Его хотели запугать. Он сказал мне, что если с ним что-нибудь случится, то сюда придут люди из Израиля.

Она открыла ящичек посудного шкафчика и достала белое льняное полотенце. Кьяра помогла ей развернуть его. Внутри лежал большой конверт с заклеенным скотчем клапаном.

– Вы ведь это ищете, да? – Фрау Ратцингер протянула конверт Габриелю. – Когда я увидела вас в первый раз, то подумала, что, может быть, вы один из тех людей. Но тогда я вам не поверила. В этой квартире происходило много странного. Сюда приходили среди ночи. Отсюда выносили вещи Бенджамина. Я боялась. Сами понимаете, я до сих пор не верю немцам в форме.

Ее грустный взгляд остановился на лице Габриеля.

– Вы ведь не его брат, нет?

– Нет, фрау Ратцингер, я не его брат.

– Я так и думала. Поэтому и отдала вам очки. Знала, что если вы из тех людей, о которых говорил Бенджамин, то найдете ключ и в конце концов вернетесь сюда. Я должна была быть уверена, что вы – тот, кто надо. Вы ведь тот человек, герр Ландау?

– Я не герр Ландау, но я тот, кто вам нужен.

– Вы хорошо говорите по-немецки. Вы из Израиля, да?

– Я вырос в долине Джезриил, – ответил Габриель, без предупреждения переходя на иврит. – Бенджамин был для меня почти братом. Я тот, кому предназначался этот конверт.

– Тогда он принадлежит вам, – ответила она на том же языке. – Доведите до конца его работу. Но что бы вы ни сделали, не возвращайтесь больше сюда. Здесь небезопасно.

Старуха вложила конверт ему в руку и дотронулась до его лица.

– Идите.

Часть четвертая

Синагога у реки

25

Ватикан

Бенедетто Фоа появился у четырехэтажного офисного здания, расположенного неподалеку от входа на площадь Святого Петра, в достаточно раннее по римским понятиям время: в половине одиннадцатого. В городе, где так много хорошо одетых мужчин, Фоа являл собой исключение из правил. Стрелки на брюках давно исчезли, мыски черных кожаных туфель сбились, а карманы спортивного пиджака оттопырились из-за того, что в них постоянно находились то блокноты, то портативный магнитофон, то какие-нибудь бумаги. Ватиканский корреспондент газеты «Република» Бенедетто Фоа не доверял людям, которые не могли уместить все свое в карманах.

Он протиснулся через толпу туристов, сгрудившихся у сувенирных магазинчиков на первом этаже, и попытался пройти в фойе. Дорогу ему преградил охранник в синей форме. Фоа тяжело вздохнул и, опустив руку в карман, долго искал удостоверение. Вообще-то в этом ритуале не было никакой необходимости, потому что Бенедетто Фоа, старейшину журналистского корпуса, сотрудники пресс-бюро знали не хуже, чем заправлявшего здесь громилу-австрийца. Требование предъявить значок было всего лишь еще одной формой мягкого наказания, как и исключение его из списка приглашенных в папский самолет во время намеченного на следующий месяц визита в Аргентину и Чили. Фоа дали испытательный срок. Его вздернули на дыбу и предложили покаяться. Еще один неверный шаг, и его отправят на костер.

Пресс-бюро Ватикана являло собой островок современности в море Ренессанса. Фоа прошел через автоматические стеклянные двери и пересек выложенный полированным черным мрамором коридор, в конце которого помещался его «кабинет». На удостоенных постоянной аккредитации Ватикан налагал тяжкий обет бедности. Офис Фоа мог похвастать крохотным столом, обитым дешевым пластиком, телефоном и факсом, который имел привычку ломаться в самый неподходящий момент. Его соседкой была рубенсовских форм блондинка по имени Джованна из журнала «Внутри Ватикана». Бенедетто она считала еретиком и неоднократно отклоняла его предложения пообедать вместе.

Репортер устало опустился на стул. На столе, рядом со стопкой вырезок из бюллетеня службы новостей Ватикана, лежала газета «Оссерваторе Романо» – ватиканская версия советской «Правды». С тяжелым сердцем, чувствуя себя кремленологом, пытающимся отыскать скрытый смысл в сообщении о болезни какого-нибудь члена Политбюро, Бенедетто взялся за чтение. Обычное словоблудие. Он отодвинул газету и задумался о том, куда пойти на ленч.

Взгляд его скользнул в сторону Джованны. Может быть, сегодня именно тот день, когда эта крепость наконец падет. Он протиснулся в ее кабинет, отделенный стеклянной перегородкой. Джованна сидела, погрузившись в официальный пресс-релиз. Когда Бенедетто заглянул ей через плечо, Джованна прикрыла пресс-релиз локтем, как школьница, прячущая контрольную от соседа по парте.

– Что там, Джованна?

– Я еще не прочитала. Это свежий выпуск, его только что принесли. Иди и возьми свой экземпляр.

Она вытолкала его в коридор. Направляясь к передней комнате, где за деревянным столом сидела грозного вида монахиня, Бенедетто ощущал на бедре прикосновение руки Джованны. Каждый раз при взгляде на монахиню он вспоминал школьную учительницу, частенько угощавшую его прутом. Женщина подала Фоа пару бюллетеней, причем лицо ее не выразило при этом абсолютно никаких чувств, словно она выдавала пайки заключенным. В отместку Бенедетто прочитал пресс-релизы, не отходя от стола.

В первом сообщалось о новых назначениях в конгрегации по доктрине веры, что вряд ли могло заинтересовать читателей «Републики». Этим пусть занимаются такие, как Джованна, и ей подобные из «Католической службы новостей». А вот второй бюллетень нес гораздо более интригующую информацию. Она тоже была изложена в форме сообщения. На этот раз речь шла об изменении в пятничном рабочем расписании святого отца. Он отменил встречу с филиппинской делегацией и вместо этого собрался посетить Большую римскую синагогу и выступить перед прихожанами.

Фоа поднял голову и нахмурился.

Визит в синагогу, объявленный за два дня до самого события? Невероятно!

Такое событие должно было попасть в папское расписание как минимум двумя неделями раньше. Не требовалось большого ума, чтобы понять – что-то затевается.

Взгляд Бенедетто скользнул по мраморному полу коридора. В самом конце его за открытой дверью помещался роскошный офис. Там за полированным столом восседал грозный Рудольф Герц, бывший австрийский тележурналист, ныне возглавлявший пресс-бюро Ватикана. Заходить к нему без разрешения категорически воспрещалось. Бенедетто решил попытаться, хотя и понимал, что идет на риск. Когда монахиня отвернулась, он метнулся к заветной двери, словно спугнутая хищником газель. Однако в нескольких шагах от кабинета Герца священник громадного роста и могучего сложения схватил смельчака за воротник пиджака и оторвал от пола. Фоа едва исхитрился не выронить бюллетени.

– Эй, Рудольф, в какие игры ты играешь? Принимаешь нас за идиотов? Сообщаешь о таких вещах за два дня! Почему нет никаких разъяснений? С чего бы это вдруг такие перемены? Почему папа идет в синагогу? Что собирается сказать?

Герц посмотрел на него с полным равнодушием. На его лице лежал загар горнолыжника. Беспомощно болтаясь в воздухе, Бенедетто знал, что ответа не будет, потому что за время путешествия из Вены в Ватикан Рудольф Герц, похоже, утратил способность говорить.

Значит, Рудольф, ты сам не знаешь, почему он идет в синагогу, верно? У папы тайны от своей же собственной пресс-службы. Что-то происходит, Рудольф, и я намерен это выяснить.

Герц поднял бровь, что, по-видимому, означало: «Что ж, желаю удачи». Священник-великан принял этот жест за сигнал к действию и, протащив Фоа по коридору, доставил его на рабочее место.

Репортер не стал терять время. Он рассовал по карманам все необходимое и сбежал по лестнице вниз. Все еще сжимая скомканные пресс-релизы, Фоа зашагал в направлении реки по виа делла Кончилиационе. Он знал, что сообщение об изменениях в планах папы – вестник грядущих великих событий. Только вот каких именно событий? Вопреки здравомыслию, Бенедетто уже ввязался в старую как мир игру, в которой одно крыло курии воевало с другим. Он подозревал, что посещение папой Большой римской синагоги, посещение, о котором было объявлено едва ли не в последний момент, есть не что иное, как кульминация игры. Его бесило, что и он, Бенедетто Фоа, оказался так же слеп, как и остальные. Он злился, потому что его провели. Они заключили сделку. И вот теперь условия сделки, с точки зрения Бенедетто, были нарушены.

Фоа остановился на площади у стены крепости Сан-Анжело. Ему нужно было позвонить, но не из кабинета пресс-бюро. Обнаружив уличный автомат, он набрал номер личного телефона одного человека, весьма близкого к святому отцу. Трубку сняли сразу, как будто этого звонка ждали.

– Мы кое о чем договорились, Луиджи, – без предисловий начал репортер. – Ты нарушил договоренность.

– Успокойся, Бенедетто. И не бросайся обвинениями, о которых можешь потом пожалеть.

– Я согласился подыграть вам в вашей маленькой игре с детством святого отца в обмен на что-то особенное.

– Поверь, Бенедетто, что-то особенное придет к тебе раньше, чем ты думаешь.

– Из-за того, что я помог вам, меня вот-вот перестанут пускать в пресс-бюро. Ты мог бы, по крайней мере, предупредить меня о готовящемся посещении синагоги.

– Я не мог это сделать по причинам, которые станут ясны в ближайшие дни. Что касается твоих проблем в пресс-бюро, то они тоже разрешатся в скором времени.

– Зачем он собирается в синагогу?

– Тебе придется подождать до пятницы. Как и всем остальным.

– Ты скотина, Луиджи.

– Пожалуйста, не забывай, что разговариваешь со священником.

– Какой ты священник?! Ты головорез в обличье священника.

– Лесть ничего тебе не даст, Бенедетто. Извини, но меня зовет святой отец.

Из трубки донеслись короткие гудки. Фоа повернулся и устало побрел в пресс-бюро.


Утром того же дня в забаррикадированном дипломатическом особняке в конце обсаженной деревьями виа Микле-Меркати посол Израиля при Святом престоле, Аарон Шилох, сидя за столом, просматривал утреннюю корреспонденцию из министерства иностранных дел. Невысокая, плотно сложенная женщина с короткими темными волосами постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, вошла в кабинет и положила на стол один-единственный лист. Это был бюллетень ватиканской пресс-службы.

– Получено только что, – сказала Иаиль Равона, секретарша посла.

Шилох быстро пробежал сообщение глазами и поднял голову.

– Синагога? Почему нас не предупредили заранее? Почему хотя бы не намекнули? Безрассудство!

– Судя по тону сообщения, пресс-бюро и «Служба новостей Ватикана» тоже ничего не знали.

– Позвоните в секретариат. Скажите, что я хотел бы поговорить с кардиналом Бриндизи.

– Хорошо, господин посол.

Равона вышла из кабинета. Шилох поднял трубку и набрал некий номер в Тель-Авиве. Немного подождав, он негромко сказал:

– Мне нужно поговорить с Шамроном.


В этот самый момент Карло Касагранде сидел на заднем сиденье служебного автомобиля, мчавшегося по извилистой автостраде С-4, пролегающей через холмистые северо-западные пригороды Рима. Причина незапланированной поездки находилась в дипломате, лежавшем на сиденье рядом с ним. Это был доставленный ранним утром отчет агента, расследовавшего обстоятельства детства святого отца. Агенту пришлось пойти на крайнюю меру и проникнуть в квартиру репортера Бенедетто Фоа. В результате поспешно проведенного обыска были обнаружены материалы, собранные Фоа по интересующему вопросу. Краткое изложение обнаруженных материалов занимало основное место в отчете.

Вилла Галатина появилась, как всегда, неожиданно – вознесенная на вершину горы, грозно нависающая над простершейся под ней долиной. На стене Касагранде увидел одного из вооруженных охранников Роберто Пуччи. Главные ворота были открыты. Человек в коричневом костюме взглянул на номер машины и махнул рукой – проезжайте.

Роберто Пуччи приветствовал гостя в холле. На нем были бриджи и высокие, до колен, сапоги для верховой езды. От него пахло пороховым дымом. Судя по всему, финансист посвятил утро стрельбе. Дон Пуччи часто повторял, что больше всего на свете – кроме своей коллекции стрелкового оружия и, разумеется, Святой Матери Церкви – любит делать деньги. Они прошли по длинной и мрачной галерее и оказались в просторной, напоминающей грот комнате с видом на сад.

Кардинал Бриндизи был уже там – маленький человечек на краю огромного кресла перед пылающим камином. На обтянутом сутаной колене опасно балансировала чашка с чаем. Свет, отражавшийся от стекол круглых очков, делал их похожими на два белых диска, за которыми совсем не было видно глаз. Касагранде опустился на колено и поцеловал протянутую руку. Бриндизи протянул правую руку и благословил его двумя сложенными пальцами.

Касагранде сел, набрал шифр замков и поднял крышку дипломата. Бриндизи взял протянутый лист со штампом службы безопасности Ватикана и начал читать. Сложив руки на колене, Касагранде терпеливо ждал. Роберто Пуччи расхаживал по комнате, словно высматривающий подходящую добычу охотник.

Прочитав документ, кардинал поднялся и сделал несколько осторожных шажков к камину. Положил листок на пламя и некоторое время наблюдал, как бумага скручивается и сгорает. Потом Бриндизи повернулся и посмотрел на Касагранде и Пуччи. Оба молчали, ожидая, каким будет вердикт, хотя Касагранде уже не сомневался в том, что именно скажет кардинал. Над церковью Бриндизи нависла смертельная угроза. Требовались самые кардинальные меры.

* * *

Роберто Пуччи постоянно находился на прицеле самых разных итальянских спецслужб, а с того времени, когда вилла Галатина в последний раз проверялась на «жучки», прошло уже немало дней. Прежде чем кардинал успел огласить смертный приговор, Касагранде приложил палец к губам и указал взглядом на потолок. Несмотря на холодный дождь, они вышли в сад, держа над головами зонтики, словно родственники, провожающие в последний путь усопшего. Подол сутаны Бриндизи скоро промок, и Касагранде казалось, будто они бредут плечом к плечу по крови.

– Наш папа Случайный затеял опасную игру, – сказал кардинал. – Его инициатива открыть архивы – просто уловка, рассчитанная на то, чтобы скрыть стремление обличить вещи, которые ему уже и так известны. Невероятное безрассудство. Полагаю вполне возможным, что святой отец действительно психологически неуравновешен. Наш долг, наша святая обязанность состоят в том, чтобы устранить его.

Роберто Пуччи осторожно откашлялся.

– Устранить и убить – две разные вещи, ваше преосвященство.

– Не совсем так, дон Пуччи. Конклав сделал его абсолютным монархом. Нельзя просто попросить короля отойти в сторону. Конец его папству положит только смерть.

Касагранде посмотрел на гнущиеся под порывистым ветром кипарисы. Убить папу? Безумие. Он повернулся к Бриндизи и наткнулся на внимательный, изучающий взгляд кардинала. Сморщенное лицо, круглые очки – на него будто смотрел сам Пий XII.

Бриндизи отвернулся.

– «Неужто никто не избавит меня от этого вредного попа?» Не помните, кто произнес эти слова, Карло?

– Если не ошибаюсь, король Генрих Второй. А вредным попом он назвал Томаса Беккета. Вскоре после того, как король сказал это, четверо его рыцарей ворвались в Кентерберийское аббатство и зарубили Томаса Беккета мечами.

– Поучительная история, – сказал кардинал. – У папы Случайного и святого Томаса много общего. Беккет был тщеславным, хвастливым человеком и во многом сам приблизил собственный конец. Это же верно и в отношении святого отца. У него нет права действовать в обход курии и выступать с такими инициативами. За свои грехи и тщеславие он должен понести такое же, как Томас Беккет, наказание. Пошлите ваших четырех рыцарей, Карло. Пусть его зарубят.

– Но если святой отец умрет насильственной смертью, то он тоже, как и святой Томас, станет мучеником.

– Тем лучше. Если срежиссировать его смерть как следует, то это грязное и неприятное дело еще может помочь нам в достижении наших целей.

– Как это, ваше преосвященство?

– Представьте, какой гнев обрушится на головы евреев, если святой отец будет убит в синагоге. Не сомневаюсь, что профессионал с навыками вашего друга сумеет провернуть то, что нам требуется. А мы обвиним в убийстве того самого израильтянина, проникшего в Италию под видом реставратора, а на самом деле лишь дожидавшегося возможности убить папу. Прекрасная история, Карло, газеты и телевидение перед ней не устоят.

– Но поверят ли?

– Поверят, если вы сделаете свою работу хорошо.

Они шли в тягостной тишине, нарушаемой только шорохом гальки. Касагранде не чувствовал земли под ногами. Было ощущение, что он парит и наблюдает за всей сценой с высоты: древнее аббатство; лабиринт сада; трое мужчин – Святая Троица «Крус Вера», – спокойно обсуждающих убийство главы церкви. Генерал сжал ручку зонта, проверяя, реален ли этот предмет или он тоже продукт сна. Ему хотелось перенестись отсюда куда-нибудь далеко, в другое время, в другую жизнь, жизнь до того, как вера и одержимость мщением заставили его действовать с жестокостью и безнравственностью, свойственными его прежним врагам. Генерал видел Анжелину, сидящую на одеяле в тени пинии на вилле Боргезе. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, ожидая почувствовать вкус земляники, но почувствовал вкус крови. И услышал голос. В его памяти это был голос Анжелины, говорившей, что она хочет провести летний отпуск в горах на севере. В реальности голос принадлежал кардиналу Бриндизи, провозглашавшему, что убийство папы послужит как интересам церкви, так и интересам «Крус Вера».

Как легко кардинал говорит об убийстве, подумал Касагранде. И потом все вдруг прояснилось. Церковь расстроена. Ей требуется проверенный, испытанный руководитель. После смерти святого отца Бриндизи возьмет то, в чем ему отказал последний конклав.

Касагранде собрал силы и осторожно заговорил:

– Если подходить к делу с профессиональной точки зрения, ваше преосвященство, то следует иметь в виду, что убить папу не очень-то просто. Чтобы подготовить такую операцию, нужны месяцы, возможно, даже годы. – Он сделал паузу, ожидая реплики Бриндизи, но кардинал продолжал идти с упорством человека, знающего, что путь впереди еще долгий. Генерал продолжил: – Как только папа покидает территорию Ватикана, он оказывается под защитой итальянской полиции и служб безопасности. В данный момент все они находятся в состоянии повышенной готовности из-за нашего иллюзорного убийцы. Папу окружат стеной, проникнуть за которую будет невозможно.

– Вы правы, Карло. Все так. Но есть два серьезных фактора, которые склоняют чашу весов в нашу пользу. Вы работаете на службу безопасности Ватикана. Вы можете подвести своего человека достаточно близко к святому отцу в любое удобное время.

– А второй?

– Человека, которого вы подведете к святому отцу, зовут Леопард.

– Сомневаюсь, что даже Леопард согласится взяться за то, что вы предлагаете, ваше преосвященство.

– Пообещайте ему деньги. Такие, как он, чувствительны к подобного рода аргументам.

Касагранде почувствовал себя человеком, бьющимся о стены древнего аббатства. Он решил предпринять последний штурм.

– Придя в Ватикан из карабинеров, я принес священную клятву защищать папу. Теперь же вы просите меня нарушить ее, ваше преосвященство.

– Вы также дали клятву верности «Крус Вера» и мне лично. И эта клятва требует от вас полной покорности.

Касагранде остановился и повернулся к кардиналу.

– Я надеялся, что когда-нибудь увижу в Царстве Небесном мою жену и дочь, ваше преосвященство. Человека, который исполнит то, о чем мы говорим, ждет вечное проклятие.

– Не бойтесь мук ада, Карло. Я обещаю вам отпущение грехов.

– Вы полагаете, что действительно обладаете такой властью и такой силой? Верите, что можете очистить душу того, кто убил папу?

– Конечно! – коротко и резко, словно вопрос показался ему богохульным, бросил Бриндизи. Впрочем, уже в следующую секунду выражение его лица и тон смягчились. – Вы устали, Карло. Это дело было слишком долгим и тяжелым для всех нас. Но выход есть, и скоро все будет кончено.

– Но какова цена, ваше преосвященство? Не слишком ли она велика для нас? Для церкви?

– Это он хочет уничтожить церковь. Я же хочу ее спасти. На чьей вы стороне?

Касагранде колебался недолго.

– Я на вашей стороне, ваше преосвященство. И на стороне Святой Матери Церкви.

– Я в вас не сомневался.

– Еще один вопрос. Собираетесь ли вы сопровождать святого отца в синагогу? Мне бы не хотелось, чтобы вы находились рядом с ним, когда все случится.

– Когда святой отец задал мне этот же вопрос, я ответил, что простуда не позволит мне быть в пятницу вместе с ним.

Касагранде схватил руку кардинала и припал к ней губами. Прелат вытянул два длинных, тонких пальца и перекрестил его лоб. В его глазах не было ни любви, ни тепла, только холод и решимость. Так прощаются с покойником.


Кардинал уехал первым. Касагранде и Роберто Пуччи остались в саду.

– Не надо быть мудрецом, чтобы понять: душа у вас к этому делу не лежит. Верно, Карло?

– Только сумасшедший будет в восторге от возможности убить папу.

– Что вы намерены делать?

Касагранде посмотрел под ноги. Перевел взгляд на сгибающиеся под ветром кипарисы. Он знал, что ступил на путь, который приведет его к гибели.

– Поеду в Цюрих. Надо нанять убийцу.

26

Вена

Офис Эли Лавона напоминал командный бункер отступающей армии. На столах валялись папки, на стене болталась криво повешенная карта. В пепельницах дымились недокуренные сигареты, а мусорную корзину переполняли коробки, бумажки, пластиковые стаканы и объедки. Стопку книг венчала чашка с остывшим кофе. В углу бесшумно работал позабытый всеми телевизор.

Судя по всему, Лавон ожидал их. Он открыл дверь еще до того, как Габриель успел поднести руку к кнопке звонка, и втащил их в прихожую, как гостей, опоздавших на ради них же устроенную вечеринку. Помахав факсом с письмом сестры Регины, Эли засыпал Габриеля вопросами.

Где ты это нашел? Зачем вернулся в Мюнхен? Ты знаешь, какой устроил переполох в Конторе? Знаешь, что тебя ищут? Боже, Габриель, ну и напугал же ты нас!

Шамрон не сказал ничего. Пережив немало катастроф, он знал, что в свое время узнает все необходимое. Пока Лавон бранил Габриеля, старик расхаживал по комнате перед выходящими во двор окнами. Глядя на его отражение в пуленепробиваемом стекле, Габриель видел другого Ари Шамрона, более уверенного и молодого. Шамрона Непобедимого.

Габриель устало опустился на диван и положил на заваленный папками кофейный столик конверт, полученный от фрау Ратцингер. Кьяра села рядом с ним. Лавон надел очки, которыми пользовался, когда читал, и осторожно извлек содержимое: фотокопию двух листов машинописного текста. Стоило ему взглянуть на фотокопию, как кровь отхлынула от щек, а пальцы задрожали. Он бросил взгляд на Габриеля и покачал головой:

– Невероятно. – Лавон протянул листы Шамрону. – Думаю, босс, вам стоит посмотреть на это.

Шамрон остановился, взглянул на верхние слова и продолжил поход по комнате.

– Прочитай мне его, Эли, – сказал он. – И пожалуйста, на немецком. Я хочу услышать это на немецком.

Рейхминистерство иностранных дел


Кому: оберштурмбанфюреру СС Адольфу Эйхману, РСХА IV В4

От кого: от унтерстатс-секретаря Мартина Лютера, Абтайлунг Дойчланд.

Относительно политики Святого престола в еврейском вопросе.

Берлин, 30 марта, 1942.

64 – 34 25/1


Моя встреча с его преосвященством епископом Себастьяно Лоренци, состоявшаяся в монастыре Святого Сердца в Северной Италии, завершилась полным успехом. Как вам известно, епископ Лоренци является главным специалистом по отношениям между Германией и Святым престолом. Он является также членом ортодоксального католического общества «Крус Вера», с самого начала оказывавшего большую помощь национал-социалистскому движению. Епископ Лоренци весьма близок к святому отцу и общается с ним практически ежедневно. Они вместе посещали Грегорианский колледж, и епископ сыграл важную роль в ходе переговоров по конкордату, заключенному между рейхом и Святым престолом в 1933 году.

Мне уже приходилось тесно сотрудничать с епископом в течение некоторого времени. На мой взгляд, Лоренци полностью разделяет нашу политику по отношению к евреям, хотя, по понятным причинам, не может заявить об этом вслух. Епископ маскирует свою позицию по данному вопросу теологическими формулировками, но порой проговаривается, что считает евреев не только социально-экономической угрозой, но и еретиками и смертельными врагами церкви.

В ходе встречи, проходившей в весьма приятной обстановке в монастыре, расположенном на берегу озера Гарда, мы обсудили различные аспекты нашей политики в еврейском вопросе, а также то, почему она должна продолжаться, не встречая препятствий. На моего собеседника произвело сильное впечатление предположение, что провал этой политики может привести к созданию еврейского государства на Святой земле. Для подкрепления этой точки зрения я цитировал положения вашего меморандума 1938 года, в котором вы доказываете, что появление еврейского государства в Палестине приведет к усилению могущества мирового еврейства, так как позволит этому миниатюрному образованию рассылать своих эмиссаров по всему миру. Таким образом, в политическом отношении евреи сравнятся с католиками, чего отец Лоренци допустить не может ни при каких обстоятельствах. И конечно, ни епископ, ни святой отец не желают установления еврейского контроля над христианскими святынями.

Я ясно дал понять, что любой протест папы против проводимых в настоящее время облав и депортаций будет рассматриваться как прямое нарушение условий конкордата и окажет самое негативное влияние на нашу политику в еврейском вопросе. Лоренци лучше многих других понимает, как важна позиция Святого престола, и готов сделать все, чтобы папа молчал. Полагаю, что, опираясь на поддержку епископа Лоренци, папа сумеет противостоять давлению, оказываемому на него нашими врагами, и сохранит позицию строгого нейтралитета. На мой взгляд, нашим интересам в Ватикане ничто не угрожает, так что ожидать какого-либо значительного противодействия нашей политике по отношению к евреям ни со стороны Святого престола, ни со стороны католиков, проживающих на подконтрольных рейху территориях, не приходится.

Шамрон перестал расхаживать и остановился перед окном, словно разглядывая в нем самого себя. Потом достал сигарету и долго ее прикуривал. Габриель знал – он думает, и, как всегда, думает на четыре хода вперед.

– Мы давненько не виделись, – проговорил старик. – И прежде чем двинемся дальше, я хочу узнать, как эти документы попали к тебе.

Габриель начал рассказ, а Шамрон снова зашагал по комнате, продолжая следовать своим, одному ему известным маршрутом. Габриель рассказал о встрече в Лондоне с Питером Мэлоуном и о том, при каких обстоятельствах узнал о смерти репортера. Он рассказал о встрече с инспектором Алессио Росси в римском пансионате «Абруцци» и о перестрелке, в результате которой Росси и четверо карабинеров были убиты. Он рассказал о своем решении захватить яхту и продолжить расследование вместо того, чтобы возвращаться в Израиль.

– Ты забываешь кое о чем, – прервал его Шамрон. Старик говорил с нехарактерной для него мягкостью, как будто обращался к детям. – Я видел отчет Шимона Пацнера. Из него следует, что после того, как вы покинули конспиративную квартиру, за вами последовала бежевая «ланчия» с двумя мужчинами. Группа прикрытия разобралась с «ланчией», после чего вы уже без помех проследовали до берега. Это так?

– Что касается меня, то лично я никого не видел. Знаю только то, что сказал мне Пацнер. Возможно, люди в «ланчии» действительно вели наблюдение за нами, а может, они были обычными римлянами, спешившими на ужин и попавшими в совсем не нужный им переплет.

– Может быть, но я в этом сильно сомневаюсь. Видишь ли, вскоре после того эпизода бежевая «ланчия» была обнаружена неподалеку от железнодорожного вокзала. За рулем сидел палестинец Марван Азиз, человек, которого мы знаем как агента разведки ООП. Кто-то убил Азиза, выстрелив в него трижды. И кстати, задний бампер «ланчии» оказался изрядно помятым. Марван Азиз был одним из тех двух мужчин, которые «вели» вас от конспиративной квартиры. Интересно, куда подевался второй? И не он ли застрелил Азиза? Впрочем, я отвлекся. Продолжай, пожалуйста.

Заинтригованный сообщением Шамрона, Габриель продолжил рассказ. Прибытие в Канны. Встреча с Антонеллой Губер, во время которой она передала ему письмо своей матери, бывшей сестры Регины Каркасси. Умирающий полицейский, оставленный им в поле где-то около Сен-Сезара. Ночной визит в квартиру Бенджамина, поиски и неожиданное появление фрау Ратцингер. Шамрон остановился только один раз, когда Габриель признал, что сказал по телефону несколько слов Карло Касагранде. Реакция понятная, как бы говорило лицо старика, но агент с такой подготовкой и опытом, как Габриель, должен был сдержаться.

– Все это неизбежно подводит нас к следующему вопросу, – сказал Шамрон. – Является ли документ подлинным? Или это ватиканский эквивалент дневников Гитлера?

Лавон поднял листы.

– Ты видишь эти пометки? Они полностью совпадают с пометками на документах из архива КГБ. По-моему, русские наткнулись на них, когда расчищали собственные завалы после крушения империи. Потом они каким-то образом попали к Бенджамину.

– Но не фальшивка ли они?

– Взятые в отдельности, сами по себе, они не имеют большого веса. Их можно назвать ловкой фальшивкой, состряпанной КГБ в целях дискредитации католической церкви. В конце концов, они грызлись между собой на протяжении едва ли не целого столетия, особенно в период правления Войтылы и польского кризиса.

Габриель подался вперед.

– Но если объединить его с письмом сестры Регины и прочей полученной информацией?

– Тогда это документ невероятной разрушительной силы. Чтобы ватиканский чиновник высокого ранга обсуждал с нацистом проблемы геноцида… Меня нисколько не удивляет, что из-за этого документа гибнут люди. Если его обнародовать, эффект будет примерно тот же, какой был бы от взрыва атомной бомбы на площади Святого Петра.

– Ты можешь провести аутентификацию?

– У меня остались кое-какие контакты со старыми работниками КГБ. Как, впрочем, и у того притихшего старика возле окна. Он не любит в этом признаваться, но у него было немало общих дел с ребятами с площади Дзержинского. Держу пари, что если он захочет, то сможет сделать это за пару дней.

Шамрон посмотрел на Лавона, словно желая сказать, что при желании управится и за один вечер.

– Так что нам делать с информацией? – спросил Габриель. – Дать утечку в «Нью-Йорк таймс»? Нацистский меморандум, переданный через КГБ и израильскую разведку? Церковь будет все отрицать, заявит, что такой встречи никогда не было. Нам поверят лишь очень немногие. К тому же отношения между Ватиканом и Израилем будут безнадежно испорчены. Насмарку пойдет вся работа, проделанная Иоанном Павлом Вторым по восстановлению связей католиков и евреев.

Лавон покачал головой.

– Поведение папы Пия и Ватикана во время войны – это предмет заботы израильского правительства. В церкви есть люди, стремящиеся к тому, чтобы провозгласить Пия Двенадцатого святым. Правительство Израиля должно позаботиться о том, чтобы канонизация не состоялась по крайней мере до тех пор, пока все относящиеся ко времени его правления документы из секретных архивов не будут преданы гласности и изучены. На мой взгляд, информацию следует передать в министерство иностранных дел в Тель-Авиве.

– Следует, – сказал Шамрон, – но, по-моему, прав Габриель. Документ слишком опасен, чтобы его публиковать. Как отреагирует Ватикан? «О Боже, как такое могло случиться? Нам ужасно жаль»? Нет, ничего подобного. Они набросятся на нас. Обвинят нас во всех смертных грехах. Наши отношения с Ватиканом и без того, мягко говоря, напряженные. В секретариате немало людей, которые воспользуются любым предлогом – в том числе и нашей вовлеченностью в это дело, – чтобы разорвать их окончательно. Нет, обращаться с документами надо очень осторожно. Надо искать другие подходы.

– Осторожно? Извините, босс, но слово «осторожно» как-то не приходит в голову, когда я думаю о вас. Лев позволил вам и Габриелю заниматься расследованием убийства Бени, но не давал поручения устраивать бурю и сжигать тот мостик, который соединяет нас со Святым престолом. Вы должны передать все материалы в министерство иностранных дел и вернуться в Тивериаду.

– В обычных обстоятельствах я, может быть, и воспользовался бы твоим советом, но теперь ситуация изменилась.

– Что вы имеете в виду, босс?

– Сегодня рано утром мне позвонил наш посол при Святом престоле, Аарон Шилох. Похоже, в пятничном рабочем расписании папы произошли некоторые неожиданные изменения.


– Это возвращает нас к человеку, сидевшему в той самой «ланчии», которая следовала за вами от конспиративной квартиры. – Шамрон сел напротив Габриеля и положил на стол фотографию. – Этот снимок был сделан в Бухаресте пятнадцать лет назад. Узнаешь его?

Габриель кивнул. Человек на фотографии был наемным террористом и убийцей, известным под кличкой Леопард. Рядом Шамрон положил второй снимок.

– А этот сделал Мордехай в Лондоне, через несколько минут после убийства Питера Мэлоуна. Наши эксперты провели компьютерное сопоставление. Это один и тот же человек. Питера Мэлоуна убил Леопард.

– А Бени? – спросил Габриель.

– Если Леопарду заказали Питера Мэлоуна, то весьма вероятно, что его же нанимали и для убийства Бени. Но полной уверенности, конечно, нет.

– Очевидно, у тебя есть некая теория в отношении мертвого палестинца, найденного возле вокзала в Риме.

– Есть, – подтвердил Шамрон. – Нам известно, что Леопард долго и плодотворно сотрудничал с различными палестинскими террористическими группами. Подтверждение тому – операция на Кипре. Мы также знаем о его договоренности с Абу Джихадом о проведении террористических актов в отношении граждан Израиля. К счастью, ты оборвал блистательную карьеру Абу Джихада, так что эта договоренность не была реализована.

– И ты полагаешь, что теперь Леопард возобновил контакты с палестинцами, чтобы найти меня?

– Боюсь, в этом предположении есть определенная логика. «Крус Вера» хочет убить тебя. Того же хотят многие в палестинском движении. Вполне вероятно, что вторым человеком в той «ланчии» был именно Леопард. В таком случае он и застрелил Марвана Азиза.

Габриель взял обе фотографии, сравнивая их, как художник, сопоставляющий две картины с целью определить, написаны ли они одним мастером. Сделать какой-либо вывод без специального оборудования было невозможно, но он хорошо знал, что эксперты Конторы редко ошибаются в своих выводах. Он закрыл глаза и увидел лица. Лица умерших: Феличе… Манцини… Каркасси… Бени… Росси… И еще он увидел человека в белой сутане, входящего в синагогу у реки. Сутана была запачкана кровью.

Габриель открыл глаза и посмотрел на Шамрона.

– Нужно предупредить папу. Его жизнь в опасности.

Шамрон сложил руки на груди и опустил голову.

– И как ты предполагаешь это сделать? Позвонить в справочную Ватикана и спросить номер телефона папы? Все запросы проходят через определенные каналы, а курия славится своей медлительностью. Если наш посол попытается договориться об аудиенции через секретариат, на подготовку уйдут недели. Если я попробую выйти на службу безопасности Ватикана, то мы наткнемся на Карло Касагранде и его головорезов из «Крус Вера». Нужен человек, который проведет нас к папе через черный ход. И сделать это необходимо до пятницы. В противном случае его святейшество может и не выйти из синагоги живым. А уж это нам совсем ни к чему.

В комнате воцарилась долгая, давящая тишина. Нарушил ее Габриель.

– Я знаю, кто устроит нам встречу с папой, – спокойно сказал он. – Но сначала вам придется вернуть меня в Венецию.

27

Цюрих

Карло Касагранде прошел по залитому светом люстр коридору четвертого этажа отеля «Сен-Готар» и остановился у двери комнаты 423. Часы показывали 19.20 – как раз то время, какое и было ему назначено. Он постучал. Дважды, как было условлено. Постучал твердо, уверенно, чтобы объявить о своем приходе, но не сильно, чтобы не потревожить соседей. Голос из-за двери предложил войти. Человек в номере говорил по-итальянски без малейшего немецкого акцента, и от этого Касагранде стало не по себе.

Он открыл дверь, сделал шаг вперед и остановился на пороге. Свет из коридора, клином рассекший мрак комнаты, позволил увидеть очертания человека в кресле. В следующий момент дверь закрылась, и все снова погрузилось в темноту. Касагранде опасливо продвинулся вперед, но натолкнулся коленом на кофейный столик. Он остановился, окутанный темнотой, и несколько секунд просто стоял, ничего не видя и слыша только тяжелые удары сердца. Человек в кресле включил мощную, как прожектор, лампу и направил свет в лицо гостю. Пытаясь защитить глаза, генерал поднял руку. Ощущение было такое, словно в роговицу воткнули иглу.

– Добрый вечер, генерал. – Голос прозвучал обманчиво мягко, вызвав ассоциацию с теплым растекающимся маслом. – Досье принесли?

Касагранде поднял дипломат. В луче света появился пистолет. В ответ на это молчаливое приглашение генерал сделал еще шаг и положил дипломат на кофейный столик. Луч скользнул ниже, рука же, державшая пистолет Стечкина, открыла папку. Свет… Внезапно Касагранде оказался на тротуаре, возле своей римской квартиры, а неподалеку, выхваченные из темноты лучами полицейских фонариков, лежали истерзанные тела Анжелины и дочери.

Смерть была мгновенной, генерал Касагранде. Можете, по крайней мере, найти какое-то утешение в мысли о том, что они не страдали.

Свет прыгнул вверх. Генерал попытался защитить глаза, но опоздал. Следующие несколько секунд им владело мерзкое ощущение, будто его заглатывает гигантская пульсирующая оранжевая сфера.

– А еще говорят, будто Средние века остались в прошлом, – сказал киллер. Досье проехало по столу по направлению к Касагранде. – Его слишком хорошо охраняют. Это задание не для профессионала, а для фанатика-мученика. Найдите кого-нибудь другого.

– Мне нужны вы.

– А какие существуют гарантии, что меня не подставят, как того идиота из Стамбула? Мне совсем не хочется провести остаток жизни в какой-нибудь итальянской тюрьме, выпрашивая у папы прощение.

– Даю слово, что вы не станете ни пешкой, ни козлом отпущения в другой, более крупной игре. Сделаете то, что от вас требуется, и уйдете с моей помощью.

– Вы даете мне слово? Слово убийцы немногого стоит. Почему я должен доверять вам?

– Потому что, предав вас, я ничего не выиграю.

– Неужели? Разве вы не знали, что Бенджамин Штерн был агентом израильской разведки, когда нанимали меня, чтобы убить его?

«Боже мой, – подумал Касагранде, – откуда он знает?» Ложь могла бы дать ему определенные преимущества, но он не стал прибегать к ней.

– Нет. Я не знал, что профессор каким-либо образом связан с ними.

– А следовало бы. – В голосе киллера на мгновение прорезалась острая, как лезвие ножа, нотка. – Знали ли вы, что агент по имени Габриель Аллон расследует не только его смерть, но и деятельность вашей маленькой группы?

– До сего момента я ни разу не слышал этого имени. Очевидно, вы провели собственное расследование.

– Я делаю так всегда, когда кто-то охотится за мной. Мне также известно, что Габриель Аллон встречался с инспектором Росси в пансионате «Абруцци» и что вы послали туда армию карабинеров, чтобы убить его. Что из этого вышло, вы знаете. Вам следовало бы обратиться ко мне со своими проблемами, генерал. Аллон был бы уже мертв.

Как? Откуда это чудовище узнало об израильтянине и Росси? Как такое могло случиться? Он опасен и хвастлив. Такие любят, чтобы их гладили по шерстке.

Касагранде решил взять на себя роль умиротворителя. Роль, к который он совсем не был склонен.

– Вы правы. Мне следовало прийти к вам. Наверное, это было бы в наших общих интересах. Можно мне сесть?

Свет на несколько секунд задержался на его лице, потом перескочил на кресло, стоявшее в нескольких дюймах от того места, где находился генерал. Касагранде сел и положил руки на колени.

– Вопрос заключается в том, генерал, могу ли я доверять вам настолько, чтобы снова с вами работать. Особенно когда речь идет о таком неординарном задании.

– Возможно, я смогу заслужить ваше доверие.

– Как же?

– Купить его, конечно.

– Для этого понадобится очень много денег.

– Сумма, которую я имею в виду, весьма внушительная. С такими деньгами можно жить очень и очень долго.

– Я вас слушаю.

– Четыре миллиона долларов.

– Пять, – тут же отозвался убийца. – Половина сейчас, половина по исполнении.

Касагранде сжал колени, стараясь не выдать растущего напряжения. Леопард – не кардинал Бриндизи, с ним не поспоришь.

– Хорошо, пять миллионов. Но в качестве аванса вы получите только один миллион. Если предпочтете взять деньги, не выполнив условие контракта, что ж, дело ваше. Если захотите получить остальные четыре миллиона… – Касагранде сделал паузу. – Доверие должно быть обоюдным.

Последовавшее за этим молчание затянулось настолько, что гость уже подался вперед, собираясь встать и уйти. Он замер, когда наемник сказал:

– Скажите, как это будет сделано.

В течение следующего часа говорил генерал. Говорил спокойно, как ветеран-полицейский, читающий сводку происшествий. Все это время свет бил ему в лицо. Касагранде было жарко. Рубашка промокла от пота и прилипла к спине, как сырое одеяло. Он предпочел бы сидеть в темноте, чем смотреть в слепящий желтый диск.

– Вы принесли аванс?

Касагранде указал взглядом на дипломат.

– Покажите.

Он положил дипломат на столик, откинул крышку, развернул так, чтобы киллер мог видеть деньги.

– Знаете, что с вами будет, если вы предадите меня?

– Могу себе представить. Но такой аванс, как я полагаю, служит сильным аргументом в пользу моей добросовестности.

– Добросовестности? Это она заставляет вас принимать такие меры?

– Есть вещи, знать которые вам не позволено. Вы согласны?

Убийца взял дипломат, и тот исчез в темноте.

– Еще одно, – сказал Касагранде. – Для того, чтобы пройти швейцарских гвардейцев и карабинеров, вам понадобится документ. Вы принесли фотографии?

До Касагранде донесся шорох бумаги, потом над столом появилась рука с фотографиями. Качество их было плохое. Наверное, сделаны на каком-нибудь автомате, подумал генерал. Он посмотрел на лицо. Действительно ли это лицо того, кто сидел сейчас напротив него? Лицо Леопарда? Киллер, похоже, угадал ход его мыслей, потому что в круге света снова возник пистолет Стечкина, дуло которого смотрело прямо в сердце Касагранде.

– Хотите о чем-то спросить?

Касагранде покачал головой.

– Хорошо, – сказал убийца. – Уходите.

28

Венеция

Вода плескалась о ступени церкви Святого Захарии. Франческо Тьеполо, одетый в клеенчатый плащ и резиновые, до колен, сапоги, прошествовал через залитую площадь в сгущающихся сумерках и, войдя в церковь, громогласно провозгласил окончание рабочего дня. Адриана Дзинетти легко соскользнула вниз со своего нашеста над главным алтарем. Антонио Полити картинно зевнул и изобразил несколько акробатических поз, с тем чтобы продемонстрировать Тьеполо, как страдает его молодое тело от неимоверных тягот напряженного труда. Тьеполо посмотрел на неотреставрированного Беллини. Покров оставался на месте, но лампы дневного света были давно погашены. Лишь огромным напряжением воли он заставил себя не закричать.

Подошедший Антонио Полити положил руку на его мощное плечо.

– Когда, Франческо? Когда ты наконец поймешь, что он не вернется?

Действительно, когда? Парень еще не был готов работать с шедевром Беллини, но у Тьеполо не оставалось выбора. Приближался весенний туристический сезон, к которому церковь должна быть открыта любой ценой.

– Дадим ему еще один день, – сказал он, глядя на пустые леса. – Если не вернется завтра к полудню, заканчивать будешь ты.

Буйной радости Антонио помешало лишь появление в церкви высокой, поразительно красивой женщины, осторожно шедшей по нефу. У нее были черные глаза и темные непокорные волосы. Тьеполо разбирался в лицах. Он мог бы поспорить на что угодно – даже на свой гонорар от нынешнего проекта, – что незнакомка – еврейка. И еще ему показалось, что он уже видел ее. Кажется, приходила сюда несколько раз и наблюдала за работой реставраторов.

Антонио, смотревший на женщину с нескрываемым интересом, сделал было шаг ей навстречу, но Тьеполо остановил его, выставив руку.

– Чем могу помочь вам, синьорина? – с вымученной улыбкой спросил он.

– Я ищу Франческо Тьеполо.

Огорченный Антонио отошел в сторонку. Тьеполо положил ладонь на грудь и едва заметно наклонил голову – вы нашли его, сокровище мое.

– Я друг Марио Дельвеккио.

Фривольный взгляд Франческо мигом похолодел. Он сложил руки на необъятной груди и сурово посмотрел на незнакомку прищуренными глазами.

– Где же он сам?

Женщина ничего не сказала, но протянула ему узкий клочок бумаги. Тьеполо развернул его и прочитал:

Вашему другу в Ватикане грозит серьезная опасность. Мне нужна ваша помощь, чтобы спасти его.

Он недоверчиво покачал головой и снова посмотрел на незнакомку.

– Кто вы?

– Это не важно, синьор Тьеполо.

– Где он?

Тьеполо скомкал листок.

– Вы поможете ему спасти вашего друга?

– Сначала я хочу послушать, что он скажет мне. Если моему другу действительно что-то угрожает, то, конечно, я ему помогу.

– Тогда вам придется пойти со мной.

– Сейчас?

– Пожалуйста, синьор Тьеполо. У нас очень мало времени.

– Но куда мы пойдем?

Вместо ответа незнакомка взяла его за руку и потащила к двери.


Каннареджо пах солью и лагуной. Женщина провела Тьеполо по мосту, переброшенному через рио ди Гетто Нуово, и они вступили в сырой и темный туннель. В другом его конце появился невысокий мужчина, державший руки в карманах кожаной куртки и окруженный шедшим из-за спины желтоватым сиянием. Тьеполо остановился.


– Ты объяснишь мне, черт возьми, что здесь происходит?

– Очевидно, ты получил мою записку.

– Да, получил. Но, признайся, она малоубедительна без дополнительных деталей. Откуда ты, реставратор, называющий себя Марио Дельвеккио, знаешь, что жизни папы угрожает опасность?

– Дело в том, что реставрация для меня нечто вроде хобби. У меня есть другая работа – работа, о которой знают лишь немногие. Понимаешь, что я хочу сказать, Франческо?

– На кого ты работаешь?

– Это не имеет значения.

– Имеет, будь оно проклято, если ты хочешь, чтобы я помог тебе попасть к папе.

– Я работаю на одну спецслужбу. Не постоянно, но при определенных обстоятельствах.

– Когда умирает кто-то из родственников?

– В общем-то да.

– На какую именно спецслужбу ты работаешь?

– Я бы предпочел не отвечать на этот вопрос.

– Конечно, предпочел бы, но если хочешь, чтобы я поговорил с папой, то придется ответить на мой вопрос. Итак, на какую именно спецслужбу ты работаешь? СИСДЕ? Службу безопасности Ватикана?

– Я не итальянец, Франческо.

– Не итальянец! Очень смешно, Марио.

– Меня зовут не Марио.


Они обошли площадь по периметру, Габриель и Тьеполо бок о бок, Кьяра – отстав от мужчин на несколько шагов. Тьеполо потребовалось немало времени, чтобы усвоить полученную информацию. Он был умным и проницательным человеком, многое повидавшим и многое пережившим, искушенным как в политике, так и в других областях, но даже для него теперешняя ситуация оказалась в новинку. Наверное, нечто подобное он испытал бы, узнав, что тициановский алтарь во Фрари на самом деле является копией, делом рук какого-то русского. В конце концов он сделал глубокий вдох, как готовящий себя к самому трудному пассажу арии тенор, и повернул голову в сторону Габриеля.

– Я помню, как ты пришел сюда мальчишкой. В семьдесят четвертом или семьдесят пятом. – Тьеполо смотрел на Габриеля, но видел Венецию двадцатипятилетней давности, маленькую мастерскую, юные лица, горящие глаза. – Помню, как ты начинал учеником у Умберто Конти. Твоя одаренность была видна уже тогда. Ты превосходил всех остальных. Тебя ожидало великое будущее. Умберто знал это. И я тоже знал. – Он пригладил бороду похожей на совок лопаты ладонью. – Знал ли Умберто всю правду о тебе? Знал ли он, что ты израильский агент?

– Умберто не знал ничего.

– Ты обманул Умберто Конти? Стыдись! Он верил в Марио Дельвеккио. – Тьеполо помолчал, умеряя гнев, потом продолжил уже спокойнее: – Он верил, что когда-нибудь Марио Дельвеккио станет одним из величайших реставраторов.

– Я всегда хотел сказать ему правду, но не мог. У меня есть враги, Франческо. Те, кто уничтожил мою семью. Те, кто хочет убить меня из-за случившегося тридцать лет назад. Если ты думаешь, что лишь у итальянцев долгая память, попробуй пожить на Ближнем Востоке. Это ведь мы, а не сицилийцы изобрели вендетту.

– Каин убил Авеля и был сослан в земли к востоку от Эдема. А тебя, получается, сослали сюда, в нашу болотистую лагуну, чтобы исцелять картины.

Это прозвучало уже как предложение мира, и Габриель ответил примирительной улыбкой.

– Понимаешь ли ты, что я только что совершил грех, считающийся смертным среди людей моей профессии? Я раскрылся перед тобой, потому что жизнь твоего друга в серьезной опасности.

– Считаешь, что они действительно намерены убить его?

– Они уже убили многих. Например, моего друга.

Тьеполо оглядел пустынную площадь.

– Я знал Иоанна Павла Первого – Альбино Лючиани. Он собирался очистить Ватикан. Продать церковные богатства, раздать деньги бедным. Революционизировать церковь. Его правление продолжалось тридцать три дня. Сердечный приступ, как объявили в Ватикане. – Тьеполо покачал головой. – У него никогда не было никаких проблем с сердцем. У него было сердце льва. И мужество льва. Перемены, которые он намеревался осуществить, вызвали недовольство очень многих внутри церкви. Поэтому…

Он опустил руку в карман, достал сотовый телефон и быстро, по памяти, набрал номер. Ждать пришлось довольно долго. Когда на другом конце сняли наконец трубку, Тьеполо назвал себя и попросил некоего отца Луиджи Донати. Потом он прикрыл трубку и прошептал, обращаясь к Габриелю:

– Это личный секретарь папы. Находится при нем уже много лет, еще со времен Венеции. Верный и преданный человек.

Очевидно, человек по фамилии Донати оказался на месте, потому что следующие пять минут прошли в оживленном обмене репликами. Судя по тому, с какой легкостью Франческо жонглировал такими словами, как «Рим» и «курия», он легко разбирался в хитросплетениях ватиканской политики, а ловкость и грация, с которыми он перешел к основному вопросу, удивили и восхитили Габриеля. Похоже, годы интриг в артистической среде Венеции стали для Тьеполо отличной школой.

Закончив разговор, он убрал телефон в карман.

– Ну? – спросил Габриель.

– Отец Донати уже идет к папе.


Положив трубку, отец Донати некоторое время задумчиво смотрел на телефон, решая, что делать дальше. Слова Тьеполо все еще звучали у него в ушах.

Мне необходимо увидеть святого отца. Сделать это нужно обязательно до пятницы.

Никогда прежде Тьеполо так не разговаривал. Его отношения со святым отцом не выходили за рамки дружеских посиделок – паста и красное вино, веселые истории, возвращавшие папу в счастливые времена его пребывания в Венеции, к той поре, когда он еще не был узником Папского дворца. И почему встреча обязательно должна состояться до пятницы? Что такое случится в пятницу? Святой отец собирается посетить синагогу. Уж не хочет ли Тьеполо намекнуть, что с этим могут быть какие-то проблемы?

Отец Донати поднялся и направился в папские апартаменты. Не говоря ни слова двум прислуживавшим папе монахиням, вошел в столовую. Его святейшество развлекал делегацию американских епископов, и разговор вращался вокруг одной весьма неприятной для папы темы. Увидев отца Донати, святой отец облегченно вздохнул, хотя угрюмое выражение на лице секретаря не предвещало ничего хорошего.

Подойдя к папе, священник наклонился к самому его уху. Епископы, понявшие невысказанный намек, вежливо отвернулись. Когда Донати закончил, папа отложил вилку и нож и на мгновение закрыл глаза. Потом поднял голову, кивнул и обратился к гостям.

– Так о чем мы говорили? – спросил он.

Отец Донати вышел из комнаты.


Они уже несколько раз пересекли пустынную площадь, ожидая, когда же зазвонит телефон. Воспользовавшись паузой, Тьеполо забросал своего спутника вопросами. Его интересовало все: работа Габриеля на израильскую разведку, личная жизнь и семья, чувства еврея, живущего в окружении христианских образов. Габриель отвечал на одни и мягко уклонялся от тех, которые касались запретных тем. Все еще не веря в то, что человек, реставрировавший христианскую церковь, еврей, Тьеполо попросил его сказать что-нибудь на иврите. Следующие несколько минут Кьяра и Габриель развлекали его непринужденным разговором, прерванным лишь писком сотового телефона. Тьеполо поднес аппарат к уху, молча выслушал то, что ему сказали, и пробормотал:

– Я все понял, отец Донати.

Он опустил телефон в карман.

– Что он ответил? – спросил Габриель.

Тьеполо улыбнулся.

29

Рим

В северной части Рима, рядом с ленивым поворотом неспешного Тибра, есть небольшая укромная площадь, куда редко забредают туристы. Еще здесь есть древняя церквушка с потрескавшейся колокольней и почти постоянно пустая автобусная остановка. По утрам над площадью расплывается аромат муки и теста из крохотной пекарни, смешиваясь с сырым, застойным запахом реки. На противоположной от пекарни стороне площади нашел себе место жилой дом с отмеченным двумя апельсиновыми деревьями входом. На верхнем этаже этого дома есть квартирка, из окон которой можно увидеть далекий купол базилики Святого Петра. Снимающий квартиру мужчина появляется в ней весьма редко и лишь тогда, когда это требуется его хозяевам в Тель-Авиве.

Лифта в доме не было, и чтобы попасть в квартиру, требовалось подняться по четырем угрюмым лестничным пролетам. Первой шла Кьяра, за ней Габриель и Франческо Тьеполо. Не успела она вставить ключ в замочную скважину, как дверь открылась и в проеме возникла плотная фигура Шимона Пацнера. Мрачный взгляд и плотно сжатые губы свидетельствовали о том, что он не забыл о побеге Кьяры и Габриеля, и если бы за его спиной не стояли Эли Лавон и попыхивавший турецкой сигаретой Ари Шамрон, ослушников ждал бы «горячий» прием.

В данных же обстоятельствах Пацнеру ничего не оставалось, как молча посторониться, пропуская гостей в комнату. Присутствие постороннего заставляло удерживаться от семейных ссор. Но каждый понимал, что однажды, когда Шамрона уже не будет, Пацнер возьмет реванш. Так уж повелось в Конторе.

Габриель начал с того, что представил гостя:

– Это Франческо Тьеполо. Франческо, это мои друзья. Не стану называть их имен, потому что в любом случае они будут вымышленные.

Тьеполо встретил эту новость вполне добродушно. Далее роль хозяина взял на себя Шамрон. Он выступил вперед, пожал гостю руку и пристально посмотрел в глаза. Если долгий, изучающий взгляд старика и не укладывался в рамки светских приличий, Тьеполо ничем не выдал ни беспокойства, ни недовольства.

– Не думаю, что могу в достаточной мере отблагодарить вас за согласие помочь нам, синьор Тьеполо.

– Святой отец – мой друг. Я бы никогда не простил себе, если бы с ним что-то случилось. Если в моих силах каким-то образом помешать возможному несчастью, я сделаю все, что от меня зависит.

– Хочу заверить вас, что в данном случае наши интересы полностью совпадают. – Шамрон наконец-то отпустил руку Тьеполо и посмотрел на Пацнера. – Принеси ему кофе. Не видишь, человек устал?

Пацнер холодно взглянул на Габриеля и направился в кухню. Шамрон провел гостя в гостиную. Венецианец опустился на край дивана, остальные устроились вокруг него. Шамрон не стал тратить время на любезности и сразу перешел к делу:

– Когда вы будете в Ватикане?

– Я должен быть у Бронзовых врат сегодня в шесть часов вечера. Как обычно, отец Донати встретит меня и проводит на третий этаж в папские апартаменты.

– Вы уверены, что отцу Донати можно доверять?

– Я знаю отца Донати столько же, сколько и святого отца. Это человек абсолютной преданности.

Вошедший в комнату Пацнер вручил гостю чашку эспрессо.

– Нам необходимо встретиться с папой в такой обстановке, где он и его люди чувствовали бы себя достаточно удобно, – сказал Шамрон. – Его святейшество может сам выбрать любое устраивающее его место. Разумеется, необходимо соблюсти все меры безопасности. Нам также не хотелось бы, чтобы о нашем присутствии знали определенные люди из курии. Вы понимаете, что я имею в виду, синьор Тьеполо?

Венецианец поднес к губам чашку и энергично закивал.

– Информация, которую мы хотим передать святому отцу, весьма деликатного свойства. При необходимости мы можем поделиться ею с доверенным лицом папы, но в интересах его святейшества услышать все самому.

Тьеполо одним глотком проглотил эспрессо и осторожно опустил чашку на блюдце.

– Полагаю, было бы нелишним, если б я имел некоторое представление о характере этой информации.

Шамрон замялся, поморщился, покачал головой, затем подался вперед.

– Речь идет о действиях Ватикана в период Второй мировой войны, а также о некоей встрече, имевшей место в одном монастыре на озере Гарда. Надеюсь, вы простите меня, синьор Тьеполо, но больше я сказать не могу.

– А какова природа опасности, угрожающей его жизни?

– Мы полагаем, что угроза святому отцу происходит от сил внутри церкви, в связи с чем ему необходимо принять дополнительные меры по защите себя самого и тех, кто его окружает.

Тьеполо сделал глубокий вдох, отчего щеки у него раздулись, и медленно выпустил воздух.

– В пользу ваших слов свидетельствует одно обстоятельство. Отец Донати неоднократно говорил мне, что беспокоится за жизнь его святейшества. Так что ваши откровения для меня не новость. Что касается войны… – Венецианец помолчал, подбирая слова. – Скажем так, эта тема до сих пор не дает ему покоя. Он говорит, что церковь запятнала себя и что это пятно должно быть смыто.

Шамрон улыбнулся:

– Разумеется, синьор Тьеполо, мы готовы помочь.


В 17.45 к входу в жилой дом подъехал черный «фиат». Франческо Тьеполо разместился на заднем сиденье. Ненадолго появившиеся на террасе Шамрон и Шимон Пацнер проводили взглядом автомобиль, устремившийся вдоль реки по направлению к видневшемуся вдалеке куполу.

Через четверть часа «фиат» доставил венецианца к входу на площадь Святого Петра. Миновав металлический турникет, Тьеполо зашагал вдоль колоннады Бернини под звон отбивавших шесть часов колоколов базилики. У Бронзовых врат он назвал свое имя и предъявил документы охранявшему вход швейцарскому гвардейцу. Гвардеец сверился с имевшимся у него списком, после чего сравнил лицо посетителя с фотографией на документе и, удовлетворенный результатами, пропустил Тьеполо в Папский дворец.

Отец Донати ожидал у подножия лестницы Скала Реджиа. Выражение лица у него было, по обыкновению, мрачное, как у человека, постоянно готовящего себя к плохим известиям. Холодно пожав гостю руку, он повел его на третий этаж к папским апартаментам.

Хотя Тьеполо не в первый раз посещал папский кабинет, обстановка этой комнаты неизменно поражала его своей простотой, совершенно не соответствующей высокому положению работавшего в ней человека, но полностью подходящей скромному священнику, которого он знал и которым восхищался в Венеции. Папа Павел VII стоял у окна, выходящего на площадь Святого Петра, и его белая сутана резко выделялась на фоне красной драпировки. Повернувшись навстречу отцу Донати и Тьеполо, он устало улыбнулся. Тьеполо упал на колени и поцеловал перстень, после чего папа, взяв гостя за плечи, помог ему подняться и на мгновение прижался к могучей груди венецианца, словно в надежде позаимствовать у него сил.

– Ты хорошо выглядишь, Франческо. Видно, жизнь в Венеции идет тебе на пользу.

– Так было до вчерашнего дня, ваше святейшество, когда я узнал об угрозе для вашей жизни.

Отец Донати сел, аккуратно положил одну ногу на другую и разгладил складки, давая понять, что готов приступить к работе.

– Ладно, Франческо, – сухо сказал он. – Довольно громких слов. Садитесь и, ради Бога, расскажите мне, что именно происходит.


В тот вечер в расписании папы Павла VII значился обед с делегацией аргентинских епископов. Отец Донати позвонил главе делегации, прелату из Буэнос-Айреса, и сообщил, что его святейшеству нездоровится, а посему присутствовать на обеде он не сможет. В ответ епископ пообещал помолиться за скорейшее выздоровление святого отца.

В 8.30 вечера отец Донати вышел из папского кабинета в коридор и обратился к несшему дежурство швейцарскому гвардейцу.

– Святой отец желает прогуляться по саду, – деловито сообщил он. – Его святейшество выйдет через пару минут.

– Я думал, его святейшеству нездоровится, – простодушно ответил гвардеец.

– Самочувствие святого отца не ваша забота.

– Да, отец Донати. Я уведомлю охрану, что…

– Ни в коем случае. Его святейшество желает предаться размышлениям, чтобы ему никто не мешал.

Гвардеец подтянулся:

– Да, отец Донати.

Священник вернулся в кабинет, где Тьеполо помогал папе облачиться в длинный желтовато-коричневый плащ и широкополую шляпу. Когда пуговицы были застегнуты, из-под плаща виднелся лишь самый край белой сутаны.

В Ватикане тысячи комнат и несчитанные мили коридоров и лестниц. Отец Донати поставил перед собой задачу: знать их все как свои пять пальцев. Он провел папу мимо швейцарского гвардейца, после чего они еще добрых десять минут шли по лабиринтам переходов древнего дворца – мрачным и узким туннелям, со сводчатых потолков которых капала вода, каменным ступенькам, отполированным временем и скользким от сырости…

В конце концов они оказались в темном подземном гараже, где уже стоял наготове маленький «фиат». Ватиканские номера были заменены на итальянские. Франческо Тьеполо помог папе забраться на заднее сиденье и сам устроился рядом. Отец Донати сел за руль и включил мотор.

Такое развитие событий явно встревожило папу.

– Скажите, Луиджи, когда вы в последний раз управляли автомобилем?

– Откровенно говоря, я уже и не помню, ваше святейшество. Но определенно до того, как мы переехали в Венецию.

– Восемнадцать лет назад!

– Да защитит нас Святой Дух в этом путешествии.

– И все ангелы и святые, – добавил на всякий случай папа.

Донати включил передачу и осторожно поехал по темному пандусу. В следующее мгновение машина погрузилась в вечернюю темноту. Водитель не без колебаний нажал на педаль газа, и они помчались по виа Бельведер к воротам Святой Анны.

– Пригнитесь, ваше святейшество.

– Это так необходимо, Луиджи?

– Франческо, пожалуйста, помогите святому отцу.

– Простите, ваше святейшество.

Могучий венецианец бесцеремонно схватил папу за лацканы плаща и потянул вниз. «Фиат» миновал Папскую фармацею и Банк Ватикана. Подъезжая к воротам Святой Анны, отец Донати включил фары и посигналил. Озадаченный гвардеец едва успел отскочить в сторону. Машина проехала через ворота и оказалась на римской территории. Отец Донати перекрестился.

Папа пошевелился и приподнял голову.

– Могу я сесть нормально, Франческо? Это же неприлично…

– Отец Донати?

– Да, думаю, теперь можно.

Тьеполо помог папе выпрямиться и поправил его плащ.


Первой въезжающий на площадь «фиат» увидела стоявшая на террасе Кьяра. Автомобиль остановился перед входом, и из него вышли три человека. Кьяра заглянула в гостиную.

– Там Тьеполо и еще двое мужчин. Один из них, похоже, он.

Спустя несколько секунд в дверь постучали. Открыл Габриель. В коридоре стояли Франческо Тьеполо, священник и маленького роста человек в длинном плаще и широкополой шляпе. Габриель отступил в сторону, пропуская гостей. Тьеполо и священник ввели своего спутника в конспиративную квартиру.

Габриель закрыл дверь, а когда повернулся, то увидел, что человек, снявший шляпу, тоже священник. На голове у него была белая папская шапочка. Под светло-коричневым плащом обнаружилась ослепительно белая сутана.

Его святейшество папа Павел VII кивнул и сказал:

– Господа, мне сообщили, что вы располагаете некоей важной информацией, которой хотите поделиться со мной. Я весь во внимании.

30

Рим

Дверь, как и сказал итальянец, открылась, стоило ему дотронуться до нее. Ланге закрыл ее за собой, задвинул засов и лишь после этого выключил свет. Комната была крохотная, с голым полом и затекшими стенами. На узкой железной кровати, больше похожей на тюремную койку, лежал тонкий матрас. Подушка отсутствовала – только жесткое шерстяное одеяло, сложенное в ногах и покрытое пятнами неизвестного происхождения. Моча? Сперма? Оставалось только гадать. Однажды Ланге пришлось провести две недели в похожей дыре в Триполи, ожидая проводника, агента ливийской спецслужбы, который должен был доставить его в тренировочный лагерь на юге. Впрочем, эта комната имела одно характерное отличие: вырезанное из дерева распятие, украшенное четками и высушенными пальмовыми листьями.

Рядом с кроватью стоял небольшой комод. Выдвинув ящики, Ланге нашел нижнее белье, свернутые черные носки и католический требник с загнутыми страницами. Он не без опаски заглянул в ванную: ржавая раковина с двумя подтекающими кранами, грязное зеркало, в котором почти ничего не отражалось, и унитаз без крышки.

Ланге открыл шкаф. На вешалке болтались два черных костюма, на полу – пара черных туфель, изрядно поношенных, но до блеска начищенных. Туфли принадлежали человеку, привыкшему заботиться о своем внешнем виде. Ланге отодвинул их в сторону и увидел неприбитую половицу. Он наклонился и приподнял ее.

В незатейливом тайнике лежало что-то, завернутое в промасленную тряпицу. Он развернул узелок: пистолет Стечкина, глушитель, две обоймы. Ланге вставил одну обойму и сунул пистолет за пояс. Глушитель и вторую обойму он снова завернул в тряпку.

Кроме оружия, в тайнике обнаружились еще два предмета: ключи от припаркованного возле дома мотоцикла и кожаный бумажник. Ланге открыл бумажник – личный знак сотрудника службы безопасности Ватикана, похоже, настоящий. Он прочитал имя – МАНФРЕД БЕК, ОТДЕЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ РАССЛЕДОВАНИЙ – и посмотрел на фотографию. Это была та самая, которую он дал Касагранде в Цюрихе. Разумеется, на снимке был изображен совсем другой человек, но некоторое сходство легко усиливалось несложными средствами.

Манфред Бек, Отдел специальных расследований…

Ланге положил бумажник в тайник, вернул на место половицу и прикрыл ее туфлями. Еще раз оглядел пустую комнату. Комната священника. В памяти неожиданно встала картина из прошлого: кривая мощеная улочка во Фрайбурге, молодой человек в черной сутане, бредущий через поднимающийся с реки туман. Молодой человек пребывал в тяжких сомнениях. Впереди лежало острое, невыносимое одиночество жизни, а ему хотелось славы. Как странно, что дорога, избранная им ради спасения от одиночества, привела к одиночеству еще большему. Как странно, что, избежав судьбы приходского священника, он оказался в этой заброшенной комнате в Риме.

Ланге подошел к окну и открыл створку. В лицо дохнуло влажным ночным воздухом. Примерно в полукилометре находился железнодорожный вокзал. Через улицу – темный, неухоженный парк. По мокрой дорожке шла женщина. В какой-то момент она оказалась под уличным фонарем, и в ее волосах блеснули рыжие пряди. Что-то заставило ее поднять голову и посмотреть на открытое окно. Тренировка? Инстинкт? Страх? Увидев Ланге, женщина улыбнулась и свернула на дорогу.

31 Рим

Ари Шамрон решил не вводить в заблуждение наместника Иисуса на земле. Габриель должен был рассказать ему все, не скрывая ни источники, ни методы. Как человек, которому пришлось отчитываться перед дюжиной премьер-министров, он знал цену хорошей истории, а потому приказал Габриелю вести повествование в хронологической последовательности. Шамрон твердо верил, что грубые и грязные детали, неизбежно присутствующие в нелегком деле добывания информации, зачастую играют определяющую роль в донесении нужных выводов до сознания слушателя – в данном случае до сознания главы Римско-католической церкви.

Все расположились в гостиной. Папа сидел в удобном кресле, сдвинув колени и сложив руки. Отец Донати устроился рядом с ним, держа на коленях раскрытый блокнот. Габриель, Шамрон и Эли Лавон теснились на диване, отделенные от папы и его секретаря низким кофейным столиком и чайником, к которому никто так и не притронулся. Кьяра и Шимон Пацнер остались на балконе. Что касается Франческо Тьеполо, то его миссия завершилась, и венецианец, приложившись еще раз к папскому перстню, сел в черный «фиат», который должен был доставить его в Венецию.

Габриель вел рассказ на родном для папы итальянском. Отец Донати записывал. Время от времени он поднимал свою серебряную ручку и, глядя на Габриеля поверх очков, задавал уточняющий вопрос. Иногда секретарь просил подробнее остановиться на какой-то кажущейся незначительной детали, иногда спорил по поводу перевода. Если то или иное уточнение или разъяснение вступало в противоречие с уже записанным, отец Донати цитировал весь абзац, наглядно демонстрируя основательность своих претензий. Когда Габриель перешел к рассказу о Питере Мэлоуне и впервые произнес слова «Крус Вера», священник бросил заговорщический взгляд на понтифика, который, впрочем, намеренно его проигнорировал.

Сам же святой отец не проронил ни слова. Порой он просто смотрел на переплетенные на колене пальцы, порой закрывал глаза, словно предаваясь молчаливой молитве. Из раздумий его выводили лишь упоминания о смерти. Каждый раз, когда Габриель говорил об убийстве – Бенджамина Штерна, Питера Мэлоуна, Алессио Росси и четырех карабинеров, оперативника «Крус Вера» на юге Франции, – папа крестился и шептал слова молитвы. Он не смотрел ни на Габриеля, ни на отца Донати. Его внимание привлекал только Шамрон. Похоже, понтифик нашел в нем нечто родственное. Возможно, дело было в возрастной близости, или первосвященник видел нечто обнадеживающее в глубоких морщинах, бороздивших старческое лицо израильтянина. Так или иначе, но через каждые несколько минут эти двое поднимали глаза и смотрели друг на друга, разделенные кофейным столиком, словно воплощавшим в эти моменты пролегшую между ними бездну тысячелетий.

Габриель передал отцу Донати письмо сестры Регины Каркасси, и секретарь прочел его вслух. Пока он читал, лицо папы оставалось скорбным, а глаза закрытыми. Со стороны казалось, что его мучит некая старая боль, боль давно зажившей, но теперь открывшейся вновь раны. Лишь в том месте письма, где речь шла о спавшем на коленях сестры Регины мальчике, папа поднял веки и снова посмотрел на Шамрона, после чего опять погрузился в состояние человека, испытывающего сильнейшие душевные и физические страдания.

Закончив читать, отец Донати вернул письмо Габриелю, который перешел к рассказу о своем возвращении в Мюнхен, повторном обыске квартиры Бенджамина Штерна и о документе, переданном Бенджамином на хранение старой домоправительнице, фрау Ратцингер.

– Документ на немецком. Хотите, чтобы я перевел его для вас, ваше святейшество?

За папу ответил отец Донати:

– Мы оба бегло говорим по-немецки. Пожалуйста, прочтите его на языке оригинала.

Докладная записка Мартина Лютера Адольфу Эйхману подействовала на папу самым негативным образом. В какой-то момент он даже взял отца Донати за руку, словно ища в нем поддержки. Когда Габриель закончил, святой отец склонил голову и сложил руки под нагрудным крестом. Затем, открыв глаза, он посмотрел на Шамрона.

– Примечательный документ, не так ли, ваше святейшество? – спросил Шамрон по-немецки.

– Боюсь, здесь более уместно другое слово, – ответил папа на том же языке. – Постыдный, вот что в первую очередь приходит на ум.

– Но точен ли он? Соответствует ли тому, что происходило в монастыре в 1943 году?

Габриель посмотрел на Шамрона, потом перевел взгляд на папу. Отец Донати открыл было рот, собираясь возразить, но святой отец остановил его движением руки.

– Документ точен во всем, за исключением одной детали, – сказал Павел VII. – Я вовсе не спал на руках сестры Регины. Боюсь, я просто забыл слова молитвы.


А потом он рассказал им о мальчике – мальчике из бедной деревни, затерявшейся в горах на севере Италии. Мальчике, оставшемся сиротой в возрасте девяти лет. Мальчике, у которого не было родственников и которому не к кому было обратиться за поддержкой. Этот мальчик пришел в монастырь у озера и стал работать на кухне. Там он подружился с женщиной, которую звали сестра Регина Каркасси. Монахиня стала ему матерью и наставницей. Она научила его читать и писать. Она научила его ценить музыку и искусство. Она научила его любить Бога и говорить по-немецки. Женщина звала его Чичотто – круглолицый.

После войны, когда сестра Регина ушла из монастыря, мальчик тоже ушел оттуда. Их вера была подорвана. Он перебрался в Милан, где жил на улице, добывая средства к существованию мелким воровством. Его не раз арестовывали и жестоко избивали. Однажды банда уголовников избила его до полусмерти и бросила умирать на ступеньках приходской церкви. Священник, обнаруживший мальчика утром, отвез его в больницу. Он навещал парнишку каждый день и оплачивал счета. Постепенно священник узнал, что жалкий уличный бродяжка жил когда-то в монастыре, что он умеет читать и писать и неплохо разбирается в Библии. Священник убедил своего подопечного поступить в семинарию, чтобы спастись от бедности и уберечься от тюрьмы. Мальчик согласился, и с тех пор его жизнь изменилась.


На протяжении всего рассказа Шамрон, Габриель и Эли Лавон сидели неподвижно, завороженно слушая эту простую и одновременно такую драматичную историю. Отец Донати не поднимал глаз от блокнота. Когда папа наконец закончил, в комнате воцарилась глубокая тишина. Первым нарушил ее Шамрон:

– Вы должны понять, ваше святейшество, что мы вовсе не намерены предавать огласке информацию о встрече в монастыре Святого Сердца или о вашем прошлом. Мы лишь хотим знать, кто и почему убил Бенджамина Штерна.

– Я вовсе не сержусь на вас, господин Шамрон. Независимо от характера этих документов, независимо от вызываемых ими чувств, они должны быть опубликованы и представлены в соответствующем контексте вниманию как историков, так и простых евреев и католиков.

Шамрон положил документы перед папой.

– Предание их гласности не входит в наши планы. Мы вручаем их вам, с тем чтобы вы сами решили, что делать с ними дальше.

Папа посмотрел на бумаги, но мысли его, похоже, были о чем-то другом.

– Он вовсе не был таким уж плохим, наш папа Пий Двенадцатый, каким его изображают враги. Но, к несчастью, не был и таким добродетельным, каким его провозглашают защитники, в том числе церковь. Он молчал, потому что имел на то веские причины. Его удерживал страх – страх перед разделением германских католиков, страх перед гитлеровскими репрессиями по отношению к Ватикану. Он хотел сыграть дипломатическую роль миротворца, но союзники требовали, чтобы он осудил холокост, а Адольф Гитлер желал, чтобы он хранил молчание. Каковы бы ни были причины: ненависть к коммунизму, любовь к Германии, прогерманское окружение, – Пий выбрал курс, выгодный нацистам, и тень этого выбора висит над нами до сих пор. Он стремился быть государственным деятелем, тогда как весь мир нуждался прежде всего в священнике, в человеке в сутане, который во имя Господа, громко и открыто потребовал бы от убийц прекратить злодеяния.

Папа поднял голову и оглядел лица сидевших напротив него Лавона, Габриеля и Шамрона, на котором его взгляд задержался дольше, чем на других.

– Мы должны признать тот неприятный факт, что молчание было орудием в руках нацистов. Благодаря этому молчанию стали возможными облавы и депортации, осуществлявшиеся практически без какого-либо сопротивления. Сотни, может быть, тысячи католиков приняли участие в спасении евреев. Но если бы священники и монахи по всей Европе получили прямые указания или хотя бы простое благословение на сопротивление холокосту из уст своего папы, то куда больше католиков дали бы приют гонимым, а число спасенных было бы намного большим. Если бы еще раньше немецкий епископат выступил против преследований и убийств евреев, возможно, холокост никогда бы не достиг таких масштабов. Пий Двенадцатый знал, что машина смерти запущена и работает на полную мощность, но предпочел держать эту информацию при себе. Почему он ничего не сказал миру? Почему не обратился хотя бы к епископам тех стран, где проводились облавы и депортации? Не поощрял ли он тем самым тех, кто заключил договор зла на берегах итальянского озера?

Папа потянулся к стоящему на столике чайнику, а когда отец Донати наклонился, чтобы помочь ему, поднял руку, словно желая сказать, что уж по крайней мере налить чашку чаю он еще в состоянии. Некоторое время его святейшество задумчиво размешивал молоко и сахар, потом заговорил снова:

– Боюсь, что поведение Пия – это всего лишь один из требующих изучения аспектов войны. Мы должны признать тот неудобный и неприятный факт, что убийц среди католиков оказалось намного больше, чем спасителей. Католические капелланы благословляли немецких солдат, уничтожавших евреев. Они выслушивали их исповеди и допускали их к таинству Святого Причастия. В вишистской Франции католические священники на деле помогали немецким и французским солдатам проводить облавы, обрекая евреев на депортацию и смерть. В Литве иерархи церкви запретили священникам спасать евреев. В Словакии, стране, которой управлял священник, правительство платило немцам за то, что те забирали их евреев в концентрационные лагеря. В католической Хорватии служители церкви принимали непосредственное участие в убийствах. В той же Хорватии францисканский монах по прозвищу Брат Сатана стоял во главе концентрационного лагеря, в котором погибли двадцать тысяч евреев. – Папа замолчал, чтобы сделать глоток чая, как будто желая избавиться от горького осадка, оставленного этими признаниями. – Мы также должны признать тот факт, что уже после войны церковь проявила снисходительность в отношении убийц и помогла сотням из них избежать заслуженного наказания.

Шамрон заерзал, но ничего не сказал.

– Завтра в Большой римской синагоге церковь впервые за все время постарается честно и открыто ответить на эти вопросы.

– С вашими словами трудно спорить, ваше святейшество, – сказал Шамрон, – но путешествие через реку и выступление в синагоге с такой речью может быть опасным для вас.

– Синагога – единственное место, где такие слова должны быть произнесены. Тем более синагога, находящаяся на территории римского гетто, где облавы совершались под самыми окнами папских апартаментов, откуда не донеслось даже намека на протест. Мой предшественник побывал там однажды, положив начало пути. Сердце у него было там, где ему и следует быть, но многие в курии стояли на его пути, а потому и путешествие закончилось, не достигнув конечного пункта. Я доведу до конца то, что начал он, продолжив путь с того же места.

– Похоже, у вас с вашим предшественником есть и еще кое-что общее, – заметил Шамрон. – В курии – и, вероятно, в самом Риме – есть люди, противящиеся пересмотру роли Ватикана в холокосте. Ради сохранения тайны они уже не остановились перед убийством, а потому и вам надлежит действовать исходя из допущения возможности покушения.

– Вы имеете в виду «Крус Вера»?

– Внутри церкви существует такая организация?

Папа и отец Донати переглянулись, после чего святой отец снова посмотрел на Шамрона.

– Боюсь, господин Шамрон, «Крус Вера» действительно существует. Обществу было позволено не только организоваться, но и набирать силу в тридцатые и во время «холодной» войны, потому что оно представлялось эффективным оружием в борьбе с большевизмом. К сожалению, под знаменем этой борьбы совершались многие преступления, ответственность за которые несет, в частности, и «Крус Вера».

– А что теперь, когда «холодная» война позади? – спросил Габриель.

– «Крус Вера» умеет приспосабливаться к меняющейся обстановке. Организация доказала свою ценность в деле поддержания доктринальной дисциплины. В Южной Америке «Крус Вера» вела борьбу со сторонниками теологии освобождения, используя порой гнусное насилие, чтобы удерживать в подчинении мятежных священников. Общество продолжает сражаться с либерализмом, релятивизмом и принципами Второго Ватиканского собора. В результате многие из тех деятелей церкви, кто поддерживает «Крус Вера», закрывают глаза на недостойные приемы, имеющиеся в арсенале этой организации.

– К услугам «Крус Вера» прибегают, по-видимому, и тогда, когда необходимо сохранить в тайне неприятные для церкви факты ее деятельности?

– Несомненно, – ответил отец Донати.

– Является ли Карло Касагранде членом «Крус Вера»?

– Полагаю, он выполняет функции, говоря вашим языком, начальника оперативного отдела.

– Есть ли в Ватикане другие члены этой организации?

На этот раз на вопрос Габриеля ответил папа.

– Мой государственный секретарь, кардинал Марио Бриндизи, является главой «Крус Вера», – мрачно сказал он.

– Если вы знаете, что Касагранде и Бриндизи входят в эту организацию, то почему позволяете им оставаться на занимаемых постах?

– Не Сталин ли сказал однажды, что союзников следует держать близко, а врагов – еще ближе? – Улыбка скользнула по лицу папы и тут же растворилась. – Кроме того, кардинал Бриндизи входит в число неприкасаемых. Если я попытаюсь убрать его, сторонники Бриндизи в курии и коллегии кардиналов устроят бунт, грозящий расколом церкви. Я не хочу этого, а потому мирюсь и с ним, и с его подручными.

– Поэтому я, ваше святейшество, и возвращаюсь к исходному пункту. Вашей безопасностью занимаются люди, которые противодействуют вашим инициативам. В данных обстоятельствах, на мой взгляд, было бы разумнее отложить посещение синагоги до более спокойных времен.

После этих слов Шамрон положил на столик папку – досье на наемного убийцу под кодовым именем Леопард, привезенное им из Тель-Авива.

– Мы полагаем, что этот человек работает на «Крус Вера». Он, несомненно, является одним из самых опасных в мире киллеров. Мы уверены, что это он убил в Лондоне репортера Питера Мэлоуна. Мы также подозреваем его в убийстве Бенджамина Штерна. И у нас есть основания считать, что он попытается убить вас.

Папа взглянул на фотографию, потом на Шамрона.

– Не забывайте, господин Шамрон, что где бы я ни находился, за стенами Ватикана или вне их, меня охраняют одни и те же люди. Если угроза моей жизни существует, то она существует независимо от того, сижу ли я в папских апартаментах или стою в римской синагоге.

– Я понял, ваше святейшество.

Отец Донати подался вперед:

– Как только его святейшество окажется за пределами Ватикана, на итальянской земле, его безопасность будет обеспечивать еще и римская полиция. Благодаря сфабрикованному Касагранде мифу о папском убийце принятые завтра меры будут поистине беспрецедентными. Мы думаем, что его святейшеству нечего опасаться.

– А если этот человек проникнет в охрану папы?

– Дух Святой защитит меня в этом путешествии, – ответил папа.

– При всем уважении, ваше святейшество, я бы предпочел, чтобы рядом с вами находился кто-то еще.

– У вас есть какое-то предложение, господин Шамрон?

– Есть, ваше святейшество. – Шамрон положил руку на плечо Габриеля. – Я бы хотел, чтобы Габриель сопровождал вас и отца Донати во время пребывания в синагоге. Он опытный оперативник и знает толк в такого рода делах.

Папа посмотрел на секретаря.

– Луиджи? Это ведь можно устроить, не так ли?

– Можно, ваше святейшество, но есть одна проблема.

– Ты имеешь в виду то обстоятельство, что господин Аллон представлен стараниями Касагранде как папский убийца?

– Да, ваше святейшество.

– Что ж, очевидно, ситуация требует деликатного подхода, но если швейцарская гвардия кому-то и подчиняется, так это мне. – Он снова посмотрел на Шамрона. – Я предприму намеченное паломничество в синагогу, как и было запланировано, а вы будете рядом, чтобы защищать меня, как шестьдесят лет назад следовало делать нам. Вас это устраивает, господин Шамрон?

Шамрон коротко кивнул и сдержанно улыбнулся.


Через двадцать минут, обговорив все детали, отец Донати и папа покинули конспиративную квартиру. Вскоре машина остановилась у ворот Святой Анны. Из караульной будки вышел гвардеец.

Отец Донати опустил стекло.

– Отец Донати? Что же вы…

Постовой не договорил, увидев в салоне самого папу римского, и вытянулся по стойке «смирно».

– Ваше святейшество!

– Об этом никто не должен знать, – негромко сказал папа. – Вы поняли меня?

– Конечно, ваше святейшество!

– Если вы расскажете об этом кому-либо, пусть даже вашему начальству, то ответ будете держать передо мной. Обещаю, вам это не понравится.

– Клянусь, ваше святейшество, я не произнесу ни слова.

– Надеюсь, молодой человек… ради вашего же блага.

Папа откинулся на спинку сиденья. Отец Донати опустил стекло, и машина устремилась к Папскому дворцу.

– Уж и не знаю, как бедняга это переживет, – усмехнувшись, сказал он.

– Ты считаешь, что так было нужно, Луиджи?

– Боюсь, что да, ваше святейшество.

– Да простит нас Бог, – сказал папа. И, помолчав, добавил: – За все, что мы сделали.

– Скоро все закончится, ваше святейшество.

– Хорошо бы.

32

Рим

В ту ночь Эрику Ланге не спалось. Муки проснувшейся совести? Нервы? Или виной бессонницы было горячее тело примостившейся рядом, на узкой полоске матраса, Катрин? Так или иначе, но он проснулся в половине четвертого и уже не сомкнул глаз, лежа с открытыми глазами, чувствуя упирающийся в ребра локоть Катрин, пока в окно мерзкой комнатенки, предоставленной в его распоряжение Карло Касагранде, не заглянули первые посланцы наступившего серого утра.

Ланге спустил ноги с кровати, осторожно прошел по голому полу, раздвинул тюлевые занавески и выглянул на улицу. Мотоцикл стоял на том же месте, у входа в дом. Никаких признаков того, что за ним установили наблюдение. Он опустил занавески. Катрин зашевелилась, натянула на себя одеяло, перевернулась на другой бок, но не проснулась.

Ланге приготовил эспрессо на электрической плите и, выпив несколько чашек подряд, прошел в ванную. Следующий час он посвятил изменению внешности. Покрасил волосы темной краской, вставил контактные линзы, изменившие цвет глаз с серого на карий, надел дешевые очки в черной пластмассовой оправе, какие носят рядовые священники. Теперь из затуманенного зеркала на него смотрело лицо незнакомца. Ланге сравнил его с фотографией Манфреда Бека из Отдела специальных расследований и, удовлетворенный результатом, вернулся в комнату.

Катрин еще спала. Перепоясанный полотенцем, Ланге прошлепал по полу и выдвинул ящик комода. Надел белье, натянул прохудившиеся носки. Прошел к шкафу. Надел черную рубашку, черные брюки, черный пиджак. Сунул ноги в черные туфли. Тщательно завязал шнурки.

Возвратившись в ванную, он еще долго смотрел на себя в зеркало, вживаясь в образ человека в черном костюме, как артист вживается в образ персонажа пьесы. Убийца в платье священника; человек, которым он мог бы стать, скрывающий в себе того, кем он был. Наконец, взглянув в зеркало последний раз, Ланге сунул за пояс пистолет.

Священник. Революционер. Киллер. Кто ты на самом деле, старик?

Он налил последнюю чашку кофе и опустился на край кровати. Катрин открыла глаза и, увидев незнакомца, отпрянула. Рука ее машинально нырнула под подушку, где она обычно прятала оружие. Ланге нежно погладил Катрин по ноге, и женщина замерла. Потом, узнав, приложила ладонь к груди и облегченно вздохнула.

– Боже мой, Эрик. Ты так изменился.

– Вот и хорошо, дорогая. На это я и рассчитываю. – Он протянул ей чашку кофе. – Одевайся, Катрин. У нас не так уж много времени.


Кьяра варила в кухне кофе, когда зазвонил телефон. Голос в трубке принадлежал отцу Донати:

– Я буду на месте через минуту-другую. Скажите ему, пусть спускается.

Она едва успела положить трубку, как в комнату вошел Габриель. На нем были серый костюм, белая рубашка и темный галстук – все любезно предоставлено Шимоном Пацнером. Кьяра сняла с рукава прицепившуюся нитку.

– Ты просто красавчик. – Она помолчала. – Немного похож на гробовщика, но в целом очень даже неплохо.

– Будем надеяться на лучшее. Кто звонил?

– Отец Донати. Он уже в пути.

Габриель торопливо проглотил кофе и потянулся за коричневым плащом. Потом поцеловал Кьяру в щеку и неуклюже обнял ее.

– Ты ведь будешь осторожен, правда?

С улицы долетел звук автомобильного гудка. Габриель попытался отстраниться, но девушка не отпускала. Сигнал повторился, на этот раз настойчивее. Кьяра опустила руки. Габриель снова поцеловал ее и, убрав «беретту» в плечевую кобуру, спустился по лестнице. Возле входа стоял серый «фиат» с ватиканскими номерами. Отец Донати сидел за рулем. Габриель устроился рядом и закрыл дверцу. Донати повернул к набережной Тибра.

Утро выдалось серое, с низкими, мрачными тучами; порывистый ветер гнал по реке барашки волн. Священник вел машину, вцепившись в руль, широко открыв глаза и почти не снимая ногу с педали газа. Понаблюдав за ним, Габриель покрепче ухватился за подлокотник. То, что папа накануне добрался до Ватикана живым и невредимым, можно было считать чудом.

– Много ездите, отец Донати?

– Вчера впервые за последние восемнадцать лет.

– Не подумал бы.

– Вы никудышный лжец, господин Аллон. Я считал, что люди вашей профессии должны быть мастерами в искусстве обмана.

– Как его святейшество?

– Я бы сказал, что он чувствует себя весьма неплохо, учитывая обстоятельства. Ухитрился даже поспать. Этот визит на другой берег для него очень важен.

– Я буду счастлив, когда все закончится и он вернется в папские апартаменты.

– Вы не единственный, кто мечтает об этом.

Пока ехали вдоль Тибра, отец Донати рассказал спутнику о принятых мерах безопасности. В синагогу папа отправится на своем обычном бронированном «мерседесе» в сопровождении личного секретаря и Габриеля. Первый периметр безопасности составят одетые в штатское швейцарские гвардейцы. Во второй кордон охранения войдут, как всегда, итальянские полицейские и сотрудники спецслужб. По всему маршруту следования лимузина дорога будет под наблюдением карабинеров дорожных частей, которые закроют ее для всего прочего транспорта.

Впереди перед ними показался квадратный купол Большой синагоги – сооружения из бледно-серого камня и алюминия. В ее архитектурном дизайне проглядывали персидские и вавилонские черты. Исключительная высота строения вкупе с уникальным фасадом резко отличали его от окружающих зданий, выстроенных в стиле барокко. Достигнутый эффект вовсе не был случайным. Люди, строившие синагогу сто лет назад, стремились к тому, чтобы ее видели с другой стороны Тибра. Видели те, кто находился за древними стенами Ватикана.

В сотне метров от синагоги им преградил дорогу контрольный пункт. Отец Донати опустил стекло, показал свое удостоверение и перебросился с полицейским парой фраз. Через несколько секунд они въехали во двор и остановились перед входом в синагогу. Не успел отец Донати выключить двигатель, как к машине подошел карабинер со свисающим с плеча автоматом. Пока что Габриеля вполне устраивало увиденное.

Они вышли из «фиата». Габриель невольно поежился – над всем этим местом словно повисла темная тень истории. Рим был старейшим из поселений диаспоры в Западной Европе, и евреи жили в центре города на протяжении более двух тысяч лет. Они пришли сюда задолго до галилейского рыбака по имени Петр. Они видели убийство Цезаря, наблюдали за подъемом христианства и были свидетелями падения Римской империи. Поносимые церковниками, заклейменные как гонители и убийцы Бога, они были согнаны в гетто, подвергались оскорблениям и ритуальным унижениям.

А после октябрьской облавы 1943 года тысяча человек были отправлены в газовые камеры и печи Аушвица с молчаливого одобрения папы, наблюдавшего за происходящим с другого берега Тибра.

И вот теперь папа Павел VII, очевидец грехов властей Ватикана, готовился прийти сюда, чтобы покаяться за прошлое.

Если только доживет до того, чтобы исполнить свою миссию.

Вероятно, поняв чувства Габриеля, отец Донати положил руку ему на плечо и указал в сторону реки.

– Протестующих сюда не допустят, задержат возле набережной.

– Протестующих?

– Ничего серьезного мы не ожидаем. Все как обычно. – Отец Донати пожал плечами. – Сторонники контроля за рождаемостью. Геи и лесбиянки. И тому подобное.

Поднявшись по ступенькам, они вошли в синагогу. Отец Донати, похоже, не испытывал ни малейших неудобств. Почувствовав на себе взгляд Габриеля, он ободряюще улыбнулся.

– Когда мы еще были в Венеции, я занимался налаживанием отношений между патриархом и тамошней еврейской общиной. Мне много раз приходилось бывать в синагогах, господин Аллон.

– Вижу. А теперь расскажите, как будет проходить сама церемония.

Отец Донати объяснил, что папская процессия сформируется у входа в синагогу. Папа пройдет по центральному проходу в сопровождении главного раввина и сядет рядом с ним в позолоченное кресло. Отец Донати и Габриель проводят его святейшество до входа, а затем займут места в специальной секции для особо почетных гостей, в нескольких футах от папы. Главный раввин произнесет короткую вступительную речь, а затем предоставит слово главе католической церкви. Нарушением привычного протокола станет то, что ватиканский пресс-корпус не получит заранее текст речи верховного понтифика. Выступление папы, несомненно, вызовет бурную реакцию со стороны присутствующих репортеров, но никому из них не будет позволено уйти до того времени, как его святейшество закончит речь и покинет синагогу.

Мужчины прошли к тому месту, где им предстояло находиться во время выступления папы. В левой части зала карабинер с натасканной на запах взрывчатки собакой медленно шел по рядам. Его напарник работал в другой половине синагоги. В нескольких метрах группа телевизионщиков устанавливала оборудование на небольшой платформе под бдительным наблюдением вооруженного агента службы безопасности.

– А как насчет других входов, отец Донати?

– Они все запечатаны. Теперь здесь только один вход и один выход. – Донати посмотрел на часы. – Боюсь, господин Аллон, у нас не так уж много времени. Если вы удовлетворены, то давайте вернемся в Ватикан.

– Давайте.


У ворот Святой Анны отец Донати показал свое удостоверение несшему службу швейцарскому гвардейцу. Не дожидаясь, пока часовой поинтересуется личностью пассажира, священник вдавил педаль газа в пол, и машина помчалась по виа Бельведер в сторону Папского дворца.

Оставив автомобиль во дворе Сан-Дамазо, Донати торопливо протащил гостя через посты безопасности и повел вверх по лестнице к папским апартаментам. Габриель шел легко, не чувствуя под ногами мраморных плит. Еще совсем недавно они стояли с Шамроном на полуосвещенной кампо ди Гетто Нуово, и старик требовал найти тех, кто убил Бенджамина Штерна. И вот поиски привели его сюда, в самое сердце Римско-католической церкви.

Они проскользнули мимо еще одного швейцарского гвардейца и прошли сразу в кабинет. Папа сидел за рабочим столом, разбираясь в груде утренней корреспонденции. Увидев Габриеля, он приветливо улыбнулся:

– Господин Аллон, как хорошо, что вы пришли. – Папа указал ручкой на кресло у камина. – Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее. А нам с отцом Донати надо до отъезда решить несколько дел.

Габриель так и сделал. Он достал из кармана пиджака фотографии убийцы, известного под кодовым именем Леопард, и разложил их перед собой. На каждом снимке киллер выглядел иначе, чем на других. Некоторые изменения явно были достигнуты с помощью пластической хирургии, другие потребовали менее сложных средств, таких как шляпы, парики, очки.

Он убрал фотографии в карман и посмотрел на малорослого человечка в белом, согнувшегося над грудой рассыпанных по столу бумаг. На сердце у Габриеля было тяжело. Если Леопард прибыл в Рим, чтобы убить папу, остановить его будет почти невозможно.


Пока Катрин принимала душ, Ланге занялся уборкой квартиры. Вооружившись влажной тряпкой, он тщательно протер все поверхности, к которым прикасался: дверные ручки, дверцу шкафа, краны в ванной, электроплиту, кофейник. Потом сложил в пластиковый пакет всю запасную одежду и туалетные принадлежности. Убедившись, что все следы его пребывания в квартире уничтожены, Ланге присел на край кровати.

Из ванной вышла Катрин, успевшая переодеться в синие джинсы, кожаные сапоги на шнуровке и «летчицкую» куртку. Волосы она зачесала назад, глаза спрятала за солнцезащитными очками. Как всегда, Катрин выглядела великолепно, на что и рассчитывал Ланге. Любой карабинер обратит внимание прежде всего на красивую женщину, а уж потом, если останется время, на ее спутника.

Он поднялся, убрал пистолет за ремень брюк и застегнул пиджак. Потом надел дешевый черный плащ из нейлона наподобие тех, которые носит добрая половина римских священников, и взял мешок с мусором.

Они спустились по лестнице. В одной руке Ланге нес мешок, другой удерживал воротник плаща, чтобы не показывать лишний раз свой черный костюм.

Он сел на мотоцикл и включил мотор. Катрин забралась на заднее сиденье и обхватила его за талию. Развернувшись, Ланге направил мотоцикл к древнему центру Рима. Ключи от квартиры он бросил в коллектор, а мешок с мусором передал рабочему, который зашвырнул его в кузов грузовика и пожелал Ланге приятного утра.

33

Ватикан

Согласно расписанию, папа должен был начать свое выступление в одиннадцать часов дня. В десять тридцать он вышел из кабинета в сопровождении отца Донати и Габриеля. В холле на выходе из папских апартаментов они наткнулись на патруль из одетых в штатское швейцарских гвардейцев. Начальником патруля был рослый и могучий офицер по имени Карл Брюннер. Именно этого момента Габриель боялся больше всего: встречи со швейцарскими дворянами, ярыми католиками, поклявшимися отдать, если потребуется, свои жизни, защищая папу.

Заметив Габриеля, Брюннер мгновенно выхватил из-под пиджака пистолет и бросился вперед. Оттолкнув папу одним движением руки, он схватил того, кого считал наемным убийцей, за горло. С трудом подавив инстинктивный порыв к сопротивлению, Габриель позволил повалить себя на пол. Впрочем, если бы он и вздумал выбрать другой вариант поведения, шансов в борьбе с Карлом Брюннером у него не было никаких. Швейцарец весил по крайней мере на пятьдесят фунтов больше и сложением напоминал регбиста. Рука, стиснувшая горло Габриеля, могла бы соперничать со стальными тисками.

Габриель упал на спину, а Брюннер рухнул ему на грудь. Габриель намеренно раскинул руки, показывая, что в них нет оружия, и без сопротивления позволил гвардейцам вырвать из кобуры «беретту». Брюннер отбросил пистолет врага в сторону, а свой направил ему в лицо. Двое других швейцарцев пригвоздили пленника к полу.

Тем временем остальные патрульные, окружив папу, попытались увести его по коридору. Папа приказал им отпустить его и поспешил к Карлу Брюннеру. Швейцарец оттолкнул святого отца и даже крикнул, чтобы тот вернулся в кабинет.

– Позвольте этому человеку подняться, – произнес папа.

Брюннер встал, но двое его людей продолжали прижимать Габриеля к полу. Начальник патруля достал из кармана фотографию, распространенную службой безопасности, и протянул ее понтифику.

– Этот человек – убийца, ваше святейшество. Его цель – убить вас.

– Нет, Карл, этот человек – друг. И его цель – защитить меня. Произошла ошибка. Вам все объяснит отец Донати. Доверьтесь мне, Карл. И поднимите его.


Кортеж проследовал через ворота Святой Анны и повернул на ведущую к реке виа делла Кончиляционе. Папа закрыл глаза. Габриель вопросительно посмотрел на отца Донати, и секретарь, наклонившись, прошептал ему на ухо, что в пути его святейшество всегда молится.

Один из мотоциклистов эскорта занял позицию в нескольких футах от окна папского лимузина. Габриель внимательно посмотрел на него, сопоставляя форму челюсти и ширину скулы с чертами человека на фотографии. Такое сопоставление в какой-то мере напоминало аутентификацию картины, поиск знакомых мазков мастера на только что обнаруженном полотне. Лица были похожи настолько, что он сунул руку под пиджак, к покоящейся в кобуре «беретте». Жест не прошел мимо внимания отца Донати, а вот папа, продолжавший молиться с закрытыми глазами, ничего не заметил.

Кортеж выехал на набережную Тибра, и мотоциклист поотстал. Габриель перевел дыхание. Дорогу закрыли для движения, и улица впереди была совершенно пустой, не считая редких зевак. Отсутствие зрителей объяснялось той простой причиной, что папский кортеж в этой части Рима не был большой редкостью, а потому и не вызывал особенного интереса.

Вся поездка заняла немного времени: три минуты по подсчету Габриеля. Впереди показался купол синагоги. Промелькнули кучки демонстрантов. Колонна остановилась перед въездом во двор. Габриель вышел из машины первым, прикрыв телом приоткрытую дверь. На ступеньках синагоги, окруженный делегацией местной еврейской общины, стоял главный раввин.

Папский лимузин уже окружили сотрудники спецслужб, римских и ватиканской, одни в форме, другие в штатском. Справа от ступенек толпились сдерживаемые желтым канатом репортеры. Трещали мотоциклы, в воздухе стоял запах паров отработанного бензина.

Габриель прошелся взглядом по лицам сотрудников спецслужб, потом перенес внимание на журналистов. По меньшей мере дюжина из присутствующих могли оказаться переодетыми киллерами. Он заглянул в салон лимузина и посмотрел на отца Донати.

– Этот отрезок беспокоит меня больше всего. Давайте сделаем все как можно быстрее.

Он выпрямился и едва не наткнулся на Карла Брюннера.

– Охранять папу – моя работа, – сказал швейцарец. – Отойдите и не мешайте.

Габриель не стал возражать и послушно отступил. Брюннер помог понтифику выйти из машины, и швейцарские гвардейцы сразу же сомкнулись вокруг него плотным кольцом. Габриель как будто оказался в море темных костюмов, в самом центре которого ярким белым пятном выделялась папская сутана.

Мотоциклы наконец заглохли. На ступеньках синагоги папа обнял главного раввина. Было тихо, только издалека доносились выкрики демонстрантов и негромко стрекотали камеры операторов. Габриель стоял за спиной Карла Брюннера, осторожно придерживавшего папу за локоть. Взгляд израильтянина скользил по кругу, цепляясь за каждую необычную деталь, выискивая то, что нарушало установленный порядок. Пробивающегося вперед человека. Вскинутую руку.

Невнятный шум за спиной. Он резко повернулся – трое карабинеров укладывали на землю какого-то мужчину. Тревога оказалась ложной – это был всего лишь один из демонстрантов, державший в руке плакатик с надписью «СВОБОДУ КИТАЙСКИМ КАТОЛИКАМ!».

Возня привлекла внимание папы. Он тоже обернулся, и их взгляды встретились.

– Пожалуйста, ваше святейшество, – негромко сказал Габриель, – пройдите внутрь. Здесь слишком многолюдно.

Папа кивнул и посмотрел на раввина.

– Да, ваше святейшество, – поспешно добавил тот, – давайте войдем. Позвольте показать вам наш молитвенный дом.

Они вместе поднялись по ступенькам, а еще через секунду, к огромному облегчению Габриеля и отца Донати, глава миллиарда католиков вступил под своды синагоги.


Эрик Ланге соскочил с мотоцикла перед входом на площадь Святого Петра. Катрин, не заглушая мотор, быстро заняла его место. Ланге пошел к входу.

Площадь оказалась заполненной туристами и паломниками. У края колоннады расхаживали карабинеры. Ланге направился к Папскому дворцу. Проходя мимо египетского обелиска, он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы замедлить заметно участившийся пульс.

В нескольких шагах от дворца дорогу ему преградил карабинер.

– Куда это вы так разогнались? – спросил он по-итальянски, впиваясь в Ланге пронзительным взглядом.

– Portone di Bronzo, – ответил убийца.

– Вам назначено?

Ланге достал из кармана бумажник и показал значок. Карабинер поспешно отступил.

– Извините, отец Бек. Я просто не знал…

Ланге убрал бумажник.

– Ваше имя, молодой человек?

– Матео Галеацци.

Ланге посмотрел в карие, немного напуганные глаза полицейского.

– Я вас запомню. Уверен, генералу Касагранде будет приятно знать, что карабинеры поддерживают здесь, на площади, надлежащий порядок.

– Спасибо.

Полицейский благодарно склонил голову и протянул руку, показывая, что отец Бек может проследовать дальше. Ланге даже стало жаль беднягу. Через несколько минут парень будет стоять на коленях, выпрашивая прощение за то, что позволил убийце проникнуть во дворец.

У Бронзовых врат его снова остановили, но уже не карабинер, а швейцарский гвардеец в пышном облачении эпохи Ренессанса. Ланге снова предъявил значок. Гвардеец приказал ему зарегистрироваться у дежурного офицера, сидевшего за столом справа от входа. Там Ланге показал значок еще одному швейцарцу.

– К кому вы идете?

– Это вас не касается, – холодно ответил Ланге. – Я здесь по вопросу безопасности. Если сочтете необходимым, можете сообщить Касагранде, что я уже во дворце. Если скажете кому-то еще – например, вашим друзьям, наблюдающим сейчас за нами, – я разберусь с вами лично.

Гвардеец нервно сглотнул и кивнул. Ланге повернулся. Прямо перед ним уходила вверх величественная Скала Реджиа, освещенная огромными металлическими лампами.

Он поднимался медленно, как человек, выполняющий неприятную для себя работу, но остановился всего лишь раз, чтобы бросить взгляд сверху на дежурного офицера – гвардеец пристально смотрел ему вслед. В очередной раз его остановили уже наверху, у стеклянных дверей. Прежде чем постовой успел что-то сказать, Ланге протянул ему свой значок. Гвардеец едва не споткнулся, торопясь освободить гостю путь.

Удивительно, подумал Ланге. План Касагранде работал даже лучше, чем можно было предположить.

Далее он оказался в сумрачном внутреннем дворике, известном как кортиле ди Сан-Дамазо. Над ним нависали знаменитые лоджии Папского дворца. Ланге быстро прошел под каменной аркой и торопливо взбежал по гулкой мраморной лестнице. По пути ему встретились еще три швейцарских гвардейца, но ни один не остановил его и не потребовал предъявить документы. Здесь, в глубине дворца, пропуском служило его церковное облачение.

На верхнем этаже Ланге подошел к входу в папские апартаменты. Здесь перед ним встало еще препятствие – очередной швейцарский гвардеец, вооруженный алебардой. Ланге сунул ему в лицо спасительный значок.

– Мне необходимо увидеть отца Донати.

– Его сейчас нет.

– Где он?

– Отец Донати сопровождает его святейшество. – Гвардеец замолчал, потом неуверенно добавил: – В синагоге.

– Ах да, конечно. Уверен, отцу Донати не понравится, что вы раскрыли тайну его местонахождения абсолютно чужому человеку.

– Извините, но…

Ланге не дал ему закончить.

– Мне нужно оставить кое-что для отца Донати. Вы можете отвести меня в его кабинет?

– Как вам известно, отец Бек, мне не разрешается покидать пост ни при каких обстоятельствах.

– Хорошо. – Ланге примирительно улыбнулся. – По крайней мере, хоть что-то вы делаете правильно. Пожалуйста, покажите, как пройти в кабинет отца Донати.

Гвардеец замялся, не зная, как поступить, но потом все же указал Ланге дорогу. В папских апартаментах никого не было, кроме подметавшей пол пожилой монахини. Она лишь улыбнулась посетителю, когда он, миновав дверь в кабинет Донати, вошел в соседнюю комнату.

Закрыв за собой дверь, Ланге остановился, привыкая к полумраку. Тяжелые шторы были опущены, скрывая открывающийся за ними вид на площадь Святого Петра, и комната казалась погруженной в глубокую тень. Пройдя по незатейливому восточному ковру, Ланге приблизился к письменному столу. Остановившись у стула с высокой спинкой, он провел ладонью по плюшевому чехлу и осмотрел письменный стол, чересчур скромный для столь влиятельного человека. Пресс-папье. Цилиндрический стаканчик для ручек и карандашей. Стопка разлинованной бумаги, белый телефон со старомодным наборным диском. Подняв голову, Ланге увидел картину с изображением Мадонны. Она будто наблюдала за ним из тени.

Ланге опустил руку в нагрудный карман, вытащил конверт и бросил его на стол. Конверт упал с приглушенным металлическим звуком. Незваный гость еще раз огляделся, повернулся и быстро вышел из комнаты.

В коридоре Ланге замедлил шаг и сурово взглянул на часового.

– Вы обо мне еще услышите, – бросил он и исчез за поворотом коридора.


Письменный стол в кабинете государственного секретаря Марко Бриндизи разительно отличался от своего скромного папского собрата – большой, антикварный, с изогнутыми ножками и золотой инкрустацией. Люди, стоявшие перед ним, обычно испытывали определенное неудобство, что как раз и отвечало целям Бриндизи.

В данный момент он сидел в кабинете совершенно один, сложив ладони домиком и глядя в пустоту. Несколько минут назад, стоя у окна с видом на площадь Святого Петра, кардинал видел, как папский кортеж устремился по направлению к реке по виа делла Кончиляционе. Сейчас они, вероятно, уже подъезжали к синагоге.

Взгляд кардинала переместился на экраны телевизоров, стоящих вдоль противоположной стены. Его целью всегда было восстановление былого могущества и влияния католической церкви. Того могущества и влияния, которыми она пользовалась в Средние века. Вместе с тем Марко Бриндизи считал себя вполне современным человеком. Давно ушли в прошлое дни, когда ватиканские бюрократы писали свои меморандумы на пергаменте чернилами и гусиным пером. Бриндизи потратил миллионы на усовершенствование аппарата своего секретариата, в результате чего эта бюрократическая машина превратилась в подобие нервного центра современного государства. Он переключил телевизор на международную службу Би-би-си. Наводнение в Бангладеш, тысячи погибших, сотни тысяч лишились крова. Бриндизи кивнул – Ватикан сделает пожертвование через свои благотворительные организации на облегчение страданий несчастных. Он включил второй телевизор, настроенный на РАИ, главный итальянский телеканал. Третий телевизор принимал Си-эн-эн.

Бриндизи пригрозил, что не станет сопровождать папу в постыдной и унизительной поездке в синагогу, и сдержал слово. И вот результат: все полагают, что сейчас он уединился, чтобы написать прошение об отставке. Составленное в мягких тонах, оно не поставило бы в неловкое положение Святой престол и не дало бы повода для грязных спекуляций, распространяемых обычно кучкой идиотов из ватиканского пресс-корпуса. Если бы он желал подать в отставку, то выразил бы в этом письме глубокое желание вернуться к пасторской деятельности, заботиться о вверенной ему пастве, крестить детей и ухаживать за больными.

Любой человек, мало-мальски знакомый с внутренней жизнью Ватикана, счел бы такое прошение грандиозным обманом. Марко Бриндизи учился, работал и жил для того, чтобы управлять бюрократической машиной курии. Мысль о том, что он добровольно откажется от своей власти, была совершенно абсурдной для всех, кто знал кардинала. Никто бы не поверил такому прошению, и Бриндизи не имел ни малейшего намерения писать его. Кроме того, думал он, человек, который приказал бы ему подать в отставку, вряд ли прожил бы очень уж долго.

Напиши он такое письмо, оно вызвало бы немало неудобных вопросов после убийства папы. Каковы были отношения между двумя самыми могущественными в Ватикане людьми в последние недели? Не испортились ли эти отношения? Не выигрывает ли что-либо государственный секретарь от смерти главы церкви? Нет прошения об отставке – нет и неудобных вопросов. Наоборот, благодаря умело организованным утечкам информации кардинал Бриндизи предстанет в глазах общественности ближайшим другом и сторонником папы, проводником его идей в курии, человеком, который всегда восхищался понтификом и пользовался его полным доверием и уважением. Будучи опубликованными, такие материалы, несомненно, обратят на себя внимание кардиналов, когда те соберутся на следующий конклав. Привлечет их и то, как умело и осторожно воспользуется государственный секретарь своей временной властью в первые, самые тяжелые для церкви дни после гибели папы. В столь ответственный период конклав вряд ли захочет возводить на престол постороннего. Следующим папой должен стать человек из курии, а курия выдвинет кандидатом государственного секретаря Марко Бриндизи.

Из сладкого транса его вырвал голос комментатора, сопровождавший телекартинку РАИ: папа Павел VII входит в Большую римскую синагогу. Бриндизи закрыл глаза. Он видел другое: Бэккет у алтаря в Кентербери.

Неужто никто не избавит меня от этого вредного попа? Пошлите ваших четырех рыцарей, Карло. Пусть его зарубят.

Кардинал Марко Бриндизи увеличил звук и стал ждать сообщения об убийстве папы.

34

Рим

Большая римская синагога: по-восточному пестрая, возбужденная, ожидающая. Габриель занял место в передней ее части, рядом с алтарем. Руки за спиной, плечи прижаты к холодной мраморной стене. Отец Донати стоял в шаге от него, напряженный и раздражительный. Занятая позиция позволяла ему видеть весь зал. В нескольких футах – группа кардиналов в ярких алых сутанах, внимательно прислушивающихся к словам главного раввина. Сразу за кардиналами разместились беспокойные сотрудники ватиканского пресс-корпуса. Остальные места занимали рядовые члены еврейской общины Рима. Зал замер, когда со своего стула наконец поднялся глава католической церкви.

Габриель с трудом подавил желание обернуться. Его взгляд снова и снова прочесывал помещение. То же самое делал и стоящий невдалеке Карл Брюннер. На мгновение их взгляды пересеклись. Нет, решил Габриель, опасность исходит не от него.

Папа начал с того, что поблагодарил лично главного раввина и всю общину в целом за любезное приглашение выступить здесь в этот день. Затем выразил свое восхищение красотой синагоги и особо подчеркнул, что христиан и иудеев объединяет общее наследие. Следуя примеру своего предшественника, он назвал евреев старшими братьями римских католиков. Между родственниками всегда существуют особые отношения, особая связь, способная прерваться при отсутствии должной заботы и внимания. В последние два тысячелетия братья слишком часто ссорились, что имело катастрофические последствия для еврейского народа. Папа говорил без бумажки, и аудитория слушала его, как завороженная.

– В апреле тысяча девятьсот восемьдесят шестого года мой предшественник, папа Иоанн Павел Второй, пришел в эту синагогу, чтобы перекинуть мост через то, что разделяет наши две общины, и начать процесс выправления отношений. За минувшие с тех пор годы проведено немало работы. – Он подождал, словно вслушиваясь в тяжелую, гнетущую тишину зала. – Но сделать нужно еще больше.

Эти слова были встречены теплой волной прокатившихся по синагоге аплодисментов. Присоединились к ним и кардиналы. Отец Донати толкнул Габриеля локтем в бок и, наклонившись, прошептал:

– Понаблюдайте за ними. – Он кивнул в сторону людей в красном. – Посмотрим, будут ли они аплодировать через несколько минут.

Габриелю было не до кардиналов, его больше занимали рядовые слушатели.

Между тем папа продолжал:

– Братья и сестры, Господь взял к себе Иоанна Павла прежде, чем он успел завершить начатое. Я намерен продолжить его дело. Я намерен взять на свои плечи его бремя и донести его до цели.

И снова папу прервали аплодисменты. Как умно, подумал Габриель. Папа представлял свою инициативу как всего лишь продолжение миссии Поляка, а не как нечто радикально новое. Теперь Габриель понял, что человек, называвший себя простым венецианским священником, на самом деле далеко не так зауряден и является тонким тактиком и искусным политиком.

– Первые шаги по пути примирения были легки по сравнению с тем, что ждет нас впереди. И самыми трудными будут последние шаги. Возможно, на каком-то этапе этого пути перед нами встанет соблазн повернуть назад. Мы не должны поддаваться искушению. Мы должны пройти весь путь – ради блага всех католиков и всех евреев.

Отец Донати потянул Габриеля за рукав.

– Ну вот, начинается.

– Обе наши религии учат, что прощение не дается легко. Мы, римские католики, должны искренне покаяться, если хотим получить отпущение грехов. Если мы убили человека, то нельзя, покаявшись одним лишь всуе произнесенным именем Бога, надеяться на Его прощение. – Папа улыбнулся, и по синагоге прокатился негромкий смех. Впрочем, как заметил Габриель, не все кардиналы сочли реплику папы такой уж забавной. – Когда приходит еврейский день примирения, евреи находят тех, кого обидели, с кем поступили неправильно, признаются в грехе и просят о прощении. Мы, католики, должны сделать то же самое. Но для того, чтобы принести искреннее покаяние, нужно прежде всего знать правду. Для этого я и пришел сегодня сюда.

Папа остановился, чтобы перевести дыхание. Габриель заметил, что понтифик смотрит на отца Донати, словно подпитываясь его силой, будто говоря, что теперь пути назад уже нет. Отец Донати кивнул, и папа снова повернулся к аудитории. Габриель последовал его примеру, но по другой причине – он искал человека с оружием.

– В это утро, в этой прекрасной синагоге, я объявляю о новом взгляде на отношения между церковью и еврейским народом и на действия церкви в период Второй мировой войны, период самый мрачный в еврейской истории, период, когда шесть миллионов человек сгорели в пламени холокоста. В отличие от предыдущих исследований этого ужасного времени все имеющие отношение к данной теме документы, находящиеся ныне в секретных архивах Ватикана, будут представлены созданной группе ученых для их рассмотрения и оценки.

Последние слова папы вызвали заметное волнение в журналистском корпусе. Несколько человек достали сотовые, остальные судорожно писали что-то в блокнотах. Рудольф Герц сидел, сложив руки, с низко опущенной головой. Судя по всему, его святейшество не счел нужным посвящать шефа своей пресс-службы в содержание речи. Папа уже вступил на запретную территорию. Теперь он собирался идти дальше.

– Холокост сотворили не католики, но слишком многие католики, миряне и священники принимали участие в убийствах евреев, и мы не можем игнорировать этот факт. Мы должны признать за собой грех и попросить прощения.

На этот раз аплодисментов не было, только оглушенно-почтительное молчание. Наверное, никто из пришедших в синагогу не ожидал, что услышит такие слова из уст папы римского.

– Холокост не был преступлением католиков, однако церковь посеяла ядовитые семена антисемитизма и делала все, чтобы эти семена дали всходы, которые расцвели потом в Европе. Мы должны признать за собой этот грех и попросить прощения.

Теперь беспокойство охватило уже кардиналов. Одни бросали на папу мрачные взгляды, другие неодобрительно качали головами, третьи пожимали плечами. Габриель посмотрел на папу и прошептал:

– Который из них кардинал Бриндизи?

– Его здесь нет, – негромко ответил священник.

– Почему?

– Сослался на нездоровье. А на самом деле он предпочел бы взойти на костер, чем слушать эту речь.

Папа еще не закончил.

– Вероятно, церковь не смогла бы остановить холокост, но мы могли бы смягчить его жестокость и уменьшить число жертв. Мы должны были позабыть о геополитических интересах и, поднявшись на вершину базилики, прокричать оттуда слова проклятия в адрес палачей. Мы должны были отлучить от нашей церкви убийц и приспособленцев. После войны мы должны были посвятить больше времени заботе о ее жертвах, чем спасению преступников, многие из которых нашли убежище в наших церквах и монастырях по пути в далекие страны.

Папа раскинул руки.

– В этих грехах, как и в тех, которые могут быть явлены в будущем, мы сознаемся и за них просим у вас прощения. Нет слов, чтобы выразить глубину вашей скорби. В час великой беды, когда солдаты нацистской Германии выбрасывали вас на улицу, вы молили нас о помощи, но ответом на ваши просьбы было молчание. И посему сегодня, моля вас о прощении, я сделаю это также. Молча.

Папа Павел VII опустил голову, сложил руки под нагрудным крестом и закрыл глаза. Некоторое время Габриель, все еще не вполне веря в случившееся, смотрел на папу, потом оглядел синагогу. Похоже, он был не одинок в своих чувствах. На лицах многих застыло изумление. Даже некоторые из обычно циничных репортеров сидели с открытыми ртами. Двое из кардиналов присоединились к папе в молитве, но остальные еще не пришли в себя от преподнесенного папой сюрприза.

Вид молящегося у алтаря синагоги папы означал для Габриеля кое-что еще. Он сказал то, что хотел. Сделанного не изменишь. Обратного пути нет. Если «Крус Вера» намеревалась убить его, то делать это следовало до выступления. Убитый после, он стал бы мучеником. Папе ничто не угрожало, по крайней мере сейчас. Оставалось одно: благополучно доставить его в папские апартаменты.

Какое-то движение привлекло его внимание – вскинутая рука, – но это был Карл Брюннер, который, подняв руку, прижал палец к уху. В тот же момент выражение его лица переменилось. Швейцарец расправил плечи и, привстав на цыпочки, подался вперед. Кровь прилила к лицу, глаза ожили и забегали. Поднеся к губам руку, он тихо сказал что-то в спрятанный на запястье микрофон и быстро шагнул к отцу Донати.

Священник наклонился к солдату:

– Что-то случилось, Карл?

– Да. Посторонний в Ватикане.


Покинув папские апартаменты, Эрик Ланге спустился этажом ниже и направился к кабинету государственного секретаря. В приемной он наткнулся на отца Масконе, доверенного секретаря кардинала Бриндизи.

– Мне необходимо увидеть кардинала.

– Это невозможно. – Отец Масконе переложил какие-то бумаги и заметно нахмурился. – Кем вы вообще себя считаете, что приходите и выступаете с такими требованиями?

Ланге ничего не сказал, но опустил руку в карман пиджака и выхватил пистолет.

– Матерь Божья, помолись за меня, – успел пробормотать секретарь.

Ланге выстрелил ему в лоб и двинулся дальше.


Габриель и отец Донати сбежали по ступенькам синагоги. Папский лимузин стоял в стороне, поблескивая от легкого дождика, окруженный несколькими карабинерами на мотоциклах. Отец Донати подошел к ближайшему из них.

– Мне необходимо вернуться в Ватикан. Нам нужен мотоцикл.

Карабинер покачал головой:

– Не могу вам помочь, отец Донати. Это строго запрещено инструкциями. Если я отдам вам мотоцикл, меня вышвырнут со службы.

Габриель положил руку на плечо полицейского.

– Папа лично поручил нам это дело. Вы же не хотите отказать в просьбе его святейшеству?

Карабинер торопливо слез с мотоцикла. Габриель занял его место. Отец Донати сел сзади.

– Вы умеете управлять этой штукой?

– Держитесь.

Свернув на набережную Тибра, Габриель дал полный газ. За его спиной отец Донати шептал слова молитвы.


Марко Бриндизи стоял посреди комнаты перед телевизионными экранами. Стоял, раскинув руки, с бледным, словно обескровленным лицом. Кардинал был в ярости, о чем свидетельствовала и валявшаяся на полу шапочка.

– Неужели никто не заткнет рот этому еретику? – вопил Бриндизи. – Проклятие, Карло! Убей же его! Где твой человек?

– Я здесь, – негромко произнес Эрик Ланге.

Кардинал повернул голову и увидел человека в скромном костюме священника, который незаметно проскользнул в его кабинет.

– Кто вы?

Ланге поднял руку с пистолетом.

– Не хотите исповедаться перед смертью, ваше преосвященство?

Кардинал прищурился.

– Да поглотит огонь ада душу твою.

Он закрыл глаза и приготовился к смерти. Ланге не заставил его ждать.

Три выстрела последовали один за другим. Из ствола пистолета Стечкина вырвалось пламя, но звук погасил глушитель. Три пули пробили кардиналу грудь, образовав над сердцем идеальной формы треугольник.

Когда хозяин кабинета упал, Ланге подошел ближе и заглянул в безжизненные глаза. Приставил дуло к виску прелата и спустил курок еще раз.

Потом он повернулся и спокойно вышел.

35

Ватикан

На то, чтобы домчаться до входа на площадь Святого Петра, Габриелю понадобилось три минуты. Когда он, резко сбросив скорость, затормозил у металлического ограждения, обескураженный карабинер вскинул автомат и приготовился отражать нападение. Отец Донати замахал перед ним своим ватиканским значком.

– Опусти автомат, идиот! Я – Луиджи Донати, личный секретарь папы. У нас срочное дело. Убери заграждение!

– Но…

– Убери его! Быстро!

Карабинер покорно поднял металлическую секцию, и Габриель тут же направил мотоцикл в образовавшийся проход. Разгуливавшие по площади туристы в страхе отпрыгивали в стороны, посылая вслед сумасшедшему проклятия на полудюжине языков.

К тому времени, когда они подлетели к Бронзовым вратам, швейцарский гвардеец уже избавился от своей алебарды и держал в вытянутой руке «беретту». Увидев на заднем сиденье мотоцикла отца Донати, он опустил пистолет.

– Нам сообщили, что во дворце посторонний, – бросил отец Донати.

Гвардеец кивнул.

– Там только что стреляли.

Должно быть, в другой жизни личный секретарь папы был бегуном или футболистом. Длинноногий и сухощавый, он взлетел по ступенькам и рванул по коридору, как спринтер, бросающийся на финишную ленточку. Габриель поотстал, но старался не терять священника из виду.

Менее чем за две минуты отец Донати взбежал на второй этаж, где располагались апартаменты кардинала Бриндизи. Там уже были несколько швейцарских гвардейцев и три кардинала из курии. На столе в приемной покоилось обмякшее тело отца Масконе. На полу растекалась лужа крови.

– Боже, все это зашло слишком далеко, – пробормотал отец Донати и, склонившись над мертвым священником, провел последние отправления.

Габриель прошел в кабинет и увидел стоящую на коленях над распростершимся на полу кардиналом Бриндизи монахиню. Через пару мгновений к нему присоединился отец Донати с серым, как пыль, лицом. Сделав несколько шагов, он устало опустился рядом с монахиней, не замечая того, что стоит в крови.


Расположившись у конца колоннады, Катрин Буссар видела все, что происходило на площади: приезд двух мужчин на мотоцикле, спор между карабинером и священником, оказавшимся секретарем папы, их сумасшедший бросок через площадь. Очевидно, они знали, что во дворце что-то случилось. Катрин включила мотор и перевела взгляд на Бронзовые врата. Она ждала.


Надежды на то, что уйти удастся незаметно, уже не осталось. В холле дворца толпились швейцарские гвардейцы и полицейские, а Бронзовые врата, похоже, были закрыты. Очевидно, кто-то все же проигнорировал его предупреждение и поднял тревогу. Ланге понял, что придется пробиваться силой. Времени было мало, и чтобы хоть немного изменить внешность, он снял очки и сунул их в карман. Потом, с трудом сдерживая желание перейти на бег, направился к Бронзовым вратам.

Навстречу ему шагнул гвардеец.

– Извините, но мы сейчас никого не впускаем и никого не выпускаем.

– Боюсь, мне нельзя задерживаться, – спокойно ответил Ланге. – Я должен выйти именно сейчас. У меня неотложная встреча.

– Приказ есть приказ, монсеньор. Во дворце стреляли. Выход закрыт.

– Стреляли? В Ватикане? Боже!

Ланге перекрестился и, используя этот жест как прикрытие, выхватил из-под одежды пистолет Стечкина. Швейцарцу же, одетому в средневековый костюм, времени потребовалось гораздо больше, и когда он все же достал оружие, было уже поздно – Ланге дважды выстрелил ему в грудь.

Кто-то закричал. Убийца метнулся к Бронзовым вратам, но путь ему преградил еще один часовой. Этот гвардеец уже держал «беретту» в руке, но не решался открыть огонь – неизвестный был окружен кричащими священниками и служащими. Человек, которому приходится по восемь часов вдень стоять с алебардой, не готов стрелять в толпу, рискуя попасть в постороннего. У Ланге таких проблем не было. Он выстрелил без колебаний, и швейцарец упал на мраморный пол.

Ланге пробежал через Бронзовые врата, но навстречу ему уже шел, держа автомат на изготовку, карабинер.

– Стоять! Опустить оружие!

Ланге повернулся и выстрелил. Карабинер свалился на камни площади Святого Петра.

То, что киллер увидел в следующую секунду, напоминало сцену из кошмара: через площадь наперерез ему бежали пять или шесть карабинеров с автоматами. Вступать с ними в перестрелку было бы равносильно самоубийству.

Ну же, Катрин. Где ты?

Неподалеку, в нескольких футах от него, стояла, застыв от ужаса, молодая женщина, судя по виду, американка. Ланге преодолел расстояние между ними тремя быстрыми шагами и, схватив женщину за волосы, рванул к себе. Карабинеры остановились. Ланге приставил пистолет к виску заложницы и потащил ее по площади.


Габриель услышал крики, влетевшие в кабинет кардинала Бриндизи через открытое окно. Он раздвинул тяжелые шторы и выглянул. На площади явно происходило что-то неординарное: туристы разбегались во все стороны, с полдюжины карабинеров преследовали человека в облачении священника, прижимавшего пистолет к голове женщины.


Катрин Буссар видела то же самое, но только с другой точки – она по-прежнему стояла в конце колоннады Бернини. Услышав выстрелы, полицейский у ограждения, пропустивший ранее двух мужчин на мотоцикле, оставил свой пост и побежал к дворцу. Катрин тут же воспользовалась этим, чтобы выехать на площадь.

Ланге увидел ее. Когда мотоцикл был уже рядом, он оттолкнул заложницу, вскочил в седло впереди Катрин, развернулся и устремился к дальнему краю площади. Какой-то карабинер попытался закрыть выезд, метнувшись к ограждению, но Ланге свалил его двумя последними выстрелами. Полицейский рухнул на мостовую.

Вылетев с площади через оставленный постовым проход, Ланге повернул на юг. В следующее мгновение преследователи потеряли его из виду.


На площади Святого Петра царил хаос. Первой задачей полицейских было восстановление порядка и обеспечение безопасности, а также оказание помощи пострадавшим. Преследование виновника всей этой сумятицы отходило на второй план. Габриель знал, что профессионалу достаточно нескольких секунд, чтобы затеряться в лабиринте римских улочек. Однажды он и сам с успехом это сделал. Еще мгновение, и Леопард, человек, убивший Бенджамина и многих других, исчезнет навсегда.

Мотоцикл, на котором они с отцом Донати приехали из синагоги, мирно стоял там, где его и оставили, у Бронзовых врат. Ключи лежали в кармане. Габриель прыгнул на сиденье и включил мотор. Промчавшись вдоль колоннады, Габриель повернул вправо, как это только что сделал убийца, и тут же столкнулся с первой проблемой: продолжать путь по периметру Ватикана или свернуть налево, к южной оконечности Яникула. Он притормозил, и в этот момент какой-то турист с болтающимся на шее фотоаппаратом сделал шаг вперед и крикнул по-французски:

– Вы ищете священника с пистолетом?

– Да.

Француз указал на узкую мощеную улочку, заполненную административными зданиями и магазинчиками, торгующими религиозного характера сувенирами. Габриель повернул влево и дал полный газ. Если киллер выбрал для отступления именно этот маршрут, он мог легко раствориться на огромной территории парка и за несколько минут добраться до запутанных улочек Трастевере, пересечь Тибр и укрыться в жилых кварталах Авентинского холма.

Через сотню метров Габриель свернул вправо и проехал вдоль фасада старинного неухоженного палаццо. Добравшись до шумной площади возле реки, еще раз повернул направо и устремился вверх по пандусу, ведущему в парк. В конце пандуса была кольцевая развязка, проходившая рядом с входом в подземный автобусный терминал. Именно там Габриель впервые увидел мотоциклиста в черном, за спиной которого сидела женщина. Промчавшись по развязке, они исчезли в парке. Габриель устремился за ними.

Дорога, окаймленная широкими тротуарами и высокими пиниями, проходила через гребень холма, и в какой-то момент у Габриеля возникло ощущение, что он парит над городом. Приближаясь к площади Гарибальди, он во второй раз увидел мотоциклиста в черном – тот рискованно пронесся между двумя автомобилями. Как и предполагал Габриель, убийца выскочил на узкую улочку, уходившую в сторону Трастевере. Не обращая внимания на сыплющиеся со всех сторон проклятия и пронзительные гудки, Габриель прорезал поток движения и продолжил преследование.

Дорога шла под уклон, изобилуя крутыми поворотами. Полицейский мотоцикл имел преимущество в мощности, к тому же Габриелю не мешал пассажир. Он быстро сократил дистанцию до тридцати метров.

Управляя машиной правой рукой, Габриель взял в левую «беретту» и добавил газу. Мотоцикл прыгнул вперед. Женщина оглянулась через плечо, потом повернулась и неуклюже выстрелила в него из пистолета.

Несмотря на шум движения, Габриель услышал звук выстрелов. Одна пуля разбила ветровое стекло. Мотоцикл дернулся в сторону. Рука соскользнула с рукоятки газа. Леопард начал отрываться.

Восстановить утраченный было контроль над машиной оказалось не так-то легко, но Габриель все же справился. Дистанция постепенно сокращалась.


Оторвав взгляд от дороги, Ланге посмотрел в зеркало заднего вида. У человека, преследовавшего его, были темные волосы, смуглая кожа и тонкие черты лица. Но больше всего Ланге поразило выражение полной сосредоточенности. Неужто Габриель Аллон? Агент по кличке Меч. Человек, хладнокровно проникший на виллу в Тунисе и убивший одного из самых охраняемых в мире людей. Человек, который, как обещал Касагранде, не встанет у него на пути. Очевидно, проблему решить не удалось. Что ж, когда-нибудь Касагранде ответит за это.

Но сейчас думать нужно было о другом: как уйти от преследования. За рекой, на Авентинском холме, его ждала машина. Чтобы попасть туда, нужно пройти через лабиринт Трастевере. Ланге не сомневался, что сумеет избавиться от израильтянина… если только доберется до Трастевере.

В Гринвальде его ждал дом. Там он мог жить в свое удовольствие: кататься на лыжах, приводить женщин… Альтернатива – грязная итальянская тюрьма, мерзкая пища, никаких женщин. И так до конца жизни. Нет, уж лучше смерть.

Он дал полный газ. Трастевере совсем близко. Там – свобода. Ланге еще раз посмотрел в зеркало. Израильтянин сократил дистанцию и приготовился стрелять. Ланге попытался увеличить скорость, однако машина уже шла на пределе. Катрин. Все дело в ней. Она стала лишним грузом.

Выстрелы. Пули прошли совсем рядом. Катрин вскрикнула. Он почувствовал, как ослабели вдруг ее руки.

– Держись! – крикнул Ланге, но его голосу не хватало уверенности.

Они уже выехали из парка и мчались теперь по узкой улочке, между запущенными жилыми домами. Поворот. Переулок оказался еще уже и был забит припаркованными по обеим сторонам мощеной дороги автомобилями. В конце улицы появился шпиль выстроенной в романском стиле церквушки. Крест на шпиле походил на прицел винтовки.

Катрин едва держалась. Ланге оглянулся. На ее губах пузырилась кровь, лицо было белым, как мел. Он взглянул в зеркальце. Израильтянин отставал не более чем на тридцать метров, но и это преимущество быстро таяло.

– Прости, Катрин, – пробормотал Ланге.

Он схватил ее за запястье и резко повернул. Что-то хрустнуло. Женщина снова вскрикнула и попыталась вцепиться в него другой рукой, но удержаться в таком положении уже не смогла.

Он чувствовал, как она сползает с сиденья. Потом услышал глухой стук, когда тело ударилось о камни. Ланге знал, что не забудет этот звук до конца жизни.

Оглядываться он не стал.


Женщина сорвалась с сиденья, рухнула на мостовую и покатилась по диагонали через улицу. На то, чтобы среагировать, у Габриеля было не больше секунды. Он сжал ручку тормоза, но тут же понял, что остановиться вовремя не успеет. Резко наклонившись влево, Габриель бросил мотоцикл на камни. Голова ударилась о мостовую. Сила инерции тащила его дальше; камни сдирали кожу. В какой-то момент перед глазами промелькнул взлетевший в воздух мотоцикл.

Он остановился, когда налетел на тело женщины. Ее прекрасные глаза были открыты, но жизнь уже ушла из них. Он поднял голову и увидел, как Леопард исчезает за шпилем церкви.

Потом все потемнело.


В суматохе, которая еще не улеглась после прозвучавших на площади Святого Петра выстрелов, никто не обратил внимания на пожилого мужчину, медленно бредущего по древней брусчатке. Он бросил взгляд на умирающего швейцарского гвардейца в намокшей от крови форме. Задержался ненадолго у тела молодого карабинера. Посмотрел на юную американку, рыдавшую в объятиях матери. Он знал, что это еще не все, что через несколько минут люди замрут от ужаса, когда узнают об убийстве кардинала Бриндизи. Кровь омыла камни площади Святого Петра. Кошмар. Все было еще хуже, чем в тот далекий день 1981 года, когда стреляли в Поляка.

«И это сделал я, – подумал Карло Касагранде. – Это дело моих рук».

Он прошел через колоннаду и направился к воротам Святой Анны. Что ждет его впереди? Неизбежное раскрытие заговора. Разоблачение «Крус Вера». Сможет ли он объяснить, что на самом деле спасал жизнь папе? Что, убив кардинала Бриндизи, спас саму церковь? Кровь на площади Святого Петра была необходима. Это была очищающая кровь. Но кто ему поверит? Он умрет опозоренным и обесчещенным. Как убийца.

Генерал остановился у двери церкви Святой Анны. Вход охранял швейцарский гвардеец. Вызванный на службу в спешке, он был одет в джинсы и ветровку. Увидев медленно поднимающегося по ступенькам генерала, гвардеец явно удивился.

– Там кто-нибудь есть?

– Нет, генерал. Мы очистили церковь, как только началась стрельба. Двери заперты.

– Откройте их, пожалуйста. Мне нужно помолиться.

Небольшой неф терялся в темноте. Оставшись у дверей, гвардеец с любопытством наблюдал за генералом, который прошел вперед по узкому проходу и опустился на колени перед алтарем. Помолившись, он опустил руку в карман, где лежал пистолет.

Увидев оружие, гвардеец метнулся в церковь:

– Нет, генерал! Остановитесь!

Касагранде словно не слышал его. Он вложил дуло пистолета в рот и нажал на спусковой крючок. Эхо выстрела заполнило пустую церковь. Несколько секунд генерал стоял на коленях, и гвардеец успел подумать, что, может быть, он еще жив. Потом тело наклонилось и упало на алтарь. Карло Касагранде, спаситель Италии, умер.

Часть пятая

Церковь в Венеции

36

Рим

На одиннадцатом этаже клиники Гемелли есть палаты, о существовании которых известно лишь очень немногим. Обставленные по-спартански скудно, они похожи на комнаты какого-нибудь священника. В одной стоит больничная кровать. В другой есть диваны и стулья. Третья представляет собой скромную часовенку. За столом в коридоре – часовой. Комнаты охраняются всегда, даже когда пустуют.

В тот день, когда на площади Святого Петра разразилась перестрелка, в одну из этих комнат поместили безымянного пациента. Ранения были серьезные: трещина черепа, смещение позвонков, четыре сломанных ребра, рваные раны и ссадины по всему телу. Срочная операция избавила неизвестного от опасного для жизни внутричерепного давления, возникшего вследствие опухоли мозга, но он все равно оставался в коме. Ввиду страшных ран на спине его положили на живот, головой к окну. Распухшее лицо прикрывала кислородная маска. Потемневшие от синяков веки не поднимались.

Множество обстоятельств и фактов свидетельствовали в пользу того, что пациент без имени был далеко не простым человеком. Отец Донати, личный секретарь папы, наведывался по нескольку раз в день, чтобы осведомиться о состоянии раненого. За дверью постоянно дежурили двое охранников. Но самым поразительным был тот факт, что незнакомец вообще попал в палату на одиннадцатом этаже клиники Гемелли, потому что апартаменты предназначались только для одного человека: верховного понтифика Римско-католической церкви.

В первые четыре дня посетителей было только двое: высокая, поразительной красоты молодая женщина с длинными волнистыми волосами и черными глазами и старик с лицом, напоминающим камень пустыни. Женщина говорила по-итальянски, старик – нет. Обслуживающий персонал предположил – как оказалось, ошибочно, – что мужчина приходится пациенту отцом. Эти двое устроили в соседней комнате нечто вроде базового лагеря и уже не уходили.

Старика, похоже, больше всего беспокоила правая рука больного, что показалось медперсоналу довольно-таки странным, так как другие травмы и ранения были куда как более серьезны. Вызвали радиолога. Сделали рентген. Пригласили ортопеда. Специалист пришла к выводу, что рука практически не пострадала. Она, однако, не приняла во внимание глубокий шрам между большим и указательным пальцами – след недавнего ранения.

На пятый день, ближе к вечеру, приехал папа. Его сопровождали отец Донати и один-единственный швейцарский гвардеец. Опустившись на колени перед постелью больного, понтифик закрыл глаза и простоял так целый час. Закончив молиться, он осторожно погладил человека без имени по руке.

Когда папа поднялся, взгляд его упал на вырезанное из дерева распятие, висящее над кроватью. Несколько секунд он смотрел на него, потом вытянул руку и начертал в воздухе крест. Повернувшись к двери, папа подозвал к себе отца Донати и шепнул что-то ему на ухо. Священник перегнулся через кровать и бережно снял распятие со стены.

* * *

Через двадцать четыре часа после визита папы правая рука пациента пришла в движение. Двигалась она как-то странно, раз за разом повторяя одно и то же: слабый удар и за ним три быстрых поглаживания.

Так, та, та, та… так, та, та, та…

Такое развитие событий вызвало горячие споры в команде специалистов. Одни призывали не придавать ему значения и объясняли движения мышечными спазмами. Другие высказывали опасение, что речь идет о неконтролируемых судорогах.

Черноглазая девушка не согласилась ни с первыми, ни со вторыми и предложила свое объяснение.

– Он просто рисует, – сказала она. – И скоро очнется.

На следующий день, спустя неделю после поступления, безымянный пациент ненадолго пришел в себя. Он медленно открыл глаза, мигнул от солнечного света и как-то странно, словно не узнавая, посмотрел на старика.

– Ари?

– Мы беспокоились.

– У меня везде болит.

– Не сомневаюсь.

Он перевел взгляд на окно.

– lerushalayim?

– Рим.

– Где?

Старик объяснил. Раненый слабо улыбнулся под кислородной маской.

– Где… Кьяра?

– Здесь. Она не уходила.

– Я… взял его?

Но не успел Шамрон ответить, как глаза Габриеля закрылись, и сознание снова оставило его.

37

Венеция

Минул еще месяц, прежде чем Габриель поправился настолько, чтобы вернуться в Венецию. Они поселились в четырехэтажном доме на Каннареджо со спуском к крохотному причалу, у которого покачивался небольшой ялик. Входная дверь, по обе стороны от которой стояли керамические горшки с разросшейся геранью, открывалась на тихий дворик с запахом розмарина. Установкой охранной системы занималась некая фирма, базирующаяся в Тель-Авиве.

Габриель не находил в себе сил возобновить битву с Беллини. Зрение не восстановилось, стоять долго он не мог – начинала кружиться голова. По ночам его будила гудящая боль в висках. Увидев в первый раз его спину, Франческо Тьеполо подумал, что Габриель похож на человека, которого пытались освежевать. Тьеполо обратился к суперинтенданту, ведающему церквами Венеции, с просьбой отложить открытие церкви Святого Захарии еще на месяц, с тем чтобы дать синьору Дельвеккио возможность оправиться после злосчастного дорожного происшествия.

Суперинтендант, в свою очередь, предложил Тьеполо самому подняться на леса, с тем чтобы закончить Беллини в срок.

Туристы приезжают, Франческо. Ты предлагаешь мне повесить на дверь церкви Святого Захарии табличку с извещением, что она закрыта на реконструкцию?

Далее случилось совершенно неожиданное: в спор вмешался Ватикан. Отец Луиджи Донати отправил в Венецию сердитое письмо – в духе времени, электронной почтой, – выразив в нем пожелание святого отца позволить синьору Дельвеккио закончить реставрацию шедевра Беллини. Суперинтендант поспешно переменил мнение. На следующий день в дом на берегу канала была доставлена коробка венецианского шоколада вместе с запиской, содержавшей пожелание скорейшего выздоровления.

Все то время, пока Габриель поправлялся, они вели себя как типичные венецианцы. Обедали в ресторанах, где не встретишь туристов, а после ужина каждый вечер приходили в Гетто Нуово. Иногда компанию им составлял отец Кьяры. Мягко, но настойчиво он расспрашивал их о характере сложившихся между ними отношений, осторожно стараясь выяснить намерения Габриеля в отношении его дочери. Когда «допрос» затягивался, Кьяра ласково толкала отца в плечо и говорила: «Папа, пожалуйста». Потом брала обоих мужчин под руки, и они молча шли по площади, подставив лица теплому вечернему ветерку.

Каждый раз перед тем, как уйти из гетто, Габриель подходил к окну приюта и смотрел на сидящих перед телевизором старушек. Поза его при этом оставалась одной и той же: правая рука на подбородке, левая поддерживает правую под локоть, голова слегка опущена. В такие моменты Кьяра представляла его стоящим на платформе с кистью в зубах перед поврежденной картиной.


Делать им в ту весну было особенно нечего, а потому они с пристальным интересом следили за развитием событий в Ватикане. Верный данному обещанию, папа Павел VII дал ход своей инициативе, назначив группу экспертов и историков для пересмотра роли Ватикана во время Второй мировой войны и изучения долгой истории церковного антисемитизма. В комиссию вошли двенадцать человек: шесть католиков и шесть евреев. Согласно установленным в самом начале правилам, их работа, состоящая в анализе бессчетных документов из секретных архивов Ватикана, должна была продолжаться в течение пяти лет и проходить в условиях строжайшей секретности. По окончании пятилетнего срока рабочая группа должна была представить итоговый отчет на рассмотрение папе, а тот принять соответствующие меры. Отклик еврейских общин от Нью-Йорка до Парижа и Иерусалима на решение папы был исключительно позитивным.

Через месяц после созыва комиссия обратилась с первым запросом о предоставлении документов из секретного архива. В числе прочих там был указан меморандум, составленный епископом Себастьяно Лоренци для его святейшества папы Пия XII. Документ этот, долгое время считавшийся уничтоженным, содержал подробности тайной встречи, состоявшейся в монастыре на озере Гарда в 1942 году. Подчиняясь инструкции, члены комиссии воздержались от каких-либо публичных комментариев по данному вопросу.

Вскоре, однако, инициатива папы оказалась в тени громкого скандала, получившего в итальянской прессе название «Дело „Крус Вера“». С серией сенсационных разоблачений выступил ватиканский корреспондент газеты «Република» Бенедетто Фоа, рассказавший о существовании тайного католического общества, распространившего свое влияние на самые верхние эшелоны церковной власти, римского правительства и итальянского делового мира.

По данным не названных Фоа источников, щупальца «Крус Вера» протянулись через Европу в Соединенные Штаты и Латинскую Америку. Вождем тайного ордена был назван недавно убитый государственный секретарь Ватикана, кардинал Марко Бриндизи, а его ближайшими помощниками – финансист-затворник Роберто Пуччи и бывший глава службы безопасности Ватикана Карло Касагранде. Пуччи официально отверг предъявленные обвинения через своих адвокатов, но вскоре после появления разоблачений Фоа контролируемый им банк претерпел процедуру банкротства. Финансовый кризис выявил тот факт, что вся империя Пуччи являлась на самом деле карточным домиком, и спустя несколько недель от нее остались только дымящиеся развалины. Сам банкир покинул дорогую его сердцу виллу Галатина и укрылся в Каннах.

Что касается Ватикана, то он публично объявил случившееся делом рук религиозного безумца, не имеющего связей ни с какой-либо страной, ни с какой-либо террористической организацией, ни с каким-либо тайным обществом. Власти города-государства упорно отрицали существование внутри церкви общества под названием «Крус Вера» и напоминали, что создание таких обществ строго запрещено. Тем не менее, до репортеров пресс-корпуса, а затем и до всех, кто внимательно следил за внутренней жизнью Ватикана, дошли слухи о том, что папа Павел VII взялся за «уборку в доме». Более дюжины высокопоставленных членов курии получили новые назначения и отправились в провинцию или же ушли в отставку. В числе пострадавших оказался и глава конгрегации по вопросам доктрины веры. После назначения преемника Марко Бриндизи полностью сменился штат секретариата. Возглавлявший пресс-службу Рудольф Герц возвратился в Вену.


Ари Шамрон следил за выздоровлением Габриеля из Тель-Авива. Вопреки желанию Льва старик все же сумел найти дорогу в здание на бульваре Царя Саула, где возглавил специально созданную рабочую группу, получившую неофициальное название «Команда Леопард». Единственной задачей группы был поиск неуловимого террориста, считавшегося ответственным за убийство Бенджамина Штерна и многих других. Получив новое назначение, Шамрон словно помолодел. Те, кто хорошо знал старика, отметили, что он и выглядеть стал намного лучше.

К несчастью для тех, кто вошел в возглавляемую им группу, вместе со здоровьем к Шамрону вернулся и неукротимый нрав, так что за короткий срок он довел своих подчиненных, как и самого себя, до полного изнеможения. Не пропускали ничего: ни неясных слухов, ни самых незначительных деталей. Леопарда вроде бы видели в Париже и Хельсинки. Из Чехии пришло сообщение о том, что его подозревают в одном громком убийстве в Праге. В Москве эта кличка всплыла в связи с гибелью высокопоставленного сотрудника разведки.

Агент Конторы в Багдаде сообщал, что Леопард, похоже, заключил соглашение с секретной службой Ирака.

Поступающая информация тщательно проверялась, но все следы вели в пустоту. И все же старик призывал свою команду не отчаиваться. У него была собственная теория по поводу того, где можно найти Леопарда. Его влекут деньги, повторял он, и в них же его погибель.


Однажды вечером в один из последних дней мая к Габриелю, прогуливавшемуся вместе с Кьярой по кампо ди Гетто Нуово, отскочил футбольный мяч. Он отпустил ее руку и сделал три быстрых шага вперед. «Осторожно! Голова!» – крикнула она, но Габриель словно и не слышал. Он поднял ногу и нанес такой удар, что от фасада старой синагоги отскочило глухое эхо. Мяч взмыл высоко в воздух и, описав широкую дугу, опустился прямо в руки мальчишки лет двенадцати с пришпиленной к курчавой голове кипой. Юный футболист удивленно посмотрел на Габриеля, улыбнулся и бегом вернулся к друзьям.

Возвратившись домой, Габриель позвонил Франческо Тьеполо и сказал, что готов приступить к работе.


Платформа стояла там же, где он ее и оставил. Его кисти и палитра, краски и растворитель лежали на месте. Церковь была в полном его распоряжении. Другие – Адриана, Антонио Полити и прочие члены «команды Святого Захарии» – давно закончили свою работу и ушли. Кьяра постоянно сопровождала его. Стоя на лесах, перед величественным алтарем, спиной к двери, он представлял собой отличную мишень, поэтому она усаживалась у подножия платформы и не спускала глаз со входа. Кьяра обратилась к нему лишь с одним требованием – убрать полог – и, как ни странно, не получила отказа.

Габриель работал подолгу, задерживаясь допоздна, чего не позволил бы себе в обычных обстоятельствах, твердо вознамерившись завершить реставрацию как можно быстрее. Раз в день в церковь заглядывал Тьеполо, приносивший продукты и проверявший, как идут дела. Иногда он задерживался на несколько минут, чтобы поболтать с Кьярой, а однажды даже предпринял рискованный маневр, взобравшись на леса для консультации по особенно трудному участку апсиды.

Габриель уже обрел былую уверенность. Изучив за время вынужденного безделья манеру Беллини и его работы, он порой чувствовал себя так, словно сам мастер стоит рядом и подсказывает, что надо делать. Начав с центра, Габриель двигался к краям – сначала Мадонна с младенцем, потом святые и волхвы, потом фон. Работая кистью, он продолжал думать и о незавершенном деле, отталкиваясь при этом от центрального пункта. Два вопроса постоянно сидели в подсознании. Кто дал Бенджамину документы, касавшиеся встречи в монастыре на озере Гарда? И почему?


Однажды в конце июня Кьяра подняла голову и увидела, что Габриель стоит на краю платформы – правая рука на подбородке, левая поддерживает правую под локоть, голова слегка опущена. Он стоял совершенно неподвижно и очень долго – десять минут по ее часам, – и только взгляд его неспешно и оценивающе перемещался по полотну. В конце концов Кьяра не выдержала и потрясла леса, как это делал Тьеполо.

– Вы закончили, синьор Дельвеккио?

– Почти, – не поворачиваясь, ответил он. – Мне надо только еще раз поговорить с ним.

– Что ты имеешь в виду?

Габриель не ответил. Опустившись на колени, он в течение нескольких минут отмывал кисти и палитру, а потом убирал в плоский квадратный чемоданчик краски и растворитель. Закончив, спустился с платформы, взял Кьяру за руку, и они вышли из церкви в последний раз. По пути домой пара завернула в офис Франческо Тьеполо на Сан-Марко. Габриель сказал, что ему нужно повидаться со святым отцом. В доме на Каннореджо их уже ждало поступившее на автоответчик сообщение:

Бронзовые врата, завтра вечером, в восемь. Не опаздывайте.

38

Ватикан

Уже темнело, когда Габриель пересек площадь Святого Петра. Отец Донати ждал его у Бронзовых врат. Он торжественно пожал ему руку и заметил, что Габриель выглядит намного лучше, чем при их последней встрече.

– Святой отец примет вас, – сказал отец Донати. – Давайте поспешим, чтобы не заставлять его ждать.

Священник провел гостя по Скала Реджиа, потом они еще минут пять шли по казавшимся бесконечными сумрачным коридорам и погруженным в полумрак дворикам и наконец вышли в сад. Папа прохаживался по дорожке возле Эфиопского колледжа, и его белая сутана казалась в приглушенном охряном свете пламенем ацетиленовой горелки.

Оставив Габриеля наедине с папой, отец Донати медленно направился к дворцу. Папа взял гостя под руку и повел по дорожке. Вечерний воздух был теплым, мягким и нес аромат пинии.

– Я рад, что вы поправились, – сказал понтифик. – Чудесное исцеление.

– Шамрон убежден, что это ваши молитвы вывели меня из комы. Говорит, что готов засвидетельствовать чудо, совершенное вами в клинике Гемелли, в случае рассмотрения вопроса о вашей канонизации.

– Не уверен, что многие в церкви поддержат такое предложение после того, как комиссия завершит свою работу. – Папа усмехнулся и пожал руку Габриеля. – Вы удовлетворены своей работой в церкви Святого Захарии?

– Да, ваше святейшество. Спасибо, что заступились за меня.

– Это было единственное справедливое решение. Вы начали реставрацию, кому же, как не вам, ее заканчивать. Кроме того, этот алтарь – одна из моих самых любимых работ Беллини. Ему были нужны руки великого Марио Дельвеккио.

Папа увлек Габриеля на боковую дорожку, уходившую к стенам Ватикана.

– Идемте, я хочу показать вам кое-что.

Прямо перед ними высился шпиль радиотрансляционной башни. Достигнув стены, они поднялись по каменной лестнице и ступили на парапет. Внизу лежал город, неугомонный и беспокойный, пыльный и грязный, вечный Рим. С этого места и в этом свете он мало чем отличался от Иерусалима. Не хватало лишь крика муэдзина, призывающего правоверных к вечерней молитве. Взгляд Габриеля прошел по Тибру к синагоге у входа в старое гетто, и он понял, зачем папа привел его сюда.

– Вы хотели спросить меня о чем-то, Габриель?

– Да, ваше святейшество.

– Я догадывался, что вам захочется узнать, как документы о совещании в монастыре на озере Гарда попали к вашему другу Бенджамину Штерну.

– Вы очень проницательны, ваше святейшество.

– Я? Проницателен? Посмотрите, что я наделал.

Папа помолчал, не отводя глаз от купола синагоги. Затем повернулся к израильтянину.

– Будете моим исповедником, Габриель? В метафорическом, конечно, смысле.

– Я буду тем, кем вам угодно.

– Вам знакомо такое понятие, как тайна исповеди? То, что я вам расскажу, должно остаться между нами. Так что я уже во второй раз вверяю вам свою жизнь. – Он отвернулся. – Но кто вы? Габриель Аллон? Или реставратор Марио Дельвеккио?

– Кто вам предпочтительнее?

Папа снова взглянул на синагогу и, оставив вопрос Габриеля без ответа, заговорил.


Понтифик рассказал Габриелю о конклаве, о страшной ночи в дормитории Святой Анны, когда он, подобно Христу, умолял Господа пронести «чашу сию» мимо его губ. Как может быть главой церкви человек, хранящий ужасную тайну о соглашении в монастыре на озере Гарда? Что делать ему с этим страшным знанием? В ночь накануне решающего голосования он призвал к себе отца Донати и сказал, что откажется от папства, если его изберут. И тогда же поведал своему доверенному секретарю обо всем, что случилось в монастыре Святого Сердца в одну из ночей 1942 года.

– Отец Донати пришел в ужас. Потом он сказал, что Святой Дух остановил выбор на мне именно по этой причине и что я должен раскрыть тайну того сговора и очистить церковь. Но отец Донати не просто священник, а еще и умный и изобретательный человек. Он понимал, что тайну следует раскрыть таким образом, чтобы разоблачение не погубило только начавшееся папство.

– И он предложил, чтобы разоблачителем стал кто-то другой?

Папа кивнул.

Отец Донати приступил к поискам сестры Регины Каркасси. Вполне возможно, что именно его работа в церковных архивах и насторожила цепных псов «Крус Вера». Он выяснил, что бывшая монахиня живет одна в деревушке на севере Италии. Отец Донати спросил, что она помнит о той ночи 1942 года, и женщина передала ему письмо. То самое письмо, написанное в ночь накануне свадьбы. Тогда отец Донати спросил, готова ли она выступить публично. Регина Каркасси ответила, что времени прошло уже много и она сделает все, о чем ее попросят.

При всей значимости письма бывшей монахини отец Донати понимал, что этого недостаточно. В курии давно ходили слухи о некоем находящемся во владении КГБ документе, способном причинить церкви немалый вред. Согласно циркулировавшим в курии слухам, этот документ едва не был опубликован в период борьбы коммунистов с Поляком, но трезвые головы в КГБ все же настояли на том, чтобы он оставался в архивах. Отец Донати тайно посетил Москву и встретился с главой ФСБ, преемницы всесильного ведомства. После трехдневных переговоров он получил документ. То была докладная записка, составленная Мартином Лютером для Адольфа Эйхмана. Речь в ней шла о переговорах, состоявшихся в монастыре на озере Гарда. В руки русских документ попал в последние дни войны.

– Прочитав его, я понял, что нас ожидает трудная битва. Видите ли, в документе присутствовали два зловещих слова.

– «Крус Вера», – сказал Габриель, и папа кивнул.

Отец Донати приступил к поискам человека, который мог бы привлечь внимание мировой общественности к имеющимся свидетельствам. Это должен был быть преданный своему делу человек. Человек известный и с незапятнанной репутацией. Поиски привели Донати к израильскому ученому, исследователю холокоста, профессору мюнхенского университета Людвига-Максимилиана Бенджамину Штерну. Отец Донати отправился в Мюнхен и тайно встретился с профессором в доме номер 68 по Адальбертштрассе. Гость из Ватикана показал документы и пообещал полное содействие. Специалисты Ватикана, чьи имена не назывались, должны были проверить подлинность документов. Кроме того, Ватикан брал на себя обязательство не выступать с публичными нападками на книгу после ее выхода из печати. Профессор Штерн принял условия и получил документы. Затем он заключил контракт со своим издателем в Нью-Йорке и взял отпуск в университете. Работа началась. По предложению отца Донати велась она в полной тайне.

Беда пришла спустя три месяца. Сначала исчез отец Чезаре Феличи. Через два дня бесследно пропал отец Манцини. Отец Донати попытался предупредить Регину Каркасси, но было уже поздно. Она тоже пропала. Отец Донати спешно выехал в Мюнхен, чтобы встретиться с профессором Штерном и предупредить его о нависшей опасности. Профессор пообещал принять меры предосторожности. Отец Донати опасался не только за его жизнь, но и за судьбу всего плана. Он начал готовить запасной вариант.

– И тогда они убили Бенджамина, – сказал Габриель.

– Для нас это был тяжелый удар. Нет нужды говорить, что ответственность за его смерть лежит на мне.

Убийство профессора привело в ярость отца Донати. Он пообещал, что воспользуется тайной соглашения в Гарде для уничтожения «Крус Вера», точнее, заставит эту организацию уничтожить себя саму. Он спешно организовал посещение папой синагоги. Дал утечку информации, позаботившись о том, чтобы она достигла ушей Карло Касагранде и кардинала Бриндизи. Подтолкнул репортера Бенедетто Фоа из «Републики» к расследованию обстоятельств детства нового папы, чтобы насторожить Рудольфа Герца, еще одного члена «Крус Вера».

– Другими словами, отец Донати размахивал красной тряпкой перед носом быка. И этой красной тряпкой были вы.

– Верно, – подтвердил папа. – Он надеялся подтолкнуть их на какой-нибудь отчаянный шаг, на совершение такого отвратительного деяния, которое можно было бы использовать для оправдания их полного уничтожения и последующей чистки курии.

– История старая, как мир. Типично ватиканская интрига, когда жизнь висит на волоске. Все получилось еще лучше, чем рассчитывал отец Донати. Карло Касагранде направил убийцу к кардиналу Бриндизи, а потом покончил с собой. Бенедетто Фоа получил компромат на «Крус Вера». Теперь это общество полностью дискредитировано.

– А курия свободна от его ядовитого влияния. По крайней мере, на время. – Папа взял Габриеля за руку и посмотрел ему в глаза. – А теперь я хочу задать вам вопрос. Простите ли вы меня за смерть вашего друга?

– Я не могу даровать прощение, ваше святейшество. Это не в моей власти.

Понтифик повернулся в сторону реки.

– Иногда по ночам, когда ветер дует оттуда, я слышу их. Слышу, как движутся немецкие грузовики. Слышу обращенные к папе мольбы. Иногда, когда я смотрю на свои руки, я вижу на них кровь. Кровь Бенджамина. Мы использовали его, чтобы самим не заниматься грязной работой. Из-за нас он и погиб. – Папа снова посмотрел на Габриеля. – Мне нужно ваше прощение. Мне не обойтись без сна.

Габриель взглянул в глаза старика и медленно кивнул. Папа поднял было правую руку с двумя вытянутыми пальцами, но остановился. Потом он положил ладони на плечи Габриеля и привлек его к груди.


Провожал гостя отец Донати. У Бронзовых врат он подал ему конверт.

– Прежде чем убить кардинала Бриндизи, Леопард каким-то образом проник в кабинет папы. Это он оставил на письменном столе. Я подумал, что вам стоит взглянуть.

Священник пожал гостю руку и исчез во дворце. Когда Габриель пересекал давно опустевшую площадь Святого Петра, колокола базилики начали отзванивать девять. Возле ворот Святой Анны его поджидала присланная Пацнером машина. Время еще позволяло успеть к ночному поезду в Венецию.

Габриель открыл конверт. Короткая, написанная от руки записка была фотокопией. Пуля девятого калибра была настоящей.

Она могла бы быть вашей, ваше святейшество.

Габриель смял записку и через минуту, когда машина проезжала по мосту, бросил крошечный бумажный комочек в Тибр. Пулю же он опустил в карман пиджака.

39

Гриндельвальд, Швейцария

Пять месяцев спустя

Снег лег рано. Ноябрьский ветер пронесся над вершинами Айгера и Юнгфрау и оставил на склонах пониже Кляйне-Шайдегг полуметровый слой пушистой белой пудры. Соскочив с кресла подъемника, Эрик Ланге грациозно скатился вниз между удлиняющимися тенями наступающего вечера.

У подножия горы он свернул с лыжни и углубился в сосновую рощу. Солнце уже ушло за ломаный край хребта, и на деревья опустились сумерки. Ланге прокладывал путь по памяти, без труда лавируя между соснами.

Его шале стояло на краю леса, словно вглядываясь в уходящую в сторону Гриндельвальда долину. Он подкатился к нему с тыльной стороны, стащил перчатки и набрал код на укрепленной рядом с дверью панели.

Звук. Шаги по только что выпавшему снегу. Ланге повернулся и увидел идущего к нему человека. Синий анорак, короткие, тронутые сединой волосы. Солнцезащитные очки. Ланге сунул руку за отворот лыжной куртки, туда, где лежал в кобуре пистолет Стечкина. Поздно. Человек в синем анораке уже нацелил на него свою «беретту» и прибавил шагу.

Израильтянин… В этом Ланге не сомневался. Он знал, как их обучают убивать. Сближайся с целью, стреляя на ходу. Стреляй, пока цель не будет поражена.

Пальцы Ланге легли на рукоятку пистолета, но прежде чем он успел воспользоваться оружием, израильтянин выстрелил. Всего один раз. Пуля попала прямо в сердце. Ланге упал на спину. Пистолет вывалился из пальцев.

Израильтянин уже стоял над ним. Ланге попытался напрячься, ожидая пуль и боли, но израильтянин всего лишь сдвинул на лоб очки и с любопытством посмотрел на врага. Глаза у него были странного ярко-зеленого цвета. Это было последнее, что увидел Ланге.


Он спустился в долину пешком. У горной речушки его ждала машина. Кьяра включила двигатель и, перегнувшись через пассажирское сиденье, открыла дверцу. Габриель сел и закрыл глаза.

«За тебя, Бени, – подумал он. – За тебя».

Дэниел Силва

Убийство в Вене

Посвящается тем, кто не оставляет в покое убийц и соучастников их преступлений, а также моему другу и редактору Нейлу Найрину.


Когда лес рубят, щепки летят, и тут уж ничего не поделаешь.

Группенфюрер СС Генрих Мюллер, шеф гестапо


Мы не бойскауты. Если б мы хотели быть бойскаутами, мы бы вступили в организацию бойскаутов.

Ричард Хелмс, бывший директор ЦРУ


Часть первая

Человек из кафе «Централь»

1

Вена

Эту организацию трудно найти, и такое место выбрано намеренно. Она находится в конце узкого извилистого переулка, в квартале, более известном своей ночной жизнью, чем своим трагическим прошлым, – у входа лишь маленькая медная табличка с надписью «Рекламации за период войны и справки». Охранная система, установленная некой малоизвестной фирмой из Тель-Авива, заметна и выглядит внушительно. Над дверью угрожающе поблескивает камера. Никого не принимают без предварительной договоренности и рекомендательного письма. Посетители проходят через хорошо отлаженный магнитометр. Сумки и портфели осматриваются аккуратно и эффективно одной из двух неулыбчивых, но потрясающе хорошеньких девушек. Одну зовут Ревекка, другую – Сара.

Вошедшего посетителя проводят по вызывающему клаустрофобию коридору, уставленному серыми металлическими картотеками, затем – в большую, типично венскую комнату со светлым полом, высоким потолком и книжными полками, провисающими под тяжестью бесчисленных томов и папок. Академический беспорядок приятен глазу, а вот зеленые, пуленепробиваемые стекла на окнах, выходящих на унылый задний двор, кое-кому действуют на нервы.

Работающий здесь мужчина неаккуратен, и его не сразу заметишь. Таков его особый талант. Когда вы входите в комнату, он бывает занят поисками какой-то книги, стоя на верху библиотечной лестницы. Но чаще вы обнаруживаете его за столом, где он сидит в клубах сигаретного дыма и просматривает никогда, казалось, не уменьшающуюся груду бумаг и папок. Он с минуту медлит, дописывая фразу или набрасывая на полях документа пропущенную подробность, затем встает и протягивает маленькую руку, быстро обегая вас взглядом карих глаз.

– Эли Лавон, – скромно говорит он, обмениваясь с вами рукопожатием, хотя все в Вене знают, кто возглавляет «Рекламации за период войны и справки».

Не будь у Лавона прочно установившейся репутации, его внешний вид – рубашка, вечно обсыпанная пеплом, заношенная темно-красная кофта с залатанными локтями и ободранной кромкой – мог вызвать беспокойство. Одни подозревают, что у него мало денег, другие считают его аскетом или не вполне нормальным. Одна женщина, хотевшая, чтобы ей помогли получить компенсацию от швейцарского банка, пришла к выводу, что у него напрочь разбито сердце. Чем иначе объяснить, что он никогда не был женат? Порой, когда он думает, что никто на него не смотрит, на лице его появляется горестное выражение. Какие бы подозрения ни рождались у посетителя, дело обычно кончается одним и тем же. Большинство цепляется за него, боясь, как бы он не исчез.

Он указывает вам на удобный диван. Просит девушек не звать его к телефону, если кто позвонит. Затем соединяет большой палец с указательным и подносит ко рту. «Пожалуйста, кофе». Слышно, как девушки ссорятся, чей черед его нести. Ревекка – израильтянка из Хайфы, смуглая и черноглазая, упрямая и вспыльчивая. Сара – хорошо обеспеченная американская еврейка, приехавшая из Бостонского университета по программе «Изучение холокоста», более интеллигентная, чем Ревекка, и, следовательно, более упорная. Она способна прибегнуть к обману или даже к откровенной лжи, чтобы избежать выполнения того, что считает ниже своего достоинства. Ревекку же, честную и темпераментную, легко провести, а потому обычно именно Ревекка с невеселым видом ставит на кофейный столик серебряный поднос и, надувшись, выходит.

У Лавона нет определенной формы проведения встреч. Он разрешает посетителю определить ход разговора. Он не прочь ответить на вопросы о себе и, если поднажать, объяснит, почему один из самых талантливых молодых археологов Израиля решил заняться незаконченными делами, возникшими в результате холокоста, вместо того чтобы копаться в неспокойной земле своей родины. Однако его готовность обсуждать свое прошлое этим и ограничивается. Он не сообщает своим посетителям, что в начале 1970-х недолгое время работал на знаменитую израильскую Секретную службу. Или что его до сих пор считают лучшим уличным наблюдателем, какой когда-либо был у службы. Или что дважды в год он ездит в Израиль повидаться со своей престарелой матерью, а также посещает глубоко засекреченный объект к северу от Тель-Авива, где делится некоторыми своими секретами с юным поколением. В службе его по-прежнему именуют Призраком. Его учитель, Ари Шамрон, всегда говорит, что Эли может исчезнуть, пока вы пожимаете ему руку. И это недалеко от истины.

Он тихо ведет себя с посетителями, – как и с людьми, которых выслеживает для Шамрона. Он безостановочно курит, но если это раздражает гостя, воздержится от курения. Будучи полиглотом, выслушает вас на любом языке, каким вы предпочитаете пользоваться. Он смотрит на вас без отрыва, с сочувствием, хотя в глубине его глаз можно порой заметить, как складываются воедино кусочки головоломки. Он предпочитает не задавать вопросов, пока посетитель не изложит свое дело. Ему дорого время, и он быстро принимает решения. Знает, когда сможет помочь. И знает, что лучше не ворошить прошлое.

Если Лавон берется за ваше дело, то просит дать небольшую сумму, чтобы начать расследование. Излагает он свою просьбу с заметной застенчивостью, и если вы не можете заплатить, снимает вопрос о деньгах. Большая часть средств на оперативную работу поступает от добровольцев, но «Рекламации за период войны» едва ли можно назвать прибыльной организацией, и Лавону хронически не хватает денег. Источник его финансирования всегда подвергался сомнению в определенных кругах Вены, где его всячески поносят и считают назойливым инородцем, финансируемым международным еврейством, которое вечно сует нос в то, что его не касается. Многие в Австрии хотели бы, чтобы «Рекламации за период войны» навсегда закрыли свои двери. Это из-за них Эли Лавон проводит свои дни за зелеными пуленепробиваемыми стеклами.

В заснеженный вечер в начале января Лавон сидел один в своем кабинете, сгорбившись над кипой папок. В этот день у него не было посетителей. Собственно, вот уже несколько дней Лавон никого не принимал, посвятив все свое время одному-единственному делу. В семь часов вечера Ревекка просунула голову в дверь.

– Мы проголодались, – заявила она с типичной израильской прямотой. – Купите нам чего-нибудь поесть.

Память Лавона, хоть и была удивительной, не распространялась на заказы еды. Не отрываясь от работы, он проделал в воздухе пером загогулины, точно написал: «Составь список, Ревекка».

Минуту спустя он закрыл папку и встал из-за стола. Он посмотрел в окно и увидел, как снег осторожно накрывает пеленой черную брусчатку на заднем дворе. Затем надел пальто, дважды обернул шарф вокруг шеи и накрыл редеющие волосы шляпой. Пройдя через холл, он подошел к комнате, где работали девушки. Стол Ревекки представлял собой нагромождение немецких военных папок; Сара, вечная студентка, скрывалась за горой книг. Они, как всегда, препирались. Ревекка хотела индийскую еду навынос из ресторана, что на другой стороне Дунайского канала; Сара же мечтала о макаронах из итальянского кафе на Кэрнтнерштрассе. Лавон, не обращая внимания на перепалку, рассматривал новый компьютер на столе Сары.

– Когда это поступило? – спросил он, прерывая их спор.

– Сегодня утром.

– Почему у нас новый компьютер?

– Потому что старый вы купили, когда в Австрии еще правили Габсбурги.

– А я разрешил покупать новый?

Вопрос не звучал как обвинение. В конторе правили девушки. Ему совали под нос бумаги, и он обычно не глядя подписывал их.

– Нет, Эли, вы не одобряли покупки. За этот компьютер заплатил мой отец.

Лавон улыбнулся.

– Твой отец – человек щедрый. Пожалуйста, поблагодари его от меня.

И препирательство между девушками возобновилось. По обыкновению, решение было принято в пользу Сары. Ревекка составила список и вознамерилась приколоть его к рукаву Лавона, но потом просто сунула список ему в карман и слегка подтолкнула к выходу.

– И не останавливайтесь попить кофейку, – сказала она. – А то мы умрем с голоду.

Выйти из «Рекламаций за период войны и справок» было не менее трудно, чем войти. Лавон набрал код на панели, висевшей на стене у входа. Услышав зуммер, он открыл внутреннюю дверь и вышел в охранку. Наружная дверь откроется лишь тогда, когда внутренняя дверь пробудет десять секунд закрытой. Лавон приложил лицо к пуленепробиваемому стеклу и посмотрел наружу.

На противоположной стороне улицы, в затененном входе в узкий проулок, стоял широкоплечий мужчина в мягкой шляпе и макинтоше. Эли Лавон не мог идти по улицам Вены или любого другого города, не проверив, нет ли за ним «хвоста», и не запомнив лица людей, которые слишком часто попадались ему на глаза. Это была профессиональная болезнь. Даже на расстоянии и даже при плохом освещении он понял, что за последние несколько дней не раз видел эту фигуру.

Он стал перебирать в памяти лица, как библиотекарь перебирает карточки в картотеке, пока не обнаружил данные о предыдущих встречах. «Да, вот где это было. На Юденплац два дня назад. Это ты шел за мной после того, как я выпил кофе с репортером из Штатов». Он снова покопался в «картотеке» и нашел, где он видел этого человека во второй раз. В окне бара на Штернгассе. Тот же мужчина – только без шляпы – поглядывал на улицу, попивая пиво, в то время как Лавон пробивался под поистине библейским ливнем после очень скверного дня в конторе. Третий случай он не мог припомнить дольше. Трамвай номер семь, вечерний час пик. Лавон, прижатый к дверям венкой с красным лицом, пахнущей сосисками и абрикосовым шнапсом. Шляпа каким-то образом сумел сесть и спокойно чистил билетом ногти. Лавон тогда подумал, что этот человек любит наводить чистоту. Возможно, он зарабатывает тем, что занимается чисткой.

Лавон повернулся и нажал на интерком. Молчок. «Да ну же, девушки». Нажал снова и бросил взгляд через плечо. Мужчина в шляпе и макинтоше исчез.

Из динамика послышался голос. Ревекка.

– Вы что, уже потеряли список, Эли?

Лавон снова нажал на кнопку.

– Выходите! Сейчас же!

Несколько секунд спустя Лавон услышал шаги в коридоре. Девушки появились за разделявшей их стеклянной стеной. Ревекка спокойно набрала код. Сара молча стояла рядом, глядя в глаза Лавону и положив руку на стекло.

Он не помнил, как услышал взрыв. Огненный шар поглотил Ревекку и Сару, и взрывная волна отбросила их. Дверь вышибло. Лавона, словно детскую игрушку с широко раскинутыми руками и выгнутой, как это делают гимнасты, спиной, подбросило в воздух. Он летел будто во сне. Лишь чувствовал, что переворачивается снова и снова. И не помнил, как упал. Сознавал лишь, что лежит на спине в снегу и на него сыплется дождь битого стекла. Медленно погружаясь во тьму, он почувствовал, как загорелось лицо. «Мои девочки, – мелькнула мысль. – Мои красавицы девочки».

2

Венеция

Это была маленькая терракотовая церквушка в sestieri[1] Каннареджо. Реставратор остановился у бокового портала под красивым круглым окошком в крыше и достал из кармана своей непромокаемой куртки связку ключей. Он открыл тяжелую дубовую дверь и вошел внутрь. Почувствовал щекой ласковое дуновение холодного воздуха, пропитанного сыростью и запахом застарелого свечного воска. Он с минуту постоял в сумрачном свете, затем направился через неф в форме греческого креста к маленькой часовне святого Иеронима в правой стороне церкви.

Реставратор двигался легко и, казалось, без усилий, шаги его были скорыми и твердыми. Удлиненное лицо, узкий подбородок, тонкий нос были словно вырезаны из дерева. Скулы широкие, и в неспокойных зеленых глазах было что-то от русских степей. Черные волосы были коротко острижены, и на висках пробивалась седина. Такое лицо могло быть у людей многих национальностей, к тому же реставратор обладал лингвистическим даром, которым и пользовался по необходимости. В Венеции его знали как Марио Дельвеккио. Но это не было его настоящим именем.

Запрестольный образ скрывали затянутые брезентом леса. Реставратор ухватился за алюминиевую арматуру и бесшумно полез наверх. Его рабочие мостки были в том же состоянии, в каком он их оставил накануне – с кистями и лопаткой, красками и растворителями. Он включил лампы дневного света. Образ, последняя из великих заалтарных работ Джованни Беллини, засиял в ярком свете. Слева стоял святой Христофор с младенцем Христом на плечах. Напротив него стоял святой Людовик Тулузский с епископским посохом в руке, епископской митрой на голове и красной с золотом парчовой накидкой на плечах. Надо всем этим, на втором параллельном плане, святой Иероним сидел с раскрытой книгой псалмов на фоне ярко-голубого неба, испещренного серо-бурыми облаками. Все святые были отделены друг от друга и стояли перед Богом в такой изоляции, что было чуть ли не больно смотреть на них. Это была удивительная для восьмидесятилетнего человека работа.

Реставратор стоял, застыв перед этой частью алтаря, словно четвертая фигура, созданная умелой рукой Беллини, и, глядя на пейзаж, дал волю воображению. Помедлив немного, он пролил лужицу «Монолита-20» на свою палитру, добавил краски, затем развел кашицу аркосолвом, пока она не достигла нужной консистенции и густоты.

И снова посмотрел на образ. Тепло и богатство красок побудили историка искусства Ван Марля прийти к выводу, что тут явно чувствуется рука Тициана. Реставратор же считал – при всем уважении к Ван Марлю, – что он ошибся. Реставратор ретушировал работы как Беллини, так и Тициана и знал манеру письма обоих художников не хуже морщинок от солнца вокруг своих глаз. Запрестольный образ в церкви Сан-Джованни-Кризостомо написал Беллини, и только Беллини. К тому же в то время, когда создавался этот образ, Тициан отчаянно пытался сбросить с Беллини мантию самого великого художника Венеции. Реставратор искренне сомневался, что Джованни пригласил бы молодого упрямца Тициана выполнить столь важное поручение. Ван Марль, подготовься он как следует, избавил бы себя от стыда за свое столь абсурдное мнение.

Реставратор надел очки-лупы и сосредоточился на розовой тунике святого Христофора. Фреска пострадала от десятилетий недосмотра, резких скачков температуры и постоянного дыма от ладана и свечей. Одежда Христофора утратила свой первоначальный блеск и была испещрена островками pentimenti,[2] пробившимися на поверхность. Реставратору поручили воссоздать образ в его первоначальной красоте. Ему предстояло проделать работу так, чтобы образ не производил впечатления чего-то наспех намалеванного имитатором. Короче, он хотел приехать и уехать, не оставив следов своего присутствия: сработать так, чтобы казалось, будто сам Беллини восстановил свою картину.

Два часа реставратор работал в одиночестве – тишина нарушалась лишь звуком шагов на улице да грохотом открываемых на лавках алюминиевых ставней. Мешать ему стали начиная с десяти часов, когда пришла известная в Венеции уборщица алтарей Адрианна Зинетти. Она просунула голову под накрывавшую реставратора парусину и пожелала доброго утра. Досадуя, он снял увеличительные очки и заглянул через край мостков. Адрианна встала так, что было невозможно не проникнуть взглядом в ее декольте и не увидеть ее удивительных грудей. Реставратор церемонно кивнул и проследил, как она с поистине кошачьей уверенностью взобралась по своим лесам. Адрианна знала, что у него есть женщина – еврейка из старого гетто, тем не менее при малейшей возможности флиртовала с ним, словно еще один многозначительный взгляд или еще одно «случайное» касание способны разрушить его систему обороны. А он завидовал простоте, с какой она смотрела на жизнь. Адрианна любила произведения искусства, венецианскую еду и поклонение мужчин. Остальное не имело для нее значения.

Затем появился молодой реставратор по имени Антонио Полити, он был в солнечных очках и выглядел как с похмелья – этакая рок-звезда, прибывшая для еще одного интервью, которое он хотел бы отменить. Антонио не потрудился пожелать реставратору доброго утра. Они взаимно не любили друг друга. В осуществлении проекта восстановления Кризостомо Антонио поручили реставрировать центральный запрестольный образ работы Себастьяно дель Пьембо. Реставратор считал, что молодой человек не готов для такой работы, и каждый вечер, прежде чем уйти из церкви, втайне взбирался на мостки Антонио, чтобы проверить его работу.

Франческо Тьеполо, возглавлявший проект восстановления Сан-Джованни-Кризостомо, приходил последним, – шаркающий бородач в свободной белой рубашке навыпуск и с шелковым шарфом вокруг толстой шеи. На улицах Венеции туристы принимали его за Лучано Паваротти. Венецианцы же редко так ошибались, так как Франческо Тьеполо возглавлял самую успешную кампанию по реставрации во всем районе Венето. В кругах венецианского искусства он был авторитетом.

– Buongiorno,[3] – пропел Тьеполо. Его глухой голос пробудил эхо высоко под куполом.

Он схватил своей большой рукой мостки реставратора и как следует встряхнул. Реставратор, словно горгулья, склонил голову набок.

– Вы чуть не испортили мне работу целого утра, Франческо.

– Вот почему мы пользуемся изоляционным лаком. – И Тьеполо поднял руку с белым бумажным пакетом. – Cornetto?[4]

– Поднимайтесь сюда.

Тьеполо поставил ногу на лесенку и стал подниматься. Реставратор слышал, как гудели алюминиевые леса под огромным весом Тьеполо. Он раскрыл пакет, протянул реставратору миндалевидный cornetto и один взял себе. Половина тотчас исчезла у него во рту. А реставратор сел на край мостков и свесил ноги. Тьеполо встал перед запрестольным образом и внимательно оглядел проделанную работу.

– Если бы я не знал, что это невозможно, то подумал бы, что старик Джованни проник сюда ночью и сам произвел зачистку.

– А что, это идея, Франческо.

– Да, но лишь у немногих хватило бы таланта осуществить такое. – Остаток cornetto исчез у него во рту. Он смахнул крошки сахара с бороды. – Когда думаете закончить?

– Месяца через три, может быть, четыре.

– Для руководства было бы лучше через три месяца, а не через четыре. Но небеса не позволят мне торопить великого Марио Дельвеккио. Есть планы куда-нибудь поехать?

Реставратор пристально посмотрел на Тьеполо поверх cornetto и медленно покачал головой. Год назад он вынужден был назвать Тьеполо свое настоящее имя и сказать, чем он занимается. Итальянец не нарушил доверия и никому об этом не сообщил, но время от времени, когда они были одни, просил реставратора сказать несколько слов на иврите, просто чтобы не забывать, что легендарный Марио Дельвеккио на самом деле израильтянин из долины Джезрил по имени Габриель Аллон.

Внезапно по крыше церкви забарабанил дождь. На мостках, высоко в абсиде часовни, он звучал как барабанная дробь. Тьеполо с мольбою воздел к небу руки.

– Снова буря. Да поможет нам Бог. Говорят, acqua alta[5] может подняться до пяти футов. А я еще не обсох после последнего дождя. Люблю я это место, но даже я не знаю, сколько смогу вытерпеть.

Это был на редкость тяжелый сезон в смысле дождей. Венецию заливало больше пятидесяти раз, а оставалось еще три зимних месяца. В дом, где жил Габриель, вода приходила столько раз, что он перенес все вещи с первого этажа и возле дверей и окон установил водонепроницаемые барьеры.

– Вы, как и Беллини, умрете в Венеции, – сказал Габриель. – И я похороню вас под кипарисом на Сан-Микеле в огромном склепе, соответствующем вашим деяниям.

Тьеполо, казалось, был доволен такой перспективой, хотя и знал, что его, как и большинство современных венецианцев, ждет оскорбительное захоронение на материке.

– А вы, Марио? Где вы умрете?

– Если немного повезет, это произойдет в то время и в том месте, какие я выберу. Оно будет наилучшим, на какое может рассчитывать такой, как я, человек.

– Окажите мне услугу.

– Какую?

Тьеполо повернул свою крупную голову и посмотрел на испещренную шрамами фреску.

– Только закончите до смерти работу над запрестольным образом. Вы обязаны сделать это ради Джованни.


Сирены на базилике Сан-Марко, оповещающие о наводнении, зазвучали через несколько минут после четырех. Габриель быстро обтер кисти и вычистил палитру, но к тому времени, когда он спустился с мостков и прошел по нефу к центральному входу, по улице уже бежал поток воды в несколько дюймов глубиной.

Он вернулся в церковь. Как и у большинства венецианцев, у него было несколько пар резиновых сапог «веллингтонов», которые он держал в стратегически важных местах, с тем чтобы ими можно было воспользоваться в любую минуту. «Веллингтоны», лежавшие в церкви, были его первой парой. Ему одолжил их Умберто Конти, венецианский мастер-реставратор, у которого Габриель был учеником. Габриель несчетное число раз пытался вернуть сапоги, но Умберто не хотел их брать. «Держи их при себе, Марио, вместе с тем, чему я тебя научил. Обещаю: они тебе хорошо послужат».

Габриель натянул пожелтевшие старые сапоги Умберто и завернулся в зеленое непромокаемое пончо. Через минуту он уже пробирался по доходившей до щиколоток воде, покрывавшей салицада[6] Сан-Джованни-Кризостомо, как оливковый призрак. На страда Нова муниципальные рабочие еще не положили деревянные мостки, именуемые passerelle, – Габриель знал: это плохой признак, означавший, что предсказано сильное затопление, которое может унести passerelle.

К тому времени, когда он дошел до рио Тера-Сан-Леонардо, вода дошла уже до верха его сапог. Он свернул в переулок, где слышался лишь плеск воды, и прошел по нему к временному деревянному мосту через рио ди Гетто-Нуово. Перед ним возникло кольцо из неосвещенных многоквартирных домов, особенно заметных, так как они были выше всех домов в Венеции. Он пробрался по залитому водой проулку и вышел на большую площадь. Дорогу ему пересекла пара бородатых студентов, направлявшихся через затопленную площадь к синагоге, – бахрома tallit Katan[7] била их по ногам. Габриель повернул налево и направился к маленькой двери в доме № 2899. На маленькой медной дощечке значилось: «Comunitа Ebraica di Venezia» – Еврейская община Венеции. Он нажал на звонок, и по переговорному устройству раздался старческий женский голос:

– Pronto?[8]

– Это Марио.

– Ее тут нет.

– А где она?

– Помогает в книжной лавке. Одна из девушек заболела.

Он открыл стеклянную дверь в нескольких шагах оттуда, вошел и сбросил капюшон пончо. Налево был вход в скромный музей гетто; направо – приятная маленькая книжная лавка, теплая и ярко освещенная. Девушка с коротко остриженными светлыми волосами сидела за прилавком на высоком табурете и быстро подсчитывала деньги в кассе, чтобы успеть до захода солнца, когда уже нельзя будет иметь дело с деньгами. Ее звали Валентина. Она улыбнулась Габриелю и указала карандашом на большое – от пола до потолка – окно, выходившее на канал. У окна стояла на четвереньках поразительно красивая женщина и собирала воду, просочившуюся сквозь якобы водонепроницаемую изоляцию.

– Я говорил им, что эта изоляция не выдержит, – сказал Габриель. – Пустая трата денег.

Кьяра быстро подняла на него глаза. У нее были черные кудрявые волосы, отливавшие красновато-коричневыми блестками. Слегка схваченные заколкой сзади на шее, они непокорно рассыпались по ее плечам. Глаза у нее были цвета жженого сахара с золотистыми крапинками, менявшие цвет в зависимости от настроения Кьяры.

– Не стой там как идиот. Спустись сюда и помоги мне.

– Неужели ты считаешь, что человек моего дарования…

Мокрое белое полотенце, брошенное с удивительной силой и меткостью, попало ему прямо в грудь. Габриель выжал из него воду в чан и опустился рядом с Кьярой на колени.

– В Вене был взрыв, – шепотом сообщила Кьяра, держа губы у самой щеки Габриеля. – Он здесь. Он хочет видеть тебя.


Воды канала плескались у входа с улицы в дом. Когда Габриель открыл дверь, пол в мраморном холле был покрыт рябью. Он оглядел нанесенный ущерб и устало пошел по лестнице следом за Кьярой. В гостиной царила темнота. Пожилой мужчина стоял у забрызганного дождем окна, выходящего на канал, неподвижно, словно фигура работы Беллини. На нем был темный деловой костюм с серебристым галстуком. У него была круглая лысая голова, а сильно загорелое, испещренное шрамами и морщинами лицо, казалось, было высечено из камня пустыни. Габриель подошел к нему сбоку. Пожилой мужчина никак на него не реагировал. Он смотрел на возрастающие воды канала, и насупленное лицо его дышало фатализмом, словно он присутствовал при начале Всемирного потопа, наступившего, чтобы уничтожить злодеяния человека. Габриель уже знал, что Ари Шамрон сообщит ему о чьей-то смерти. Смерть соединила их в самом начале, и смерть оставалась основой связывавших их уз.

3

Венеция

В коридорах и конференц-залах Израильской разведслужбы Ари Шамрон был легендой. Он действительно был ядром службы. Он проникал во дворцы королей, крал тайны тиранов и убивал врагов Израиля собственными руками. Свой величайший подвиг он совершил в дождливую ночь в мае 1960 года, когда, выскочив из машины в убогом пригороде на севере Буэнос-Айреса, захватил Карла Адольфа Эйхманна.

В сентябре 1972 года премьер-министр Голда Меир приказала ему выследить и убить палестинских террористов, которые захватили и убили одиннадцать израильтян на Мюнхенских Олимпийских играх. Габриель, бывший тогда многообещающим студентом в Школе искусств в Иерусалиме, нехотя присоединился к операции Шамрона с подходящим названием «Гнев Господень». По лексикону операции на иврите Габриеля звали Алэ. Имея в руках всего лишь «беретту», он спокойно убил шесть человек.

Карьера Шамрона не была непрерывным взлетом. Были в ней и глубокие долины, и ошибочные прогулки по оперативному пустырю. За ним закрепилась репутация человека, который сначала стреляет, а уж потом волнуется по поводу последствий. Одним из величайших его достоинств был сумасбродный характер. Он вызывал страх как у друзей, так и у врагов. Некоторые политические деятели не могли мириться с его вспыльчивостью. Рабин часто избегал принимать его звонки, опасаясь услышать то, что он скажет. Перес считал его дикарем и отправил в иудейскую пустыню в отставку. Барак, когда служба стала заваливаться, реабилитировал Шамрона и вернул его на службу, чтобы выправить ситуацию.

Официально он был в отставке, и его любимая служба находилась в руках в высшей степени современного технократа «чего изволите» по имени Лев. Но во многих кругах Шамрон всегда оставался Memuneh, самым главным. Нынешний премьер-министр был его давним другом и попутчиком. Он дал Шамрону непонятный титул и достаточно власти, чтобы тот у всех стоял поперек горла. На бульваре Царя Саула были люди, которые клялись, что Лев втайне молится, чтобы Шамрон поскорее умер, и что Шамрон, упрямец Шамрон, благодаря своей стальной воле умудряется оставаться живым, чтобы изводить его.

Сейчас, стоя у окна, Шамрон спокойно изложил Габриелю все, что ему было известно о случившемся в Вене. Накануне вечером в «Рекламациях за период войны и справках» взорвалась бомба. Эли Лавон лежит в глубокой коме в отделении интенсивной терапии венской Общей больницы; шансы на выживание – в лучшем случае один из двух. Его две помощницы – Ревекка Газит и Сара Гринберг – погибли при взрыве. Ответственность взяло на себя ответвление организации бен Ладена «Аль-Кайеда» – какая-то темная группа под названием «Ячейки исламских борцов». Шамрон разговаривал с Габриелем на своем английском с убийственным акцентом. В доме на венецианском канале не разрешалось говорить на иврите.

Кьяра принесла в гостиную кофе и ругелах и села между Габриелем и Шамроном. Из них троих только на Кьяру распространялись дисциплинарные правила службы. Она числилась как bat leveyha,[9] и работа ее состояла в том, чтобы быть любовницей или женой офицера на оперативной работе. Как все сотрудники службы, она была обучена искусству единоборства и умению пользоваться оружием. То, что на выпускном экзамене по стрельбе она получила более высокую оценку, чем Габриель Аллон, служило источником напряжения в службе. Секретные задания, которые ей давали, часто требовали известного интима с партнером, например, ей приходилось проявлять нежность в ресторанах и ночных клубах и делить с ним постель в гостиничных номерах или на конспиративных квартирах. Романтические отношения между офицерами разведки и сопровождающими их агентами официально были запрещены, но Габриель знал, что совместная жизнь и естественный стресс оперативной работы часто побуждают людей сближаться. Однажды у него самого был роман с его bat leveyha в Тунисе. Это была хорошенькая марсельская еврейка по имени Жаклин Делакруа, и роман чуть не разрушил его брак. Когда Кьяра уезжала, Габриель часто представлял себе ее с другим мужчиной. Хоть он и был не из ревнивых, втайне он с нетерпением ждал того дня, когда на бульваре Царя Саула решат, что ей грозит слишком большая опасность на оперативной работе.

– А из кого в точности состоят эти «Ячейки исламских борцов»? – спросил он.

Шамрон состроил гримасу.

– Это краткосрочно действующие оперативники, выступающие главным образом во Франции и паре других европейских стран. Им нравится поджигать синагоги, осквернять еврейские кладбища и избивать на парижских улицах еврейских детей.

– Можно было что-то извлечь из их объявления о том, что они берут на себя ответственность?

Шамрон отрицательно покачал головой:

– Это всего лишь обычная болтовня о плачевном положении палестинцев и уничтожении сионистов как класса. Да еще они грозили продолжить нападения на еврейские объекты в Европе, пока Палестина не станет свободной.

– Контора Лавона была настоящей крепостью. Как сумела группа, обычно бросающая «коктейли Молотова» и разбрызгивающая краску, проникнуть в «Рекламации за период войны и справки» и подложить там бомбу?

Шамрон принял чашку из рук Кьяры.

– Австрийская штатсполицай еще не уверена, но они полагают, что бомба могла быть скрыта в компьютере, который в тот день был доставлен в контору.

– А мы полагаем, что «Ячейки исламских борцов» способны запрятать бомбу в компьютер и протащить ее в охраняемое здание в Вене?

Шамрон усиленно стал размешивать сахар в своей чашке с кофе и медленно покачал головой.

– Тогда кто же это сделал?

– Я, безусловно, хотел бы знать ответ на этот вопрос.

Шамрон снял пиджак и закатал рукава рубашки. Было ясно, что он давал этим понять. Габриель отвел взгляд от скрытых тяжелыми веками глаз Шамрона и подумал о том последнем разе, когда Старик посылал его в Вену. Это было в январе 1991 года. Службе стало известно, что иракский разведчик, действовавший в городе, планирует осуществить целую цепь террористических нападений на израильские объекты в годовщину первой войны в Персидском заливе. Шамрон приказал Габриелю следить за иракцем и при необходимости принять упреждающие меры. Не желая расставаться с семьей, Габриель взял с собой свою жену Лею и маленького сынишку Дани. Сам того не сознавая, он попал в западню, приготовленную для него палестинским террористом по имени Тарик аль-Хурани.

Габриель был долго погружен в раздумья, наконец он посмотрел на Шамрона.

– Вы что, забыли, что Вена – запретный для меня город?

Шамрон закурил одну из своих смердящих турецких сигарет и положил потушенную спичку на блюдце рядом со своей ложкой. Он сдвинул очки на лоб и скрестил на груди руки. Они были у него все еще мощные – стальное плетение под тонким слоем провисшей загорелой кожи. Такими же были и пальцы. Этот жест Габриель уже много раз видел. Непреклонный Шамрон. Неукротимый Шамрон. Вот так же он выглядел, когда впервые послал Габриеля в Рим убивать. Уже тогда он был немолод. Да, собственно, он никогда и не был по-настоящему юн. Вместо того, чтобы бегать за девушками по пляжу в Нетанье, он уже командовал отрядом в Палмахе, сражаясь в первом бою в нескончаемой войне, которую ведет Израиль. Молодость была у него украдена. Теперь он крал ее у Габриеля.

– Я сам вызывался поехать в Вену, но Лев и слышать об этом не хочет. Он знает, что из-за нашей печальной славы в Вене я стал кем-то вроде парии. Он считает, что штатсполицай и австрийские службы безопасности будут более любезны, если нас будет представлять менее полярная фигура.

– И вы решили послать меня?

– Не в официальном качестве, конечно. – В эту пору Шамрон не делал почти ничего в официальном качестве. – Но я буду себя куда уютнее чувствовать, если кто-то, кому я доверяю, будет в Вене наблюдать за состоянием дел.

– У нас же есть в Вене сотрудники службы.

– Да, но они докладывают Льву.

– Ведь он же шеф.

Шамрон закрыл глаза, словно ему напомнили о чем-то, что вызывало боль.

– У Льва сейчас так много разных проблем, что он не сможет уделить этому нужное внимание. Мальчишка-император в Дамаске издает вызывающие беспокойство звуки. Иранские муллы пытаются создать бомбу Аллаха, а Хамас превращает детей в бомбы и взрывает их на улицах Тель-Авива и Иерусалима. Маленький взрыв в Вене не вызовет заслуженного внимания, несмотря на то, что объектом был Эли Лавон.

Шамрон сочувственно смотрел на Габриеля поверх края кофейной чашечки.

– Я знаю, что у тебя нет желания ехать в Вену, особенно после того взрыва, но твой друг лежит в венской больнице, борясь за жизнь! Мне представляется, ты хотел бы знать, кто уложил его туда.

А Габриель подумал о наполовину законченном запрестольном образе Беллини в церкви Сан-Джованни-Кризостомо и почувствовал, как это уходит от него. Кьяра, отвернувшись от Шамрона, сейчас напряженно смотрела на него. Габриель постарался не встречаться с ней взглядом.

– Если ехать в Вену, – спокойно произнес он, – мне нужно стать другой личностью.

Шамрон передернул плечами, как бы говоря: существуют способы – очевидные способы, дорогой мальчик, – обойти столь несложную проблему, как крыша. Габриель ожидал именно такого ответа от Шамрона. И протянул ему руку.

Шамрон открыл свой портфель и вручил Габриелю серый конверт. Габриель вскрыл его и вытряхнул содержимое на кофейный столик: билеты на самолет, кожаный бумажник, израильский паспорт с многочисленными визами. Он открыл паспорт, и на него глянуло собственное лицо. У него было новое имя – Гидеон Аргов. Ему всегда нравилось имя Гидеон.

– А на что Гидеон живет?

Шамрон кивнул в сторону бумажника. Среди обычного содержимого бумажника – кредитных карточек, водительских прав, членских билетов оздоровительного клуба и видеоклуба – Габриель обнаружил визитную карточку:

Гидеон Аргов

Рекламации за период войны и справки

17, Менделе-стрит

Иерусалим 92147

Габриель поднял глаза на Шамрона.

– Я не знал, что у Эли есть контора в Иерусалиме.

– Теперь есть. Проверь номер.

Габриель отрицательно покачал головой.

– Я вам верю. А Лев об этом знает?

– Нет еще, но я намерен сказать ему, как только ты благополучно приземлишься в Вене.

– Значит, мы вводим в заблуждение австрияков и службу. Это впечатляет, даже когда исходит от вас, Ари.

Шамрон застенчиво улыбнулся. Габриель открыл обложку билета на самолет и поинтересовался своим маршрутом.

– Не думаю, чтобы тебе следовало лететь отсюда прямиком в Вену. Утром я вместе с тобой полечу в Тель-Авив – места у нас, конечно, будут не рядом. А ты развернешься и полетишь днем в Вену. Виза у тебя уже есть, так что никаких проблем не должно быть.

Габриель поднял глаза и с сомнением посмотрел на Шамрона.

– Если только австрияки не узнают меня в аэропорту и не потащат в отдельную комнату для оказания особого внимания.

– Такая возможность никогда не может быть исключена, но ведь прошло тринадцать лет. А кроме того, ты же недавно был в Вене. Я помню нашу встречу в конторе Эли в прошлом году по поводу угрозы, нависшей над жизнью его святейшества папы Павла Седьмого.

– Я возвращался в Вену, – признал Габриель, держа в руке фальшивый паспорт. – Но никогда таким образом и никогда через аэропорт.

Шамрон с тревогой следил поверх своей чашки кофе за тем, как Габриель складывал все снова в конверт.

– Так ты поедешь?

– Поеду, – мрачно произнес Габриель. – Надеюсь только, что Эли будет все еще жив, когда я туда доберусь.


Есть в жизни Габриеля моменты, фрагменты времени, которые он переносит на холст и вешает в погребе своего подсознания. К этой галерее памяти он добавил Кьяру такой, какой видел ее сейчас: она сидела в рембрандтском свете от уличных фонарей за окном их спальни, с голой грудью и волнами шелкового атласного одеяла на бедрах. Возникли и другие видения. Шамрон открыл им дверь, и Габриель, как всегда, бессилен был отбросить их. Возник Вадель Адель Цвайтер, тощий интеллигент в клетчатом пиджаке, которого Габриель убил в вестибюле многоквартирного дома в Риме. Возник Али Абдель Хамиди, погибший от руки Габриеля в проулке в Цюрихе, Махмуд аль-Хурани, старший брат Тарика аль-Хурани, которого Габриель убил выстрелом в глаз в Кельне, когда тот лежал в объятиях любовника.

Густая грива упала на груди Кьяры. Габриель протянул руку и осторожно убрал ее. Кьяра посмотрела на него. Было слишком темно, чтобы видеть цвет ее глаз, но Габриелю передавались ее мысли. Шамрон научил его угадывать чувства других людей, так же как Умберто Конти научил подражать старым мастерам. Габриель даже в объятиях любимой не мог прервать вечный поиск сигналов, упреждающих предательство.

Кьяра положила руки на грудь Габриеля. Он чувствовал, как бьется его сердце под ее прохладной ладонью.

– Не хочу я, чтоб ты ехал в Вену, – сказала она. – Там для тебя небезопасно. И именно Шамрон должен бы это знать.

– Шамрон прав. То было много лет назад.

– Да, но если ты поедешь туда и начнешь расспрашивать про взрыв, ты снова столкнешься с австрийской полицией и службами безопасности. Шамрон использует тебя, чтобы не выходить из игры. Он вовсе не заботится о твоих интересах.

– Ты говоришь как сподвижник Льва.

– Да я больше всего забочусь о тебе. – Она нагнулась и поцеловала его в губы. Ее губы были как цветок. – Не хочу я, чтобы ты ехал в Вену и погружался в прошлое. – После минутной паузы она добавила: – Я боюсь, что ты от меня уйдешь.

– К кому?

Она натянула одеяло на плечи и прикрыла грудь. Между ними встала тень Леи. Это Кьяра впустила ее в комнату. Кьяра говорила о Лее только в постели, надеясь, что Габриель там не станет ей лгать. Вся жизнь Габриеля была ложью, с любовницами же он всегда был мучительно честен. Он мог заниматься любовью с женщиной лишь в том случае, если она знала, что он убивал людей ради своей страны. Он никогда не лгал насчет Леи. Считал своим долгом честно говорить о ней даже женщинам, занявшим ее место в его постели.

– Ты хоть представляешь себе, как мне это тяжело? – спросила Кьяра. – Все знают про Лею. Она легенда службы, как и ты, и Шамрон. Как долго предстоит мне жить со страхом, что однажды ты решишь – больше так существовать ты не можешь?

– Чего же ты от меня хочешь?

– Женись на мне, Габриель. Оставайся в Венеции и восстанавливай картины. Скажи Шамрону, чтоб оставил тебя в покое. У тебя же все тело в шрамах. Разве ты недостаточно сделал для своей страны?

Он закрыл глаза. Перед ним открылась дверь галереи. Он нехотя вышел из нее и обнаружил, что стоит на улице в старом Еврейском квартале Вены с Леей и Дани. Они только что кончили обедать, идет снег. Лея нервничает. В баре ресторана был телевизор, и все время, пока они обедали, они смотрели, как иракские ракеты сыпались на Тель-Авив. Лее не терпится поскорее вернуться домой и позвонить матери. Она торопит Габриеля, чтобы тот не осматривал, как всегда, дно автомобиля. «Да ну же, Габриель, поторапливайся. Я хочу поговорить с мамой. Я хочу услышать ее голос». Он распрямляется, пристегивает Дани к его креслицу и целует Лею. Даже сейчас он все еще чувствует вкус оливок на ее губах. Он поворачивается и идет назад к собору, где в качестве крыши восстанавливает запрестольный образ, на котором запечатлены мученичества святого Штефана. Лея поворачивает ключ в замке. Мотор медлит включаться. Габриель стремительно поворачивается и кричит, чтобы она не включала мотор, но Лея не видит его, так как смотровое стекло запорошено снегом. Она снова поворачивает ключ, и Габриель взлетает в воздух…

Он подождал, пока картины, полные огня и крови, не поглотит тьма, тогда сказал Кьяре то, что она хотела услышать. Когда он вернется из Вены, он поедет навестить Лею в больнице и скажет ей, что полюбил другую женщину.

Лицо Кьяры потемнело.

– Я бы хотела, чтобы ты нашел другой путь.

– Я должен сказать ей правду, – сказал Габриель. – Меньшего она не заслуживает.

– А она поймет?

Габриель передернул плечами. У Леи была психопатическая депрессия. Врачи Леи считали, что в ее памяти, словно видеокассета, все время проигрывается взрыв. И не остается места для впечатлений или звуков реального мира. Габриеля часто интересовало, каким он запечатлелся Лее в тот вечер. Видела ли она, как он удалялся в направлении шпиля собора, почувствовала ли, когда он вытаскивал ее обгоревшее тело из огня? Он был уверен только в одном. Лея не желала с ним разговаривать. Она не сказала ему ни единого слова в течение тринадцати лет.

– Это нужно мне, – сказал он. – Я должен произнести эти слова. Я должен сказать ей правду про тебя. Мне нечего стыдиться, и я, безусловно, не стыжусь тебя.

Кьяра выпустила из рук одеяло и горячо поцеловала его. Габриель почувствовал, как напряглось ее тело, а в дыхании появился привкус желания. Потом он лежал рядом с ней и гладил ее волосы. Он не мог заснуть – не мог в эту ночь накануне возвращения в Вену. Но было тут и еще кое-что. У него было такое чувство, будто он только что совершил предательство. Будто он только что был в женщине, принадлежащей другому мужчине. Тут он понял, что мысленно уже стал Гидеоном Арговым. И Кьяра на секунду показалась ему чужой.

4

Вена

– Прошу паспорт.

Габриель положил его на стойку эмблемой вниз. Офицер устало посмотрел на потертую обложку и перелистал странички, пока не дошел до визы. И поставив еще один штамп – с более чем нужной силой, подумал Габриель, – вручил паспорт Габриелю. Тот сунул паспорт в карман и пошел по сверкающему залу прилетов, таща за собой чемодан на колесиках.

На улице он встал в очередь на такси. Было черным-черно и страшно холодно. Ветер гнал снег, и окрестные поля были накрыты сверкающим одеялом снега. До слуха Габриеля долетали обрывки немецкого с венским акцентом. В противоположность многим своим соотечественникам Габриель не чувствовал раздражения, слыша немецкую речь. Немецкий был его первым языком и оставался языком его снов. Он в совершенстве владел им и говорил, как его мать, с берлинским акцентом.

Он дошел до начала очереди. Подъехал темно-синий «мерседес», и, прежде чем сесть на заднее сиденье, Габриель запомнил регистрационный номер машины. Он поставил сумку на сиденье и назвал шоферу адрес на расстоянии нескольких улиц от отеля, где забронировал себе номер.

Через две-три минуты появился характерный силуэт Вены – огромное «чертово колесо» над парком Пратер, ярко освещенный шпиль собора Святого Штефана, царящий над Внутренним городом. В противоположность большинству европейских городов Вена осталась неиспорченной и не зараженной урбанистической болезнью. В самом деле, в ее внешнем виде и стиле жизни мало что изменилось по сравнению с прошлым веком, когда она была административным центром империи, охватывавшей всю Центральную Европу и Балканы. До сих пор можно было посидеть днем за пирожным со сливками «У Демеля» или за кофе, не спеша просматривая газету, «У Латманна» или в кафе «Централь». Во Внутреннем городе лучше было забыть об автомобиле и передвигаться на трамвае или пешком по сверкающим чистотой тротуарам вдоль домов в готическом стиле или стиле барокко и шикарных магазинов. Мужчины до сих пор носят здесь костюмы из лодена и тирольские шляпы с пером; женщины до сих пор считают модным ходить в платьях с облегающим лифом и широкой юбкой. Брамс сказал, что обосновался в Вене, так как предпочитал работать в деревне. «Вена так и осталась деревней», – подумал Габриель. С чисто деревенским презрением к переменам и деревенской неприязнью к пришлым людям. Для Габриеля Вена всегда будет городом, где обитают призраки.

Они подъехали к Рингштрассе, широкому бульвару, опоясывающему центр города. С мелькавших мимо фонарей Габриелю улыбался красивый Петер Метцлер, кандидат в канцлеры от крайне правой австрийской национальной партии. Это было время выборов, и бульвар был увешан сотнями избирательных плакатов. Хорошо обеспеченная кампания Метцлера явно не скупилась на расходы. Его лицо было всюду, его взгляда нельзя было избежать. И лозунгом его кампании было: «Eine Neue Ordnung für ein Neues Österreich!» – «Новый порядок для новой Австрии!» «Австрийцы, – подумал Габриель, – не способны лукавить».

Габриель расплатился с такси возле многоквартирного дома близ Оперы и прошел пешком небольшое расстояние до узкой улочки под названием Вайбурггассе. Похоже, никто не следовал за ним, хотя он знал, что опытных следопытов почти невозможно заметить. Он вошел в маленькую гостиницу. Консьерж при виде его израильского паспорта принял безутешный вид и прошептал несколько сочувственных слов насчет «этого жуткого взрыва в Еврейском квартале». Габриель, войдя в роль Гидеона Аргова, несколько минут поговорил с консьержем по-немецки, прежде чем подняться по лестнице в свой номер на втором этаже. В номере был деревянный медового цвета пол и французские двери, выходящие в затененный внутренний двор. Габриель задвинул занавеси и поставил сумку на кровать – на самое видное место. Прежде чем уйти, он пристроил к дверному косяку сигнальное устройство, которое подскажет ему, входил ли кто-то в комнату в его отсутствие.

Он вернулся в вестибюль. Консьерж встретил Габриеля такой улыбкой, точно не видел его пять лет, а не пять минут. Снаружи пошел снег. Габриель шагал по темным улицам Внутреннего города, проверяя, не идет ли кто-нибудь за ним. Он останавливался у витрин, чтобы посмотреть через плечо, заскакивал в телефонные будки и, делая вид, что звонит, обозревал окрестности. В газетном киоске он купил «Ди Прессе», затем через сто метров бросил газету в мусорный бак. Наконец, убедившись, что за ним не следят, он вошел в метро на Штефанплац.

Ему не надо было смотреть на ярко освещенные карты венской транспортной системы, так как он ее помнил. Он купил в автомате билет, прошел через турникет и спустился на платформу. Сел в вагон и запомнил лица окружающих. Через пять остановок, на Вестбанхоф, он пересел на линию № 6, в поезд, идущий на север. У венской Общей больницы была своя остановка метро. Эскалатор медленно вывез Габриеля на заснеженный четырехугольник, по которому надо было пройти к главному входу на Вэрингер-Гюртель, 18–20.

Больница находилась на этом участке в Западной Вене более трехсот лет. В 1693 году император Леопольд I, заботясь о бедственном положении нуждающихся, приказал построить Дом для бедняков и инвалидов. Век спустя император Иосиф II переименовал его в Общую больницу для немощных. Старое здание продолжает стоять на расстоянии двух-трех улиц на Альзерштрассе, но вокруг него несколько кварталов занял комплекс университетской больницы. Габриель хорошо ее знал.

Под портиком, на котором значилось: «Saluti et solatio aegrorum» («Лечить и утешать больных»), – стоял человек из посольства. Это был маленький, нервического вида дипломат по имени Цви. Он пожал Габриелю руку и, быстро посмотрев его паспорт и визитную карточку, выразил сочувствие по поводу смерти его двух коллег.

Они вошли в главный вестибюль. В нем не было никого, кроме старика с жидкой седой бороденкой, который сидел на краешке дивана, сдвинув колени и держа на них шляпу, точно путешественник в ожидании запаздывающего поезда. Он что-то бормотал себе под нос. Когда Габриель проходил мимо, старик поднял глаза, и их взгляды на мгновение встретились. Габриель вошел в стоявший в ожидании пассажиров лифт, и старик исчез за закрывшимися дверцами.

Когда дверцы лифта открылись на восьмом этаже, Габриель несколько успокоился, увидев высокого блондина-израильтянина в двойке и с торчащим из уха проводом. У входа в отделение интенсивной терапии стоял другой охранник. Третий – маленький, смуглый, в плохо сидящем костюме – находился у двери в палату Эли. Он отступил, давая возможность Габриелю и дипломату войти. Габриель приостановился и спросил, почему его не обыскали.

– Вы же с Цви. Мне не надо вас обыскивать.

Габриель вытянул руки:

– Обыщи меня.

Охранник склонил набок голову и стал обыскивать. Габриель сразу узнал методику обыска. Все делалось по правилам. Промежность была обследована более навязчиво, чем это необходимо, но Габриель ведь сам напросился. Когда с обыском было покончено, он сказал:

– Обыскивай всех, кто проходит в эту палату.

Цви, представитель посольства, наблюдал за происходившим. Теперь он уже явно не верил, что приезжий из Иерусалима действительно Гидеон Аргов из «Рекламаций за период войны и справок». Габриеля это не слишком волновало. По ту сторону двери лежал его друг в беспомощном состоянии. Лучше вызвать у кого-то раздражение, чем позволить, чтобы он умер из-за того, что ты решил смириться.

Он прошел следом за Цви в палату. Кровать стояла за стеклянной перегородкой. Пациент не был похож на Эли, но Габриель не удивился. Подобно большинству израильтян он видел, какую дань взимает бомба с человеческого тела. Лицо Эли было скрыто дыхательной маской, на глазах лежала марля, вся голова была забинтована. На открытых участках щек были видны глубокие порезы.

Синеглазая сестра с коротко остриженными черными волосами проверяла, как идет внутривенное вливание. Она посмотрела на стоявших в помещении визитеров, на миг встретилась взглядом с Габриелем и снова принялась за работу. Глаза ее не выдали ничего.

Цви, оставив на минуту Габриеля, подошел к стеклянной перегородке и сообщил, в каком состоянии находится его коллега. От взрывной волны пострадали все внутренние органы. В течение секунды ему под кожу будто двинули армию, сказал Цви, и она все порушила на своем пути. Эли подбросило в воздух на пятьдесят футов. У него треснул череп. Пострадал мозг – насколько серьезно, можно будет судить, лишь когда он придет в сознание. Его уже дважды оперировали, чтобы устранить большую опухоль на мозге.

– Мозг его функционирует, – в завершение сказал Цви, – но на данный момент жизнь поддерживают приборы.

– А почему у него глаза закрыты марлей?

– В них осколки стекла. Врачи сумели извлечь бо́льшую часть, но с полдюжины все еще там.

– Он может ослепнуть?

– Врачи не могут этого знать, пока к нему не вернется сознание, – сказал Цви. И пессимистически добавил: – Если оно вернется.

– Мне говорили, что шанс выжить у него один к двум.

Маленький дипломат покачал головой:

– Если ему повезет.

В комнату вошел доктор. Он взглянул на Габриеля, и Цви быстро кивнул, затем открыл стеклянную дверь и вошел в палату. Сестра отошла от кровати, и доктор занял ее место. А она обогнула кровать и встала возле стекла. Взгляд ее вторично встретился со взглядом Габриеля, затем она резким движением руки задернула занавеску. Габриель шел в коридор, Цви следовал за ним.

– Вы в порядке?

– Вполне. Мне просто нужно минутку побыть одному.

Дипломат вернулся в помещение для визитеров. А Габриель, сцепив руки за спиной, как солдат по команде «вольно», медленно пошел по знакомому коридору под гудение медицинских приборов. Он прошел мимо поста медсестер. Рядом с окном висел такой же банальный вид венской улицы. И запах был тот же – запах дезинфекции и смерти.

Он подошел к двери № 2602-С. Осторожно толкнул ее кончиками пальцев, и дверь тихо открылась. В комнате было темно и пусто. Габриель оглянулся через плечо. Медсестер видно не было. Он проскользнул внутрь и закрыл за собой дверь.

Он не стал включать свет и ждал, пока глаза привыкнут к темноте. Скоро комната прояснилась: пустая кровать, молчащие мониторы, обитое винилом кресло. Самое неудобное кресло во всей Вене. Он провел в этом кресле десять ночей, в основном без сна. И только раз к Лее вернулось сознание. Она спросила про Дани, и Габриель неразумно сказал ей правду. Слезы хлынули по ее израненным щекам. Больше она с ним ни разу не разговаривала.

– Вам не положено здесь быть.

Вздрогнув, Габриель быстро обернулся. Голос принадлежал сестре, которая минуту назад была у кровати Эли. Она произнесла это по-немецки. Он ответил на том же языке:

– Извините, я просто…

– Я знаю, чем вы занимаетесь. – Она помолчала. – Я помню вас.

Она прислонилась к двери, наклонила голову набок и сложила руки на груди. Не будь она в мешковатом костюме медсестры и со стетоскопом, висящим на шее, Габриель подумал бы, что она с ним флиртует.

– Ваша жена пострадала от взрыва бомбы года два-три назад. Я была тогда молодой медсестрой, только начинала. Я ночью дежурила у нее. Вы не помните?

Габриель с минуту смотрел на нее. И наконец произнес:

– Я убежден, что вы ошибаетесь. Я впервые в Вене. И я никогда не был женат. Извините, – поспешно добавил он и направился к двери. – Мне не следовало заходить сюда. Просто надо было немного собраться с мыслями.

Он стал проходить мимо нее. Она положила руку ему на локоть.

– Только скажите мне, – попросила медсестра. – Она жива?

– Кто?

– Ваша жена, конечно.

– Извините, – решительно произнес он, – но вы меня с кем-то путаете.

Она кивнула: «Как вам угодно». Ее синие глаза были влажны и блестели в полутьме.

– Он ваш друг – Эли Лавон?

– Да. Очень близкий друг. Мы работали вместе. Я живу в Иерусалиме.

– В Иерусалиме, – повторила она так, словно самый звук этого слова был ей приятен. – Мне б хотелось когда-нибудь побывать в Иерусалиме. Друзья считают, что я рехнулась. Ну, вы понимаете: самоубийцы с бомбами и все такое… – Голос ее замер. – А я все равно хочу туда.

– И надо поехать, – сказал Габриель. – Это удивительное место.

Она снова дотронулась до его локтя.

– Ваш приятель серьезно ранен. – Голос ее звучал сочувственно, с налетом печали. – У него впереди очень тяжелое время.

– А он выживет?

– Мне не разрешено отвечать на такие вопросы. Только врачи могут делать прогнозы. Но если хотите знать мое мнение: побудьте какое-то время с ним. Поговорите с ним. Неизвестно ведь, может, он и услышит вас.


Габриель пробыл еще час, глядя через стекло на неподвижное тело Эли. Вернулась медсестра. Она несколько минут проверяла признаки жизни у Эли, затем знаком дала Габриелю понять, чтобы он зашел в палату.

– Это против правил, – заговорщическим шепотом произнесла она. – Но я посторожу у двери.

Габриель не разговаривал с Эли – только держал его израненную опухшую руку. Никакие слова не могли описать ту боль, какую он чувствовал, глядя на второго близкого человека, лежавшего в венской больнице. Минут через пять медсестра вернулась, положила руку Габриелю на плечо и сказала, что пора уходить. В коридоре она сказала, что ее зовут Маргерите.

– Я работаю завтра вечером, – сказала она. – Надеюсь увидеть вас тогда.

Цви уехал; на дежурство явились новые охранники. Габриель спустился на лифте в вестибюль и вышел на улицу. Ночь стала ужасающе холодной. Он сунул руки в карманы пальто и ускорил шаг. Он только собрался спуститься по эскалатору на станцию метро, как почувствовал, что кто-то дотронулся до его локтя. Обернулся, ожидая увидеть Маргерите, но вместо нее оказался лицом к лицу со стариком, которого видел в вестибюле.

– Я слышал, как вы говорили на иврите с тем человеком из посольства. – Старик с трудом говорил на венском диалекте немецкого, глаза его были широко раскрыты и влажны. – Вы израильтянин, да? Друг Эли Лавона? – И не дожидаясь ответа, произнес: – Меня зовут Макс Клайн, и это я во всем виноват. Пожалуйста, поверьте. Это все моя вина.

5

Вена

Макс Клайн жил в приятном старом районе за Рингштрассе, куда можно было добраться трамваем. Это был красивый старый бидермейеровский дом с проходом в большой темный внутренний двор. Второй проход приводил в маленький аккуратный вестибюль. Габриель провел взглядом по списку жильцов. В середине списка он увидел: «М. Клайн – ЗВ». Лифта не было. Клайн, цепляясь за деревянные перила и с трудом передвигая ноги по затертой ковровой дорожке, упорно шагал наверх. На третьем этаже было три деревянных двери с «глазками». Направляясь к той, что была справа, Клайн достал из кармана пальто связку ключей. Рука его так дрожала, что ключи звенели, словно он играл на ударном инструменте.

Он открыл дверь и вошел в квартиру. Габриель остановился у порога. Ему пришло в голову, когда он сидел рядом с Клайном в трамвае, что в нынешних обстоятельствах не стоит ему ни с кем связываться. Опыт и тяжелые уроки научили его тому, что даже восьмидесятилетний еврей может явиться потенциальной угрозой. Однако если Габриель и почувствовал тревогу, она быстро исчезла, когда он увидел, как Клайн стал зажигать все источники света в квартире. «Человек, расставляющий западню, так не поступает», – подумал он. Макс Клайн был явно напуган.

Габриель вошел следом за ним в квартиру и закрыл дверь. При ярком свете он наконец мог как следует разглядеть Клайна. Красные слезящиеся глаза увеличивали очки с толстыми стеклами в черной оправе. Редкая седая бороденка не могла скрыть темных печеночных пятен на щеках. Габриель понял – даже прежде чем Клайн сказал ему об этом, – что он из выживших. Голод – как пули и огонь – оставляет свои следы. Габриель видел такие лица в своем городке в долине Джезрил. Видел он эти признаки и на лицах родителей.

– Я приготовлю чай, – объявил Клайн, прежде чем исчезнуть за двойными дверями, ведущими на кухню.

«Чай в полночь», – подумал Габриель.

Вечер предстоял долгий. Габриель подошел к окну и раздвинул ставни. Снег перестал идти, и на улице было пусто. Он сел. Комната напомнила ему кабинет Эли: высокий бидермейеровский потолок, книги, сваленные на полках. Изящный интеллектуальный беспорядок.

Клайн вернулся и поставил на низкий столик серебряный чайный сервиз. Он сел напротив Габриеля и с минуту молча смотрел на него.

– Вы отлично говорите по-немецки, – наконец произнес он. – Собственно, вы говорите, как берлинец.

– Моя мама родом из Берлина, – признался Габриель, – но родился я в Израиле.

Клайн внимательно изучал его, словно искал отголоски тех лет. Затем вопросительно поднял руки ладонями вверх, как бы приглашая продолжать. Где она? Как выжила? Была ли в лагере?

– Мои родители оставались в Берлине и были со временем отправлены в лагеря, – сказал Габриель. – Мой дед был довольно известным художником. Он никогда не верил, что немцы, которых он причислял к самым цивилизованным народам на земле, дойдут до того, до чего они дошли.

– Какая фамилия была у вашего деда?

– Франкель, – сказал Габриель, опять-таки склоняясь к правде. – Виктор Франкель.

Клайн медленно кивнул, давая понять, что знает эту фамилию.

– О да. Я видел его работы. Он был учеником Бекмана, верно? Очень был талантливый.

– Да, верно. Нацисты объявили его работы упадочными, и многое было уничтожено. Он также лишился работы в Институте искусств, где преподавал в Берлине.

– Но остался в искусстве. – Клайн покачал головой. – Никто не верил, что такое может быть. – Он помолчал, думая о чем-то другом. – Так что же случилось с вашими родителями?

– Их депортировали в Аушвиц. Маму отправили в женский лагерь в Биркенау, и она умудрилась прожить там более двух лет, а потом их освободили.

– А ваши дед и бабушка?

– Их сразу же отправили в газовую камеру.

– Дату помните?

– По-моему, это было в январе сорок третьего года, – сказал Габриель.

Клайн прикрыл глаза.

– Что-то связано с этой датой, герр Клайн?

– Да, – с отсутствующим видом произнес Клайн. – Я был там в ту ночь, когда их привезли из Берлина. Я очень хорошо это помню. Видите ли, мистер Аргов, я был скрипачом в оркестре лагеря Аушвиц. Я играл музыку дьявола в оркестре проклятых. Я исполнял серенады обреченным, медленно шагавшим к газовым камерам.

На лице Габриеля ничего не отразилось. А Макс Клайн явно страдал от огромного чувства вины. Он считал, что в какой-то мере повинен в смерти тех, кто проходил мимо него по пути в газовые камеры. Это было, конечно, безумием. Он был виновен не более, чем те евреи, которые, как рабы, работали на заводах или на полях Аушвица, чтобы прожить лишний день.

– Но вы ведь не поэтому остановили меня сегодня вечером в больнице. Вы хотели рассказать мне что-то о бомбе в «Рекламациях за период войны и справках».

Клайн утвердительно кивнул.

– Как я уже сказал, в этом виноват я. Это я повинен в смерти тех двух прелестных девушек. Из-за меня ваш друг Эли Лавон лежит сейчас в больнице на грани смерти.

– Вы хотите сказать, что это вы подложили бомбу? – Габриель намеренно задал вопрос таким тоном, что было ясно: он не верит этому. Вопрос должен был звучать – да и прозвучал – нелепо.

– Конечно, нет! – возмутился Клайн. – Но боюсь, я породил ряд событий, которые и побудили других подложить ее.

– Почему бы вам не рассказать мне все, что вам известно, мистер Клайн. И уж я буду судить, кто тут виноват.

– Судить может лишь Бог! – сказал Клайн.

– Пожалуй, но иногда даже Господу Богу надо помочь.

Клайн улыбнулся и стал разливать чай. Затем рассказал все с самого начала. Габриель терпеливо слушал и не торопил рассказчика. Эли Лавон повел бы себя так же. «Память у стариков – все равно что гора фарфоровой посуды, – любил говорить Лавон. – Если попытаешься вытащить тарелку из середины, вся гора обрушится».


Квартира принадлежала отцу Клайна. До войны он жил там вместе с родителями и двумя младшими сестрами. Его отец – Соломон – был преуспевающим торговцем текстилем, и Клайны жили неплохо, как высшие слои среднего класса: днем – штрудели в лучших кафе Вены, вечером – театр или опера, летом – скромная семейная вилла на юге страны. Молодой Макс Клайн был многообещающим скрипачом. «Заметьте: еще не готовым играть в симфоническом оркестре или в опере, мистер Аргов, но уже достаточно хорошим скрипачом, чтобы играть в маленьких венских камерных оркестрах».

– Мой отец, даже устав после работы, редко пропускал мои выступления. – Клайн улыбнулся, вспоминая, как отец слушал его. – Он чрезвычайно гордился тем, что его сын – венский музыкант.

Их идиллическому миру пришел конец внезапно, 12 марта 1938 года. Это была суббота – Клайн точно помнил, и для большинства австрийцев появление солдат вермахта на улицах Вены было праздником.

– Но не для евреев, мистер Аргов… для нас это было лишь источником страха.

И самые большие опасения быстро реализовались. В Германии наступление на евреев происходило постепенно. А в Австрии это произошло мгновенно и жестоко. За несколько дней все принадлежавшие евреям предприятия и магазины были помечены красной краской. К любому нееврею, подходившему к такому магазину, приставали чернорубашечники и эсэсовцы. Многих заставляли носить плакаты с надписью: «Я, арийская свинья, покупал в еврейской лавке». Евреям запретили иметь собственность, работать в любой области или нанимать кого-либо, заходить в рестораны или кафе, гулять в венских парках. Евреям запрещено было держать в домах печатные машинки или радио, поскольку таким образом они могли установить связь с внешним миром. Евреев вытаскивали из домов и из синагог и избивали на улицах.

– Четырнадцатого марта гестаповцы ворвались сюда, в нашу квартиру, и забрали бо́льшую часть наших ценностей: ковры, серебро, картины, даже подсвечник для шабата.[10] Меня с отцом арестовали и заставили мыть тротуары горячей водой и зубной щеткой. Раввина вытащили из синагоги на улицу и на глазах у ликующей толпы австрийцев вырвали ему бороду. Я попытался было вмешаться и остановить их, так меня избили чуть не до смерти. В больницу меня, конечно, отвезти не могли. По новым законам это было запрещено.

Меньше чем за неделю еврейская община в Австрии, одна из самых влиятельных во всей Европе, была разгромлена – центры общины и еврейские общества были закрыты, руководители посажены в тюрьму, синагоги закрыты, молитвенные книги сожжены на кострах. Первого апреля сто известных общественных деятелей и деловых людей были отправлены в Дахау. Пятьсот евреев предпочли умереть, лишь бы больше ни одного дня не терпеть унижений от нацистов и их австрийских союзников – в том числе семья из четырех человек, жившая рядом с Клайнами.

– Они убивали себя друг за другом, – сказал Клайн. – Я лежал в постели и все слышал. Выстрел – вслед за ним рыдания. Снова выстрел – снова рыдания. После четвертого выстрела уже некому было плакать, кроме меня.

Больше половины членов общины решили уехать из Австрии в другие страны. Среди них был и Макс Клайн. Он получил голландскую визу и переехал туда в 1939 году. Меньше чем через год он снова окажется под нацистским сапогом.

– Мой отец решил остаться в Вене, – сказал Клайн. – Понимаете, он верил в силу закона. Он считал, что если не будет нарушать закон, то все будет в порядке и буря постепенно уляжется. А стало, конечно, хуже, и когда он наконец решил уехать, было уже поздно.

Клайн попытался налить себе еще чаю, но рука у него сильно тряслась. Габриель налил ему чай и осторожно осведомился, что стало с его родителями и двумя сестрами.

– Осенью сорок первого года их отправили в Польшу и поместили в еврейское гетто в Лодзи. В январе сорок второго года их перевезли в последний раз в лагерь Челмно для уничтожения.

– Ну, а вы?

Клайн горько усмехнулся:

– А я? Та же доля, только другой конец. В июне сорок второго года был арестован в Амстердаме, потом отправлен на восток – в Аушвиц. На железнодорожной платформе, полумертвый от голода и жажды, я услышал голос. Мужчина в тюремной робе спрашивал, нет ли среди приехавших на поезде музыкантов.

Клайн ухватился за этот голос, как утопающий за соломинку. «Я скрипач», – сказал он человеку в полосатой одежде. «А у вас есть инструмент?» Клайн приподнял потрепанный футляр: единственное, что он взял с собой из Вестерборка. «Пошли со мной. Сегодня у вас счастливый день».

– Счастливый день, – с отсутствующим видом повторил Клайн. – Следующие два с половиной года я и мои коллеги играли, когда больше миллиона человек растаяли дымом в небесах. Мы играли на отборочной платформе, помогая нацистам создать у вновь прибывших впечатление, что они приехали в приятное место. Мы играли, когда ходячие мертвецы шли в раздевалки. Мы играли на дворе во время бесконечных перекличек. Утром мы играли, когда узники отправлялись на работу, и к вечеру, когда они, спотыкаясь, смертельно усталые, плелись в свои бараки, мы тоже играли. Мы играли даже перед казнями. По воскресеньям мы играли для коменданта и его команды. Самоубийства постоянно разрежали наши ряды. Вскоре один только я работал на платформе, выискивая музыкантов, чтобы пополнить оркестр.

Однажды воскресным днем – «Это было где-то летом сорок второго года, но извините, мистер Аргов, я не помню точно числа» – Клайн шел к себе в барак после воскресного концерта. Сзади к нему подошел офицер СС и швырнул его на землю. Клайн поднимается на ноги и стоит по стойке «смирно», избегая встречаться взглядом с эсэсовцем. Он все же видит его лицо и понимает, что встречался с этим человеком раньше. Это было в Вене, в Центральном бюро по эмиграции евреев, но в тот день этот человек был в отличном сером костюме и стоял рядом не с кем другим, как с Адольфом Гитлером.

– Штурмбаннфюрер сказал мне, что хотел бы провести один эксперимент, – продолжал Клайн. – И приказал сыграть сонату Брамса номер один для скрипки и рояля. Я вынимаю скрипку из футляра и начинаю играть. Мимо проходит один заключенный. Штурмбаннфюрер просит его назвать пьесу, которую я играю. Заключенный говорит, что не знает. Штурмбаннфюрер вытаскивает револьвер из кобуры и стреляет заключенному в голову. Он подзывает другого заключенного и задает ему тот же вопрос: «Какую пьесу играет этот великолепный скрипач?» И так продолжается целый час. Тех, кто не знает, он приканчивает выстрелом в голову. Когда он кончил развлекаться, у моих ног лежало пятнадцать трупов. Утолив свою жажду еврейской крови, мужчина в черной форме улыбается и уходит. А я лег среди мертвецов и прочитал молитву по умершим – каддиш.


Клайн позволил себе помолчать – долго и глухо. На улице с ревом промчалась машина. Клайн поднял голову и снова заговорил. Он еще не был готов увязать зверство в Аушвице со взрывом в «Рекламациях за период войны и справках», хотя Габриель уже отчетливо понимал, как развернется рассказ. Клайн продолжил, следуя хронологии, вытаскивая по одному фарфоровому блюду, как сказал бы Лавон. Выживание в Аушвице. Освобождение. Возвращение в Вену.

Община евреев до войны состояла из 185 тысяч человек. Шестьдесят пять тысяч погибли в холокосте. В 1945 году тысяча семьсот выживших вернулись в Вену, где их встретила неприкрытая враждебность и новая волна антисемитизма. Те, кто эмигрировал под дулом немецкого пистолета, боялись возвращаться. Просьбы о финансовом возмещении встречались молчанием, или просителей ехидно отсылали в Берлин. Клайн, вернувшись в свой дом во Втором округе, обнаружил, что в их квартире живет австрийская семья. Когда он попросил их выехать, они отказались. Понадобилось десять лет, чтобы они наконец освободили квартиру. Что же до текстильного предприятия его отца, Клайн его лишился, не получив никакого возмещения. Друзья уговаривали его переехать в Израиль или в Америку. Клайн отказывался. Он поклялся остаться в Вене – как живой, дышащий, передвигающийся памятник тем, кого отсюда изгнали или кто погиб в лагерях смерти. Он оставил свою скрипку в Аушвице и никогда больше не играл. На жизнь он зарабатывал, работая продавцом в галантерейном магазине, а потом – страховым агентом. В 1995 году, в связи с пятидесятилетием окончания войны, правительство согласилось выплатить оставшимся в живых австрийским евреям шесть тысяч долларов каждому. Клайн показал Габриелю чек. Он так и не обналичил его.

– Не хочу я их денег, – сказал он. – Шесть тысяч долларов? За что? За моих мать и отца? За моих двух сестер? За мой дом? За то, что у меня было? Шесть тысяч долларов?

Он бросил чек на стол. Габриель украдкой посмотрел на часы и увидел, что половина третьего ночи. Клайн уже закруглялся. Габриель еле удержался, чтобы не поторопить его: из боязни, что старик при его состоянии может сбиться и придется начинать все сначала.

– Два месяца назад я зашел в кафе «Централь» выпить кофе. Меня посадили за прелестный столик у колонны. Я заказал «Фаризер». – Он помолчал и поднял брови. – Вы знаете, что такое «Фаризер», мистер Аргов? Это кофе со взбитыми сливками, который подают с рюмочкой рома. – И поспешил извиниться за то, что пил ликер: – Понимаете, это происходило в конце дня и было холодно.

В кафе входит мужчина, высокий, хорошо одетый, на несколько лет старше Клайна. «Австриец старой закалки, если вы знаете, что я хочу сказать, мистер Аргов». В его походке чувствуется высокомерие, что побуждает Клайна опустить газету. Официант спешит через весь зал, чтобы встретить его. Официант стискивает руки, переминается с ноги на ногу, точно школьник, которому не терпится пописать. «Добрый вечер, герр Фогель. Так приятно вас видеть сегодня. Я уж думал, вы сегодня не появитесь. Ваш обычный столик? Попробую угадать: „Айншпеннер“? А как насчет чего-нибудь сладенького? Мне говорили, что сегодня замечательный „Захерторте“, герр Фогель…»

Тут пожилой мужчина произносит несколько слов, и Макс Клайн чувствует, как у него леденеет спина. Это же тот самый голос, что приказывал ему играть Брамса в Аушвице, тот же голос, что спокойно спрашивал у его товарищей по заключению, какую пьесу играют, а не то… И сейчас перед ним стоял этот убийца, здоровый и благополучный, и заказывал в кафе «Централь» «Айншпеннер» и «Захерторте».

– Я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, – сказал Клайн. – Я бросил деньги на столик и выскочил на улицу. Взглянул в окно и увидел, что чудовище по имени герр Фогель читает газету. Такое было впечатление, будто мы вовсе и не встречались.

Габриель удержался и не спросил, почему Клайн мог быть так уверен, что мужчина из кафе «Централь» был тем человеком, которого он видел в Аушвице шестьдесят лет назад. Но прав или не прав Клайн, было не столь уж важно по сравнению с тем, что произошло потом. Габриель не собирался сидеть и ждать дальнейшего разворота событий – во всяком случае, не в три часа ночи, поэтому он взял бразды правления в свои руки.

– И поняв это, что же вы предприняли, герр Клайн?

– Как вы могли предположить, я стал регулярным посетителем кафе «Централь». Вскоре и ко мне стали обращаться по имени. Вскоре и у меня появился мой обычный столик, как раз рядом с досточтимым герром Фогелем. Мы начали желать друг другу доброго дня. Иногда, прочитав газеты, мы обменивались соображениями о политике или международных событиях. Несмотря на возраст, ум у него был острый. Он сообщил мне, что занимается бизнесом, какими-то там инвестициями.

– И когда вы все это узнали, попив рядом с ним кофе, вы пошли к Эли Лавону в «Рекламации за период войны и справки»?

Клайн медленно кивнул.

– Он выслушал меня и пообещал вникнуть. А пока попросил меня не ходить больше пить кофе в кафе «Централь». Я был против. Я боялся, что Фогель опять ускользнет. Но поступил так, как просил ваш приятель.

– А что дальше?

– Прошло две-три недели. Наконец мне позвонили. Это была одна из девушек, работавших в конторе, – американка по имени Сара. Она сообщила, что у Эли Лавона есть для меня новости. И попросила прийти в контору на другое утро в десять часов. Я сказал, что приду, и повесил трубку.

– Когда это было?

– В день взрыва.

– Вы что-либо рассказали об этом полиции?

Клайн отрицательно покачал головой.

– Мистер Аргов, я не слишком люблю австрийцев в форме. А кроме того, я хорошо знаю, насколько плохо моя страна занимается преследованием военных преступников. Поэтому я молчал. Я пошел в венскую Общую больницу и стал наблюдать за израильскими официальными лицами, приходившими туда. Когда приехал посол, я попытался подойти к нему, но охрана оттолкнула меня. Итак, я ждал, пока появится человек, к которому можно обратиться. Вы показались мне таким человеком. Вы такой человек, мистер Аргов?


Многоквартирный дом через улицу бы почти точно таким, как и тот, в котором жил Макс Клайн. На втором этаже у темного окна стоял мужчина с камерой. Он нацелил телефотолинзы на мужчину, вышедшего из прохода у дома Клайна и свернувшего на улицу. Человек с фотоаппаратом сделал несколько снимков, затем опустил камеру и сел к магнитофону. В темноте он не сразу отыскал кнопку включения.

«Итак, я ждал, пока появится человек, к которому можно обратиться. Вы показались мне таким человеком. Вы такой человек, мистер Аргов?»

«Да, герр Клайн. Я нужный вам человек. Не волнуйтесь, я вам помогу».

«Ничего этого не случилось бы, если бы не я. Те девушки погибли из-за меня. Эли Лавон лежит сейчас в больнице из-за меня».

«Это не так. Ничего дурного вы не сделали. Но принимая во внимание то, что произошло, я беспокоюсь за вашу безопасность».

«Я тоже».

«Кто-нибудь следовал за вами?»

«Насколько я могу судить, – нет, но я не уверен, что знал бы, если бы это было так».

«Вы получали какие-нибудь угрозы по телефону?» «Нет».

«Кто-нибудь вступал с вами в контакт после взрыва?»

«Только один человек – женщина по имени Ренате Хофманн».

Стоп. Перекрутить. Включить.

«Только один человек – женщина по имени Ренате Хофманн».

«Вы ее знаете?»

«Нет, я никогда о ней не слышал».

«Вы разговаривали с ней?»

«Нет, она оставила сообщение на моем автоответчике».

«Чего она хотела?»

«Поговорить».

«Она оставила свой номер?»

«Да, я записал его. Подождите минутку. Да, вот он. Ренате Хофманн – пять-три-три-один-девять-ноль-семь».

Стоп. Перекрутить. Включить.

«Ренате Хофманн – пять-три-три-один-девять-ноль-семь».

Стоп.

6

Вена

Объединение за лучшую Австрию по всем признакам выглядело благородной, но в конечном счете бесполезной организацией. Помещалось оно во Втором округе на втором этаже старой развалюхи-склада с закопченными окнами, выходящими на железнодорожное депо. Сотрудники сидели в открытом общем помещении, которое невозможно было толком обогреть. Приехав туда на следующее утро, Габриель увидел, что большинство сотрудников сидят в толстых свитерах и шерстяных шапочках.

Ренате Хофманн была юридическим директором Объединения. Габриель позвонил ей рано утром, представившись как Гидеон Аргов из Иерусалима, и рассказал о своей встрече накануне вечером с Максом Клайном. Ренате Хофманн поспешно согласилась с ним встретиться и тут же прервала связь, словно опасалась обсуждать этот вопрос по телефону.

У нее был крохотный кабинетик. Когда Габриеля провели к ней, Ренате говорила по телефону. Кончиком изгрызенной ручки она указала ему на пустой стул. Через минуту она закончила разговор и встала, чтобы поздороваться. Ренате была высокая и одета лучше остальных: черный свитер и черная юбка, черные чулки и черные туфли без каблуков. У нее были соломенные волосы, не доходившие до квадратных атлетических плеч. Расчесанные набок, они естественно падали на лицо, и она левой рукой придерживала свисавшую прядь, а правой обменялась крепким рукопожатием с Габриелем. Пальцы у нее были без колец, на приятном лице не было макияжа, и пахло от нее лишь табаком. Габриель прикинул, что ей, должно быть, нет еще и тридцати пяти.

Они снова сели, и она задала ряд по-адвокатски коротких вопросов. Как давно вы знаете Эли Лавона? Как вы нашли Макса Клайна? Насколько подробно он вам все рассказал? Когда вы приехали в Вену? С кем вы встречались? Обсуждали ли вы этот вопрос с австрийскими властями? А с чиновниками израильского посольства? Габриель чувствовал себя кем-то вроде подсудимого на суде, однако отвечал он как можно вежливее и точнее.

Ренате Хофманн, закончив свой допрос, с минуту скептически смотрела на него. Затем она вдруг поднялась и стала надевать длинное серое пальто с чересчур квадратными плечами.

– Куда мы направляемся?

– Пошли пройдемся.

Габриель бросил взгляд в закопченные окна и увидел, что идет мелкий снег. Ренате Хофманн сунула несколько папок в кожаную сумку и перебросила ее через плечо.

– Поверьте, – сказала она, чувствуя его сомнения, – лучше будет, если мы прогуляемся.


Ренате Хофманн на обледенелых дорожках «Аугартена» рассказала Габриелю, как она стала самым ценным помощником Эли Лавона в Вене. Окончив Венский университет с лучшими отметками своего курса, она стала работать в конторе государственного прокурора Австрии, где с отличием прослужила семь лет. Затем пять лет назад она ушла оттуда, сказав друзьям и коллегам, что хочет быть свободной и заниматься частной практикой. На самом же деле Ренате Хофманн решила, что не может больше работать на правительство, которое меньше заботится о правосудии, чем о защите интересов государства и его наиболее влиятельных граждан.

Побудило ее к этому дело Веллера. Веллер был детективом государственной полиции, любившим с помощью пыток выбивать признания из заключенных и вершить суд самолично, когда настоящий суд не устраивал его. Ренате Хофманн пыталась выставить против него обвинение, когда умер находившийся на его попечении беженец-нигериец. Нигериец был обнаружен связанным, с кляпом во рту, и на нем были следы неоднократных ударов, – умер он от удушья. Начальство встало на сторону Веллера, и дело было прекращено.

Устав бороться с истеблишментом изнутри, Ренате Хофманн пришла к выводу, что борьбу лучше вести снаружи. Она открыла небольшую юридическую контору, чтобы иметь возможность оплачивать счета, но большую часть времени и своей энергии посвящала Объединению за лучшую Австрию, группе реформаторов, решивших пробудить страну и вытащить ее из коллективной амнезии касательно ее нацистского прошлого. Одновременно она втихую установила союз с Эли Лавоном и его «Рекламациями за период войны и справками». У Ренате Хофманн до сих пор сохранились друзья среди чиновничества, готовые оказывать ей услуги. Эти друзья давали ей доступ к важной государственной статистике и архивам, закрытым для Лавона.

– Почему такая секретность? – спросил Габриель. – Нежелание говорить по телефону? Долгие прогулки по парку в ужасную погоду?

– Потому что это Австрия, мистер Аргов. Нечего и говорить: то, чем мы занимаемся, непопулярно во многих слоях австрийского общества, как была непопулярна и деятельность Эли. – Она поймала себя на том, что употребила прошедшее время и поспешила извиниться. – Крайне правые в этой стране не любят нас, а они широко представлены и в полиции, и в органах безопасности.

Она смахнула снежную крупу с парковой скамейки и села.

– Он рассказал мне о Максе Клайне и о том мужчине, которого Клайн видел в кафе «Централь», – герре Фогеле. Мягко говоря, я скептически к этому отнеслась, но, желая оказать услугу Эли, решила все же проверить.

– И что же вы обнаружили?

– Его зовут Людвиг Фогель. Он президент некой компании под названием «Торговая и Инвестиционная корпорация Дунайской долины». Компания была основана в начале шестидесятых, через несколько лет после того, как Австрия освободилась от военной оккупации. Фогель импортировал в Австрию продукцию из-за границы и служил австрийским представителем компаний, желающих вести здесь дела, особенно немецких и американских. Когда в семидесятых австрийская экономика пошла в гору, Фогель был в состоянии полностью воспользоваться ситуацией. Его фирма предоставила капитал для сотен проектов. Сейчас он владеет существенными пакетами акций многих наиболее прибыльных корпораций Австрии, а также мажоритарным пакетом акций трех крупнейших банков Вены.

– Какого он возраста?

– Он родился в маленькой деревушке в Верхней Австрии в тысяча девятьсот двадцать пятом году и был крещен в местной католической церкви. Его отец был простым рабочим. Судя по всему, семья была достаточно бедная. Когда Людвигу было двенадцать лет, его младший брат умер от воспаления легких. А через два года умерла и мать, от скарлатины.

– В двадцать пятом? Значит, в сорок втором году ему было всего семнадцать лет – слишком молод, чтобы стать штурмбаннфюрером СС.

– Верно. И судя по информации, которую я откопала о его прошлом, он не был в СС.

– Что за информация?

Она понизила голос и придвинулась к Габриелю. Он почувствовал кофейный аромат.

– Ранее я иногда считала необходимым заглянуть в папки, хранящиеся в Австрийском государственном архиве. У меня по-прежнему есть там контакты – люди, готовые помочь при определенных обстоятельствах. Я позвонила одному из моих контактов, и этот человек любезно согласился сделать для меня фотокопию послужного списка Людвига Фогеля в вермахте.

– В вермахте?

Она кивнула и смахнула снежную крупу с плеч.

– Согласно документам Государственного архива, Фогель был призван в армию в конце сорок четвертого года, когда ему исполнилось девятнадцать лет, и направлен в Германию служить в обороне рейха. Он сражался с русскими в битве за Берлин и умудрился выжить. В последние часы войны он бежал на Запад и сдался американцам. Его отправили в американский лагерь для интернированных, находившийся к югу от Берлина, но он сумел вернуться в Австрию. Похоже, то, что он бежал от американцев, не было ему засчитано, потому что с сорок шестого года и до подписания договора об Австрийском государстве в пятьдесят пятом году он работал гражданским служащим в американской оккупационной администрации.

Габриель проницательно посмотрел на нее.

– У американцев? Чем же он занимался?

– Для начала работал клерком в штабе, а потом стал офицером связи между американцами и еще не оперившимся австрийским правительством.

– Он женат? Есть дети?

– Вечный холостяк.

– Попадал ли он в неприятности? Были ли у него финансовые неполадки? Гражданские иски? Хоть что-либо?

– На удивление, чист. У меня есть еще один знакомый в государственной полиции. Я попросила его проверить Фогеля. Он ничего не откопал, что поразительно. Видите ли, почти на каждого известного в Австрии гражданина у государственной полиции есть досье. Но не на Людвига Фогеля.

– А что известно о его политических взглядах?

Ренате Хофманн долго озирала окрестности, прежде чем ответить.

– Я задавала тот же вопрос некоторым моим контактерам в наиболее смелых венских газетах и журналах, тех, что не желают следовать линии правительства. Оказывается, Людвиг Фогель – основной финансовый кормилец австрийской национальной партии. Собственно, кампания самого Петера Метцлера велась на его деньги. – Она на минуту умолкла, чтобы закурить сигарету. Рука ее дрожала от холода. – Не знаю, следили ли вы за нашей кампанией, да только если в ближайшие три недели не произойдет резких изменений, Петер Метцлер будет очередным канцлером Австрии.

Габриель сидел молча, переваривая полученную информацию. Ренате Хофманн затянулась один раз сигаретой и швырнула ее в грязный снег.

– Вы спросили меня, почему мы отправились на улицу в такую погоду, мистер Аргов. Теперь вы знаете почему.


Она без предупреждения встала и пошла. Габриель поднялся на ноги и последовал за ней. «Успокойся, – подумал он. – Интересное предположение, привлекательное стечение обстоятельств, но нет доказательств и есть один существенный, исключающий все это факт. Судя по досье, имеющемуся в государственной полиции, Людвиг Фогель никак не мог быть тем, кого винил в случившемся Макс Клайн».

– Мог ли Фогель знать, что Эли расследует его прошлое?

– Я думала над такой возможностью, – сказала Ренате Хофманн. – Я полагаю, кто-то в государственном архиве или в государственной полиции мог сообщить ему, что я копаю.

– Даже если Людвиг Фогель действительно тот, кого Макс Клайн видел в Аушвице, что может ждать его сейчас, через шестьдесят лет после совершенного преступления?

– В Австрии? Почти ничего. По преследованию военных преступников счет у Австрии позорный. С моей точки зрения, это практически безопасный приют для нацистских военных преступников. Вы когда-нибудь слышали о докторе Хайнрихе Гроссе?

Габриель отрицательно покачал головой. Хайнрих Гросс, сказала она, был врачом в клинике «Ам Шпигельгрунд» для умственно отсталых детей. Во время войны клиника была центром эвтаназии, где вовсю применялась нацистская доктрина уничтожения «патологического генотипа». Там было умерщвлено почти восемьсот детей. После войны Гросс стал известным педиатром-неврологом. Большую часть своих исследований он проводил на мозгах, взятых у жертв «Ам Шпигельгрунда», которые он хранил в разработанной им «библиотеке мозгов». В 2000 году федеральный прокурор Австрии наконец решил, что пора привлечь Гросса к суду. Он был обвинен в соучастии в убийстве девяти детей в «Ам Шпигельгрунде», и начался суд.

– Через час после начала процесса судья признал, что Гросс страдает от слабоумия в начальной стадии и не в состоянии защищать себя в суде, – сказала Ренате Хофманн. – Он приостановил судопроизводство на неопределенное время. Доктор Гросс поднялся, улыбнулся своему адвокату и вышел из зала суда. На ступенях здания суда он побеседовал с репортерами о своем деле. Было совершенно ясно, что доктор Гросс был полностью в здравом уме.

– Ваша точка зрения?

– Австрийская политическая элита и юридическая система страны не одно десятилетие защищали доктора Гросса. Он был влиятельным членом социал-демократической партии и даже судебным психиатром. В венском медицинском сообществе все знали источник так называемой «библиотеки мозгов» доброго доктора и все знали, чем он занимался во время войны. Человек вроде Людвига Фогеля, даже если бы его обвинили во лжи, мог ожидать, что с ним поступят так же. Шансы, что его когда-либо предадут суду в Австрии за совершенные преступления, равны нулю.

– Предположим, он знал, что Эли ведет расследование? Чего было ему бояться?

– Ничего, кроме того, что про него узнают, а это малоприятно.

– Вы знаете, где он живет?

– Фогель?

Габриель кивнул. Ренате Хофманн заправила под берет выбившиеся пряди волос и внимательно посмотрела на него.

– Вы не собираетесь встречаться с ним, мистер Аргов? При данных обстоятельствах это была бы невероятно глупая затея.

– Я просто хочу знать, где он живет.

– У него дом в Пятом округе на Штёббергассе и другой дом в Венских лесах. Судя по архивным данным о недвижимости, он владеет также несколькими сотнями акров и коттеджем в Верхней Австрии.

Бросив взгляд через плечо, Габриель спросил Ренате Хофманн, не может ли он получить копии всех документов, какие она собрала. Она опустила глаза, словно ожидала этой просьбы.

– Скажите мне вот что, мистер Аргов. За все годы, что я работала с Эли, он ни разу не упоминал, что у «Рекламаций за период войны и справок» есть отделение в Иерусалиме.

– Оно недавно открылось.

– Как своевременно. – В ее голосе звучал неподдельный сарказм. – Эти документы находятся у меня на незаконном основании. Если я дам их представителю иностранного правительства, то окажусь в еще более сложном положении. Если я дам их вам, я ведь дам их представителю иностранного правительства?

Ренате Хофманн, решил Габриель, очень умная и знающая мнение улицы женщина.

– Вы дадите их другу, мисс Хофманн, – другу, который абсолютно ничего не сделает, чтобы скомпрометировать вас.

– А вы знаете, что будет, если государственная полиция арестует вас, когда при вас будут секретные документы государственного архива? Вы проведете долгое время за решеткой. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – И я тоже, если они обнаружат, откуда у вас эти документы.

– Я не предполагаю быть арестованным государственной полицией.

– Никто не предполагает, но это Австрия, мистер Аргов. Наша полиция не играет по тем правилам, что существуют в других европейских странах. Если им не понравилось то, как вы выглядели в аэропорту, они наверняка вас обыщут. И уж обыщут по-настоящему.

Она сунула руку в сумку, достала оттуда конверт из бурой бумаги и протянула Габриелю. Документы тут же исчезли под его курткой.

– Я не верю, что вы – Гидеон Аргов из Иерусалима. Поэтому я дала вам документы. Ничего больше в данных условиях я с ними сделать не могу. Но обещайте мне, что будете действовать осторожно. Я не хочу, чтобы мое Объединение и его сотрудников постигла та же участь, что и «Рекламации за период войны и справки». – Она остановилась и повернулась к нему лицом. – И еще одно, мистер Аргов. Пожалуйста, больше мне не звоните.

Она свернула на другую дорожку и пошла прочь. Габриель проводил ее взглядом. «Очень умная, – подумал он, – и чертовски мужественная».

* * *

Фургон наблюдения стоял на краю Аугартена, на Васнергассе. Фотограф сидел в задней его части, за поляроидным стеклом. Он сделал последний снимок, когда объекты наблюдения расставались, затем перевел снимки на компьютер и просмотрел их. Тот снимок, где конверт перешел из рук в руки, получился отчетливо, хорошо освещенный – красота, а не снимок.

7

Вена

Часом позже этот снимок был доставлен в безликое здание в стиле необарокко на Рингштрассе, в кабинет человека по имени Манфред Круц. В буром конверте без надписи он был вручен Круцу его хорошенькой секретаршей. Когда она вошла в комнату, он оторвался от просмотра папки и следил за каждым движением девушки своими бархатными карими глазами. Круц был по обыкновению в темном костюме и белой рубашке. Его бесстрастное лицо с острыми скулами в сочетании с обычно темным костюмом было похоже на лицо мертвеца, что нервировало подчиненных. Очень темные волосы, оливкового цвета кожа и кофейного цвета глаза – все это дало основание слухам, что в его роду был цыган, а то, может быть, даже и еврей. Подобную клевету распространял легион его врагов, и Круц не находил это забавным. Он не пользовался популярностью у рядовых сослуживцев, но ему это было безразлично. У Круца были хорошие связи: он завтракал с министром раз в неделю, а кроме того, у него были друзья среди состоятельной и политической элиты. Станьте врагом Круца – и вы отправитесь в глухомань Каринтии выписывать квитанции за неправильную парковку.

В здании на Рингштрассе помещался штаб Федерального бюро по защите конституции и борьбе с терроризмом, как официально громоздко называлась недавно реорганизованная Австрийская государственная служба безопасности. Манфред Круц был в ней вторым человеком и главой всех операций. В минуты самолюбования, в чем Круц охотно готов был повиниться, он считал себя защитником всего истинно австрийского. В его обязанности входило не допускать, чтобы в тихую Österreich просачивались проблемы остального мира. Он имел право ставить «жучки» в домах и телефонах, вскрывать почту и вести наблюдение за людьми. Иностранцы, приезжающие в Австрию, чтобы набедокурить, могли ожидать визита от одного из людей Круца. Как и коренные австрийцы, занимающиеся политической деятельностью, выходящей за рамки предписанного правилами. В стране мало что происходило, чего бы он не знал, включая недавнее появление в Вене израильтянина, утверждавшего, что он является коллегой Эли Лавона из «Рекламаций за период войны и справок».

Врожденное чувство недоверия распространялось у Круца даже на собственную секретаршу. Он выждал, пока она выйдет из его кабинета, и лишь тогда вскрыл конверт и вытряхнул из него снимок. Он упал изображением вниз. Круц перевернул его, поставил под яркий белый свет своей галогеновой лампы и внимательно рассмотрел. Ренате Хофманн не интересовала Круца. Она находилась под постоянным наблюдением Федерального бюро, и Круц потратил немало времени, изучая фотографии проводивших наблюдение и прослушивая записи происходившего в Объединении за лучшую Австрию. Нет, Круца больше интересовал шагавший рядом с ней человек, который называл себя Гидеоном Арговым.

Минуту спустя он встал и покрутил тумблер на сейфе в стене позади своего кресла. Там, среди папок и стопки надушенных любовных писем от работавшей у него девицы, лежала видеозапись допроса. Круц посмотрел на дату, значившуюся на наклейке – «январь 1991 года», вставил пленку в плейер и нажал на кнопку «Пуск».

Изображение несколько раз дернулось, прежде чем все встало на место. Камера была установлена высоко в углу комнаты, где шел допрос, поэтому оно было скошенным. Запись была зернистая, выполненная техникой предыдущего поколения. По комнате с угрожающей медлительностью расхаживал более молодой Круц. За столом, где шел допрос, сидел израильтянин с черными, обожженными руками и глазами, в которых застыла смерть. Круц был уверен, что это тот же человек, который теперь именует себя Гидеоном Арговым. Вопреки правилам первый вопрос задал не Круц, а израильтянин. Сейчас, как и тогда, Круца поразил его безупречный немецкий с несомненным берлинским акцентом.

«Где мой сын?»

«Боюсь, он мертв».

«А моя жена?»

«Ваша жена серьезно ранена. Ей требуется немедленная медицинская помощь».

«Тогда почему же ее не оказывают?»

«Нам необходимо получить некоторую информацию, прежде чем отправить вашу жену на лечение».

«Почему ее сейчас не лечат? Где она?»

«Не волнуйтесь: она в хороших руках. Нам нужно сначала получить ответ на некоторые вопросы».

«Какие, например?»

«Для начала вы скажете нам, кто вы на самом деле. И пожалуйста, не лгите нам больше. У вашей жены не так много времени».

«Меня уже сто раз спрашивали, как мое имя. Вы знаете мое имя! Господи, да окажите же ей необходимую помощь!»

«Окажем, но сначала назовите ваше имя. На этот раз – настоящее имя. Никаких больше прозвищ, псевдонимов или кличек. У нас нет на это времени, если вы хотите, чтобы ваша жена осталась жива».

«Меня зовут Габриель, сволочь!»

«Это ваше имя или фамилия?»

«Имя».

«А ваша фамилия?»

«Аллон».

«Аллон? Это еврейская фамилия, верно? Значит, вы – еврей. И я подозреваю, что вы также израильтянин».

«Да, я израильтянин».

«Если вы израильтянин, то что вы делаете в Вене с итальянским паспортом? Вы явно агент израильской разведки. На кого вы работаете, мистер Аллон? И что вы тут делаете?»

«Позвоните послу. Он знает, с кем надо связаться».

«Мы позвоним вашему послу. И вашему министру иностранных дел. И вашему премьер-министру. Но сейчас, если вы хотите, чтобы вашей жене была оказана столь необходимая ей медицинская помощь, вы нам скажете, на кого вы работаете и зачем вы находитесь в Вене».

«Да позвоните же послу! Помогите моей жене, черт бы вас побрал!»

«На кого вы работаете?»

«Вы знаете, на кого я работаю! Помогите моей жене. Не дайте ей умереть!»

«Ее жизнь в ваших руках, мистер Аллон».

«Вы – покойник, мать вашу… Если моя жена сегодня умрет, вы – покойник. Вы меня слышите? Вы, черт побери, – покойник!»

Дальше на ленте пошли серебристо-черные разводы. Круц долго сидел, не в силах оторвать взгляд от экрана. Наконец он включил в телефоне прямую линию и по памяти набрал номер.

– Боюсь, у нас проблема.

– Говорите.

Круц сказал.

– Почему вы его не арестуете? Он нелегально приехал в страну по подложному паспорту и в нарушение соглашения, достигнутого между вашей службой и его службой.

– А потом что? Передать его государственному прокурору, чтобы он отправил его в суд? Мне кажется, прокурор использует этот случай в свою пользу.

– Так что же вы предлагаете?

– Что-нибудь более незаметное.

– Считайте израильтянина вашей проблемой, Манфред. Решайте ее.

– А как насчет Макса Клайна?

Разговор был прерван. Круц повесил трубку.


В тихой заводи квартала Штефансдом, в тени, отбрасываемой северной башней собора, есть улочка, такая узкая, что по ней можно только ходить пешком. В начале этой улочки на первом этаже солидного старого дома в стиле барокко есть магазинчик, который торгует лишь старинными часами для коллекционеров. Вывеска над дверью составлена осмотрительно, часы торговли не указаны. В иные дни магазинчик вообще закрыт. Продавцов, кроме хозяина, нет. Для категории особых клиентов он известен как герр Грубер. Для других – Часовщик.

Это был низенький, мускулистый человек. Он предпочитал ходить в пуловерах и свободных твидовых пиджаках, поскольку официальные рубашки с галстуком ему не шли. Голова у него была лысая, с венчиком остриженных седых волос, глаза – черные, мутные. Он носил очки с круглыми стеклами в черепаховой оправе. Руки у него были более крупные, чем у большинства людей его профессии, но ловкие и умелые.

В его мастерской царил порядок, как в операционной. На рабочем столе в лужице яркого света лежали старинные, двухсотлетней давности, невшательские настенные часы. Футляр, расписанный медальонами с цветами, был в отличном состоянии, как и эмалированный циферблат с римскими цифрами. Часовщик приступил к последней стадии обширного ремонта невшательского двухтяглового механизма. Отремонтированные часы будут стоить около десяти тысяч долларов. Их ждал покупатель – коллекционер из Лиона.

Звон колокольчика у входной двери прервал работу Часовщика. Он заглянул за дверную притолоку и увидел стоявшего на улице человека, – рассыльного мотоциклиста в мокрой от дождя, блестевшей, как шкура моржа, кожаной куртке. Под мышкой он держал пакет. Часовщик подошел к двери и отпер ее. Рассыльный молча вручил пакет, сел на мотоцикл и умчался.

А Часовщик снова запер дверь и отнес пакет на свой рабочий стол. Медленно его развернул – он почти все делал медленно – и снял крышку с картонного ящика. Там лежали французские настенные часы эпохи Людовика XV. Прелестные. Часовщик снял футляр и достал механизм. Внутри лежало досье и фотография. Он в течение нескольких минут просматривал документ, затем спрятал досье в большом томе под названием «Часы для экипажей в эпоху королевы Виктории».

Часы эпохи Людовика XV поступили к Часовщику от самого важного его клиента. Часовщик не знал его фамилии, – знал только, что это богатый человек с солидными связями в политических кругах. Большинство его клиентов обладали такими же достоинствами. Правда, это был клиент другого рода. Год назад он дал Часовщику список имен мужчин, разбросанных по Европе, Ближнему Востоку и Южной Америке. Часовщик постепенно шел по этому списку. Он убил человека в Дамаске, другого – в Каире. Он убил француза в Бордо и испанца в Мадриде. Он пересек Атлантику, чтобы убить двух состоятельных аргентинцев. Одно имя еще оставалось в списке – швейцарский банкир в Цюрихе. Часовщик еще не получил сигнала, чтобы разделаться с ним. В полученном им сегодня досье было новое имя, несколько ближе к дому, чем он предпочитал, но это едва ли могло служить препятствием. Часовщик решил принять заказ.

Он взял телефонную трубку и набрал номер.

– Я получил часы. Как быстро нужно их сделать?

– Считайте эту работу срочной.

– За срочную работу – дополнительная плата. Я полагаю, вы готовы ее заплатить?

– А сколько дополнительно?

– Моя обычная ставка плюс половина.

– За эту работу?

– Вы хотите, чтобы я ее выполнил, или нет?

– Я пришлю первую половину утром.

– Сегодня вечером.

– Если вы настаиваете…

Часовщик повесил трубку, как раз когда сотня механизмов одновременно отзвонила четыре часа.

8

Вена

Габриелю никогда не нравились венские кафе. Было что-то в царившем там запахе – застоявшегося табачного дыма, кофе и спиртного, – вызывавшее у него отвращение. И хотя по природе он был человек тихий и спокойный, ему не нравилось подолгу сидеть без дела, теряя драгоценное время. Он не читал на людях, опасаясь старых врагов. Кофе пил только утром, чтобы проснуться, а от жирных десертов его мутило. Остроумные беседы докучали, а разговоры других людей, особенно немецких псевдоинтеллектуалов, доводили чуть не до безумия. Адом для Габриеля было бы сидеть в комнате и слушать дискуссию об искусстве, которую вели бы люди, ничего в нем не понимающие.

Он больше тридцати лет не был в кафе «Централь». Здесь, в этом кафе, проходил последний этап его обучения у Шамрона, оно было порталом между жизнью до работы в службе и нереальным миром, в который он вступил потом. В конце периода тренировки Шамрон придумал еще один тест, чтобы проверить, готов ли Габриель. Его выбросили в полночь из машины на окраине Брюсселя без документов и без единого сантима в кармане и велели на другое утро встретиться с агентом в Амстердаме в «Лейдсеплейне». Габриель выкрал деньги и паспорт у американского туриста и утренним поездом сумел туда приехать. Ждавшим его агентом оказался Шамрон. Он забрал у Габриеля паспорт и оставшиеся деньги и велел быть на другой день в Вене в другой одежде. Они встретились на скамейке в Штадтпарке и пошли в кафе «Централь». За столиком рядом с высоким арочным окном Шамрон дал Габриелю билет на самолет в Рим и ключ от шкафчика в аэропорту, где он найдет «беретту». Двумя ночами позже в вестибюле многоквартирного дома на пьяцца Аннабальяно Габриель совершил свое первое убийство.

Тогда, как и теперь, когда Габриель вошел в кафе «Централь», лил дождь. Он сел на обитую кожей банкетку и положил на круглый столик кипу немецких газет. Он заказал «Шлагоберс» – черный кофе со взбитыми сливками. Его принесли на серебряном подносе вместе со стаканом ледяной воды. Габриель развернул первую газету – «Ди Прессе» и начал читать. Главное место занимал взрыв в «Рекламациях за период войны и справках». Правые требовали более строгих мер против иммигрантов, чтобы арабские террористы и прочие смутьяны не могли пересекать австрийские границы.

Габриель прочитал первую газету. Заказал еще один «Шлагоберс» и раскрыл журнал под названием «Профиль». Он окинул взглядом кафе. Оно быстро наполнялось венскими служащими, заходившими после работы по дороге домой выпить кофе или спиртного. К сожалению, ни один из них даже отдаленно не напоминал Людвига Фогеля, каким его описал Макс Клайн.

К пяти часам Габриель выпил три чашки кофе и начал отчаиваться когда-либо увидеть Людвига Фогеля. Тут он заметил, что официант, стоя у бара, взволнованно потирает руки и переминается с ноги на ногу. Габриель проследил за его взглядом и увидел пожилого джентльмена, входившего в кафе, – «Австриец старой школы, если вы понимаете, что я имею в виду, мистер Аргов». «Да, понимаю, – подумал Габриель. – Добрый день, герр Фогель».

Официант помог Фогелю снять пальто и проводил его к столику, стоявшему всего в двух-трех футах от Габриеля. Волосы у Фогеля были почти совсем седые, довольно редкие и прилизанные, а глаза такие голубые, каких Габриель никогда не видел. Рот маленький и крепко сжатый; одежда – дорогая, и он элегантно носил ее: серые фланелевые брюки, двубортный блейзер, темно-бордовый галстук с широкими концами.

– Что сегодня будете пить, герр Фогель?

– «Айншпеннер», Карл. Больше ничего.

Уверенно звучащий баритон, голос, привыкший отдавать приказания.

– Не соблазню ли я вас «Захерторте»? Или яблочным штруделем? Они сегодня совсем свежие.

Фогель устало покачал головой – раз налево, раз направо.

– Не сегодня, Карл. Только кофе.

– Как вам угодно, герр Фогель.

Фогель сел за столик. И на расстоянии двух столиков от него тотчас сел его охранник. Клайн не упоминал про охранника. Возможно, не заметил его. А возможно, это было нечто новое. Габриель заставил себя опустить взгляд в журнал.

Сидели они далеко не идеально. Так уж получилось, что Фогель расположился прямо напротив Габриеля. Сиди Фогель немного под углом, Габриель мог бы наблюдать за ним, оставаясь незамеченным. Более того, охранник сидел как раз позади Фогеля, и глаза его ни минуты не оставались в покое. Судя по бугру с левой стороны пиджака, под мышкой у него было оружие в кобуре. Габриель подумал было пересесть за другой столик, но побоялся, что Фогель может что-то заподозрить, поэтому остался на месте и лишь изредка бросал поверх журнала взгляд на Фогеля.

Так продолжалось минут сорок пять. Габриель прочел все, что у него было, и снова принялся за «Ди Прессе». Он заказал четвертый «Шлагоберс». В какой-то момент он почувствовал, что за ним тоже наблюдают – и не охранник, а сам Фогель. Затем он услышал, как Фогель сказал:

– Чертовски холодно сегодня, Карл. А что, если выпить рюмочку коньяку, перед тем как уйти?

– Конечно, герр Фогель.

– И одну джентльмену за тем столиком, Карл.

Габриель поднял голову и увидел две пары глаз, изучавших его: маленькие тусклые глазки раболепного официанта и глаза Фогеля, голубые и бездонные. Его маленький рот был изогнут в сухой улыбке. Габриель не знал, как на это реагировать, и Людвиг Фогель явно наслаждался его замешательством.

– Я как раз собрался уходить, – сказал Габриель по-немецки, – но в любом случае очень вам благодарен.

– Как вам угодно. – Фогель посмотрел на официанта. – Я передумал, Карл, я, пожалуй, тоже пойду.

Фогель резко поднялся, и официант подал ему пальто. Фогель протянул официанту несколько банкнот, и тот поклонился чуть не до земли. А Фогель подошел к столику Габриеля.

– Я предложил угостить вас коньяком, потому что заметил, как вы смотрели на меня, – сказал Фогель. – Мы раньше встречались?

– Нет, не думаю, – пожал плечами Габриель. – И если я смотрел на вас, то это случайность. Я просто люблю смотреть на лица в венских кафе. – Он помолчал и добавил: – Никогда ведь не знаешь, с кем столкнешься.

– Не могу не согласиться. – Снова невеселая улыбка. – Вы уверены, что мы никогда прежде не встречались? Ваше лицо кажется мне очень знакомым.

– Я искренне в этом сомневаюсь.

– Вы в «Централь» человек новый, – уверенно произнес Фогель. – Я бываю здесь каждый день. Можно сказать, я лучший клиент Карла. Я знаю, что никогда прежде не видел вас здесь.

– Я обычно пью кофе в «Шперле».

– Ах, в «Шперле». Штрудель у них хороший, но, боюсь, стук биллиардных шаров мешает моим размышлениям. Должен сказать, люблю «Централь». Возможно, мы еще увидимся тут.

– Возможно, – уклончиво произнес Габриель.

– Тут часто бывал один пожилой мужчина. Примерно моего возраста. Мы иногда вели с ним чудесные беседы. Но вот уже некоторое время его нет. Надеюсь, с ним все в порядке. В пожилом возрасте все очень быстро может плохо кончиться.

Габриель снова пожал плечами.

– Возможно, он стал ходить в другое кафе.

– Возможно, – сказал Фогель. Затем пожелал Габриелю приятного вечера и направился к выходу. Охранник ненавязчиво последовал за ним.

Габриель увидел в окно, как к выходу подкатил «мерседес». Фогель, прежде чем опуститься на заднее сиденье, еще раз бросил взгляд в направлении Габриеля. Затем дверца за ним закрылась, и машина умчалась.

А Габриель еще с минуту посидел, прокручивая в мозгу подробности неожиданной встречи, потом заплатил по чеку и вышел в холодный вечер. Он понимал, что только что получил предупреждение. Понимал и то, что не может долго находиться в Австрии.


Американец последним вышел из кафе «Централь». Он постоял в дверях, поднимая воротник своего пальто от «Берберри», изо всех сил стараясь не быть похожим на шпиона, и проследил за тем, как израильтянин исчез на темной улице. Тогда он повернулся и зашагал в противоположном направлении. Интересный получился день. Фогель по-приятельски повел себя, – впрочем, это в его стиле.

Посольство находилось в Девятом округе – немало надо пройти, но Американец решил, что вечер достаточно хороший для прогулки. Он любил ходить по Вене. Это соответствовало его умонастроению. Ничего он так не хотел, как быть шпионом в городе шпионов, и всю свою молодость готовился к этому. Он научился немецкому от бабушки, а с советской политикой его познакомили самые блестящие умы Гарварда. После выпуска двери ЦРУ были открыты для него. Затем советская империя рухнула, и новая угроза возникла в песках Ближнего Востока. В новом Управлении свободное владение немецким и диплом Гарварда не имели большого значения. Сегодняшние звезды были людьми действия, которые могли существовать, питаясь червями и кореньями, и проделывать с каким-нибудь туземцем по сотне миль пешком, не жалуясь на такой пустяк, как стертые ноги. Американцу досталась Вена, но ожидавшая его Вена утратила свое былое значение. Она вдруг оказалась еще одним европейским болотом, глухим закоулком, местом, где можно спокойно закончить карьеру, но не начать.

Слава Богу, подвернулось дело Фогеля. Оно несколько оживило существование, хотя лишь на время.

Американец свернул на Больцмангассе и остановился у внушительного вида ворот. Морской пехотинец проверил его удостоверение и разрешил войти. У Американца была официальная крыша. Он работал в отделе культурных связей. Это лишь усиливало его ощущение непригодности. Шпион, работающий под прикрытием культурных связей с Австрией. До чего смешно!

Он поднялся в лифте на четвертый этаж и подошел к двери с комбинированным замком. За ней был нервный центр венской резидентуры ЦРУ. Американец сел за компьютер, включил его и отстучал краткую телеграмму в штаб. Она была адресована человеку по имени Картер, заместителю директора по операциям. Картер принадлежал к старой школе. Его отец был первопроходцем, он работал на Управление еще прежде, чем оно получило свое название. Он сражался с Россией, был бойцом «холодной войны». Американцу понравилось бы работать с отцом Картера в старом ЦРУ.

А Картер терпеть не мог телеграмм, содержащих болтовню. Он приказал Американцу просто добыть информацию. И Американец выполнил задание. Меньше всего Картеру нужен был рассказ шаг за шагом о мучительных испытаниях, какие Американец претерпел в кафе «Централь». Когда-то это могло звучать захватывающе. Но не теперь.

Поэтому Американец напечатал всего четыре слова: «Авраам вступил в игру» – и стал ждать отклика. Не желая терять время, он занялся анализом предстоящих выборов. Американец сомневался, чтобы это прочли на седьмом этаже в Лэнгли.

Звуковой сигнал оповестил, что пришло сообщение. Американец щелкнул «мышкой», и на экране появился текст:

«Следите за Авраамом».

Американец быстро отстучал:

«Что, если Авраам уедет из города?»

Две минуты спустя:

«Следите за Авраамом».

Американец выключил компьютер. Отложил в сторону доклад о выборах. Он снова был в игре, по крайней мере на какое-то время.


Оставшуюся часть вечера Габриель провел в больнице. Маргерите, ночная сестра, заступила на дежурство через час после того, как он приехал. Когда врач закончил осмотр, она разрешила Габриелю посидеть у постели Эли. Она вторично посоветовала Габриелю говорить с ним и вышла из палаты, чтобы дать им несколько минут побыть наедине. Габриель не знал, что говорить, поэтому он пригнулся к уху Эли и зашептал ему на иврите про Макса Клайна, Ренате Хофманн, Людвига Фогеля… Эли лежал неподвижно, голова у него была забинтована, глаза завязаны. Потом в коридоре Маргерите призналась Габриелю, что никакого улучшения в состоянии Эли нет. Габриель еще час посидел в комнате для посетителей, глядя на Эли сквозь стекло, затем взял такси и поехал к себе в отель.

У себя в номере он сел к столу и включил лампу. В верхнем ящике нашел несколько листков гостиничной бумаги и ручку. Он на мгновение закрыл глаза и представил себе Фогеля, каким видел его днем в кафе «Централь».

«Вы уверены, что мы никогда прежде не встречались? Ваше лицо кажется мне очень знакомым».

«Я искренне в этом сомневаюсь».

Габриель открыл глаза и стал рисовать. Через пять минут на него смотрело лицо Фогеля. «Интересно, как он выглядел, когда был молодым?» Габриель снова взял ручку. Он сделал волосы гуще, глаза выразительнее, набросал чистое лицо без морщин и носогубных складок.

Довольный проделанным, он положил новый рисунок рядом с первым. И стал рисовать третий вариант – на сей раз в мундире со стоячим воротничком и в фуражке СС. Когда портрет был готов, Габриель почувствовал, как у него затекла шея.

Он открыл папку, которую дала ему Ренате Хофманн, и прочел название деревни, где у Фогеля был загородный дом. Нашел деревню на туристической карте, обнаруженной в ящике стола, затем позвонил в контору по аренде машин и зарезервировал машину на утро. Посидел, глядя на сделанные наброски, потом сжег их в умывальнике в ванной и смыл пепел.

9

Вена

На другое утро Габриель отправился по магазинам на Кэртнерштрассе. Небо казалось бледно-голубым куполом, исполосованным алебастром. Ветер чуть не сбил его с ног, когда он пересекал Штефанплац. Это был ветер Арктики, замороженный фьордами и ледниками Норвегии, приобретший силу, пролетая над заснеженными полями Польши и барабанивший сейчас в ворота Вены, словно дикая орда.

Габриель зашел в универсальный магазин, посмотрел на указатель и поднялся по эскалатору на этаж, где торговали верхней одеждой. Там он выбрал темно-синюю лыжную куртку, толстый свитер из овечьей шерсти, теплые перчатки и непромокаемые сапоги. Он заплатил за покупки и, выйдя из магазина, не спеша пошел с полиэтиленовым мешком в каждой руке по Кэртнерштрассе, проверяя, нет ли за ним «хвоста».

Контора по прокату машин находилась на расстоянии нескольких улиц от его отеля. Там его ждал серебряный «опель». Он положил мешки на заднее сиденье, подписал необходимые бумаги и помчался прочь. С полчаса он кружил по городу, проверяя, не ведется ли за ним наблюдение, затем направился к выезду на шоссе А-1 и поехал на запад.

Тучи постепенно сгустились, утреннее солнце исчезло. Когда он добрался до Линца, снег уже валил вовсю. Габриель остановился у бензоколонки и переоделся в то, что купил в Вене, затем вернулся на шоссе А-1 и проехал последний отрезок пути до Зальцбурга.

Приехал он туда в середине дня. Он оставил «опель» на стоянке и остаток дня провел, бродя как турист по улицам и площадям Альтштадта. Он забрался по лестнице на Мёнхберг и полюбовался видом Зальцбурга с высоты церковных шпилей. Затем отправился на Университетсплац посмотреть шедевры барокко Фишера фон Эрлаха. Когда стемнело, он вновь спустился в Альтштадт и поужинал тирольскими равиоли в причудливом ресторане, где на стенах, обшитых темными деревянными панелями, висели охотничьи трофеи.

К восьми часам он уже снова сидел за рулем «опеля» и ехал из Зальцбурга на восток, в центральную часть Зальцкаммергута. По мере того как шоссе поднималось в горы, снег валил все гуще. Габриель проехал деревню Хоф на южном берегу Фушльзее и через несколько миль добрался до Вольфгангзее. Город, по которому было названо это озеро – Сент-Вольфганг, стоял на его противоположном берегу. Габриель мог разглядеть лишь затененный шпиль церкви Пилигримов. Габриель помнил, что в этой церкви находится один из лучших запрестольных образов в Австрии.

В сонной деревушке Цихенбах он свернул в узкую улочку, которая резко шла вверх по склону горы. Город остался внизу. Вдоль дороги выстроились коттеджи с покрытыми снегом крышами и дымком, вившимся из труб. Из одного дома выскочила собака и облаяла проезжавшего Габриеля.

Он проехал по узкому мостику и остановился. Дорога, казалось, устала идти дальше. По березовому лесу шла тропа, по которой машина едва могла проехать. Метрах в пятидесяти впереди была калитка. Габриель выключил мотор. Глубокая тишина леса действовала угнетающе.

Он вынул из отделения для перчаток фонарик и вышел из машины. Калитка из старого дерева была ему до плеча. На ней висело предупреждение, что за ней – частная собственность; охота и прогулки там строго запрещены и караются штрафами и тюрьмой. Габриель поставил ногу на срединную перекладину калитки, перелез через нее и спрыгнул на мягкое одеяло из снега, лежавшее по другую сторону.

Он включил фонарик, освещая путь. Дорожка шла круто вверх и заворачивала вправо, исчезая за стеной берез. На снегу не было следов ни от ног, ни от шин. Габриель прикрутил свет и постоял, чтобы глаза привыкли к темноте. Затем пошел дальше.

Минут через пять он вышел на большую поляну. В конце поляны, метрах в ста от Габриеля, стоял дом, традиционный альпийский коттедж, очень большой, с островерхой крышей и низкими карнизами над стенами. Габриель постоял с минуту, прислушиваясь, не заметили ли его появления. Успокоившись, пошел вокруг поляны, держась деревьев. Дом был в полнейшей темноте – никаких огней ни внутри, ни снаружи. И никаких машин.

Он постоял, раздумывая, следует ли совершить преступление на австрийской земле, проникнув в дом. Пустой коттедж давал возможность заглянуть в жизнь Фогеля, – такая возможность, уж конечно, не скоро ему подвернется. На память пришел неоднократно виденный им сон. Тициан хочет проконсультироваться с Габриелем по поводу реставрации, но Габриель все откладывает встречу с Тицианом, так как безнадежно запаздывает с работой и не может выкроить время для встречи. Тициан страшно оскорблен и в ярости аннулирует приглашение. Габриель, оставшись один на один перед огромным полотном, трудится без помощи мастера.

И он пошел по поляне. Взгляд, брошенный через плечо, подтвердил то, что он и так уже знал: на снегу оставались четкие следы, ведущие от края деревьев к задней части дома. Если снова не пойдет снег, эти следы выдадут его. «Иди же. Тициан ждет…»

Он подошел к коттеджу сзади. Во всю длину внешней стены была уложена поленница. В конце ее была дверь. Габриель попытался ее открыть. Конечно, заперта. Он снял перчатки и достал тонкую металлическую полоску, которую обычно носил в бумажнике. Он осторожно вставил ее в прорезь для ключа и стал поворачивать, пока не почувствовал, что механизм поддается. Тогда он повернул ручку и вошел в коттедж.


Он включил фонарик и обнаружил, что находится в прихожей. У стены чинно стояли три пары «веллингтонов». На крючке висело лоденовое пальто. Габриель проверил карманы: немного мелочи; скомканный платок с остатками засохшей старческой мокроты.

Он открыл дверь и увидел перед собой лестницу. Габриель быстро пошел наверх с фонариком в руке, пока не дошел до другой двери. Она была не заперта. Габриель приоткрыл ее, и стон сухих петель эхом отозвался в тишине дома.

Он оказался в кладовке – такое было впечатление, словно ее ограбила отступавшая армия. Полки были почти пустые, и на них лежал тонкий слой пыли. Примыкавшая к кладовке кухня была сочетанием современного и традиционного. Немецкие бытовые приборы со стальной облицовкой – и чугунные котлы, висящие над большим открытым очагом. Габриель открыл холодильник: полупустая бутылка австрийского белого вина, ломоть сыра, позеленевшего от плесени, несколько старых баночек специй.

Габриель прошел через столовую в большую гостиную. Он провел лучом света по комнате и застыл, увидев старинный письменный стол. В нем был всего один ящик. Деформировавшийся от холода, он был плотно пригнан. Габриель сильно дернул и чуть не выдрал ящик. Он посветил внутрь фонариком: карандаши и ручки, ржавые скрепки, пачка канцелярской бумаги с эмблемой Торговой и Инвестиционной корпорации Дунайской долины и личным адресом: «Со стола Людвига Фогеля…»

Габриель закрыл ящик и провел лучом по крышке стола. На деревянном подносе лежала корреспонденция. Он пролистал странички: два-три личных письма, документы, похоже, связанные с деловой деятельностью Фогеля. К некоторым документам были прикреплены бумажки с записями, сделанными все теми же каракулями. Габриель схватил бумаги, сложил пополам и сунул за пазуху.

Телефон был снабжен встроенным автоответчиком и цифровым дисплеем. Часы показывали неверное время. Габриель приподнял крышку и увидел там пару мини-кассет. Он по опыту знал, что пленки на телефонах никогда полностью не стираются и что много ценной информации часто остается, так что технику с соответствующим оборудованием легко ее добыть. Габриель взял кассеты и опустил в карман. Затем он закрыл крышку и нажал на кнопку воспроизведения. Раздались гудок и диссонансное чириканье автоматического набора. На дисплее мелькнул номер: 5124124. Венский номер. Габриель запомнил его.

Следующим звуком был однотонный звонок австрийского телефона, затем раздался второй. Не дожидаясь третьего звонка, какой-то мужчина снял трубку:

– Алло… Алло… Кто это? Людвиг, это вы? Кто там?

Габриель протянул руку и отключил связь.


Он поднялся по главной лестнице. Сколько в его распоряжении времени, пока человек на том конце провода поймет свою ошибку? Как быстро может он мобилизовать свои силы и осуществить контрнаступление? Габриель чуть ли не слышал тиканье часов.

На верху лестницы была своеобразная ниша, оборудованная в качестве места для отдыха. Рядом с креслом лежала стопка книг и на них – пустая коньячная рюмка. По обе стороны ниши были двери, ведущие в спальни. Габриель вошел в правую дверь.

Потолок тут был скошенный, повторявший форму крыши. Стены – голые, если не считать большого креста, висевшего над незастланной кроватью. На стоявшем на ночном столике будильнике вспыхивали цифры: 12.00… 12.00… Перед будильником, свернувшись змеей, лежали черные четки. В изножье кровати на столике на колесиках стоял телевизор. Габриель провел по экрану пальцем в перчатке и оставил в пыли черный след.

Вместо стенного шкафа был большой гардероб в эдвардианском стиле. Габриель открыл дверцу и посветил фонариком: горки аккуратно сложенных свитеров, пиджаки, рубашки для выхода и брюки, свисающие с перекладины.

Габриель открыл ящик. Внутри находился выложенный фетром футляр для драгоценностей: потускневшие запонки, кольца с печаткой, старинные часы на треснувшем черном кожаном ремне. Он перевернул часы и обследовал их заднюю часть, вытертую до полировки за множество лет носки. Там была выгравирована надпись: «Эриху с обожанием от Моники». Габриель взял одно из колец – тяжелое золотое кольцо с орлом. На внутренней его стороне тоже была выгравирована тоненькая надпись: «1005 – отлично сработано. Генрих». Габриель сунул часы и кольцо в карман.

Выйдя из спальни, он задержался в нише. Бросив взгляд в окно, он увидел движение на подъездной дороге. Он зашел во вторую спальню. В воздухе сильно пахло розовым маслом и лавандой. Светлый мягкий ковер покрывал пол; на кровати лежало цветастое стеганое покрывало. Здесь стоял такой же гардероб эдвардианского стиля, что и в первой спальне, только с зеркальными дверцами. Внутри Габриель обнаружил женскую одежду. Ренате Хофманн говорила ему, что Фогель был всю жизнь холостяком. Кому же принадлежали эти вещи?

Габриель подошел к ночному столику. На кружевной салфетке лежала большая Библия в кожаном переплете. Он взял ее за корешок и пролистал страницы. На пол выпала фотография. Габриель вгляделся в нее при свете фонарика. На альпийском летнем лугу сидели на одеяле женщина, юноша и мужчина среднего возраста. Все трое улыбались, глядя в аппарат. Рука женщины лежала на плечах мужчины. И хотя фотография была снята тридцать или сорок лет назад, ясно было, что мужчина – это Людвиг Фогель. А женщина? «Эриху с обожанием от Моники». Юноша, красивый и аккуратно одетый, казался странно знакомым.

Габриель услышал на улице звук – глухое урчание – и поспешил к окну. Раздвинув занавески, он увидел свет фар, медленно поднимавшихся среди деревьев.


Габриель сунул фотографию в карман и побежал вниз по лестнице. Большая комната была уже освещена фарами машины. Он прошел своим путем – через кухню, через кладовку, вниз по задней лесенке – и очутился в прихожей. Он услышал шаги по полу над собой – кто-то был в доме, – осторожно открыл дверь и вышел, тихо прикрыв ее за собой.

Габриель пошел вокруг дома к фронтону, держась в тени деревьев. Машина, четырехколесная спортивная модель, стояла в нескольких метрах от входной двери. Передние фары горели, и боковая дверца водителя была распахнута. Габриель услышал, как звенит предупреждающий сигнал: ключи были в зажигании. Габриель подобрался к машине, вынул ключи и бросил их в темноту.

Он пересек поляну и пошел вниз с горы. Шагать в тяжелых сапогах по глубокому снегу было тяжело, как в кошмарном сне. Холодный воздух щипал горло. Габриель собирался перелезть через калитку, но, повернув последний раз, увидел, что калитка открыта. У его машины стоял мужчина и светил фонариком в окно.

Габриель не испугался встречи: вот если бы их было двое – это уже другое дело. И он решил пойти в наступление до того, как тот, что в доме, спустится с горы. Кинулся бежать и закричал по-немецки:

– Эй, вы! Что вы там делаете с моей машиной?

Мужчина обернулся и направил фонарик на Габриеля. Он не сделал никакого движения, которое можно было бы истолковать как намерение выхватить револьвер. Габриель продолжал бежать, изображая из себя возмущенного автомобилиста, к чьей машине кто-то подошел. Он вытащил из кармана пальто свой фонарик и направил луч на лицо мужчины.

В последнюю секунду незнакомец размахнулся, и удар пришелся в толстое пальто. Габриель чуть не выпустил фонарик и ногой сильно ударил мужчину под колено. Тот взвыл от боли, а Габриель шагнул назад, легко избежав ответного удара и стараясь не оступиться в снегу. Его противник был крупный мужчина, футов на шесть выше Габриеля и по крайней мере фунтов на пятьдесят тяжелее. Если бы столкновение перешло в борьбу, исход матча мог быть под вопросом.

Мужчина снова замахнулся – удар наотмашь пришелся по подбородку Габриеля. При этом мужчина потерял равновесие, а Габриель схватил его за руку и шагнул ближе. Он дважды ударил мужчину локтем в челюсть, и мужчина рухнул в снег. Габриель для верности ударил его фонариком по голове, и мужчина потерял сознание.

Габриель оглянулся и увидел, что на дороге никого нет. Он расстегнул молнию на куртке мужчины и стал искать бумажник. Наконец нашел его во внутреннем нагрудном кармане. В нем была бляха с фамилией. Фамилия не интересовала Габриеля, а вот организация – да. Мужчина, лежавший без сознания в снегу, был офицером полиции.

Габриель продолжил обыск и нашел в нагрудном кармашке пиджака полицейский блокнотик в кожаном переплете. На первой странице по-детски печатными буквами был записан регистрационный номер машины, арендованной Габриелем.

10

Вена

На другое утро, вернувшись в Вену, Габриель сделал два телефонных звонка. Первый был сделан по номеру в израильском посольстве. Он назвался Клуге – это было одним из его многочисленных телефонных имен – и сказал, что звонит, подтверждая, что придет на встречу с мистером Рубиным из Консульского отдела.

Через мгновение голос на другом конце провода произнес:

– На ступенях Прункзаале. Вы знаете, где это?

Габриель не без раздражения сказал, что, конечно, знает, и голос добавил:

– В десять часов.

Габриель отключился. Второй звонок был сделан на квартиру Макса Клайна во Втором округе. К телефону никто не подошел. Габриель повесил трубку и задумался, где может быть Клайн.

До встречи с курьером у него было полтора часа. Он решил продуктивно использовать время и избавиться от арендованной машины. Действовать надо было осторожно. Габриель забрал у офицера служебный блокнот. Если полицейский, придя в себя, случайно вспомнит регистрационный номер, ему понадобится всего несколько минут, чтобы узнать, в каком агентстве в Вене была взята машина и что брал ее израильтянин по имени Гидеон Аргов.

Габриель переехал через Дунай и покрутил вокруг современного комплекса Организации Объединенных Наций, выискивая, где бы припарковать машину. Он нашел место в пяти минутах ходьбы от станции метро и встал там. Поднял капот и ослабил идущие от батарей провода, затем сел за руль и повернул ключ зажигания. Молчок. Тогда он опустил капот и ушел.

Из телефонной будки на станции метро он позвонил в контору по аренде машин и сообщил, что машина их сломалась и им надо ее забрать. Он позволил себе произнести это с оттенком возмущения, и служащий на другом конце провода принялся извиняться. Ничто в его голосе не указывало на то, что полиция обращалась в компанию по поводу ограбления, произошедшего накануне вечером в Зальцкаммергуте.

Габриель повесил трубку, как раз когда к платформе подошел поезд, и сел в последний вагон. Полчаса спустя он уже шагал по площади Йозефплац. Австрийская национальная библиотека, более известная как Прункзааль, находилась на южной стороне площади – это было большое здание в стиле барокко, блестевшее под ярким зимним солнцем. Человек из посольства дожидался на ступенях. На нем был макинтош с шарфом, обмотанным вокруг горла, в правой руке он держал кожаный «дипломат». Он заметил Габриеля и быстро отвел взгляд в сторону. Они знали друг друга. Его звали Бен-Авраам.

Габриель прошел мимо него и вошел во внушительный главный зал библиотеки. Посмотрел через плечо. Бен-Авраам незаметно следовал за ним. Поднявшись на второй этаж в читальный зал, они сели за один стол. Габриель передал Бен-Аврааму весь материал, какой собрал со времени своего приезда в Австрию: досье, полученное от Ренате Хофманн, часы и кольцо, взятые из шкафа Людвига Фогеля, фотографию, хранившуюся в Библии. Бен-Авраам сунул все это в свой «дипломат», затем посмотрел на Габриеля: мол, что ему с этим делать?

– Есть дневной рейс компании «Эль-Аль». Убедитесь, что эти вещи улетят на самолете.

Бен-Авраам кивнул.

– А получатель на бульваре Царя Саула?

– Это отправляется не на бульвар Царя Саула.

Бен-Авраам многозначительно приподнял бровь.

– Компания «Эль-Аль» не обслуживает частных лиц. Вы знаете правила. Все проходит через штаб.

– Не это, – сказал Габриель, кивнув на «дипломат», стоявший у ног Бен-Авраама. – Это идет Старику.

Бен-Авраам сложил руки и уставился на пустой стол – этакий гроссмейстер, раздумывающий над следующим ходом. Габриель поставил его в сложное положение. Следует ли ему нарушить мелочную установку Конторы и рискнуть навлечь на себя гнев Льва, который обожал требовать выполнения этих мелочных установок, или следует оказать небольшую услугу Габриелю Аллону и Ари Шамрону? Размышления Бен-Авраама длились недолго. Габриель и не ожидал другого. Лев был не из тех, кто внушал преданность рядовым сотрудникам. Лев был временщиком, а Шамрон был Memuneh, Memuneh же был вечен.

– А Старик знает, что это должно прийти? – спросил Бен-Авраам.

Габриель отрицательно покачал головой. Он назвал номер телефона в Иерусалиме и велел Бен-Аврааму позвонить по нему и сказать человеку на другом конце провода, чтобы они ждали пакет от компании «Эль-Аль».

– Не удивляйтесь, – предупредил он Бен-Авраама, – если в ответ вам назовут «Рекламации за период войны и справки».

Глаза Бен-Авраама вспыхнули, словно он разгадал, чем занимается Габриель, и готов был контратаковать.

– Лавон, – прошептал Бен-Авраам, – вы расследуете взрыв. Какого черта, почему никто не потрудился проинформировать резидентуру?

Габриель взглянул на свои часы.

– Вам пора, – сказал он, как бы отпуская Бен-Авраама. – А то в это время дня транспортные потоки очень перегружены.

Все было ясно. Габриель дал понять: «Меня тут никогда не было, и для вашего блага, мой друг, вы никому об этом не скажете в венской резидентуре или на бульваре Царя Саула». Бен-Авраам был совершенно сражен, словно он, согласившись играть роль секунданта на дуэли, вдруг обнаружил, что стоит с револьвером в руке.

А Габриель, метнув в сторону взгляд зеленых глаз, отослал Бен-Авраама. Побродив по библиотеке минут десять, он вышел на улицу. И вторично попытался позвонить Максу Клайну из телефона-автомата. Никто по-прежнему не ответил.

Он сел на проходивший мимо трамвай и поехал вокруг центра города во Второй округ. У него ушло несколько минут на то, чтобы найти адрес. В вестибюле он нажал на кнопку квартиры Клайна, но никто не откликнулся. Дежурная, женщина среднего возраста в цветастом платье, выглянула из своего помещения и подозрительно оглядела Габриеля.

– Кого вы ищете?

Габриель сказал правду.

– Он обычно по утрам ходит в синагогу. Вы там не были?

Еврейский квартал находился как раз по другую сторону Дунайского канала, самое большее минутах в десяти ходьбы. Венская синагога, как всегда, была под охраной. Несмотря на свой паспорт, Габриелю пришлось пройти через магнитометр, чтобы войти. Он взял из корзины кипу и перед входом в храм надел на голову. Несколько пожилых мужчин молились недалеко от bimah.[11] Макса Клайна среди них не было. В вестибюле он спросил охранника, видел ли он сегодня утром Клайна. Охранник отрицательно покачал головой и предложил Габриелю сходить в Центр общины.

Пара железных ламп украшала вход в здание на Зайтенштеттенгассе, 4. Над дверями золотыми буквами на бледно-голубом фоне было написано на иврите: «Центр еврейской общины в Вене». Габриеля впустила иранская еврейка по имени Наталья. Да, сказала она ему, Макс Клайн часто бывает по утрам в Центре, но сегодня она его не видела.

– Иногда старики пьют кофе в кафе «Шоттенринг», – сказала она. – Это в доме номер девятнадцать. Возможно, вы найдете его там.

В «Шоттенринге» действительно сидела группа пожилых венских евреев и пила кофе, но Клайна среди них не было. Габриель спросил, был ли он там утром, и шестеро седых мужчин дружно покачали головами.

Раздосадованный Габриель снова перешел через Дунайский канал во Второй округ и направился к дому Клайна. Он нажал на звонок, и снова никакого ответа. Тогда он постучал в дверь дежурной. При виде вернувшегося Габриеля лицо дежурной внезапно стало мрачным.

– Постойте-ка здесь, – сказала она. – Я сейчас возьму ключ.


Дежурная открыла дверь и, прежде чем переступить через порог, окликнула Клайна по имени. Не услышав отклика, они вошли в квартиру. Занавески были задернуты, в гостиной царил мрак.

– Герр Клайн, – снова позвала дежурная. – Вы тут? Герр Клайн?

Габриель раскрыл двойные двери, ведущие на кухню, и заглянул туда. На маленьком столике стоял ужин Макса Клайна – он был не тронут. Габриель пошел дальше по коридору, лишь однажды остановившись, чтобы заглянуть в пустую ванную. Дверь в спальню была заперта. Габриель побарабанил по ней кулаком, выкрикивая имя Клайна. Отклика не последовало.

Дежурная подошла к нему. Они посмотрели друг на друга. Она кивнула. Габриель ухватился обеими руками за ручку и нажал на дверь плечом. Дерево рассыпалось, и он влетел в спальню.

Здесь, как и в гостиной, занавески были задернуты. Габриель провел рукой по стене, в темноте ощупывая ее, пока не наткнулся на выключатель. Маленький ночничок отбросил конус света на лежавшую на кровати фигуру.

Дежурная ахнула.

Габриель шагнул вперед. Голова Макса Клайна покоилась в прозрачном полиэтиленовом мешке, вокруг шеи был повязан золотой шнур. Глаза Клайна смотрели на Габриеля сквозь запотевший полиэтилен.

– Я вызову полицию, – сказала дежурная.

А Габриель сел на край кровати и уткнулся лицом в руки.


Первые полицейские прибыли через двадцать минут. Их апатичное поведение наводило на мысль, что они считают это самоубийством. В известном смысле это было удачей для Габриеля, так как заподозри они убийство, это значительно изменило бы характер встречи с ним. Его допросили дважды – один раз офицеры в форме, первыми явившиеся на звонок, и затем детектив государственной полиции по имени Грайнер. Габриель сказал, что его зовут Гидеон Аргов и что он работает в иерусалимском отделении «Рекламаций за период войны и справок». Что он приехал в Вену после взрыва, чтобы побыть с Эли Лавоном. Что Макс Клайн был давним другом его отца и отец попросил его разыскать Клайна и проведать старика. Габриель не сказал, что встречался с Клайном два дня назад, как не сообщил полиции и о подозрениях Клайна в отношении человека по имени Людвиг Фогель. Полицейские осмотрели его паспорт, как и деловую визитку. Номера телефонов были записаны в маленькие черные блокноты. Были принесены соболезнования. Дежурная приготовила чай. Все было очень вежливо.

Вскоре после полудня двое работников «Скорой помощи» явились за телом. Грайнер, детектив государственной полиции, вручил Габриелю свою визитку и сказал, что он может идти. Габриель вышел на улицу и завернул за угол. В затененном проулке он прислонился к закопченным кирпичам и закрыл глаза. Самоубийство? Нет, человек, выживший, несмотря на все ужасы Аушвица, не мог совершить самоубийство. Его убили, и Габриель не мог не почувствовать, что частично в этом виноват. Надо было быть идиотом, чтобы оставить Клайна без защиты.

Он направился к своему отелю – картины происшедшего мелькали в его мозгу словно фрагменты незаконченного полотна. Эли Лавон на больничной койке, Людвиг Фогель в «Централе»; полицейский в Зальцкаммергуте, мертвый Макс Клайн с полиэтиленовым мешком на голове. Каждое из случившегося добавлялось тяжестью на чашу весов. Чаша эта вот-вот оборвется, и Габриель подозревал, что очередной жертвой станет он. Пора было покидать Австрию, пока еще возможно.

Он вошел в свой отель, попросил портье подготовить ему счет и направился наверх в свой номер. Дверь в его номер, несмотря на то, что на ручке висела бирка «Не беспокоить», была приоткрыта, и Габриель услышал доносившиеся изнутри голоса. Он тихонько открыл ее пошире. Двое мужчин в гражданском платье приподнимали с кровати матрац. Третий, явно их начальник, сидел у письменного стола и наблюдал за происходящим со скучающим видом болельщика на спортивном матче. При виде Габриеля, стоящего в дверях, он медленно поднялся. Чаша весов не выдержала.

– Добрый день, Аллон, – сказал Манфред Круц.

11

Вена

– Если вы думаете удрать, то все выходы под нашим контролем, а весьма внушительный мужчина, который стоит внизу лестницы, с удовольствием смирит вас. – Круц стоял боком к Габриелю. Он смотрел на него как фехтовальщик – через плечо, подняв руку ладонью вперед. – Нет нужды устраивать скандал. Входите в комнату и закройте дверь.

Голос его звучал все так же – тихо и неестественно спокойно, словно это был гробовщик, советующий расстроенному родственнику, какой выбрать гроб. За эти тринадцать лет он постарел – больше появилось шрамоподобных морщин вокруг его лукавого рта и прибавилось несколько фунтов к его тощей фигуре, – и судя по покрою костюма и уверенному поведению, получил повышение.

Габриель смотрел прямо в черные глаза Круца. Он чувствовал, что за его спиной кто-то стоит. Он шагнул через порог и захлопнул за собой дверь. Он услышал, как что-то тяжело стукнуло и кто-то ругнулся по-немецки. Круц снова поднял вверх ладонь. На этот раз он давал знать Габриелю, чтобы тот остановился.

– Вы вооружены?

Габриель устало покачал головой.

– Вы не возражаете, если мы проведем досмотр – для собственного успокоения? – спросил Круц. – А то ведь у вас есть определенная репутация.

Габриель поднял руки вверх. Офицер, стоявший за его спиной в коридоре, вошел в комнату и провел досмотр – профессионально и очень тщательно. Круц, казалось, был разочарован результатом.

– Снимите куртку и опустошите карманы.

Габриель повиновался не сразу и получил болезненный удар по почкам. Он расстегнул молнию на куртке и протянул ее Круцу – тот проверил карманы и прощупал подкладку, нет ли в ней скрытого кармана.

– Выверните карманы брюк.

Габриель повиновался. Поиск принес несколько монет и трамвайный билет. Круц посмотрел на двух офицеров, державших матрац, и велел им привести кровать в порядок.

– Мистер Аллон – профессионал, – сказал он. – Мы ничего не найдем в его номере.

Офицеры уложили матрац в раму кровати. Круц мановением руки приказал им выйти из комнаты. Он снова сел за письменный стол и указал на кровать.

– Устраивайтесь поудобнее.

Габриель продолжал стоять.

– Сколько времени вы находитесь в Вене?

– Это вы мне скажете.

Круц поблагодарил за комплимент профессионалу сухой улыбкой.

– Вы прибыли в аэропорт «Лодь» позапрошлым вечером. Зарегистрировавшись в этом отеле, вы отправились в венскую Общую больницу, где провели несколько часов со своим другом Эли Лавоном.

И Круц умолк. Интересно, подумал Габриель, как много знает Круц о том, что он еще делал в Вене. Знает ли он о встречах с Максом Клайном и Ренате Хофманн? О его разговоре с Людвигом Фогелем в кафе «Централь» и его поездке в Зальцкаммергут? Если Круц и знал больше сказанного, то едва ли станет об этом говорить. Он не из тех, кто без причины будет выдавать себя. Габриелю он представлялся холодным и бесстрастным игроком.

– Почему вы не арестовали меня в больнице?

– Я и сейчас вас не арестовываю. – Круц закурил сигарету. – Мы готовы были не обратить внимания на то, что вы нарушили наше соглашение, так как считали, что вы приехали в Вену, чтобы быть рядом с вашим пострадавшим другом. Но довольно быстро стало ясно, что вы намерены вести частное расследование взрыва в «Рекламациях за период войны и справках». По очевидным соображениям я не могу это допустить.

– Да, – признал Габриель, – по очевидным соображениям.

Круц с минуту смотрел на дымок, вившийся от горящего кончика его сигареты.

– Мы с вами заключили соглашение, мистер Аллон. Вы ни при каких условиях не должны были возвращаться в нашу страну. Вы здесь нежелательны. Вы не должны быть здесь. Мне наплевать, горюете ли вы по вашему другу Эли Лавону. Это наше расследование, и нам не нужна помощь ни от вас, ни от вашей службы. – Круц взглянул на часы. – В три часа из «Швехата» вылетает самолет компании «Эль-Аль». Вы полетите на нем. Я побуду с вами, пока вы будете собирать свои вещи.

Габриель обвел глазами комнату, где по полу была разбросана его одежда. Он поднял крышку чемодана и увидел, что подкладка отодрана. Круц передернул плечами: мол, чего же вы ожидали? Габриель нагнулся и стал собирать свои вещи. Круц встал у французского окна, смотрел на улицу и курил.

Через какое-то время Круц спросил:

– Она еще жива?

Габриель медленно повернулся и пристально посмотрел в маленькие черные глазки Круца.

– Вы имеете в виду мою жену?

– Да.

Габриель медленно покачал головой.

– Не смейте говорить о моей жене, Круц.

Круц невесело улыбнулся:

– Вы же не собираетесь снова угрожать мне, Аллон? Я ведь могу посадить вас и провести более подробный допрос относительно вашей деятельности здесь.

Габриель промолчал.

А Круц раздавил свою сигарету.

– Пакуйте свои вещи, Аллон. Вы же не хотите опоздать на самолет.

Часть вторая

Зал жертв

12

Иерусалим

Огни аэропорта «Лодь» прорезали тьму, царившую на Прибрежной равнине. Габриель прислонил голову к окошку самолета и смотрел, как посадочная полоса медленно поднимается навстречу им. Под вечерним дождем гудрон блестел, как стеклянный. Когда самолет остановился, Габриель заметил человека с бульвара Царя Саула, стоявшего под зонтом у лесенки. Габриель постарался выйти последним.

Они вошли в здание аэропорта через особую дверь, какой пользуются ответственные правительственные чиновники и приезжие официальные лица. Мужчина из Управления был учеником Льва, уважал корпоративный дух и высокие технологии, держался как член правления и был убежден, что оперативные сотрудники – это просто фишки, передвигаемые более высокоорганизованными существами. Габриель шел на шаг впереди него.

– Босс хочет вас видеть.

– Не сомневаюсь, но я два дня не спал и очень устал.

– Босса не интересует то, что вы устали. Кого, черт побери, вы из себя строите, Аллон?

Габриель был недоволен, когда пользовались его настоящим именем, даже в святилище аэропорта «Лодь». Он круто повернулся. Мужчина из Управления, сдаваясь, поднял вверх руки. Габриель снова повернулся и пошел дальше. У мужчины из Управления хватило ума не следовать за ним.

На улице дождь барабанил по тротуару. На стоянке не было ни одного такси. Наверняка все это Лев подстроил. Габриель укрылся на автобусной стоянке и стал думать, куда ехать. Дома в Израиле у него не было, – единственным его домом была Контора. Обычно он останавливался на конспиративной квартире или на вилле Шамрона в Тибериасе.

Черный «пежо» повернул на круг. Тяжесть брони пригибала его к земле. Автомобиль остановился перед Габриелем. Пуленепробиваемое стекло в заднем окне опустилось. Габриель почувствовал знакомый горький запах турецкого табака. Затем он увидел руку с голубыми жилами, испещренную печеночными пятнами, устало взмахнувшую, показывая, чтобы он садился, а не стоял под дождем.


Машина рванулась вперед прежде, чем Габриель успел закрыть дверцу. Шамрон никогда не принадлежал к тем, кто долго простаивает. Он ради Габриеля затушил сигарету и на несколько секунд опустил стекла, чтобы проветрить. Когда окна были снова закрыты, Габриель рассказал ему о недружелюбном приеме, устроенном Львом. Сначала он говорил по-английски, потом, вспомнив, где находится, перешел на иврит.

– Судя по всему, он хочет вызвать меня на ковер.

– Да, я знаю, – сказал Шамрон. – Он и меня хотел бы видеть.

– Как он узнал про Вену?

– Похоже, Манфред Круц после твоей депортации отправился с визитом вежливости в посольство и закатил что-то вроде истерики. Мне сообщили, что это было некрасиво. Министерство иностранных дел в ярости, и весь верхний этаж на бульваре Царя Саула жаждет моей крови… и твоей.

– Что они могут мне сделать?

– Да ничего, потому-то ты и мой идеальный сообщник… поэтому и благодаря твоим талантам, конечно.

Машина выскочила с территории аэропорта и свернула на шоссе. Габриеля удивило то, что они направлялись в Иерусалим, но он был слишком измотан, чтобы это его сильно взволновало. Через некоторое время машина стала подниматься в Иудейские горы. Вскоре в машине запахло эвкалиптами и мокрой сосной. Габриель посмотрел в забрызганное дождем окно и попытался вспомнить, когда в последний раз был на своей родине. После дела Тарика аль-Хурани он провел месяц на конспиративной квартире у стен Старого города, поправляясь после пулевого ранения в грудь. Это было более трех лет назад. Он почувствовал, что нити, связывающие его с этим местом, обрываются. Не получится ли с ним, как с Франческо Тьеполо, что он умрет в Венеции и будет бесславно похоронен на материке.

– Что-то говорит мне, что Лев и министерство иностранных дел будут немного меньше возмущены, когда ознакомятся с тем, что здесь содержится. – И Шамрон показал большой конверт. Пакет, отправленный Габриелем, благополучно прибыл. – Похоже, ты был весьма занят в течение своего короткого пребывания в Вене. Кто такой Людвиг Фогель?

Габриель, прислонил голову к исполосованному дождем окну, рассказал Шамрону все, начиная со встречи с Максом Клайном и кончая стычкой с Манфредом Круцем в своем номере. Шамрон вскоре снова закурил, и хотя в темном лимузине Габриель не мог ясно видеть его лицо, ему казалось, что Старик улыбался. Если Умберто Конти дал Габриелю навыки, позволившие ему стать великим реставратором, то Шамрону он был обязан своей безупречной памятью. Шамрон молчал, пока Габриель не дошел до того, как он проник в коттедж Фогеля. Тут он потребовал, чтобы ему была рассказана удар за ударом драка с офицером полиции, которого Габриель обнаружил у своей машины, и Габриель нехотя выполнил его просьбу. Шамрон слушал, скрестив на груди руки, и одобрительно кивал: «Да, мой мальчик, я бы вел себя точно также».

– Ничего удивительного, что Круц так старался выставить тебя из Австрии, – сказал Шамрон. – Ячейки исламских борцов? – Он прыснул ироническим смехом. – Да, все очень аккуратно проделано. Правительство принимает на себя ответственность и кладет дело под сукно, квалифицируя его как террористический акт, совершенный на австрийской почве. В таком случае след не ведет к австрийцам – к Фогелю и Метцлеру, особенно когда выборы на носу.

Габриель покачал головой.

– А как же быть с документами из Государственного архива? Судя по ним, Людвиг Фогель абсолютно чист.

– Тогда почему же он подложил бомбу в контору Эли и убил Макса Клайна?

– Мы же не знаем, он ли это совершил.

– Верно, но факты, безусловно, указывают на такую возможность. Мы вряд ли смогли бы доказать это в суде, но это купили бы многие газеты.

– Вы предлагаете устроить утечку?

– У меня есть друзья в лондонской прессе.

– Это плохая мысль, – сказал Габриель. – Вы помните Вальдхайма и разоблачения его нацистского прошлого? Это было отметено как иностранная пропаганда и вмешательство во внутренние дела Австрии. Обычные австрийцы сомкнули ряды вокруг него, как и австрийские власти. Кроме того, эта история подняла уровень антисемитизма в стране. Утечка, Ари, это очень плохая мысль.

– Как же ты предлагаешь нам поступать?

– Макс Клайн был убежден, что Людвиг Фогель был эсэсовцем, совершавшим преступления в Аушвице. Судя по документам Государственного архива, Людвиг Фогель был слишком молод, чтобы быть тем человеком, к тому же он служил в вермахте, а не был в СС. Но предположим – дискуссии ради, – что Макс Клайн был прав.

– Тогда, значит, под именем Людвига Фогеля кто-то другой.

– Совершенно верно, – сказал Габриель. – Следовательно, давайте выясним, кто же он на самом деле.

– И как ты намерен за это взяться?

– Не уверен, – сказал Габриель, – но этот конверт с добром из Вены, попади он в нужные руки, может оказаться весьма ценной находкой.

Шамрон помолчал.

– В «Яд Вашеме» есть человек, с которым тебе следует встретиться. Он сможет тебе помочь. Утром я первым делом назначу тебе с ним встречу.

– И еще одно, Ари. Нам нужно вывезти Эли из Вены, как только он будет транспортабелен.

– Именно об этом я тоже думал. – Шамрон снял телефон с консоли и нажал на кнопку срочного соединения. – Это Шамрон. Мне необходимо переговорить с премьер-министром.


В западной части Иерусалима на верху холма находится «Яд Вашем» – официальный израильский мемориал, сооруженный в память о шести миллионах, погибших в холокосте. «Яд Вашем» является также самым крупным в мире центром исследований и документации, связанных с холокостом. В его библиотеке хранится свыше 100 тысяч томов – самое крупное в мире и полное собрание литературы по холокосту. В его архивах находится свыше 58 миллионов страниц оригинальных документов, в том числе тысячи личных свидетельств, написанных, продиктованных или зафиксированных на видеопленке оставшимися в живых после холокоста людьми, находящимися в Израиле и разбросанными по всему миру.

Мордехай Ривлин ожидал Габриеля. Толстенький бородатый ученый, говоривший на иврите с ярко выраженным бруклинским акцентом, Ривлин занимался не жертвами холокоста, а теми, кто сделал их жертвами, – немцами, обслуживавшими нацистскую машину смерти, и тысячами их пособников негерманского происхождения, которые добровольно и охотно принимали участие в величайшем в истории массовом истреблении людей. Ривлин работал платным консультантом Бюро специальных расследований министерства юстиции США, подбирая документальные доказательства вины обвиняемых нацистских военных преступников и ведя в Израиле поиски живых свидетелей. Когда Ривлин не сидел в архивах «Яд Вашема», его обычно можно было найти среди оставшихся в живых, где он выискивал тех, кто помнил.

Они с Габриелем побеседовали за кофе в столовой Центра. Версия событий, изложенных Габриелем, была тщательно сокращена, но так, чтобы ничего важного не было упущено при переводе. Габриель показал Ривлину все, что он сумел собрать в Австрии: папку из Государственного архива, фотографию, часы и кольцо. Когда Габриель обратил внимание Ривлина на надпись на внутренней стороне кольца, тот прочел ее и быстро поднял глаза на Габриеля.

– Поразительно, – шепотом произнес он.

– То есть?

– Мне надо подобрать кое-какие документы из архива. – Ривлин поднялся со стула. – Это займет некоторое время.

– Как долго?

Архивариус пожал плечами.

– Час, может быть, немного меньше. Вы когда-нибудь бывали в мемориале?

– Только когда учился в школе.

– Пойдите прогуляйтесь. – Ривлин похлопал Габриеля по плечу. – И возвращайтесь через час.

Произнеся это, он повернулся и исчез в хранилище.


Габриель прошел по узкому пешеходному мостику и двинулся дальше в прохладной тени сосен. Постоял немного возле Канделябры, затем медленно пошел по проспекту Праведных народов, названному так в благодарность тем, кто помогал евреям. В Зале Памяти он постоял перед вечным огнем, который горел среди черных базальтовых стен, на которых были выгравированы самые кошмарные названия в истории: Треблинка, Собибор, Майданек, Берген-Бельзен, Челмно, Аушвиц…

Рядом, в Зале Жертв, он побродил среди бесконечного множества ящиков, набитых свидетельствами о судьбе того или иного мученика: фамилия, место и дата рождения, имя родителей, местожительство, профессия, место смерти. С помощью гида Габриель нашел ящик со свидетельствами о его деде и бабушке – Викторе и Саре Франкель. Два листа бумаги были единственными им памятниками. Внизу каждой страницы стояло имя того, кто сообщил сведения о них: Айрин Аллон, мать Габриеля.

Он дал несколько шекелей гиду и получил распечатку каждого документа. Положил их в карман пальто и направился в соседнее здание – музей искусства «Яд Вашема», где хранилось самое крупное в мире собрание искусства холокоста. Он бродил по галереям, не в силах представить себе силу человеческого духа, какая требовалась, чтобы создавать произведения искусства в условиях голода, рабства и невероятной жестокости. И его собственная работа внезапно показалась пустячной и полностью лишенной смысла. Какое значение имеют умершие святые в музеях, какими являются церкви? Марио Дельвеккио, самоуверенный, самовлюбленный Марио Дельвеккио, казался совершенно ненужным.

В последней комнате были выставлены работы детей. Одна картина буквально вызвала у него удушье – сделанный углем набросок ребенка-гермафродита, съежившегося перед гигантской фигурой офицера СС.

Габриель взглянул на свои часы. Прошел час. Он покинул музей искусства и поспешил в архив, чтобы узнать результаты поисков Мордехая Ривлина.


Он нашел Ривлина на переднем дворе архива – тот взволнованно шагал по двору. Ривлин схватил Габриеля за локоть и повел в здание – в конференц-зал без окон на втором этаже. Две толстые папки ждали их. Ривлин открыл первую и протянул Габриелю фотографию. Это был молодой Людвиг Фогель в форме штурмбаннфюрера СС.

– Перед вами Радек, – прошептал Ривлин, не в силах сдержать волнение. – По-моему, вы нашли Эриха Радека.

13

Вена

Герр Конрад Беккер из «Беккер-унд-Пуль», Тальштрассе, 26, Цюрих, прибыл в Вену в то же утро. Он без задержки прошел таможню и направился в зал прилета, где обнаружил шофера в форме, державшего картонку с надписью «Герр Бауэр». Клиент настаивал на дополнительной предосторожности. Беккер не любил этого клиента, как не было у него и иллюзий относительно происхождения его счета, но таким уж было частное банковское дело в Швейцарии, и герр Конрад Беккер верил в него. Если бы капитализм был религией, Беккер был бы главой экстремистской секты. По ученому мнению Беккера, человек имеет от Бога право зарабатывать деньги, не подчиняясь регламентациям правительства, и хранить их где и как ему угодно. Нельзя по желанию избегать налогообложения, – это моральный долг. В засекреченном мире цюрихских банкиров он славился своей крайней предусмотрительностью. Поэтому-то Конраду Беккеру и доверен был этот счет.

Двадцать минут спустя машина остановилась перед серым каменным домом в Пятом округе, на улице под названием Штёббергассе. Беккер велел шоферу дважды нажать на клаксон, и после небольшой задержки ворота медленно открылись. Как только машина двинулась по подъездной аллее, из главного входа вышел мужчина и спустился по маленькой лестнице. Ему было около пятидесяти, фигурой и раскачивающейся походкой он походил на спортсмена, занимающегося бегом в горах. Его звали Клаус Хальдер. Он работал охранником у человека, которому принадлежал дом.

Хальдер открыл дверцу машины и провел Беккера в вестибюль. Как всегда, он попросил банкира открыть чемоданчик для обследования. Затем Беккеру надо было встать в унизительную леонардовскую позу, расставив руки и ноги, чтобы все его тело было обследовано магнитометром.

Наконец его провели в гостиную, официальную венскую приемную с ярко-желтыми стенами, увенчанными лепниной цвета топленых сливок. Мебель была в стиле барокко, обтянутая дорогой парчой. На камине тихонько тикали часы из золоченой бронзы. Каждый предмет мебели, каждая лампа, каждая безделушка гармонировали и превращали комнату в единое целое. Это была комната человека, явно имевшего деньги и равно обладавшего вкусом.

Герр Фогель, клиент, сидел под портретом, который, по мнению герра Беккера, был написан Лукасом Кранахом-старшим. Фогель медленно поднялся с кресла и протянул руку. Пара получилась очень разная: Фогель – высокий, представитель германской расы с ярко-голубыми глазами и седыми волосами; Беккер – маленький и лысый космополит, держащийся с уверенностью, порожденной разнообразием его клиентов. Фогель выпустил руку банкира и жестом указал на пустое кресло. Беккер сел и вынул из своего «дипломата» переплетенную кожей папку. Клиент медленно наклонил голову, – не тяните.

– На данное утро, – начал Беккер, – на счете находится два с половиной миллиарда долларов. Приблизительно один миллиард наличными, половина в долларах и половина в евро. Остальное инвестировано обычным образом: ценные бумаги и ипотеки, а также существенное количество недвижимости. Готовя ликвидацию счета и рассредоточение капитала, мы находимся в процессе продажи недвижимости. Учитывая состояние экономики во всем мире, это занимает у нас больше времени, чем мы рассчитывали.

– Когда же этот процесс будет завершен?

– Мы поставили себе целью конец этого месяца. Даже если мы не успеем к этому сроку, рассредоточение капитала начнется немедленно по получении письма из кабинета канцлера. На этот счет существуют очень точные инструкции. Письмо должно быть доставлено с посыльным в мою контору в Цюрихе не позже чем через неделю после принятия канцлером присяги. Оно должно быть написано на официальном бланке его канцелярии и внизу должна стоять подпись канцлера.

– Могу заверить вас, что письмо от канцлера будет доставлено.

– В преддверии победы герра Метцлера я приступил к выполнению трудной обязанности по выявлению всех, кому следует произвести выплаты. Как вам известно, эти люди разбросаны по разным странам от Европы до Ближнего Востока, Южной Америки и Соединенных Штатов. Я имел также контакт с главой банка Ватикана. Как вы можете предположить, учитывая финансовое состояние папского престола, глава банка был очень рад моему звонку.

– А почему бы и нет? Четверть миллиарда долларов – большие деньги.

Бдительный банкир улыбнулся.

– Да, но даже его святейшеству не будет известен подлинный источник этих денег. Ватикан будет лишь знать, что они поступили от богатого жертвователя, который желает остаться неизвестным.

– Ну и потом есть ведь еще и ваша доля, – сказал Фогель.

– Доля банка составляет сто миллионов долларов, которые будут выплачены после рассредоточения всех фондов.

– Сто миллионов долларов плюс вознаграждения, полученные вами за ведение деловых операций на протяжении лет, и проценты, которые вы берете ежегодно. Благодаря нашему счету вы стали чрезвычайно состоятельным человеком.

– Ваши товарищи щедро вознаграждали тех, кто помогал им в этом деле. – Банкир захлопнул папку с легким щелчком. Затем он сложил руки и с минуту задумчиво смотрел на них, прежде чем продолжить разговор. – Но, боюсь, возникли некоторые неожиданные… осложнения.

– Какого рода осложнения?

– Несколько человек из тех, кто должен получить деньги, похоже, недавно умерли при таинственных обстоятельствах. Последним был сириец. Он был убит в мужском клубе в Стамбуле в объятиях проститутки. Девчонку тоже убили. Жуткое зрелище.

Фогель печально покачал головой.

– Сирийцу следовало порекомендовать избегать подобных мест.

– Конечно, поскольку номер счета и пароль у вас, вы сохраняете контроль над теми фондами, которые не могут быть розданы. Таковы условия.

– Как удачно для меня.

– Будем надеяться, что его святейшество не пострадает аналогичным образом. – Банкир снял очки и осмотрел стекла в поисках грязи. – Я считаю нужным напомнить вам, герр Фогель, что я являюсь единственным лицом, которое имеет право распределять фонды. В случае моей естественной смерти это право перейдет к моему партнеру герру Пулю. Если же я умру насильственно или при таинственных обстоятельствах, счет будет заморожен, пока не выяснятся обстоятельства моей смерти. Если же эти обстоятельства не могут быть выяснены, счет останется мертвым капиталом. А вы знаете, что происходит с мертвыми капиталами в Швейцарии.

– Со временем они становятся собственностью самого банка.

– Совершенно верно. О-о, я полагаю, вы могли бы оспорить это в суде, но это вызовет ряд неприятных вопросов о происхождении денег, – вопросов, которые швейцарские банкиры и правительство не захотят озвучить для публики. Как вы можете представить себе, подобное расследование было бы тревожно для всех.

– В таком случае ради меня поберегите себя, пожалуйста, герр Беккер. Ваше доброе здравие и безопасность чрезвычайно важны для меня.

– Мне очень приятно это слышать. Я жду письмо от канцлера.

Банкир положил свою бухгалтерию в «дипломат» и закрыл крышку.

– Извините, но я забыл еще одну формальность. Говоря о счете, вы должны назвать мне его номер. Для протокола, герр Фогель, не произнесете ли вы его сейчас?

– Да, конечно. – И Фогель с чисто немецкой тщательностью сказал: – Шесть-два-девять-семь-четыре-три-пять.

– А пароль?

– Один-ноль-ноль-пять.

– Благодарю вас, герр Фогель.


Десятью минутами позже машина Беккера остановилась у отеля «Амбассадор».

– Подождите здесь, – сказал банкир шоферу. – Я буду отсутствовать не более двух-трех минут.

Он пересек вестибюль и поднялся на лифте на четвертый этаж. Высокий американец в мятом блейзере и полосатом галстуке впустил его в номер 417. Он предложил Беккеру выпить, от чего банкир отказался, затем предложил сигареты, что банкир тоже отклонил. Беккер никогда не притрагивался к табаку. Может, он и начнет курить.

Американец протянул руку к «дипломату». Беккер отдал его. Американец приподнял крышку и, отодрав фальшивую кожаную подкладку, обнаружил микрокассетный магнитофончик. Он вынул пленку и поставил ее на маленькую машину воспроизводства. Нажал на кнопку «Перемотка», затем – на «Пуск». Качество звучания было замечательное.

«Для протокола, герр Фогель, не произнесете ли вы его сейчас?»

«Да, конечно. Шесть-два-девять-семь-четыре-три-пять».

«А пароль?»

«Один-ноль-ноль-пять».

«Благодарю вас, герр Фогель».

Стоп.

Американец поднял вверх глаза и улыбнулся. А у банкира был такой вид, точно он был пойман, изменяя жене с ее лучшей подругой.

– Отлично сработано, герр Беккер. Мы вам благодарны.

– Я нарушил швейцарские законы банкирской тайны столько раз, что и не сосчитать.

– Верно, но это дерьмовые законы. К тому же вы-то все равно получите миллион долларов. Вы и ваш банк.

– Но это уже не мой банк, так ведь? Это теперь ваш банк.

Американец откинулся на спинку стула и сложил на груди руки. Он не стал оскорблять Беккера, отрицая это обстоятельство.

14

Иерусалим

Габриель понятия не имел, кто такой Эрих Радек. Ривлин рассказал ему.

Эрих Вильгельм Радек родился в 1917 году в деревне Альберндорф, в тридцати милях к северу от Вены. Сын офицера полиции, он окончил местную гимназию, проявив явную склонность к математике и физике. Получив стипендию, он поступил в Венский университет, где изучал инженерное дело и архитектуру. Судя по университетским документам, Радек был одаренным студентом, получавшим высокие оценки. Он был также активным студентом, интересовавшимся политикой правых католиков.

В 1937 году он подал заявление о приеме в нацистскую партию. Он был принят и получил партийный билет № 57984567. Он был связан также с Австрийским легионом, незаконной военизированной нацистской организацией. В марте 1938 года, во время Аншлюса, он подал заявление о вступлении в СС. Голубоглазый блондин со стройной фигурой атлета, Радек был объявлен Расовой комиссией СС представителем «чисто нордической расы»; после тщательной проверки его предков было сочтено, что у него нет ни капли еврейской или какой-либо другой неарийской крови, и его приняли в это элитарное братство.

– Это копия партийной карточки Радека и анкеты, которую он заполнил при поступлении. Они взяты из Берлинского документального центра, самого крупного в мире хранилища нацистских и эсэсовских документов. – Ривлин показал две фотографии – одну в фас, другую в профиль. – Это его официальные эсэсовские фотографии. Похож на нашего человека, верно?

Габриель кивнул. Ривлин вернул фотографии в папку и продолжил свою историческую лекцию:

– К ноябрю 1938 года Радек забросил учебу и уже работал в Центральном бюро по еврейской эмиграции – нацистской организации, проводившей кампанию террора, а также лишения собственности австрийских евреев, чтобы заставить их «добровольно» покинуть страну. Радек произвел благоприятное впечатление на главу Центрального бюро, которым был не кто иной, как Адольф Эйхманн. Когда Радек выразил желание перебраться в Берлин, Эйхманн согласился помочь. Кроме того, у Эйхманна был в Вене способный помощник в лице молодого австрийского нациста по имени Алоис Брюннер, которого впоследствии обвинили в депортации и убийстве 128 тысяч евреев из Греции, Франции, Румынии и Венгрии. В мае 1939 года по рекомендации Эйхманна Радека перевели в Берлин в Главное бюро по безопасности рейха, где его направили в нацистскую службу безопасности, известную под названием СД. Вскоре он стал работать непосредственно под руководством печально прославившегося шефа СД Рейнхарда Гейдриха.

В июне 1941 года Гитлер начал операцию «Барбаросса» – оккупацию Советского Союза. Эриху Радеку поручили возглавлять операции СД в так называемом рейхскомиссариате «Украина» – в отрезанном от Украины большом куске, куда входили районы: Волынь, Житомир, Киев, Николаев, Таврия и Днепропетровск. В обязанности Радека входило обеспечение безопасности агентов и операции против партизан. Он также создал из коллаборационистов Вспомогательную украинскую полицию и контролировал ее действия.

В ходе подготовки операции «Барбаросса» Гитлер дал Генриху Гиммлеру тайный приказ уничтожать евреев в Советском Союзе. Следом за продвигавшимся по советской территории вермахтом ехало четыре отряда истребителей айнзатцгруппен. Евреев собирали и перевозили в уединенные места – обычно возле противотанковых рвов, заброшенных каменоломен или глубоких ущелий, где их расстреливали из автоматов и наспех хоронили в общих могилах.

– Эрих Радек отлично знал о деятельности отрядов айнзатцгруппен в рейхскомиссариате, – сказал Ривлин. – Это ведь была его территория. И он не был бюрократом, убивающим на бумаге. Судя по слухам, Радек получал удовольствие, наблюдая, как евреев расстреливают тысячами. Но его главный вклад в холокост был еще впереди.

– Что же это было?

– Ответ на этот вопрос лежит у вас в кармане. Он выгравирован на внутренней стороне кольца, которое вы взяли в том доме в Верхней Австрии.

Габриель достал кольцо из кармана и прочел надпись: «1005 – хорошо сработано. Генрих».

– Я подозреваю, что Генрих – не кто иной, как Генрих Мюллер, начальник гестапо. Но для наших целей наиболее важная информация содержится в первых четырех цифрах: один-ноль-ноль-пять.

– Что же они означают?

Ривлин открыл вторую папку. На ней стояла надпись: «Акция 1005».

В папке на первом месте, как ни странно, лежала жалоба соседей.

В начале 1942 года весеннее таяние снегов вскрыло несколько общих могил в районе Вартегау в Западной Польше, у реки Нер. Тысячи трупов всплыли на поверхность, и ужасающий запах распространился на мили вокруг. Живший неподалеку немец послал анонимное письмо с жалобой в Берлин, в министерство иностранных дел. Зазвенели колокола тревоги. В могилах лежали останки тысяч евреев, умерщвленных в мобильных газовых камерах, которыми пользовались в лагере смерти в Челмно. Таяние снега могло вскрыть самый строго хранимый секрет нацистской Германии – «окончательное решение еврейского вопроса».

Первые сообщения о массовых истреблениях евреев уже начали распространяться по миру благодаря телеграмме, посланной по советскому дипломатическому каналу и предупреждавшей союзников о злодеяниях, чинимых немецкими войсками на польской и советской земле. Мартин Лютер, занимавшийся «еврейскими делами» от германского министерства иностранных дел, понимал, что вскрывшиеся возле Челмно могилы представляют собой серьезную угрозу для сохранения в тайне «окончательного решения». Он направил копию анонимного письма Генриху Мюллеру в гестапо и потребовал принятия немедленных мер.

У Мордехая Ривлина была копия ответа Мюллера Мартину Лютеру. Он положил ее на стол, повернул так, чтобы Габриель мог прочесть, и указал на соответствующий абзац:

«Анонимное письмо, отправленное в министерство иностранных дел по поводу решения еврейского вопроса в районе Вартегау и пересланное Вами мне 6 февраля 1942 года, я тотчас направил для соответствующего исполнения. Результата можно ожидать в ближайшее время. Там, где рубят лес, не могут не лететь щепки, и этого не избежать».

Ривлин указал на цифры в левом верхнем углу памятной записки IV В4 43/42 gRs (1005).

– Эйхманн почти наверняка получил копию ответа Мюллера Мартину Лютеру. Как вы видите, департамент Эйхманна стоит в списке адресов Главного управления безопасности рейха. Цифры «43/42» представляют собой дату: сорок третий день тысяча девятьсот сорок второго года, или двадцать восьмое февраля. Буквы «gRs» означают, что это дело «geheime Reichssache», то есть совершенно секретное дело государственной важности. А четыре цифры в скобках в конце будут использованы в качестве кода совершенно секретной «Акции 1005».

Ривлин вложил листок в папку.

– Вскоре после того, как Мюллер отправил это письмо Мартину Лютеру, Эрих Радек был освобожден от командования на Украине и переведен обратно в Главное управление безопасности рейха, в Берлин. Его прикомандировали к департаменту Эйхманна, и для него начался период усиленного изучения и планирования. Видите ли, скрыть величайшие в истории массовые убийства не так-то просто. В июне он вернулся на Восток и, действуя под прямым руководством Мюллера, приступил к работе.

Радек разместил штаб своей зондеркоманды 1005 в польском городе Лодзи, приблизительно в 50 милях юго-восточнее лагеря смерти Челмно. Точный адрес был сугубо засекречен и известен лишь двум-трем старшим чинам СС. Вся корреспонденция шла через департамент Эйхманна в Берлине.

Радек выбрал кремацию как самый эффективный способ уничтожения трупов. Трупы пытались сжигать и раньше – обычно с помощью огнеметов, и результаты были малоутешительными. Радек, используя свои познания в области инженерного дела, разработал способ сжигания двух тысяч трупов одновременно на высоких аэродинамических кострах. Толстые деревянные брусья длиной от 23 до 27 футов пропитывали керосином и укладывали на цементные блоки. Трупы складывали между брусьями – трупы, брусья, трупы, брусья, трупы… У основания пирамиды помещали пропитанное керосином топливо и поджигали. Когда огонь догорал, обугленные кости давили тяжелыми машинами и разбрасывали пепел.

Грязную работу выполняли евреи-рабы. Радек создал из евреев три команды: одна вскрывала массовые захоронения, вторая переносила трупы из мест захоронения на костер и третья просеивала пепел, выискивая кости и драгоценности. По окончании операции место заравнивали и, чтобы скрыть то, что здесь произошло, засаживали растениями. Затем убивали рабов и уничтожали их тела. Такая процедура способствовала сохранению секретности «Акции 1005».

По завершении работы в Челмно Радек и его зондеркоманда 1005 направилась в Аушвиц расчищать быстро заполнявшиеся захоронения. К концу лета 1942 года сильное заражение воды и проблемы со здоровьем возникли в Бельзене, Собиборе и Треблинке. Колодцы, находившиеся возле этих лагерей и снабжавшие питьевой водой охрану, а также выкопанные поблизости расположения подразделения вермахта, оказались зараженными от расположенных поблизости массовых захоронений. В некоторых местах тонкий слой накрывавшей их почвы растрескался, и воздух наполнился ужасающими запахами. В Треблинке эсэсовцы и украинские убийцы даже не потрудились захоронить все трупы. В тот день, когда комендант лагеря Франц Штангль прибыл занять свой пост, запах Треблинки можно было почувствовать за двадцать миль. На дороге к лагерю валялись трупы, и гора разлагающихся тел встретила коменданта на железнодорожной платформе. Штангль пожаловался, что не сможет приступить к работе в Треблинке, пока кто-нибудь не уберет это безобразие. Радек приказал соорудить погребальные костры, и тела были сожжены.

Весной 1943 года продвижение Красной Армии вынудило Радека переключить свое внимание с лагерей смерти в Польше на места истребления людей, расположенные восточнее, на оккупированной советской территории. Вскоре он вернулся в свои родные края, на Украину. Радек в точности знал, где захоронены тела, так как двумя годами раньше координировал работу карателей. В конце лета зондеркоманда 1005 перебралась из Украины в Белоруссию, а в сентябре активно действовала в Литве и Латвии, где еврейское население было полностью истреблено.

Ривлин закрыл папку и с отвращением отодвинул ее от себя.

– Мы никогда не узнаем, сколько тел уничтожили Радек и его люди. Масштабы преступления были слишком огромны, чтобы полностью их скрыть, но «Акция 1005» уничтожила многие доказательства и сделала фактически невозможным подсчитать по окончании войны точное количество погибших. Работа была проделана Радеком столь тщательно, что польская и советская комиссии, занимавшиеся расследованием холокоста, не смогли найти и следа массовых захоронений. В Бабьем Яре люди Радека так все подчистили, что после войны Советский Союз разбил на этом месте парк. А теперь, к сожалению, отсутствие физических останков дало основание крайним экстремистам утверждать, что никакого холокоста вообще не было. Деятельность Радека преследует нас по сей день.

Габриель подумал о страницах свидетельств в Зале Жертв, единственных памятниках миллионам погибших.

– Макс Клайн клялся, что видел Людвига Фогеля в Аушвице летом или ранней осенью тысяча девятьсот сорок второго года, – сказал Габриель. – Судя по тому, что вы сейчас рассказали мне, это вполне возможно.

– Конечно, если считать, что Людвиг Фогель и Радек действительно один и тот же человек. Зондеркоманда 1005 Радека определенно действовала в Аушвице в сорок втором году. Находился ли там Радек в определенный день или нет, наверное, невозможно проверить.

– А что известно о Радеке после войны?

– Боюсь, немного. Он пытался бежать из Берлина, переодевшись в форму капрала вермахта. Через две-три недели после окончания войны он был арестован по подозрению в принадлежности к СС и отправлен в лагерь для военнопленных в Мангейме. Где-то в начале сорок шестого года он бежал оттуда. Дальнейшее покрыто тайной. Похоже, что он сумел выбраться из Европы. Его якобы видели в известных местах – в Сирии, Египте, Аргентине, Парагвае, но ничего определенного. Те, кто охотился за нацистами, преследовали крупную рыбу, вроде Эйхманна, Бормана, Менгеле и Мюллера. Радек умудрился пролететь ниже радара. А кроме того, «Акция 1005» была так хорошо засекречена, что о ней и разговора почти не было на Нюрнбергском процессе. Никто толком ничего о ней не знал.

– Кто управлял делами в Мангейме?

– Это был американский лагерь.

– А нам известно, как Радек сумел бежать из Европы?

Ривлин отрицательно покачал головой:

– Нет, но следует полагать, что ему помогли.

– ОДЕССА?

– Это могла быть ОДЕССА или одна из других секретных нацистских сетей вспомоществования. – Ривлин помолчал и добавил: – Или это могла быть некая древняя и широко известная организация в Риме, которая успешно осуществляла переброски людей в послевоенный период.

– Ватикан?

Ривлин кивнул.

– ОДЕССА в подметки не годилась Ватикану, когда речь шла о финансировании или прокладке пути бегства из Европы. Поскольку Радек – австриец, ему почти наверняка помог епископ Гудал.

– Это кто такой?

– Алоиз Гудал родился в Австрии, был антисемитом и рьяным нацистом. Пользуясь своим положением ректора «Санта-Мария-дель-Анима», немецкой семинарии в Риме, он помог сотням офицеров СС избежать правосудия, в том числе Францу Штанглю, коменданту Треблинки.

– Какого же рода помощь он им оказывал?

– Для начала они получали паспорт Красного Креста на новое имя и въездную визу в далекую страну. Он давал им также немного карманных денег и оплачивал их переезд.

– Он вел записи?

– По-видимому, да, но его бумаги находятся под замком в «Анима».

– Мне нужно все, что у вас есть на епископа Алоиза Гудала.

– Я подберу вам полное досье.

Габриель взял фотографию Радека и внимательно вгляделся в нее. В этом лице было что-то знакомое. Это не давало покоя Габриелю все время, пока Ривлин говорил. Потом он вспомнил про наброски углем, которые видел утром в музее искусства холокоста: ребенок, съежившийся перед монстром-эсэсовцем, и сразу понял, где он видел раньше лицо Радека.

Он стремительно поднялся, опрокинув свой стул.

– Что случилось? – спросил Ривлин.

– Я знаю этого человека, – сказал Габриель, не спуская глаз с фотографии.

– Откуда?

Габриель не ответил на вопрос.

– Мне придется одолжить у вас это, – сказал он. И, не дожидаясь ответа Ривлина, выскользнул за дверь и был таков.

15

Иерусалим

Прежде чем уйти из «Яд Вашема», Габриель позвонил Шамрону и договорился о машине. К тому времени, когда он вернулся в свою квартиру, машина уже ждала его у дома. Охранник в темных очках, прислонясь к капоту, смотрел на хорошеньких девушек, прогуливающихся по Хативат Иерушалаим. Габриель сел за руль и помчался прямо на яркое послеполуденное солнце.

В былые дни он выбрал бы скоростную дорогу на север через Рамаллу, Набулус и Дженин. Теперь же даже человек, обладающий искусством выживания, как Габриель, не отважился бы на такую поездку в небронированной машине и без боевого сопровождения. Поэтому он выбрал долгий круговой путь вниз по западному склону Иудейских гор, обращенному к Тель-Авиву, вверх по Прибрежной долине к Хадере, затем на северо-восток, через вершину горы Кармель в Эль-Мегиддо – настоящий Армагеддон.

Долина простиралась перед ним от Самарианских холмов на юге до откосов Галилеи на севере – чередование зеленых и бурых пятен пропашных культур, садов и лесов, посаженных ранними еврейскими поселенцами на территории Мандатной Палестины. Габриель свернул на север, в направлении Назарета, потом на восток – к маленькому сельскому городку на краю Бальфурского леса под названием Рамат-Давид.

У него ушло всего несколько минут на то, чтобы отыскать адрес. Бунгало, которое было построено для Аллонов, снесли, и на его месте стоял теперь дом из песчаника калифорнийского типа, увитый ползучими растениями, с тарелкой на крыше и изготовленным в Америке мини-фургоном на подъездной дороге. Пока Габриель смотрел на дом, из входной двери вышел солдат и быстро пошел через переднюю лужайку. Память Габриеля ожила. Он увидел своего отца, шагавшего вот так же теплым июньским вечером, и хотя Габриель в тот момент этого не сознавал, он видел отца живым в последний раз.

Он посмотрел на соседний дом. В этом доме в свое время жила Циона. Теперь она уже явно тут не живет. Она была из поселенцев – художница, диссидентка и упорная социалистка. Циона продала дом и переехала, лишь бы не жить в районе такой застройки. Однако Израиль был по-прежнему большой вздорной семьей, и Габриель не сомневался, что новые жильцы смогут по крайней мере указать ему нужное направление.

Он пересек зеленую лужайку перед домом и позвонил. Молодая толстушка, говорившая на иврите с русским акцентом, не разочаровала его. Циона поселилась теперь в Сафеде. У русской женщины был адрес, по которому пересылать почту.


Евреи жили в центре Сафеда со времен глубокой древности. После того, как их изгнали из Испании в 1492 году, Оттоманская империя разрешила гораздо большему числу евреев поселиться в Сафеде, и город стал процветать, превратившись в центр еврейской мистики, науки и искусства. Во время войны за независимость Сафед чуть не попал в руки превосходивших силой арабов, когда на подмогу осажденным пришел взвод палмахских бойцов, пробравшихся в город, осуществив ночью смелый бросок из своего гарнизона на горе Ханаан. Начальник палмахского отряда договорился с могущественными раввинами Сафеда о разрешении работать в еврейскую Пасху для укрепления городских фортификаций. Звали этого человека Ари Шамрон.

Квартира Ционы находилась в квартале художников, на верху лестницы, мощенной булыжником. Циона была огромная женщина с непокорными седыми волосами, в белом восточном халате и со множеством браслетов на руках, которые загремели и зазвенели, когда она обхватила шею Габриеля. Она втащила его в помещение, служившее одновременно гостиной и студией гончара, и усадила на каменной террасе полюбоваться закатом солнца над Галилеей. В воздухе пахло горящим лавандовым маслом.

На столе появилась тарелка с хлебом, а также оливки и бутылка голанского вина. Габриель тотчас расслабился. Циона Левина была ему чем-то вроде родственницы. Она заботилась о нем, когда мать работала или страдала от депрессии и не могла встать с кровати. Иной раз ночью он вылезал в окно и пробирался в соседний дом, к Ционе. Она ласкала и обнимала его, чего никогда не делала мать. Когда его отца убили в июньской войне, Циона вытирала ему слезы.

Ритмические гипнотизирующие звуки молитв долетали из ближайшей синагоги. Циона подлила лавандового масла в лампу. И заговорила о ситуации. О боях на Территориях и терроре в Тель-Авиве и Иерусалиме. О друзьях, погибших от рук шахидов,[12] и друзьях, потерявших надежду найти работу в Израиле и перебравшихся в Америку.

Габриель потягивал вино и смотрел, как огненное солнце садится за Галилеей. Он слушал Циону, а думал о матери. Прошло почти двадцать лет со дня ее смерти, и он обнаружил, что думает о ней все меньше и меньше. Он забыл ее лицо в молодости – оно утратило краски и стерлось, как выцветает полотно от времени и влияния коррозии. Он мог вызвать в памяти лишь ее мертвое лицо. После мук, вызванных раком, ее похудевшие черты приобрели выражение безмятежности, словно она позировала для портрета. Казалось, она хотела смерти. Смерть наконец принесла ей избавление от мучительных воспоминаний, бушевавших в ее памяти.

Габриель никогда не сомневался, что она любила его, но они никогда не были близки. Она окружала себя стенами и укреплениями, которые он осаждал, но не мог преодолеть. Она была склонна к меланхолии, и у нее случались припадки ярости. Плохо спала ночью. Не в состоянии была порадоваться на празднике или обильно поесть и выпить. Левое предплечье у нее было всегда забинтовано, скрывая выцветшие номера татуировки. Она считала это признаком еврейской слабости, своим знаком еврейского позора.

Пытаясь сблизиться с ней, Габриель стал рисовать. Ей показалось это оскорбительным, как произвольное вторжение в ее личный мир, а когда его талант созрел и Габриель стал соперничать с нею, она начала завидовать его несомненному дару. Габриель подталкивал ее к новым высотам. Боль, столь заметная в жизни, нашла выражение в творчестве. Габриеля не оставляли в покое картины того кошмара, которые она по памяти воспроизводила на полотнах. Он начал искать источник этого.

В школе он узнал о месте, именуемом Биркенау. Он спросил Циону, почему она бинтует левое предплечье, почему всегда носит блузы с длинным рукавом, даже когда в долине Джезри жарко как в печке. Он спросил, что было с ней во время войны, что случилось с его дедушкой и бабушкой. Сначала она отказывалась отвечать, но наконец уступила под его натиском. Рассказывала поспешно и нехотя – Габриель, несмотря на молодость, сумел уловить, что она о чем-то умалчивает и в ее рассказе больше чем намек на вину. Да, она была в Биркенау. Ее родители погибли там в день приезда. А она работала. И выжила. Вот и все. Габриель, желая получить больше подробностей о судьбе своей матери, стал составлять различные сценарии, которые объяснили бы, как она выжила. Он тоже начал чувствовать стыд и вину. Таким образом ее недуг, как наследственная болезнь, передался следующему поколению.

Эта проблема никогда больше не обсуждалась. Словно захлопнулась стальная дверь, словно холокоста никогда не было. Мать впала в продолжительную депрессию и много дней пролежала в постели. Когда наконец она поднялась, то заперлась у себя в студии и начала писать. Она работала без перерыва день и ночь. Однажды Габриель заглянул в приоткрытую дверь и обнаружил, что она лежит на полу перед картиной с выпачканными в краске руками и дрожит. Из-за этой картины он и приехал сейчас к Ционе.

Солнце село. На террасе стало холодно. Циона накинула на плечи шаль и спросила Габриеля, собирается ли он возвращаться на родину. Габриель пробормотал что-то насчет отсутствия работы – вот и друзья Ционы перебрались из-за этого в Америку.

– И на кого же ты нынче работаешь?

Он не попался на удочку.

– Восстанавливаю картины старых мастеров. Мне приходится жить там, где их картины. В Венеции.

– В Венеции, – с иронией произнесла она. – Венеция – это музей. – И поднесла бокал вина к видневшейся Галилее. – А вот это – жизнь. Вот оно – искусство. Хватит реставрировать. Тебе следовало бы посвятить все свое время и энергию, создавая собственные работы.

– Собственных работ не существует. Это давно ушло от меня. Я один из лучших в мире реставраторов живописи. И меня это вполне устраивает.

Циона выбросила вверх руки. Браслеты звякнули, как ветровые тимпаны.

– Это вранье. Ты лгун. Ты же художник, Габриель. Приезжай в Сафед и обрети свое искусство. Обрети себя.

Ему было не по себе от ее колкостей. Он мог бы сказать ей, что у него появилась женщина, но это дало бы новое направление нападкам, а Габриель стремился этого избежать. Поэтому он дал установиться между ними молчанию, которое заполнили успокаивающие звуки «Маарив».

– Что ты делаешь в Сафеде? – наконец спросила она. – Я же понимаю, что ты приехал в такую даль не для того, чтобы выслушать лекцию твоей подруги Ционы.

Он спросил тихим, чуть ли не детским голоском, сохранились ли у Ционы картины и наброски матери?

– Конечно, Габриель. Я хранила их все эти годы, дожидаясь, когда ты придешь и потребуешь их. – Она поднесла к его лицу свечу. – Ты что-то от меня скрываешь, Габриель. Только я на всем белом свете могу сказать, когда ты что-то утаиваешь. Так всегда было, особенно когда ты был мальчиком.

Габриель налил себе еще один бокал вина и рассказал Ционе про Вену.


Она открыла дверь в кладовую и дернула за шнурок, зажигая верхний свет. Кладовка была от пола до потолка забита полотнами и набросками на бумаге. Габриель начал их листать. Он уже забыл, сколь одаренной была его мать. Он увидел влияние Бекмана и Пикассо и, конечно, ее отца – Виктора Франкеля. Тут были даже варианты сюжетов, которые в свое время разрабатывал Габриель в собственном творчестве. Его мать развила их или – в некоторых случаях – начисто уничтожила.

Она была поразительно талантлива.

Циона оттолкнула его и с трудом пробралась сквозь множество работ. Она пришла со стопкой полотен и двумя большими конвертами, набитыми набросками. Габриель присел на каменный пол и начал просматривать работы матери, а Циона смотрела через его плечо.

Это были наброски лагерной жизни. Двухъярусные койки, набитые детьми. Женщины-рабыни, трудящиеся на заводах. Трупы, сложенные в поленницы в ожидании, когда их бросят в огонь. Вцепившаяся друг в друга семья в газовой камере.

На последнем полотне – эсэсовец, весь с головы до пят в черном. Эту картину Габриель видел в тот день в студии матери. Если другие работы были темными и абстрактными, здесь мать постаралась изобразить фигуру реалистично и разоблачительно. Габриель был поражен тем, насколько безупречно она вычертила и обработала кистью фигуру, а затем перевел взгляд на лицо субъекта. Это был Эрих Радек.


Циона приготовила постель Габриелю в гостиной и рассказала ему историю о разорвавшемся сосуде.

– До того, как Бог создал Вселенную, существовал лишь Бог. Когда Бог решил создать мир, он отошел в сторону, чтобы создать пространство для мира. В этом пространстве и была создана Вселенная. Но в этом пространстве уже не было Бога. Для освещения Господнего творения Бог создал Небесные искры. Создав свет и разместив его в своем творении, Бог подготовил для света специальные сосуды. Но произошел несчастный случай. Случай в космосе. Сосуды лопнули. И Вселенная наполнилась искрами созданного Богом Небесного света и осколками разорвавшихся сосудов.

– Прелестная история, – сказал Габриель, помогая Ционе подоткнуть простыню под подушки дивана. – Но какое она может иметь отношение к моей матери?

– Эта история о том, что пока искры Господнего света не будут собраны вместе, творение Господне не будет закончено. И это наша – евреев – святая обязанность. Мы именуем ее Tikkun Olam – Исправление мира.

– Я могу восстановить многое, Циона, но боюсь, мир – это слишком большое полотно и в нем слишком многое повреждено.

– Так начни с малого.

– Каким образом?

– Собери искры, рассыпанные твоей матерью, Габриель. И накажи того, кто взорвал сосуд.


На другое утро Габриель выскользнул из квартиры Ционы, не будя ее, и тихо спустился по мощенным булыжником ступеням при сером, не рождающем теней свете зари, с картиной матери под мышкой. Правоверный еврей, направлявшийся на утреннюю молитву, счел его сумасшедшим и злобно погрозил кулаком. А Габриель положил картину в багажник машины и направился из Сафеда. Кроваво-красное солнце появилось над горным хребтом. Внизу, в долине, Галилейское море разливалось жидким огнем.

Габриель остановился в Афуле позавтракать и оставил сообщение на автоответчике Мордехая Ривлина, предупреждая, что возвращается в «Яд Вашем». Приехал он туда к концу утра. Ривлин ждал его. Габриель показал ему полотно.

– Кто это написал?

– Моя мать.

– Ее имя?

– Ирене Аллон, однако в Германии ее фамилия была Франкель.

– А где же она находилась?

– В женском лагере в Биркенау с января сорок третьего года до конца.

– До «Марша смерти»?

Габриель кивнул. Ривлин схватил Габриеля за локоть и сказал:

– Пойдем со мной.


Ривлин привел его в комнатушку без окон, где стояли стол и два стула, и исчез. Через двадцать минут он вернулся с двумя экземплярами одного и того же документа – один был для Габриеля, а другой для него самого. Прочтя название документа, Габриель похолодел: «Свидетельство Ирене Аллон, полученное 19 марта 1957 года». Он поколебался и начал читать.

16

Я не стану рассказывать все, что я видела. Не могу. Но то, что могу рассказать, обязана сделать ради умерших. Я не стану рассказывать вам о непостижимой жестокости, какой мы подвергались от так называемой «расы господ», как не расскажу и о том, что некоторые из нас делали, чтобы прожить лишний день. Лишь те, кто такое пережил, способны понять, каково это было на самом деле, и я не стану унижать покойных. Я расскажу лишь то, что сама делала и что делали со мной. Я пробыла два года в Аушвиц-Биркенау, два года день в день, ровно два года, даже если измерять часами. Меня зовут Ирене Аллон. Раньше меня звали Ирене Франкель. Вот чему я была свидетелем в январе 1945 года, на «Марше смерти» из Биркенау.


Дабы понять страдания людей, участвовавших в этом марше, надо сначала узнать, что было до того. Вы слышали об этом от других. Мой рассказ не будет иным. Подобно всем остальным, мы прибыли туда на поезде. Наш поезд выехал из Берлина среди ночи. Нам сказали, что нас везут на Восток, на работы. Мы этому поверили. Нам сказали, что нас повезут в настоящих вагонах с сиденьями. Нас заверили в том, что будет выдано питание и вода. Мы этому поверили. Мой отец – художник Виктор Френкель взял с собой этюдник и карандаши. Его уволили из учителей, и нацисты объявили его работы «дегенеративными». Большинство его картин были забраны и сожжены. Он надеялся, что нацисты разрешат ему продолжать работать на Востоке.

Вагон оказался вовсе не обычным вагоном с сиденьями, и никакого питания и воды нам не дали. Не помню в точности, сколько времени мы ехали. Я потеряла счет, сколько раз солнце вставало и садилось, сколько раз мы ехали в темноте и на свету. Туалета не было, лишь ведро – одно ведро на шестьдесят человек. Можете представить себе, в каких мы ехали условиях. Можете представить себе, какая стояла вонь. Можете представить себе, к чему некоторые из нас прибегали, когда жажда заставляла терять рассудок. На второй день стоявшая рядом со мной женщина умерла. Я закрыла ей глаза и помолилась за нее. Я смотрела на мою мать – Сару Франкель и ожидала, что она тоже вот-вот умрет. Почти половина людей в нашем вагоне умерли к тому времени, когда поезд с визгом наконец остановился. Одни молились. Другие благодарили Господа за то, что наше путешествие наконец закончилось.

Десять лет мы жили под пятой Гитлера. Мы страдали от нюрнбергских законов. Мы жили в кошмаре Хрустальной ночи. Мы видели, как горели наши синагоги. Но даже пережив все это, я не была готова к тому, что увидела, когда отодвинули засовы и двери открылись. Я увидела высокую коническую трубу из красного кирпича, из которой шел густой дым. Под трубой находилось здание, освещенное бушующим прыгающим пламенем. В воздухе стоял жуткий запах. Мы не могли понять, чем пахнет. Я по сей день ощущаю его. Над железнодорожной платформой была надпись: «Аушвиц». Я поняла тогда, что прибыла в ад.

* * *

«Juden, raus, raus![13] – Эсэсовец ударил кнутом меня по бедру. – Вылезай из вагона, Juden».

Я спрыгнула на покрытую снегом платформу. Ноги, ослабевшие от многодневного стояния, подкосились. Эсэсовец снова щелкнул хлыстом, ударив на этот раз меня по плечу. Такой боли я еще никогда не испытывала. Я поднялась на ноги. Каким-то образом сумела удержаться от вскрика. Попыталась помочь маме спуститься из вагона. Эсэсовец оттолкнул меня. Отец выпрыгнул на платформу и упал. Мама тоже. Как и меня, их подняли на ноги ударом хлыста.

Мужчины в полосатых пижамах полезли в поезд и начали выбрасывать наш багаж. Я подумала: «Кто эти психи, пытающиеся украсть жалкие пожитки, которые нам разрешили взять с собой?» Они походили на обитателей сумасшедшего дома – бритоголовые, со впалыми щеками и запавшими глазами, с гнилыми зубами. Отец обратился к офицеру СС: «Послушайте, эти люди забирают наши вещи. Остановите их!» Эсэсовец спокойно ответил, что наши вещи не воруют, а вынимают для сортировки. Они будут отправлены к нам, как только нас расселят. Отец поблагодарил эсэсовца.

Дубинками и хлыстами они разделяют нас – мужчин и женщин – и велят построиться рядами по пять человек. Тогда я еще не знала, что предстоявшие два года проведу стоя или шагая в рядах по пять человек. Я сумела встать рядом с мамой. Пытаюсь взять ее за руку. Эсэсовец, ударив меня дубинкой по плечу, заставляет выпустить ее руку. Я слышу музыку. Где-то камерный оркестр играет Шуберта.

У головы колонны стоит стол. Несколько офицеров СС. Среди них особенно выделяется один: у него черные волосы и кожа цвета алебастра: на красивом лице – приятная улыбка. Он в черной форме и высоких сапогах, блестящих при ярком свете на платформе. На руках замшевые перчатки, белые и безупречно чистые. Он насвистывает вальс «Голубой Дунай». Я и по сей день не могу его слышать. Позже я узнаю, как зовут этого человека. Его страшный одиннадцатый барак находился рядом с моим бараком в Биркенау. Его зовут Менгеле, и он главный врач в Аушвице. Менгеле решал, кто способен работать, а кого надо немедленно отправить в газовую камеру. Направо – налево, жизнь – смерть. Менгеле – добрый, красивый черный бог.

Отец делает шаг вперед. Менгеле, продолжая насвистывать «Голубой Дунай», смотрит на него и мило так произносит: «Направо, пожалуйста».

«Меня заверили, что я буду в семейном лагере, – говорит отец. – Жена идет со мной?»

«Вы этого хотите?»

«Да, конечно».

«Которая ваша жена?»

Отец указывает на мою мать.

Менгеле произносит: «Вы, там, выйдите из своего ряда и идите с вашим мужем направо. Поспешите, пожалуйста, мы не можем сидеть тут всю ночь».

Я вижу, как мои родители, вслед за другими, идут направо. Пожилые люди и дети – вот кто идет направо. Молодых и здоровых направляют налево. Я делаю шаг вперед и встаю перед красавцем в черном. Он оглядывает меня с ног до головы, судя по всему, остается доволен и без звука указывает налево.

«Но мои родители пошли направо!»

Дьявол улыбается. Между его передними зубами есть щель.

«Вы достаточно скоро присоединитесь к ним, но, поверьте, пока лучше вам пойти налево».

Он казался таким добрым, таким приятным человеком. Я верю ему. И иду налево. Оглянулась через плечо в поисках родителей, но их уже поглотила масса грязных, измученных людей, спокойно шедших пятерками к газовым камерам.


Я не в состоянии рассказать вам всего, что было на протяжении следующих двух лет. Чего-то я не помню. Что-то решила забыть. В Биркенау царил беспощадный ритм, однообразие жестокости, проявляемой точно и эффективно по расписанию.

Нас остригли – не только головы, но все тело – руки, ноги, промежность. Похоже, их не заботит то, что ножницами они режут нам и кожу. Такое впечатление, что они не слышат наших вскриков. Каждому дан номер, и он нанесен татуировкой на левую руку чуть ниже локтя. Я перестала быть Ирене Франкель. Я стала рабочим инструментом рейха под номером 29395. Нас опрыскивали дезинфектантами и выдавали тюремную одежду из толстой грубой шерсти. От моей пахло потом и кровью. Я старалась не дышать глубоко. «Обувью» нам служили деревянные платформы с кожаными ремнями. Ходить в них невозможно. Интересно, кто бы смог? Нам выдали по металлической миске и по ложке и приказали всегда иметь их при себе. Нам было сказано, что если мы потеряем нашу миску или ложку, то будем тут же расстреляны. И мы верили, что так оно и будет.

Нас разместили в бараках, непригодных даже для животных. Находящиеся там женщины уже не были человеческими существами. Изнуренные голодом, с отсутствующим взглядом, с замедленными вялыми движениями. «Интересно, как скоро я стану подобна им», – подумала я. В тот момент я не надеялась выжить. Одна из этих получеловеков указала мне свободное место. На деревянной полке, накрытой тонким слоем полуистлевшей соломы, лежало пять девушек. Мы представляемся. Двое – сестры: Ирма и Элла. Остальных звали Сара и Рахиль. Мы все были немками. Все потеряли родителей при отборе. В ту ночь у нас сложилась новая семья. Мы обнимались и молились. Никто не спал.

Разбудили нас в четыре часа утра. Так, в четыре часа утра, я буду просыпаться все последующие два года, за исключением тех ночей, когда они устраивают ночные построения и заставляют нас стоять часами по стойке «смирно» на ледяном дворе. Мы разделены на команды, и нас отправляют на работу. В большинстве случаев мы выходим за пределы лагеря и сгребаем и просеиваем песок для строительства или занимаемся сельскохозяйственными работами. Иногда мы работаем в лагере – на кожевенной фабрике или на резиновом заводе. Наша капо – политзаключенная немка, достаточно жестокая, чтобы ею были довольны эсэсовцы, но, к счастью для нас, не садистка. Тем не менее, не проходит дня, чтобы меня не били – ударят то дубинкой, то хлыстом по спине, ткнут в ребра. Проступком считалось, если уронишь камень или слишком долго передохнешь, опершись на ручку лопаты. Эти две зимы были страшно холодными. А дополнительной одежды нам не давали, даже когда мы работали на дворе. Летом же было изнуряюще жарко. Болотные комары наградили всех нас малярией. Комары не делали разницы между властелинами-немцами и рабами-евреями. Даже Менгеле слег с малярией.

Еды нам дают недостаточно, чтобы выжить, – лишь столько, чтобы мы медленно угасали от голода, но все же могли служить рейху. Сначала я лишилась менструаций, потом лишилась грудей. Довольно скоро я выглядела так же, как те недочеловеки, которых видела в первый день в Биркенау. На завтрак – какая-то серая водица, которую они именуют «чаем». На ленч – суп из репы, который мы едим там, где работаем. Иногда попадается маленький кусочек мяса. Некоторые девушки отказываются его есть, потому что оно не кошерное. Я же не следую законам питания в Аушвице-Биркенау. В лагерях смерти нет Бога, и я возненавидела Бога за то, что он предоставил нас нашей судьбе. Когда в моей миске попадается мясо, я ем его, даже если это свинина. На ужин нам дают хлеб. Мы научились съедать половину хлеба вечером и оставлять другую на утро, чтобы подкрепиться до того, как выходим работать в поле или на завод. Если во время работы упадешь, тебя бьют. Если не можешь встать, тебя швыряют, как дрова, на грузовую платформу и везут в газовую камеру.

Вот какова наша жизнь в женском лагере Биркенау. Мы просыпаемся. Убираем мертвых с нар – счастливиц, спокойно отошедших во сне в мир иной. Пьем наш серый чай. Идем на построение. Отправляемся на работу рядами по пять человек. Едим ленч. Нас избивают. Возвращаемся в лагерь. Идем на построение. Съедаем хлеб, отправляемся спать и ожидаем, когда все начнется сначала. Нас заставляют работать и в субботу. В воскресенье – их выходной день – мы не работаем. Каждое третье воскресенье нас бреют. Все расписано по графику.

Все, кроме отбора.


Мы научились предвидеть отбор. Подобно животным, у нас появилось обостренное чувство выживания. Количество людей в лагере – самый верный предупреждающий признак. Как только их становится слишком много, начинается отбор. Нас заставляют построиться рядами по пять человек и стоять так часами на Лагерштрассе. Строй растягивается во всю длину Биркенау – тысячи женщин и девушек ждут того момента, когда они предстанут перед Менгеле и его командой по отбору, ждут своего шанса доказать, что они все еще способны работать, все еще достойны жить.

Отбор занимает целый день. Нам не дают ни пить, ни есть. Иные так и не доходят до стола, за которым Менгеле изображает Бога. Садисты-эсэсовцы «отбирают» их задолго до того. Животное по имени Таубе любит заставлять нас делать «упражнения», чтобы мы набрались силы перед отбором. Он заставляет нас делать отжимания, затем приказывает лечь лицом вниз в грязь и лежать так. Таубе придумал особое наказание для всякой пошевели́вшейся. Он встает ей на голову и своим весом раздавливает ей череп.

Наконец мы предстаем перед нашим судией. Он осматривает нас с головы до пят, записывает наш номер. «Открой рот, еврейка. Подними руки». Мы пытаемся заботиться о здоровье в этой клоаке, но это невозможно. Если заболело горло, тебя могут отправить в газовую камеру. Мази и растирания – слишком дорогое удовольствие для евреев, так что порез на руке может означать, что тебя пошлют в газовую камеру в следующий раз, когда Менгеле будет сокращать население лагеря.

Если ты прошел осмотр, наш судия проводит тебя через последний тест. Указывая на ров, он говорит: «Прыгай, Juden!» Я стою у рва и мобилизую последние силы. Перепрыгну на другую сторону – и буду жить, по крайней мере до следующего отбора. Упаду в ров, – и меня бросят на грузовую платформу и отвезут в газовую камеру. Первый раз, когда я участвовала в этом безумии, я подумала: «Я – немецкая еврейка из Берлина, из хорошей семьи. Мой отец – известный художник. Почему я должна перепрыгивать ров по приказу этого человека в черном?» А потом думала уже только о том, как оказаться на другой стороне рва и встать на ноги.

Ирму отобрали первой из нашей новой семьи. Ей не повезло: у нее был сильный приступ малярии во время большого отбора, а этого не скроешь от опытных глаз Менгеле. Элла умоляет дьявола забрать и ее, чтобы сестре не пришлось умирать в газовой камере в одиночестве. Менгеле улыбается, показывая щель между зубами.

«Ты туда скоро попадешь, но пока ты еще можешь поработать. Иди направо».

Впервые в жизни я рада, что у меня нет сестры.

Элла перестала есть. Она словно не обращает внимания на то, что ее бьют на работе. Она перешла Рубикон. Она уже мертва. Во время следующего большого отбора она терпеливо ждет в бесконечно длинной череде. Она выполняет «упражнения» Таубе и утыкается лицом в грязь, чтобы он не раздавил ей череп. Дойдя наконец до стола отбора, она набрасывается на Менгеле и пытается проткнуть ему глаз рукояткой ложки. Эсэсовец стреляет ей в живот.

Менгеле явно испугался: «Не тратьте на нее газ! Бросьте в огонь живьем! Пусть она вылетит в трубу!»

Эллу бросили в тачку. Мы смотрели, как ее увозили. И молились, чтобы она умерла до крематория.


Осенью 1944 года мы впервые услышали русские пушки. Тринадцатого сентября в лагере впервые зазвучали сирены тревоги. Седьмого октября они зазвучали снова, и орудия противовоздушной обороны лагеря впервые заговорили в ответ. В тот день зондеркоманда, работавшая в крематории IV, восстала. Они налетели на своих охранников-эсэсовцев с кирками, мотыгами и молотками и сумели поджечь свои бараки и крематорий до того, как их перестреляли. Через неделю на лагерь полетели бомбы. У наших властителей появились признаки озабоченности. Они уже не выглядят непобедимыми. Иногда вид у них становится даже немного напуганный. Это доставляет нам огромное удовольствие и внушает чуточку надежды. Газовые камеры работали в Биркенау в последний раз в октябре 1944 года. Нас продолжают убивать, но теперь им приходится делать это самим. Отобранных узников расстреливают в газовых камерах или возле крематория V. Вскоре после того, как газовые камеры перестали работать, начался демонтаж крематориев. И у нас возросла надежда выжить.

Той осенью и зимой положение ухудшилось. Продуктов стало мало. Каждый день многие женщины падали и умирали от голода и изнеможения. Убийства продолжались. Страшным орудием истребления становится тиф. Восемнадцатого декабря 1944 года бомбы союзников падают на завод синтетического топлива и резины «И.Г. Фарбен». Двадцать шестого декабря союзники наносят новый удар, но на этот раз несколько бомб падает на бараки для больных эсэсовцев в Биркенау. Пятеро эсэсовцев убиты. Охранники становятся более раздражительными, более непредсказуемыми в своих действиях. Я избегаю с ними сталкиваться. Стараюсь стать невидимкой.

Наступает новый год, 1945-й. Мы чувствуем, что Аушвиц умирает. Надеемся, что это скоро произойдет. Думаем, что делать. Ждать, чтобы русские освободили нас? Или попытаться бежать? И что будет, если мы сумеем перебраться через проволоку? Куда идти? Польские крестьяне ненавидят нас не меньше, чем немцы. И мы ждем. А что еще могли мы делать?

В середине января я почувствовала запах дыма. Выглянула за дверь барака. По всему лагерю горят костры. И запах другой. Впервые жгут не людей. Жгут бумаги. Сжигают доказательства своих преступлений. Пепел летит над Биркенау словно снег. Впервые за два года я улыбаюсь.

Семнадцатого января уезжает Менгеле. Конец близок.

Вскоре после полуночи сбор на перекличку. Нам объявляют, что весь лагерь Аушвиц эвакуируется. Больные остаются, предоставленные своей судьбе. Мы строимся и шагаем пятерками. В час ночи я в последний раз выхожу из ворот ада, день в день через два года после моего прибытия туда, а если по часам, то почти через два года. Я еще не свободна. Мне предстоит пройти еще одно испытание.


Безостановочно валит густой снег. Мы идем – бесконечно длинная цепочка недочеловеков в полосатых лохмотьях и башмаках на деревянной платформе. И нескончаемо звучат выстрелы, столь же безжалостные, как снег. Мы пытаемся считать их. Сто… двести… триста… четыреста… пятьсот… После этого мы перестаем считать. Каждый выстрел – еще одна уничтоженная жизнь, еще одно убийство. Нас было несколько тысяч, когда мы двинулись в путь. Я начинаю опасаться, что мы все станем покойниками, не дойдя до места назначения.

Сара идет слева от меня. Рахиль – справа. Мы не смеем оступиться. Тех, кто оступается, тотчас расстреливают и бросают в канаву. Мы не смеем выйти из своего ряда или задержаться. Таких тоже расстреливают. Дорога усеяна мертвецами. Мы перешагиваем через них, сохраняя построение, и молимся, чтобы его не нарушить. Жажду утоляем снегом. А вот от жуткого холода нет спасения. Немка из жалости бросает нам вареную картошку. Тех, кто по глупости подбирает картофель, тут же расстреливают.

Ночуем мы в сараях. Тех, кто не может достаточно быстро подняться со сна, расстреливают. Голод, кажется, выедает мой желудок. Он куда страшнее, этот голод, чем тот, что мы испытывали в Биркенау. Каким-то образом у меня хватает сил переставлять ноги. Да, я хочу выжить, но в этом также и вызов. Они хотят, чтобы я упала, и тогда они смогут меня расстрелять. А я хочу быть свидетелем уничтожения их «тысячелетнего рейха». Я хочу ликовать по поводу его смерти, как немцы ликовали, глядя на нашу смерть. Я думаю об Элле, набросившейся на Менгеле во время отбора и попытавшейся убить его своей ложкой. Мужество Эллы придает мне силы. И каждый шаг становится вызовом.

Он является за мной на третий день, с наступлением темноты. Приезжает на лошади. Мы сидим в снегу у края дороги и отдыхаем. Сара привалилась ко мне. Глаза ее закрыты. Боюсь, ей пришел конец. Рахиль прикладывает снег к ее губам. Рахиль – самая из нас сильная. Весь этот день она почти несла на себе Сару.

Он смотрит на меня. Он – штурмбаннфюрер СС. Прожив двенадцать лет при нацистах, я научилась распознавать знаки отличия. Я стараюсь стать незаметной. Я отворачиваюсь и забочусь о Саре. Он дергает за поводья и разворачивает лошадь так, чтобы получше рассмотреть меня. По сей день я удивляюсь, что он во мне нашел. Да, когда-то я была хорошенькой, но я отвратительно выгляжу сейчас – грязная, больная, ходячий скелет. И омерзительно пахну. Я знаю, что, если хотя бы мимолетно взгляну на него, это плохо кончится. Я опускаю голову на колени и делаю вид, что сплю. Но он слишком умен, чтобы это проглотить.

– Эй, ты! – произносит он.

Я поднимаю глаза на наездника.

– Да, ты. Вставай. Пойдешь со мной.

Я встаю. Я – покойник. Я знаю это. Рахиль тоже это знает. Я вижу это по ее глазам. У нее нет уже слез, чтобы заплакать.

– Не забудь меня, – шепчу я ей, следуя среди деревьев за всадником.


По счастью, он не заводит меня далеко – всего лишь до того места, где в нескольких метрах от дороги упало большое дерево. Он слезает с лошади и привязывает ее. Садится на упавшее дерево и велит мне сесть рядом. Я медлю. Ни один эсэсовец никогда мне такого не предлагал. Он похлопывает ладонью по дереву. Я сажусь, но на несколько дюймов дальше того места, которое он наметил. Я боюсь и одновременно стыжусь своего запаха. Он придвигается ближе. От него пахнет вином. Он очень пьян. Я погибла. Это лишь вопрос времени.

Я смотрю прямо перед собой. Он снимает перчатки, проводит рукой по моему лицу. За два года пребывания в Биркенау ни один эсэсовец никогда не гладил меня. Почему этот человек, штурмбаннфюрер, гладит меня сейчас? Я вытерпела много мучений, но это – самое худшее. Я смотрю прямо перед собой. Кожа моя пылает.

– Какой позор, – говорит он. – Когда-то ты была ведь очень хороша?

Я ничего не могу придумать в ответ. Два года, проведенные в Биркенау, научили меня: в подобных ситуациях не бывает правильного ответа. Если я в ответ скажу «да», он обвинит меня в еврейском нахальстве и убьет. Если же я скажу «нет», он убьет меня за то, что я вру.

– Я поделюсь с тобой одним секретом. Меня всегда влекло к еврейкам. Если бы меня спросили, я сказал бы, что надо перебить мужчин и использовать женщин для развлечения. У тебя был ребенок?

Я подумала обо всех этих детях, которые у меня на глазах шагали в газовые камеры Биркенау. А он требует ответа, держа меня за подбородок. Я закрываю глаза и сдерживаю крик. Он повторяет вопрос. Я отрицательно мотаю головой, и он отпускает мое лицо.

– Если ты сумеешь выжить еще несколько часов, у тебя, возможно, появится ребенок. Расскажешь ли ты ему о том, что было с тобой во время войны? Или же тебе будет слишком стыдно?

Ребенок? Как может девушка в моем положении думать о том, чтобы когда-нибудь родить? Ведь последние два года я думала лишь о том, чтобы выжить. А ребенок – это выше моего разумения.

– Отвечай мне, еврейка!

Голос его зазвучал неожиданно резко. Я почувствовала, что ситуация выходит из-под контроля. Он снова поворачивает мое лицо к себе. Я пытаюсь смотреть в сторону, но он встряхивает меня, заставляя смотреть ему в глаза. И у меня нет сил сопротивляться. Его лицо мгновенно врезается мне в память. Как и звук его голоса и его немецкий с австрийским акцентом. Я до сих пор слышу его.

– Так что же ты расскажешь своему ребенку про войну?

Что он хочет от меня услышать? Что хочет, чтобы я сказала?

Он сжимает мое лицо.

– Да говори же, еврейка! Что ты будешь рассказывать своему ребенку про войну?

– Правду, герр штурмбаннфюрер. Я скажу моему ребенку правду.

Откуда взялись эти слова, – сама не знаю. Знаю только, что если мне предстоит умереть, я умру с капелькой достоинства. И снова мне вспомнилась Элла, набросившаяся с ложкой на Менгеле.

Он разжимает пальцы. Первая кризисная ситуация вроде рассосалась. Он тяжело переводит дыхание, словно после долгого дня тяжелой работы, затем достает из кармана шинели фляжку и делает большой глоток. По счастью, он не предлагает мне выпить. Кладет фляжку обратно в карман и закуривает сигарету. Мне сигареты не предлагает. «У меня есть табак и спиртное, – как бы говорит он мне. – А у тебя ничего нет».

– Правду? А что есть правда, еврейка, в твоем понимании?

– Правда – это Биркенау, герр штурмбаннфюрер.

– Нет, моя дорогая. Биркенау – это не правда. Биркенау – это слухи. Биркенау – это вымысел противников рейха и христианства. Это сталинская, атеистическая пропаганда.

– А как же насчет газовых камер? Крематория?

– Таких вещей не было в Биркенау.

– Но я же их видела, герр штурмбаннфюрер. Мы все их видели.

– Никто этому не поверит. Никто не поверит, что можно умертвить столько людей. Тысячи? Тысячи людей могли умереть. В конце концов, была ведь война. Сотни тысяч? Возможно. Но миллионы? – Он глубоко затягивается. – По правде говоря, я видел это собственными глазами, и даже я не могу этому поверить.

В лесу раздался выстрел, потом еще один. Еще двое девушек ушли в мир иной. Штурмбаннфюрер снова делает большой глоток из своей фляжки. Почему он пьет? Пытается согреться? Или накачивается, чтобы убить меня?

– Я сейчас скажу тебе, что ты расскажешь про войну. Ты скажешь, что тебя отправили на Восток. Что ты работала. Что у тебя полно было еды и тебе оказывали должную медицинскую помощь. Что мы хорошо и гуманно к тебе относились.

– Если это правда, герр штурмбаннфюрер, почему же я превратилась в скелет?

Вместо ответа он вытащил свой револьвер и приставил к моему виску.

– Расскажи мне, еврейка, что было с тобой во время войны. Тебя перебросили на Восток. У тебя было полно еды и тебе оказывали необходимую медицинскую помощь. Газовые камеры и крематории – это выдумки большевиков и евреев. Произнеси все это, еврейка.

Я понимала, что выйти из этой ситуации живой мне не удастся. Даже если я все это произнесу, – я покойница. Так что я не стану говорить эти слова. Не доставлю ему этого удовольствия. Я закрываю глаза и жду, когда его пуля проложит канал сквозь мой мозг и избавит меня от моих мучений.

А он опускает револьвер и что-то кричит. К нему подбегает эсэсовец. Штурмбаннфюрер велит ему стеречь меня. А сам уходит через лес в направлении дороги. Возвращается он с двумя женщинами. Одна из них Рахиль. Вторая – Сара. Он приказывает эсэсовцу уйти и приставляет револьвер ко лбу Сары. Сара смотрит прямо мне в глаза. Ее жизнь в моих руках.

– Произнеси эти слова, еврейка. Тебя отправили на Восток. У тебя было полно еды и тебе оказывали нужную медицинскую помощь. Газовые камеры и крематорий – это ложь, придуманная большевиками и евреями.

Не могу я допустить, чтобы Сару убили из-за моего молчания. Я открыла было рот, но прежде чем я успела произнести хоть слово, Рахиль воскликнула:

– Не говори этого, Ирене. Он все равно убьет нас. Не доставляй ему этого удовольствия.

Штурмбаннфюрер переводит револьвер с головы Сары на голову Рахили.

– Скажи это ты, еврейская сука.

Рахиль смотрит ему прямо в глаза и молчит.

Штурмбаннфюрер нажимает на спусковой крючок, и Рахиль падает мертвая в снег. Он снова приставляет револьвер к голове Сары и снова велит мне говорить. Сара чуть качает головой. Мы прощаемся взглядом. Выстрел, – и Сара падает рядом с Рахилью.

Наступает моя очередь умирать.

Штурмбаннфюрер наставляет на меня револьвер. С дороги доносятся крики. «Raus! Raus!» Эсэсовцы заставляют девушек подняться на ноги. Я знаю, что мне с ними уже не идти. Я знаю, что живая я это место не покину. Здесь я упаду, возле польской дороги, и здесь меня закопают без памятника на могиле.

– Так что же ты расскажешь своему ребенку про войну, еврейка?

– Правду, герр штурмбаннфюрер. Я скажу моему ребенку правду.

– Никто тебе не поверит. – Он кладет револьвер в кобуру. – Твоя колонна уходит. Тебе надо их нагнать. Ты ведь знаешь, что бывает с теми, кто отстает.

Он садится на лошадь и натягивает поводья. А я валюсь в снег рядом с телами двух моих подруг. Я молюсь о них и прошу их простить меня. Передо мной проходит хвост колонны, я, шатаясь, выхожу из-за деревьев и встаю в ряд. Так, рядами по пять человек, мы идем всю ночь. Я плачу ледяными слезами.


Через пять дней после выхода из Биркенау мы приходим на железнодорожную станцию в силезском селении Воджислав. Нас погружают на открытые платформы для перевозки угля, и мы едем ночью в ужасающий январский холод. Немцы могли больше не тратить на нас свои ценные боеприпасы. На одной только моей платформе от холода умерли половина девушек.

Нас привозят в новый лагерь – Равенсбрюк, но оказывается, что для новых узниц не хватает еды. Через два-три дня некоторых из нас отправляют дальше – на этот раз в открытом грузовике. Я заканчиваю свою одиссею в лагере Нейштадт-Глеве. Второго мая 1945 года, проснувшись, мы обнаруживаем, что наши мучители-эсэсовцы бежали из лагеря. Во второй половине дня мы были освобождены американскими и русскими солдатами.

Это было двенадцать лет назад. Не проходит и дня, чтобы передо мной не возникали лица Рахили и Сары… и лицо человека, убившего их. Их смерть тяжким грузом лежит на мне. Произнеси я слова штурмбаннфюрера, они, возможно, остались бы живы, а я лежала бы в безвестной могиле у польской дороги, как еще одна безымянная жертва. В годовщину их смерти я читаю каддиш по ним. И делаю это по привычке, а не потому, что я верующая. В Биркенау я утратила веру в Бога.

Меня зовут Ирене Аллон. В свое время меня звали Ирене Франкель. В лагере я значилась как узница под номером 29395, и я описала то, чему была свидетелем в январе 1945 года во время «Марша смерти» из Биркенау.

17

Тибериас, Израиль

Была суббота. Шамрон приказал Габриелю явиться в Тибериас на ужин. Габриель медленно ехал по круто спускавшейся дороге и, подняв глаза вверх, на террасу Шамрона, увидел, как танцуют на ветру язычки газовых горелок на озере, а потом увидел и Шамрона, вечного часового, медленно шагавшего среди огоньков. Гила, прежде чем подать им еду, зажгла пару свечей в столовой и прочитала молитву. Габриель вырос в нерелигиозном доме, но в эту минуту, глядя на жену Шамрона, которая, закрыв глаза, движением рук притягивала к лицу свет свечей, он подумал, что ничего прекраснее никогда не видел.

В течение ужина Шамрон был замкнут и озабочен и не в настроении вести беседу. Даже сейчас он не говорил при Гиле о рабочих делах не потому, что не доверял ей, а потому, что боялся, как бы она не разлюбила его, узнав все, что он совершил. Гила заполняла долгие промежутки молчания рассказами о дочери, которая уехала от отца в Новую Зеландию и живет с мужем на птицеферме. Гила знала, что Габриель как-то связан с Конторой, но и не подозревала о подлинном характере его работы. Она считала его своего рода клерком, проводившим много времени за границей, и любителем искусства.

Она подала им кофе и поднос с печеньем и сухими фруктами, убрала со стола и занялась мытьем посуды, оставив мужчин беседовать. Габриель под звуки бегущей воды и позвякивание фарфора, доносившиеся из кухни, ввел Шамрона в курс дела. Они разговаривали приглушенными голосами при свете поблескивавших между ними субботних свечей. Габриель показал Шамрону досье на Эриха Радека и «Акцию 1005». Шамрон поднес фотографию к свече и прищурился, затем перевел очки для чтения на лысину и снова обратил тяжелый взгляд на Габриеля.

– Что вам известно о том, что было с моей матерью во время войны?

Взгляд, каким Шамрон посмотрел поверх края своей чашки, дал ясно понять, что нет ничего такого в жизни Габриеля, чего бы он не знал, включая и то, что происходило с его матерью во время войны.

– Она из Берлина, – сказал Шамрон. – Была депортирована в Аушвиц в январе сорок третьего года и провела два года в женском лагере Биркенау. Она вышла из Биркенау в рядах «Марша смерти». Подобно тысячам других людей она сумела выжить и была освобождена русскими и американскими войсками в Нейштадт-Глеве. Я что-нибудь забыл?

– С ней кое-что произошло во время «Марша смерти», о чем она никогда мне не рассказывала. – Габриель вынул фотографию Эриха Радека. – Когда Ривлин показал мне ее в «Яд Вашеме», я тотчас понял, что где-то видел это лицо. Вспомнил не сразу, но наконец все-таки вспомнил. Я видел это лицо мальчиком, на полотнах в студии моей матери.

– Потому-то ты и отправился в Сафед, чтобы встретиться с Ционой Левиной.

– Откуда вам это известно?

Шамрон вздохнул и глотнул кофе. Поняв, что Шамрону все известно, Габриель рассказал ему о своем вторичном посещении «Яд Вашема» в то утро. И выложил на стол страницы свидетельства матери, но Шамрон продолжал смотреть на его лицо. Тут Габриель понял, что Шамрон уже читал их. Memuneh знал все о его матери. Memuneh вообще все знал.

– Тебе собирались дать одно из самых важных заданий в истории нашей Конторы, – сказал Шамрон. – Я должен был узнать все, что мог, о тебе. В твоей характеристике из армии в плане психологическом ты назван одиноким волком, эгоистичным, обладающим хладнокровием прирожденного убийцы. Моя первая встреча с тобой подтвердила это, к тому же ты был невыносимо груб и патологически застенчив. Я захотел понять, почему ты такой. И подумал, что начать надо с твоей матери.

– И вы посмотрели ее свидетельство в «Яд Вашеме»?

Он закрыл глаза и кивнул.

– Почему же вы ни разу ничего не сказали мне?

– Это не моя обязанность, – с чувством произнес Шамрон. – Только твоя мать могла рассказать тебе такое. На ней явно до самой смерти тяжким бременем лежало чувство вины. И она не хотела, чтобы ты об этом знал. Она была не одна такая. Многие из выживших, подобно твоей матери, не могли заставить себя по-настоящему восстановить все в памяти. В послевоенные годы, предшествовавшие твоему рождению, в стране словно возникла стена молчания. Холокост? Об этом без конца шли разговоры. Но те, кто действительно это пережил, отчаянно старались похоронить свои воспоминания и продолжать жить. Это была уже другая форма выживания. К несчастью, их боль передалась следующему поколению – сыновьям и дочерям выживших. Людям вроде Габриеля Аллона.

Шамрона прервала Гила, которая, просунув голову в дверь, спросила, не нужно ли им еще кофе. Шамрон поднял руку. Гила поняла, что они говорят о работе, и ускользнула назад, на кухню. А Шамрон сложил на столе руки и пригнулся к ним.

– Буду с тобой откровенен, Габриель: когда я прочел свидетельство твоей матери, я понял, что ты безупречен. Ты работаешь на меня ради нее. Она была не в состоянии беззаветно любить тебя. Разве она могла? Она боялась потерять тебя. У нее отняли всех, кого она когда-либо любила. Она лишилась родителей при отборе, и девушки, с которыми подружилась в Биркенау, были отобраны у нее, потому что она не произнесла тех слов, которые хотел от нее услышать штурмбаннфюрер СС.

– Я бы понял, если бы она попыталась рассказать мне.

Шамрон медленно покачал головой.

– Нет, Габриель, никто не в состоянии по-настоящему такое понять. Чувство вины, стыда. Твоя мать сумела найти свой путь в этом мире после войны, но во многих отношениях ее жизнь кончилась той ночью у польской дороги. – Он ударил ладонью по столу так, что зазвенела посуда. – Значит, что будем делать? Будем жалеть себя или будем продолжать работать и выясним, является ли этот человек действительно Эрихом Радеком?

– Я думаю, ответ на этот вопрос вам известен.

– А Мордехай Ривлин считает возможным, что Радек участвовал в эвакуации Аушвица?

Габриель кивнул.

– К январю сорок пятого года работа по «Акции 1005» была в значительной степени закончена, поскольку вся территория, завоеванная на востоке, была вновь захвачена советскими войсками. Возможно, Радек отправился в Аушвиц, чтобы демонтировать газовые камеры и крематорий и подготовить эвакуацию оставшихся узников. Они же были свидетелями преступлений.

– А нам известно, как это дерьмо сумело после войны выбраться из Европы?

Габриель рассказал ему о предположении Ривлина, что Радек, будучи австрийским католиком, воспользовался услугами епископа Алоиза Гудала в Риме.

– Так почему бы нам не проследить эту линию, – сказал Шамрон, – и не посмотреть, не ведет ли она назад, в Австрию?

– Как раз об этом я и думал. Я считал, надо начать в Риме. Я хочу посмотреть бумаги Гудала.

– Немало народу тоже хотело бы их посмотреть.

– Но у них нет номера личного телефона человека, который живет на верхнем этаже Апостольского дворца.

Шамрон передернул плечами.

– Это правда.

– Мне нужен чистый паспорт.

– Не проблема. У меня есть очень хороший канадский паспорт, которым ты можешь воспользоваться. В каком состоянии твой французский?

– Trus bon, mais je doit pratiquer I'accent d'un Quebecois.[14]

– Иногда ты пугаешь даже меня.

– Это кое о чем говорит.

– Ты проведешь здесь ночь и отправишься завтра в Рим. Я довезу тебя до «Лодя». По дороге мы завернем в американское посольство и поболтаем с главой местной резидентуры.

– О чем?

– Судя по досье из Государственного архива, Фогель работал на американцев в Австрии в период оккупации. Я просил наших друзей в Лэнгли посмотреть свои досье, не увидят ли они там имени Фогеля. Это смелое предположение, но, может, нам повезет.

Габриель взглянул на свидетельство матери: «Я не стану рассказывать все, что я видела. Не могу. Я обязана так поступить ради погибших».

– Твоя мать была очень мужественная женщина, Габриель. Потому я и выбрал тебя. Я знал, что ты сделан из отличного теста.

– Она была гораздо мужественнее меня.

– Да, – сказал Шамрон. – Она была мужественнее всех нас.


То, чем по-настоящему занимался Брюс Кроуфорд, было тайной из тех, что хуже всего хранят в Израиле. Высокий, благородного вида американец был главой резидентуры ЦРУ в Тель-Авиве. Об этом знали как правительство Израиля, так и палестинские власти, и он часто служил каналом связи между двумя враждующими сторонами. Редко случалось, чтобы телефон Кроуфорда не зазвонил ночью в самый непотребный час.

Он встретил Шамрона у ворот посольства на Харайкон-стрит и провел в здание. Кабинет у Кроуфорда был большой и на вкус Шамрона слишком шикарный. Он был похож скорее на кабинет вице-президента корпорации, чем на нору шпиона, но так уж принято у американцев. Шамрон опустился в кожаное кресло и принял из рук секретарши стакан охлажденной воды с лимоном. Он собирался закурить турецкую сигарету, потом заметил на столе Кроуфорда надпись «Не курить».

Кроуфорд, казалось, не спешил приступить к делу. Шамрон этого ожидал. У шпионов существовало неписаное правило: когда просишь друга об услуге, будь готов отработать ему ужин. Шамрон, поскольку он практически был вне игры, не мог предложить ничего существенного, – лишь дать совет и высказать соображения человека, совершившего немало ошибок.

Наконец через час Кроуфорд произнес:

– Насчет этого Фогеля.

Голос американца замер. Шамрон, уловив нотку провала в голосе Кроуфорда, выжидающе пригнулся в кресле. А Кроуфорд тянул время – отодрал бумажку от своего магнита и стал ее выравнивать.

– Мы просмотрели наши досье, – сказал он, не отрывая взгляда оттого, что делали руки. – Мы даже послали команду в Мэриленд покопаться в нашем флигеле. Боюсь, мы промахнулись.

– Промахнулись? – Шамрон считал, что в таком жизненно важном деле, как шпионаж, негоже использовать американские термины, какими пользуются в спорте. Агенты в мире Шамрона не промахивались, не пропускали мяч и не падали со стуком. В этом мире существовал лишь успех или провал, и провал в таком месте, как Ближний Восток, обычно оплачивался кровью. – Что в точности вы хотите этим сказать?

– Это означает, – педантично заявил Кроуфорд, – что наши поиски ничего не дали. Мне очень жаль, Ари, но иногда такое случается.

Он держал в пальцах разглаженную бумажку и внимательно рассматривал, словно гордясь тем, что сумел привести ее в такой вид.


А Габриель сидел и ждал Шамрона на заднем сиденье «пежо».

– Как все прошло?

Шамрон закурил и ответил.

– Вы ему верите?

– Знаешь, если бы он сказал мне, что они нашли обычное личное дело или разрешение на засекречивание, я, возможно, поверил бы ему. Но – ничего? С кем, по его мнению, он разговаривал? Я оскорблен, Габриель. Правда оскорблен.

– Вы считаете, что американцам что-то известно про Фогеля?

– Брюс Кроуфорд только что подтвердил нам это. – Шамрон бросил злобный взгляд на свои стальные часы. – Черт возьми! Ему потребовался целый час, чтобы набраться смелости соврать мне, а теперь ты еще опоздаешь на свой самолет.

Габриель посмотрел на телефон на консоли.

– Совершите поступок, – шепотом произнес он. – Бросаю вам вызов.

Шамрон схватил трубку и набрал номер.

– Говорит Шамрон, – отрезал он. – Из «Лодя» через тридцать минут вылетает рейс компании «Эль-Аль». У самолета только что возникла проблема с механикой, которая потребует час для исправления. Вылет откладывается. Понятно?


Два часа спустя у Брюса Кроуфорда зазвонил телефон. Он поднес трубку к уху. И узнал голос. Это был человек, которого он отправил следить за Шамроном. Опасная игра – следить за бывшим начальником Конторы на его территории, но так было приказано Кроуфорду.

– Выйдя из посольства, он отправился в «Лодь».

– Что он делал в аэропорту?

– Высадил пассажира.

– Ты его узнал?

Сыщик дал понять, что да. Не упоминая фамилии пассажира, он сумел сообщить то, что этот мужчина – известный агент Конторы, недавно активно действовавший в одном городе Центральной Европы.

– Ты уверен, что это он?

– Никаких сомнений.

– Куда он полетел?

Услышав ответ, Кроуфорд повесил трубку. А через минуту уже сидел перед своим компьютером и набирал текст по безопасному каналу связи со штаб-квартирой. Текст был краткий, без обиняков, как любил адресат.

«Авраам направляется в Рим. Прилетает сегодня вечером рейсом „Эль-Аль“ из Тель-Авива».

18

Рим

Габриель хотел встретиться с человеком из Ватикана в таком месте, где его не узнали бы. Они остановили свой выбор на «Пиперно», старом ресторане на тихой площади возле Тибра, на расстоянии двух-трех улиц от старинного гетто. День был не по сезону теплый, и Габриель, прибывший первым, занял столик на улице под ярким солнцем.

Через несколько минут на площади появился священник и решительным шагом направился к ресторану. Он был высокий, стройный и красивый, как итальянская кинозвезда. Покрой его черного, традиционного для священника, костюма и узкий белый воротничок указывали на то, что хоть это человек и скромный, но не без личного или профессионального тщеславия. Монсеньор Луиджи Донати, личный секретарь его святейшества папы Павла VII, считался вторым самым могущественным человеком в Римской католической церкви.

В Луиджи Донати чувствовалась холодная жесткость, поэтому Габриелю трудно было представить себе его крестящим ребенка или соборующим больного в пыльном горном селении Умбрии. Его черные глаза говорили об остром и бескомпромиссном уме, а упрямый абрис подбородка указывал на человека, которому опасно перебегать дорогу. Габриель по собственному опыту знал, что это так. Годом ранее одно дело привело его в Ватикан и в умелые руки Донати, и они вместе ликвидировали серьезную угрозу папе Павлу VII. Луиджи был обязан Габриелю. И Габриель рассчитывал, что Донати – человек, который платит долги.

Донати был также из тех, кто больше всего любит провести два-три часа в залитом солнцем римском кафе. Его требовательность завоевала ему двух-трех друзей в курии, и он, подобно своему хозяину, выскальзывал, когда мог, из тенет Ватикана. Он ухватился за приглашение Габриеля позавтракать, как утопающий хватается за соломинку. Габриель отчетливо понимал, что Луиджи Донати отчаянно одинок. Иногда Габриель даже думал, не жалеет ли Донати, что выбрал такую жизнь.

Священник поднес к сигарете золотую зажигалку.

– Как идут дела?

– Работаю еще над одним Беллини. Алтарная икона в Кризостомо.

– А-а, знаю.

Прежде чем стать папой Павлом VII, кардинал Пьетро Люккези был патриархом Венеции. Луиджи Донати находился рядом с ним. И у него сохранились крепкие связи с Венецией. Мало что случалось в его старой епархии, чего бы он не знал.

– Надеюсь, Франческо Тьеполо хорошо к вам относится.

– Конечно.

– А Кьяра?

– Благодарю вас, она здорова.

– Вы оба не думали о том, чтобы… оформить ваши отношения?

– Это сложно, Луиджи.

– Да, но что не сложно?

– Знаете, сейчас вы говорили совсем как священник.

Донати откинул голову и рассмеялся. Он начал расслабляться.

– Святой отец шлет привет. Сказал, что, к сожалению, не может к нам присоединиться. «Пиперно» – один из его любимых ресторанов. Он рекомендует нам начать с filetti di baccala.[15] Он уверяет, что оно здесь лучшее в Риме.

– Непогрешимость распространяется и на рекомендации по еде?

– Папа непогрешим лишь тогда, когда он выступает в роли высшего учителя по вопросам веры и морали. Боюсь, эта доктрина неприменима к жареному филе трески. На вашем месте я бы последовал его совету по поводу филе.

– Будет сделано.

Появился официант в белой куртке. Донати сделал заказ. Фраскати полилось рекой, и Донати размягчился, как бывает с погодой во второй половине дня. Несколько минут он угощал Габриеля сплетнями из курии и рассказами о закулисных ссорах и дворцовых интригах. Все это было так знакомо. Ватикан мало чем отличался от Конторы. Наконец Габриель подвел разговор к тому, что свело его с Донати, к роли Римской католической церкви в холокосте.

– Как идет работа в Исторической комиссии?

– Как и следует ожидать. Мы снабжаем их документами из секретных архивов, они производят анализ при наименьшем нашем вмешательстве. Предварительный доклад об их находках должен поступить через полгода. После этого они начнут работать над многотомной историей.

– Есть указания на то, в каком направлении будет сделан предварительный доклад?

– Как я сказал, мы пытаемся поставить дело так, чтобы Апостольский дворец как можно меньше вмешивался в работу историков.

Габриель с сомнением взглянул на Донати поверх своего бокала с вином. Не будь на монсеньоре священнической одежды и узкого белого воротничка, Габриель счел бы его профессиональным шпионом. Самая мысль, что у Донати нет в комиссии по крайней мере двух источников, была оскорбительна. И Габриель, потягивая фраскати, высказал это монсеньору Донати. Священник признался:

– Хорошо, скажем, мне не все известно о том, что творится в комиссии.

– И?

– В докладе будет учтено огромное давление, какое оказывалось на Пия, однако, боюсь, даже в таком случае его действия не будут выглядеть очень пристойно, как и действия национальных церквей в Центральной и Восточной Европе.

– Похоже, вы нервничаете, Луиджи.

Священник нагнулся над столом и заговорил, казалось, тщательно подбирая слова:

– Мы открыли ящик Пандоры, мой друг. Начав подобный процесс, теперь уже невозможно предсказать, где он кончится и какие другие стороны церкви он затронет. Либералы ухватились за действия святого отца и требуют большего – Третий Совет Ватикана. Реакционеры вопят о ереси.

– Что-то серьезное?

Снова монсеньор необычно долго молчал, прежде чем ответить.

– До нас доходят очень недобрые слухи о недовольстве реакционеров во Франции, в районе Лангедока, – тех, что считают Ватикан-два творением дьявола, а всех пап после Иоанна Двадцать Третьего – еретиками.

– Я думал, в церкви полно таких людей. У меня самого было столкновение с «дружелюбной» группой прелатов и мирян, именовавших себя Crux Vera.[16]

Донати улыбнулся.

– Боюсь, группа, о которой я говорю, скроена из такого же материала с той разницей, что в противоположность Crux Vera она не имеет мощной опоры в курии. Они – чужаки, варвары, стучащиеся в ворота. Святой отец в очень малой степени контролирует их, и атмосфера там начала накаляться.

– Дайте мне знать, если я чем-то могу помочь.

– Будьте осторожны, мой друг, я могу ведь поймать вас на слове.

Прибыло филе трески. Донати выжал лимон на рыбу и заглотнул одно филе целиком. Запил рыбу фраскати и откинулся на стуле – на красивом лице его читалось полнейшее удовлетворение. Священнику, работающему в Ватикане, бренный мир предлагал мало удовольствий, более манящих, чем ленч на залитой солнцем римской площади. Донати взялся за второе филе и спросил Габриеля, что он делает в Риме.

– Пожалуй, можно сказать, что я занимаюсь одной проблемой, связанной с работой Исторической комиссии.

– А именно?

– У меня есть основание подозревать, что вскоре после окончания войны Ватикан, очевидно, помог разыскиваемому эсэсовцу по имени Эрих Радек бежать из Европы.

Донати перестал жевать, лицо его неожиданно стало очень серьезным.

– Будьте осторожны в словах и ваших предположениях, мой друг. Вполне возможно, что этот Радек получил от кого-то в Риме помощь, но не от Ватикана.

– Мы полагаем, что это епископ Гудал из «Анима».

Напряжение исчезло с лица Донати.

– К сожалению, добрый епископ действительно помог целому ряду беглецов-нацистов. Этого нельзя отрицать. Что дает вам основание думать, будто он помог этому Радеку?

– Разумная догадка. Радек был австрийским католиком. Гудал был ректором австрийской семинарии в Риме и отцом-исповедником немецкой и австрийской общины. Если Радек приезжал в Рим за помощью, то он наверняка обратился к епископу Гудалу.

Донати кивнул в знак согласия.

– Да, против этого не возразишь. Епископ Гудал был заинтересован в том, чтобы защитить своих сограждан от того, что он считал мщением со стороны союзников-победителей. Но это еще не значит, будто он знал, что Радек является военным преступником. Откуда он мог это знать? Италию после войны наводнили миллионы перемещенных лиц, и все они искали помощи. Если Радек пришел к Гудалу и рассказал ему печальную историю, Гудал скорее всего предоставил ему кров и помощь.

– А разве не следовало Гудалу спросить такого, как Радек, почему он в бегах?

– Наверное, следовало, но вы наивный человек, если думаете, что Радек правдиво ответил бы на этот вопрос. Он солгал бы, а у епископа Гудала не было бы повода для сомнений.

– Человек не становится беженцем без причины, Луиджи, и холокост не был тайной. Епископ Гудал должен был понимать, что он помогает военным преступникам уклониться от правосудия.

Донати подождал с ответом, пока официант подавал спагетти.

– Вы должны понимать, что в то время было много организаций и людей как в самой церкви, так и вне ее, помогавших беженцам. Гудал был не единственным.

– Откуда он брал деньги, чтобы финансировать свою операцию?

– Он утверждал, что все деньги шли со счетов семинарии.

– И вы этому верите? Каждому эсэсовцу, которому помогал Гудал, требовались карманные деньги, плата за проезд на корабле и за визу, а также средства для новой жизни в чужой стране, не говоря уж об оплате проживания в Риме до отъезда. Считают, что Гудал помог таким образом сотням эсэсовцев. Это стоило больших денег, Луиджи, – сотен тысяч долларов. Мне трудно поверить в то, что у «Анима» было такое количество свободных денег.

– Значит, вы полагаете, что кто-то давал ему деньги, – произнес Донати, ловко накручивая спагетти на вилку. – Кто-то вроде святого отца, например.

– Деньги должны же были откуда-то поступать.

Донати опустил вилку и в задумчивости сложил руки.

– Есть свидетельство того, что епископ Гудал действительно получил от Ватикана фонды для оплаты работы с беженцами.

– Они не были беженцами, Луиджи. По крайней мере, не все. Многие из них были повинны в неописуемых преступлениях. Вы хотите сказать мне, будто Пий понятия не имел, что Гудал помогает разыскиваемым военным преступникам избежать правосудия?

– Давайте скажем прямо, что на основе имеющихся документов и показаний выживших свидетелей будет очень трудно доказать такое обвинение.

– Я не знал, что вы изучали церковное право, Луиджи. – И Габриель повторил свой вопрос, медленно, по-прокурорски подчеркивая определенные слова. – Знал ли папа, что Гудал помогал военным преступникам избежать правосудия?

– Его святейшество выступал против Нюрнбергского процесса, так как считал, что это только еще больше ослабит Германию и поощрит коммунистов. Он считал также, что союзники жаждут мести, а не справедливости. Вполне возможно, его святейшество знал, что епископ Гудал помогает нацистам, и одобрял это. Однако доказать, что он придерживался такой точки зрения, – другое дело. – Донати нацелил вилку на нетронутое спагетти Габриеля. – Вы бы лучше поели, пока они совсем не остыли.

– Боюсь, я потерял аппетит.

Донати воткнул вилку в спагетти Габриеля.

– Что все-таки, судя по слухам, наделал этот Радек?

Габриель кратко изложил выдающуюся карьеру в СС штурмбаннфюрера Эриха Радека, начиная с работы на Эйхманна в Центральном бюро еврейской эмиграции в Вене и кончая тем, когда он возглавил «Акцию 1005». К концу рассказа Габриеля Донати тоже потерял аппетит.

– Неужели они действительно верили, что смогут скрыть свидетельство столь огромного преступления?

– Я не уверен, что они считали это возможным, но в значительной мере это им удалось. Благодаря таким людям, как Эрих Радек, мы никогда не узнаем, сколько народу действительно погибло в холокосте.

Донати задумчиво посмотрел на свое вино.

– Что вас интересует в той помощи, какую епископ Гудал оказал Радеку?

– Предположим, что Радеку нужен был паспорт. Для этого Гудал обратился бы в Международный Красный Крест. Я хочу знать, какое имя было на этом паспорте. Радек должен был также где-то остановиться. И ему требовалась бы виза. – Габриель помолчал. – Я знаю, что это было давно, но епископ Гудал ведь вел записи, верно?

Донати медленно кивнул.

– Личные бумаги епископа Гудала хранятся в архивах «Санта-Мария-дель-Анима». Как вы можете предположить, они опечатаны.

– Если кто-то в Риме и может снять с них печать, это вы, Луиджи.

– Мы не можем просто вломиться в «Анима» и потребовать, чтобы нам показали бумаги епископа. Сейчас там ректором епископ Теодор Дрекслер, и он не дурак. Нам нужно оправдание – прикрытие, как принято говорить в вашей профессии.

– У нас есть такое.

– Что именно?

– Историческая комиссия.

– Вы предлагаете нам сказать ректору, что комиссия запросила бумаги Гудала?

– Именно.

– А если он заартачится?

– Тогда мы придумаем что-нибудь другое.

– А кем вы представитесь?

Габриель сунул руку в карман и достал ламинированное удостоверение личности с фотографией.

– Шмуель Рубинштейн, профессор сопоставления религий в Ивритском университете в Иерусалиме.

Донати отдал карточку Габриелю и покачал головой.

– Теодор Дрекслер – блестящий теолог. Он захочет завязать с вами дискуссию, – возможно, насчет общих корней двух самых старых религий в западном мире. Я абсолютно уверен, что вы облажаетесь и епископ поймет, что вы пытались его провести.

– А это уже ваша забота не допустить такого.

– Вы переоцениваете мои способности, Габриель.

– Позвоните ему, Луиджи. Мне необходимо увидеть бумаги епископа Гудала.

– Хорошо, но прежде я хочу задать один вопрос. Зачем?

Выслушав ответ Габриеля, Донати набрал номер на своем мобильном телефоне и попросил соединить его с «Анима».

19

Рим

Церковь Санта-Мария-дель-Анима находится в Centro Storico,[17] к западу от пьяцца Навона. В течение четырех столетий это была немецкая церковь в Риме. Папа Адриан VI, сын немецкого кораблестроителя из Утрехта и последний неитальянец из пап до Иоанна-Павла II, похоронен в роскошной могиле справа от главного алтаря. В находящуюся при церкви семинарию попадают с виа делла Паче, и там, в прохладной тени переднего двора, они и встретились на другое утро с епископом Теодором Дрекслером.

Монсеньор Донати поздоровался с ним на отличном немецком с итальянским акцентом и представил Габриеля как «профессора-эрудита Шмуеля Рубинштейна из Ивритского университета». Дрекслер протянул руку под таким углом, что Габриель на секунду растерялся, не зная, следует ли ее пожать или поцеловать кольцо. После короткой заминки он твердо ее пожал. Кожа была холодная, как мрамор в церкви.

Ректор провел их наверх, в скромный кабинет, уставленный книгами. Шурша сутаной, он уселся в самое большое из стоявших в комнате кресел. Его большой золотой крест сиял под солнцем, проникавшим в высокие окна. Епископ был низенький и упитанный мужчина лет под семьдесят, с легким ореолом седых волос и очень румяными щеками. Уголки его маленького рта были постоянно приподняты в улыбке – даже сейчас, хотя он был явно недоволен, – а светло-голубые глаза блестели ироническим, толерантным, либеральным умом. Такое лицо способно было утешить больного и наполнить страхом Господним душу грешника. Монсеньор Донати был прав. Габриелю следует быть очень осторожным.

Несколько минут Донати и епископ обменивались любезностями в адрес святого отца. Епископ сказал Донати, что он молится за здоровье понтифика, а Донати сообщил, что его святейшество чрезвычайно доволен работой епископа Дрекслера в «Анима». Всякий раз, обращаясь к епископу, он говорил: «Ваше преосвященство». Под конец этой беседы Дрекслер был до того умаслен лестью, что Габриель боялся, как бы он не съехал с обитого парчой кресла.

Наконец монсеньор Донати подошел к цели своего визита в «Анима», и Дрекслер быстро помрачнел, словно туча нашла на солнце, хотя улыбка твердо оставалась на своем месте.

– Я что-то не представляю себе, чтобы спорное расследование того, что епископ Гудал делал для немецких беженцев после войны, способствовало процессу примирения между римскими католиками и евреями. – Голос его звучал сухо и мягко, он говорил по-немецки с венским акцентом. – Справедливое и сбалансированное расследование деятельности епископа Гудала обнаружит, что он помог также и немалому числу евреев.

Габриель пригнулся. Пора было «профессору-эрудиту из Ивритского университета» вступать в разговор.

– Хотите ли вы сказать, ваше преосвященство, что епископ Гудал прятал евреев, когда на них производилась облава в Риме?

– И до облавы, и после. Немало евреев жили в стенах «Анима». Крещеных евреев, конечно.

– А те, что не были крещены?

– Их нельзя было спрятать здесь. Это не было бы правильно. Их отправляли в другое место.

– Извините, ваше преосвященство, но как можно с уверенностью сказать, что этот – крещеный еврей, а этот – некрещеный?

Монсеньор Донати положил ногу на ногу и старательно разгладил складку на брючине, что означало: надо прекратить эту линию расспросов и вообще отказаться от нее. Епископ набрал в легкие воздуха.

– Им могли задать несколько простых вопросов, связанных с верой и католической доктриной. Их могли попросить прочитать «Отче наш» или «Аве Мария». Обычно довольно скоро становилось ясно, кто говорил правду, а кто лгал, чтобы получить приют в семинарии.

Донати решил прекратить разговор, и в этом ему помог раздавшийся стук в дверь. Молодой монах вошел в комнату с серебряным подносом. Он налил чаю Донати и Габриелю. Епископ пил горячую воду с тонким ломтиком лимона.

Когда юноша ушел, Дрекслер сказал:

– Но я уверен, что вас не интересуют усилия епископа Гудала спасти евреев от нацистов, верно, профессор Рубинштейн? Вас ведь интересует, какую помощь он оказывал германским офицерам после войны?

– Не германским офицерам. А объявленным в розыск военным преступникам СС.

– Он не знал, что это были военные преступники.

– Боюсь, ваше преосвященство, подобная защита звучит весьма неубедительно. Епископ Гудал был убежденным антисемитом и сторонником гитлеровского режима. В таком случае разве не естественно, что он охотно помогал австрийцам после войны, независимо от того, какие преступления они совершили?

– Он был настроен против евреев теологически, а не социально. Что же до его поддержки нацистского режима, – тут я его не защищаю. Епископ Гудал осужден собственными высказываниями и писаниями.

– И своей машиной, – добавил Габриель, используя во благо досье Мордехая Ривлина. – Епископ Гудал на своем официальном лимузине вывесил флаг рейха. Он не делал тайны из своих симпатий.

Дрекслер отхлебнул своей воды с лимоном и вперил ледяной взгляд в Донати.

– Подобно многим в нашей церкви меня тревожила деятельность Исторической комиссии святого отца, но я держал свои сомнения при себе из уважения к его святейшеству. Теперь, похоже, «Анима» попала под микроскоп. Я вынужден подвести черту. Я не позволю, чтобы репутация этой великой организации была запятнана грязью истории.

Монсеньор Донати с минуту смотрел на складку своих брюк, затем поднял глаза. Под спокойной внешностью секретарь папы скрывал бушевавшее в нем возмущение дерзостью ректора. Епископ нанес удар, Донати готов был нанести ответный. Каким-то чудом ему удалось понизить голос до принятого в церкви шепота.

– Независимо от того, насколько это вас тревожит, ваше преосвященство, святой отец пожелал, чтобы профессору Рубинштейну был дан доступ к бумагам епископа Гудала.

В комнате воцарилась глубокая тишина. Дрекслер взял в руку свой нагрудный крест, пытаясь найти лазейку. Ее не было – единственным достойным образом действия было подчинение.

– Я не собираюсь не повиноваться его святейшеству в этом вопросе. Вы не оставляете мне выбора, кроме как сотрудничать с вами, монсеньор Донати.

– Святой отец не забудет этого, епископ Дрекслер.

– Как и я, монсеньор.

Донати сверкнул иронической улыбкой.

– Насколько я знаю, личные бумаги епископа находятся здесь, в «Анима».

– Совершенно верно. Они хранятся в наших архивах. Потребуется несколько дней на то, чтобы найти их все и так подобрать, чтобы их мог прочесть и понять такой ученый, как профессор Рубинштейн.

– Вы очень заботливы, ваше преосвященство, – сказал монсеньор Донати, – но мы хотели бы видеть их сейчас.


Он повел их вниз по каменной винтовой лестнице с такими вытертыми временем ступенями, что они были скользкими как лед. Лестница оканчивалась тяжелой дубовой дверью, окованной чугуном. Такая дверь могла выдержать таран, но не смогла воспрепятствовать умному священнику с виа Венето и «профессору» из Иерусалима.

Епископ Дрекслер отпер дверь и плечом открыл ее. Он с минуту пошарил во мраке, затем резким, эхом прозвучавшим щелчком повернул выключатель. Целый ряд ламп с жужжанием внезапно хлынувшего электрического тока вспыхнул наверху, осветив длинный подземный коридор со сводчатым каменным потолком. Епископ молча жестом предложил им следовать за ним.

Свод был рассчитан на более маленьких людей. Низкорослый епископ мог спокойно идти по коридору. Габриелю же приходилось нагибать голову, чтобы не задеть лампочки, а монсеньор Донати, ростом выше шести футов, вынужден был согнуться пополам, словно человек, страдающий искривлением позвоночника. Тут хранилась память об институте «Анима» и ее семинарии, четыре столетия записей о крещении, брачных сертификатах и сообщений о смерти. Документация на служивших здесь священников и учившихся в семинарии студентов. Одни бумаги хранились в сосновых картотеках, другие – в ящиках или обычных картонных коробках. Более поздние дополнения хранились в современных пластиковых картотеках. В воздухе пахло сыростью и гниением, и в нескольких местах по стенам, журча, стекала вода. Габриель, кое-что понимавший в том, какое разрушительное воздействие оказывают на бумагу холод и сырость, стал быстро терять надежду на то, что бумаги епископа Гудала будут в сохранности.

Ближе к концу коридора находилась маленькая комната, похожая на катакомбы. В ней стояло несколько больших сундуков, запертых ржавыми замками. У епископа Дрекслера была связка ключей. Он вставил один из ключей в первый замок. Ключ не поворачивался. Епископ помучился немного и отдал ключи «профессору Рубинштейну», который без труда открывал старые замки.

Епископ Дрекслер потоптался возле них и предложил помочь в поисках документов. Но монсеньор Донати похлопал его по плечу и сказал, что они сами справятся. Дородный маленький епископ перекрестился и медленно пошел назад по сводчатому коридору.


Нашел это двумя часами позже Габриель. Эрих Радек прибыл в «Анима» 3 марта 1948 года. Двадцать четвертого мая папская комиссия помощи, ватиканская организация помощи беженцам, выдала Радеку ватиканское удостоверение личности за номером 9645/99 на имя Отто Кребса. В тот же день – с помощью епископа Гудала – «Отто Кребс», воспользовавшись своим ватиканским удостоверением личности, получил паспорт от Красного Креста. На следующую неделю он получил въездную визу от Арабской Республики Сирия. На деньги, полученные от епископа Гудала, он купил билет второго класса и в конце июня отправился в плавание из итальянского порта Генуя. В кармане у Кребса было пятьсот долларов. Епископ Гудал сохранил расписку на эту сумму за подписью Радека. Последним в досье Радека было письмо с сирийским штемпелем и маркой Дамаска, в котором Радек благодарил епископа Гудала и святого отца за помощь и обещал со временем оплатить свой долг. Подписано оно было Отто Кребсом.

20

Рим

Епископ Дрекслер в последний раз прослушал аудиопленку и набрал номер в Вене.

– Боюсь, у нас возникла проблема.

– Какого рода проблема?

Дрекслер сообщил человеку в Вене об утренних посетителях «Анима»: монсеньоре Донати и профессоре Ивритского университета в Иерусалиме.

– Как он назвался?

– Рубинштейн. Сказал, что он исследователь и работает для Исторической комиссии.

– Никакой он не профессор.

– Я тоже так подумал, но едва ли мог подвергнуть сомнению его добропорядочность. Монсеньор Донати – всесильный человек в Ватикане. Более всесильным является лишь еретик, на которого он работает.

– Чего они хотели?

– Посмотреть документацию о помощи, которую епископ Гудал оказал одному австрийскому беженцу после войны.

Наступило долгое молчание, прежде чем тот человек задал следующий вопрос.

– Они уже уехали из «Анима»?

– Да, около часа назад.

– Почему вы столько времени ждали, чтобы позвонить?

– Я надеялся, что у меня появится полезная информация.

– И она появилась?

– Да, мне так кажется.

– Сообщите же.

– Профессор остановился в отеле «Кардиналь» на виа Джулия. Он зарегистрирован там под именем Ренэ Дюран с канадским паспортом.


– Мне нужно, чтобы вы забрали часы в Риме.

– Когда?

– Немедленно.

– Где это?

– В отеле «Кардиналь» на виа Джулия остановился человек. Он зарегистрирован под именем Ренэ Дюран, но иногда выступает под именем Рубинштейн.

– Сколько времени он пробудет в Риме?

– Неясно, поэтому вам необходимо выехать немедля. Самолет компании «Аль-Италия» вылетает в Рим через два часа. На ваше имя забронировано место в бизнес-классе.

– Если я полечу самолетом, то не смогу взять с собой те инструменты, какие мне нужны для ремонта. Надо, чтобы кто-то снабдил меня этими инструментами в Риме.

– У меня как раз есть такой человек. – Он назвал номер телефона, который Часовщик запомнил. – Это профессионал и главное – чрезвычайно дискретный. Иначе я не направил бы вас к нему.

– У вас есть фотография этого джентльмена Дюрана?

– Я немедленно перешлю ее вам по факсу.

Часовщик повесил трубку и выключил свет в лавке. Затем прошел в свою мастерскую и открыл шкафчик. В нем лежала небольшая дорожная сумка со сменой белья и бритвенными принадлежностями.

Звякнул факс. Часовщик в ожидании поступления материала надел пальто и шляпу. Изображение было не оптимальным, но достаточно ясным, так что шанса на трагическую ошибку быть не могло. Часовщик положил фотографию в сумку и выключил свет, затем вышел через задний ход и пошел по затененному проулку. В конце проулка стоял черный седан «БМВ». Часовщик сел за руль и поехал в аэропорт.

21

Рим

На другое утро Габриель сел за столик «У Донея», чтобы выпить кофе. Через полчаса в зал вошел мужчина и прошел к бару. Волосы у него были как металлическая мочалка для мытья кастрюль, а на широких щеках рубцы от прыщей. На нем был дорогой, но сильно поношенный костюм. Он быстро выпил два эспрессо, продолжая все это время курить сигарету. Габриель опустил глаза на свою «Република» и улыбнулся. Шимон Познер пять лет работал представителем конторы в Риме, но так и не расстался с внешностью колючего поселенца Негева.

Познер расплатился по счету и прошел в туалет. Вышел он оттуда в солнечных очках – это означало, что встреча состоится. Он вышел через крутящуюся дверь, постоял на виа Венето, затем повернул направо и пошел прочь. Габриель оставил деньги на столике и пошел за ним.

Познер пересек Корсо д'Италия и вошел на территорию виллы Боргезе. Габриель прошел по Корсо немного дальше и в другом месте вошел в парк виллы. Он встретил Познера на обсаженной деревьями дорожке и представился как Ренэ Дюран из Монреаля. Они вместе направились к Галерее. Познер закурил сигарету.

– Прошел слух, что ночью в Альпах вы еле проскочили.

– Слухи быстро ходят.

– Контора – это как еврейский отстойник, вы это знаете. Но перед вами стоит более сложная проблема. Лев издал закон. Аллон под запретом. Если Аллон постучит к вам в дверь, выставьте его на улицу. – Познер плюнул на землю. – Я тут из преданности Старику, а не ради вас, мсье Дюран. Поэтому лучше так держаться.

Они сели на мраморную скамью и посмотрели каждый в свою сторону, нет ли за ними слежки. Габриель рассказал Познеру об эсэсовце Эрихе Радеке, отправившемся в Сирию под именем Отто Кребса.

– Он поехал в Дамаск не изучать древнюю цивилизацию, – сказал Габриель. – Сирийцы приняли его не задаром. Если он был близок к руководству, то может появиться в досье.

– Значит, вы хотите, чтобы я занялся розыском и проверил, нет ли его в Дамаске.

– Совершенно верно.

– И как, по-вашему, я должен запросить о поиске, чтобы ни Лев, ни служба безопасности не узнали об этом?

Габриель так посмотрел на Познера, словно был оскорблен этим вопросом. Познер отступил.

– Хорошо, скажем, в отделе расследований есть девушка, которая может втихую посмотреть для меня досье.

– Всего одна девушка?

Познер пожал плечами и швырнул сигарету на гравий.

– Все равно это кажется мне проблематичным. Где вы остановились?

Габриель сказал ему.

– В южном конце кампо деи Фьори есть местечко под названием «Ла Карбонара».

– Я его знаю.

– Будьте там в восемь часов. Там будет заказан столик на имя Бруначчи на восемь тридцать. Если заказ сделан на двоих, значит, поиск провалился. Если на четверых, приходите на пьяцца Фарнезе.


На противоположном берегу Тибра, на маленькой площади в нескольких шагах от ворот Святой Анны, в кафе на улице в прохладной предвечерней тени сидел Часовщик и пил капуччино. За соседним столиком оживленно беседовала пара священников в сутанах. Часовщик, хоть и не говорил по-итальянски, решил, что они служат в Ватикане. Горбатая кошка из проулка пролезла между ногами Часовщика в поисках пищи. Он поймал ее между щиколотками и, сжав ноги, начал постепенно увеличивать давление, пока кошка, издав сдавленный вопль, не выскочила и не убежала. Священники осуждающе посмотрели на него. Часовщик положил на столик деньги и пошел прочь. «Вы только подумайте: кошки в кафе!» Он стремился завершить свои дела в Риме и вернуться в Вену.

Он шел по краю колоннады Бернини и остановился на миг, чтобы посмотреть вдоль виа делла Консильяционе в направлении Тибра. Какой-то турист сунул ему в руку дешевую камеру и знаками попросил сфотографировать его на фоне Ватикана. Австриец молча ткнул пальцем в свои наручные часы, давая понять, что он опаздывает, и повернулся к туристу спиной.

Он пересек большую грохочущую площадь у самого начала колоннады. Она носила имя последнего папы. Хотя Часовщик мало чем интересовался, кроме старинных часов, он знал, что этот папа был весьма противоречивой фигурой. Папу забавляли окружавшие его интриги. И он не помогал евреям во время войны. С каких это пор папа обязан помогать евреям? Они же враги Церкви.

Часовщик свернул в узкую улочку, которая шла от Ватикана к основанию парка Джаникулум. Улочка была сильно затенена стоявшими вдоль нее домами цвета охры, покрытыми толстым слоем пыли. Часовщик шагал по растрескавшемуся тротуару в поисках адреса, который сообщили ему утром по телефону. Он нашел нужный дом, но медлил войти. На закопченном стекле было выведено: «Религиозные предметы». Ниже, более мелкими буквами, значилось имя: «Джузеппе Мондьяни». Часовщик взглянул на бумажку, где он записал адрес. Дом № 22, виа Борго Санто-Спирито. Он пришел куда надо.

Он приложился лицом к стеклу. Помещение по ту сторону стекла было забито распятиями, статуями Девы Марии, резными изображениями давно умерших святых, четками и медалями и на всех значилось, что они благословлены самим папой. Казалось, все было покрыто тонкой, похожей на муку уличной пылью. Часовщик, хоть и вырос в австрийском доме, где строго блюли католическую веру, недоумевал, что может заставить человека молиться статуе. Он уже давно не верил ни в Бога, ни в Церковь, как и не верил в судьбу, в божественное вмешательство, в загробную жизнь или удачу.

Дернув, он открыл дверь и вошел в помещение под звяканье маленького колокольчика. Из задней комнаты появился мужчина в золотистом джемпере без рубашки под ним и рыжих габардиновых брюках, уже не державших складки. Его жирные редкие волосы были уложены с помощью лосьона на макушке. Даже стоя в нескольких шагах от него, Часовщик чувствовал неприятный запах его одеколона. Интересно, подумал он, знают ли в Ватикане, что их религиозными святынями распоряжается такое достойное порицания существо.

– Чем могу быть полезен?

– Я ищу синьора Мондьяни.

Он кивнул, как бы говоря, что Часовщик нашел того, кого искал. Слюнявая улыбка обнаружила отсутствие нескольких зубов.

– Вы, должно быть, джентльмен из Вены, – сказал Мондьяни. – Я узнаю ваш голос.

И протянул руку. Она была влажная и похожая на губку, как и опасался Часовщик. Мондьяни запер входную дверь и повесил в окне надпись, гласившую на английском и итальянском языках, что магазин закрыт. Затем он открыл перед Часовщиком дверь и повел его вверх по шаткой деревянной лестнице. Наверху находился маленький кабинетик. Занавеси были задернуты, в воздухе сильно пахло женскими духами. И чем-то еще – кислым и похожим на аммиак. Мондьяни жестом указал на диван. Часовщик опустил глаза, и ему привиделся некий сюжет. Он остался стоять. Мондьяни передернул узкими плечами – мол, как угодно.

Итальянец сел за свой письменный стол, переложил несколько бумаг и пригладил волосы. Они были выкрашены в неестественный темно-оранжевый цвет. Часовщик с лысиной, окруженной бахромой волос с проседью, казалось, заставлял его стесняться своей внешности больше обычного.

– Ваш коллега из Вены сказал, что вам нужно оружие. – Мондьяни открыл ящик стола, вынул оттуда какой-то темный предмет с металлическим блеском и благоговейно, словно священную реликвию, положил его на пресс-папье в кофейных пятнах. – Уверен, что вас это удовлетворит.

Часовщик протянул руку. Мондьяни положил оружие ему на ладонь.

– Как видите, это девятимиллиметровый «глок». Я уверен, вы знакомы с «глоком». Это ведь оружие австрийского производства.

Часовщик поднял глаза от оружия.

– Оно тоже благословлено святым отцом, как и весь ваш инвентарь?

Мондьяни, судя по мрачному выражению лица, не счел это юмором. Он снова сунул руку в открытый ящик и достал коробку с патронами.

– Вам нужна вторая коробка?

Часовщик не собирался устраивать перестрелку, но в любом случае всегда лучше себя чувствуешь, когда в кармане брюк у тебя лежат запасные патроны. Часовщик кивнул; вторая коробка появилась на письменном столе.

Часовщик открыл коробку и начал заряжать оружие. Мондьяни спросил, нужен ли тут глушитель. Часовщик, не поднимая глаз, утвердительно кивнул.

– Эта штука произведена не в Австрии. Такие производятся здесь, – с чрезвычайной гордостью произнес Мондьяни. – В Италии. Отлично работают. При выстреле оружие как бы издаст шлепок.

Часовщик приставил глушитель к правому глазу, одобрительно кивнул и положил его на письменный стол рядом с остальными вещами.

– Вам еще что-нибудь нужно?

Часовщик напомнил синьору Мондьяни, что он просил приготовить мотоцикл.

– Ах да, motorino, – сказал Мондьяни, подняв в воздух связку ключей. – Он стоит у магазина. Там два шлема разных цветов, как вы просили. Я выбрал черный и красный. Надеюсь, вы будете довольны.

Часовщик взглянул на свои часы. Мондьяни понял намек и ускорил процедуру. На блокноте для стенографирования он написал изгрызенным карандашом счет.

– Оружие чистое, и принадлежность его не может быть прослежена, – произнес он, царапая карандашом по бумаге. – Советую, когда дело будет сделано, бросить оружие в Тибр. Полиция никогда его там не найдет.

– А мотоцикл?

– Украден, – сказал Мондьяни. – Оставьте его в каком-нибудь публичном месте с ключом в зажигании – например, на многолюдной площади. Я уверен, что через две-три минуты он найдет новый дом.

Мондьяни обвел карандашом последнюю цифру и повернул блокнот так, чтобы было видно Часовщику. Слава Богу, цифра была в евро. Часовщик, будучи сам бизнесменом, терпеть не мог рассчитываться в лирах.

– А вы накрутили, верно, синьор Мондьяни?

Мондьяни передернул плечами и одарил Часовщика еще одной препротивной улыбкой. Часовщик взял глушитель и старательно привинтил его к концу ствола.

– А вот это, – сказал Часовщик, постучав указательным пальцем свободной руки по блокноту, – это за что?

– Это мой гонорар брокера, – с самым невинным видом произнес Мондьяни.

Часовщик так и видел его рядом с каким-нибудь беззащитным пилигримом. «Да, святой отец останавливается тут раз в неделю, чтобы благословить то, что здесь находится».

– Вы берете с меня за «глок» в три раза больше того, что я заплатил бы в Австрии. Это и есть, синьор Мондьяни, ваш гонорар брокера.

Мондьяни с вызывающим видом скрестил на груди руки.

– Так поступают в Италии. Вы хотите получить ваше оружие или нет?

– Да, – сказал Часовщик, – но по разумной цене.

– Боюсь, такова сегодня стоимость этой вещи в Риме.

– Для итальянцев или только для иностранцев?

– Пожалуй, лучше будет, если вы обратитесь с вашей просьбой в другое место. – Мондьяни протянул руку. Она дрожала. – Верните мне оружие, пожалуйста, и отправляйтесь отсюда.

Часовщик вздохнул. Быть может, так оно лучше. Синьор Мондьяни, несмотря на заверения человека из Вены, не внушает большого доверия. Синьор Мондьяни, обороняясь, поднял руки. Выстрелы пробили сначала его ладони, потом лицо. Часовщик, выходя из кабинета, понял, что Мондьяни по крайней мере в одном не соврал. Оружие было практически бесшумным.


Он вышел из лавки и запер за собой дверь. За это время стемнело – купол базилики утонул в почерневшем небе. Часовщик вставил ключ в зажигание мотоцикла и включил мотор. И через минуту он уже мчался по виа делла Консильяционе к грязным стенам замка Святого Ангела. Он пролетел через Тибр, пробрался сквозь узкие улочки Centro Storico и выехал на виа Джулия. Через минуту он запарковал свой мотоцикл перед отелем «Кардиналь».

Сняв шлем, он вошел в вестибюль, повернул там направо и прошел в маленький, похожий на катакомбы бар со стенами из старинного римского гранита. Часовщик заказал кока-колу – он был уверен, что сумеет это сделать, не выдав своего австрийско-германского акцента, – и, получив у бармена напиток, сел с ним за столик возле прохода из вестибюля в бар. В ожидании он ел фисташки и листал итальянские газеты.

В семь тридцать из лифта вышел мужчина – коротко остриженные темные волосы с сединой на висках, яркие зеленые глаза. Он оставил ключ от номера у портье и вышел на улицу.

Часовщик допил свою кока-колу, затем вышел из отеля. Он перебросил ногу через сиденье motorino и включил мотор. На руле висел на ремешке черный шлем. Часовщик достал красный шлем из багажника и надел его, а черный положил в багажник и захлопнул крышку.

Он посмотрел вперед и увидел, как фигура зеленоглазого мужчины постепенно исчезает в темноте виа Джулия. Тогда он отвел назад дроссель и медленно поехал за ним.

22

Рим

Столик в «Ла Карбонара» был заказан на четверых. Габриель отправился на пьяцца Фарнезе и увидел Познера, ожидавшего возле Французского посольства. Они пошли в «Альпомпьере» и заняли уединенный столик в глубине. Познер заказал красное вино и поленту и вручил Габриелю ненадписанный конверт.

– Потребовалось некоторое время, – сказал Познер, – но они все-таки нашли ссылку на Кребса в отчете о нацисте по имени Алоис Брюннер. Знаете что-либо о таком?

– Он был главным помощником Эйхманна, – ответил Габриель, – специалист по депортации, хорошо обучен искусству загонять евреев в гетто, а потом в газовые камеры. Он работал с Эйхманном по депортации австрийских евреев. Позже, во время войны, занимался депортацией в Салониках и в вишистской Франции.

Познер, на которого это явно произвело впечатление, насадил на вилку кусок поленты.

– А после войны он бежал в Сирию, где жил под именем Жоржа Фишера и был консультантом правительства. Так или иначе, современная сирийская разведка и службы безопасности были созданы Алоисом Брюннером.

– А Кребс работал на него?

– Похоже, что да. Вскройте конверт. И кстати, будьте любезны, отнеситесь к этому докладу со всем уважением, какого он заслуживает. Мужчина, составивший его, заплатил за эти данные очень высокую цену. Взгляните на кодовое имя агента.

Менаше было кодовым именем легендарного израильского разведчика Эли Коэна. Коэн родился в Египте в 1924 году, а в 1957 году эмигрировал в Израиль и сразу добровольно пошел работать в израильскую разведку. Его психологический тест дал смешанные результаты. Определение личностных характеристик и профессиональных способностей показало, что он в высшей степени умен и наделен необыкновенной памятью на детали. Но при этом была также обнаружена опасная склонность к «преувеличению собственной персоны» и было предсказано, что Коэн на оперативной работе способен идти на ненужный риск.

Досье Коэна собирало пыль до 1960 года, когда возраставшее напряжение на границе с Сирией побудило израильскую разведку решить, что им отчаянно нужен разведчик в Дамаске. Долгий поиск кандидата ничего подходящего не выявил. Тогда поиск расширили, включив тех, кто был отклонен по разным причинам. Снова открыли досье Коэна, и довольно скоро его стали готовить к заданию, которое приведет его к смерти.

После шести месяцев интенсивного обучения Коэна под именем Камаля Амин Табита отправили в Аргентину создавать себе легенду преуспевающего сирийского дельца, всю жизнь жившего за границей и жаждавшего лишь одного – вернуться на родину. Он вошел в большое содружество эмигрантов в Буэнос-Айресе и завязал немало важных знакомств, в том числе дружбу с майором Амином аль-Хафезом, который в один прекрасный день стал президентом Сирии.

В январе 1962 года Коэн переехал в Дамаск и открыл фирму по экспорту-импорту. Вооруженный рекомендациями от сирийской общины в Буэнос-Айресе, он быстро стал популярной фигурой на дамасской общественной и политической сцене, завязал дружбу с высокопоставленными членами военизированной и правящей партии «Баас». Сирийские офицеры возили Коэна по военным объектам и даже показывали ему военные укрепления на стратегических Голанских высотах. Когда майор аль-Хафез стал президентом, стали поговаривать о том, что Камаля Амина Табита ждет пост министра, возможно даже – министра обороны.

Сирийская разведка понятия не имела, что любезный Табит на самом деле – израильский шпион, регулярно пересылавший отчеты своим хозяевам через границу. Срочные сообщения посылались по радио азбукой Морзе. Более длинные и подробные были написаны невидимыми чернилами, засунуты в ящики с дамасской мебелью и отправлены в Израиль из Европы. Данные, поступавшие от Коэна, давали плановикам в израильской разведке замечательную возможность видеть политическую и военную ситуацию в Дамаске.

В конце концов предупреждения о склонности Коэна к риску оправдались. Он стал неосторожен в пользовании радио – делал передачи каждое утро в одно и то же время или несколько передач в один день. Он посылал приветы своей семье и оплакивал поражение Израиля в международном футбольном матче. Сирийские силы безопасности, вооруженные последними детекторами советского производства, стали искать в Дамаске израильского шпиона. Они обнаружили его 18 января 1965 года, ворвавшись в его квартиру, когда он передавал сообщение своим кураторам. Коэна повесили в мае 1965 года, и это передавали по сирийскому телевидению.

Габриель прочел первое сообщение, где фигурировало имя Кребса, при мерцающем свете свечи на столике. Оно было передано по европейскому каналу в мае 1963 года. В подробном отчете о внутренней политике партии «Баас» и интригах был абзац, посвященный Алоису Брюннеру.

«Я встретился с „герром Фишером“ на коктейле, устроенном ведущей фигурой в партии „Баас“. Герр Фишер выглядел не слишком хорошо, так как недавно потерял несколько пальцев на руке, вскрыв конверт с бомбой в Каире. Он винит в покушении на свою жизнь мстительное еврейское отребье в Тель-Авиве. Он утверждал, что своей работой в Египте более чем рассчитается с израильскими агентами, которые пытались убить его. Герра Фишера в тот вечер сопровождал мужчина по имени Отто Кребс. Я никогда прежде не видел Кребса. Он высокий, голубоглазый и в противоположность Брюннеру с очень немецкой внешностью. Он много пил виски и производил впечатление человека уязвимого – такого можно шантажировать или завербовать каким-то иным путем».

– И все ясно? – сказал Габриель. – После одной встречи на коктейле?

– Видимо, да, но не теряйте надежды. Коэн даст вам еще один ключ. Посмотрите следующее сообщение.

Габриель прочел и это при свете свечи.

«Я видел „герра Фишера“ на прошлой неделе на приеме в министерстве обороны. Спросил насчет его приятеля герра Кребса. Я сказал, что мы с Кребсом обсуждали одно деловое начинание и я огорчен, так как от него ничего не слышно. Фишер сказал, что в этом нет ничего удивительного, так как Кребс недавно переехал в Аргентину».

Познер налил Габриелю бокал вина.

– Я слышал, в Буэнос-Айресе славно в это время года.


Габриель и Познер расстались на пьяцца Фарнезе, затем Габриель уже один пошел по виа Джулия к отелю. Ночью похолодало, и на улице было очень темно. Габриель шагал в глубокой тишине по неровным камням тротуара, и ему представилось, что он идет по Риму полтора столетия назад, когда Ватикан правил тут. Он подумал, как Эрих Радек шел по этой самой улице, дожидаясь, когда получит паспорт и билет на свободу.

Но действительно ли Радек приезжал в Рим?

Судя по досье епископа Гудала в «Анима», Радек приходил в «Анима» в 1948 году и вскоре уехал под именем Отто Кребса. Эли Коэн обнаружил Кребса в Дамаске только в 1963 году. После этого Кребс, судя по записям, перебрался в Аргентину. Факты были вопиюще противоречивыми и, пожалуй, никак не сочетались с историей Людвига Фогеля. Согласно документам Государственного архива, Фогель жил в Австрии в 1946 году и работал в американских оккупационных войсках. Если это правда, то Фогель и Радек никак не могли быть одним и тем же человеком. Тогда как же объяснить уверенность Макса Клайна, что он видел Фогеля в Биркенау? А кольцо, которое Габриель забрал в коттедже Фогеля в Верхней Австрии? «1005 – отлично сработано. Генрих»… А часы? «Эриху с обожанием от Моники»… Может быть, кто-то другой приезжал в Рим в 1948 году под видом Эриха Радека? И если это так, то почему?

Столько вопросов, думал Габриель, и лишь один возможный след: Фишер сказал, что это неудивительно, так как Кребс перебрался недавно в Аргентину. Познер прав. У Габриеля нет иного выбора, кроме как продолжить поиск в Аргентине.

Глубокую тишину взорвал похожий на жужжание шмеля стрекот motorino. Габриель оглянулся через плечо и увидел мотоцикл, заворачивавший из-за угла на виа Джулия. Он вдруг ускорил ход и помчался прямо на Габриеля. Габриель остановился и вынул руки из карманов. Надо было решать. Стоять на месте, как поступил бы обычный римлянин, или броситься бежать? Решение было принято за него, когда двумя-тремя секундами позже ездок в шлеме сунул руку за отворот куртки и вытащил револьвер с глушителем.


Габриель нырнул в узкую улочку, когда три язычка пламени вылетели из револьвера. Три пули попали в стену дома. Габриель пригнул голову и побежал.

Motorino на такой скорости не сумел свернуть в улочку. Он промчался мимо и завихлял, делая нелепый разворот, что дало Габриелю несколько решающих секунд на то, чтобы создать расстояние между собой и преследователем. Он свернул направо, на улицу, параллельную виа Джулия, затем неожиданно налево. Он хотел добраться до корсо Витторио-Эммануэле, одного из самых широких проспектов Рима. Там будет поток транспорта, а на тротуарах – пешеходы. На корсо он найдет место, где скрыться.

Треск motorino зазвучал громче. Габриель оглянулся. Мотоцикл продолжал следовать за ним, с угрожающей скоростью сокращая расстояние. Габриель кинулся бежать, руки его хватали воздух, дыхание с прерывистым хрипом вырывалось из груди. Свет фар осветил его. Он увидел на тротуаре, впереди себя, свою тень – сумасшедшего, размахивающего руками.

Второй мотоцикл свернул на улицу прямо перед ним и, заскользив, остановился. Ездок в шлеме вытащил оружие. Значит, вот оно что – западня, двое убийц, никакой надежды на спасение. Он почувствовал себя целью в тире, которую вот-вот снесут.

Он продолжал бежать – на свет. Поднял руки и увидел свои пальцы, напряженные, сведенные судорогой, – руки страдальца на полотне экспрессиониста. И вдруг осознал, что кричит. Звук эхом отдался от оштукатуренных и кирпичных стен окружающих зданий и забился у него в ушах, так что он уже не слышал рева мотоцикла за спиной. Перед глазами возникла картина: его мать у польской дороги, и Эрих Радек, приставивший револьвер к ее виску. Только тут он понял, что кричит по-немецки. На языке своих снов. На языке своих кошмаров.

Второй убийца нацелился и приподнял козырек своего шлема.

Габриель услышал свое имя:

– Ложись! Ложись! Габриель!

Он понял, что это голос Кьяры.

И упал на панель.

Пули Кьяры пролетели над его головой и попали в приближавшееся motorino. Мотоцикл, потеряв управление, развернулся и врезался в дом. Убийца перелетел через руль и растянулся на камнях мостовой.

– Нет, Габриель! Оставь! Да скорей же!

Он поднял глаза и увидел протянутую к нему руку Кьяры. Он залез на motorino, прильнул к спине Кьяры, а мотоцикл с треском понесся по корсо к реке.


У Шамрона существовало правило насчет пользования конспиративными квартирами: никаких физических контактов между агентами мужского и женского пола. В тот вечер на квартире Конторы на севере Рима, близ ленивого изгиба Тибра, Габриель и Кьяра нарушили это правило со страстью, какая бывает порождена страхом смерти. Только после этого Габриель потрудился спросить Кьяру, как она нашла его.

– Шамрон сказал мне, что ты едешь в Рим. Он попросил меня последить, не угрожает ли тебе опасность, чтобы обезопасить тебя. Я, конечно, согласилась. У меня ведь личная заинтересованность в том, чтобы ты продолжал жить.

Габриель удивился, как это он не заметил, что за ним ездит итальянская богиня пяти футов десяти дюймов ростом. Правда, Кьяра Цолли была отличным работником.

– Я хотела присоединиться к тебе за ленчем в «Помпьере», – проказливо сказала она. – Но подумала, что это не очень хорошая идея.

– Что ты знаешь о деле?

– Лишь то, что худшие мои опасения насчет Вены оправдались. Почему бы тебе не рассказать мне остальное?

Он так и поступил, начав с вылета из Вены и закончив информацией, которую он получил ранее в тот вечер от Шимона Познера.

– Так кто же послал этого человека в Рим, чтобы убить тебя?

– Я думаю, вполне разумно предположить, что это тот же, кто устроил убийство Макса Клайна.

– А как они нашли тебя здесь?

Габриель задавал себе тот же вопрос. Его подозрения, естественно, пали на розовощекого австрийского ректора «Анима» – епископа Теодора Дрекслера.

– Так куда же мы дальше отправляемся?

– Мы?

– Шамрон велел мне прикрывать тебя. Ты хочешь, чтобы я не выполнила прямого указания Memuneh?

– Он велел тебе следить за мной в Риме.

– Это было задание с открытой датой, – возразила она вызывающим тоном.

Габриель с минуту лежал, гладя ее по волосам. По правде говоря, ему не помешал бы товарищ по странствиям и вторая пара глаз на оперативной работе. Учитывая явное наличие риска, он предпочел бы, чтобы это был кто-то другой, а не женщина, которую он любил. В то же время она доказала, что является ценным партнером.

На ночном столике стоял надежный телефон. Габриель набрал номер в Иерусалиме и пробудил Мордехая Ривлина от глубокого сна. Ривлин назвал ему фамилию в Буэнос-Айресе, дал номер телефона этого человека и адрес в barrio[18] Сан-Тельмо. Затем Габриель позвонил в «Аэролинеас Архентинас» и заказал два билета бизнес-класса на вечерний самолет. И повесил трубку. Кьяра лежала, прижавшись щекой к его груди.

– Ты кричал там, в проулке, когда бежал ко мне, – сказала она. – Ты помнишь, что именно?

Он не мог вспомнить. Так бывает, когда, проснувшись, не в состоянии вспомнить сон, который тревожил тебя.

– Ты звал ее, – сказала Кьяра.

– Кого?

– Свою мать.

Он вспомнил картину, возникшую перед его глазами, когда, теряя рассудок, бежал от человека на motorino. Он подумал, что, возможно, действительно звал мать. Ни о чем другом он не думал.

– Ты уверен, что Эрих Радек убил тех бедняжек в Польше?

– Уверен, насколько можно быть уверенным через шестьдесят лет после случившегося.

– А если Людвиг Фогель является Эрихом Радеком?

Габриель потянулся и выключил лампу.

23

Рим

На виа делла Паче не было никого. Часовщик остановился у ворот «Анима» и выключил мотор motorino. Он протянул дрожащую руку и нажал на кнопку переговорного устройства. Отклика не было. Он позвонил в звонок. На этот раз юношеский голос ответил ему по-итальянски. Часовщик по-немецки попросил о встрече с ректором.

– Боюсь, это невозможно. Пожалуйста, позвоните утром по телефону, договоритесь о встрече, и епископ Дрекслер будет рад видеть вас. Buonanotte, signore.[19]

Часовщик сильнее нажал на кнопку переговорного устройства.

– Мне было велено прийти сюда другом епископа из Вены. По срочному делу.

– Как звать этого человека?

Часовщик правдиво ответил на вопрос.

Тишина, затем:

– Я сейчас спущусь, синьор.

Часовщик расстегнул куртку и осмотрел рану под правой ключицей. Раскаленная пуля прижгла близкие к коже сосуды. Крови было немного, но рана сильно пульсировала и его бил озноб от шока и поднявшейся температуры. Он полагал, что это было малокалиберное оружие, скорее всего 22-го калибра. Не того рода, что причиняет серьезные внутренние повреждения. В любом случае нужен доктор, чтобы вынуть пулю и хорошенько прочистить рану, пока не началось заражение.

Он поднял глаза. На дворе появилась фигура в сутане и осторожно направилась к калитке – послушник, мальчик лет пятнадцати с лицом ангела.

– Ректор говорит, что неприлично приходить в семинарию в такое время, – сказал послушник. – Ректор предлагает вам пойти сегодня в какое-нибудь другое место.

Часовщик вытащил свой «глок» и направил его на ангельское личико.

– Открывай калитку, – шепотом произнес он. – Сейчас же.


– Да, но почему вам надо было посылать его сюда? – Голос епископа неожиданно загремел, словно он предупреждал паству об опасностях, какие несет с собой грех. – Для всех, имеющих к этому отношение, было бы лучше, если бы он немедленно уехал из Рима.

– Он не может лететь, Теодор. Ему нужен врач и место, где он мог бы прийти в себя.

– Я это понимаю. – Глаза его остановились на миг на сидевшей напротив него, по другую сторону стола, фигуре – мужчине с волосами с проседью и широкими могучими плечами циркового силача. – Но вы должны понимать, что крайне компрометируете «Анима».

– Положение «Анима» станет куда хуже, если наш друг профессор Рубинштейн преуспеет.

Епископ тяжело вздохнул.

– Он может пробыть здесь двадцать четыре часа и ни минутой дольше.

– И вы найдете ему врача? Кого-нибудь, умеющего молчать?

– Я знаю как раз такого. Он помог мне пару лет назад, когда один из моих мальчиков попал в потасовку с римским головорезом. Я уверен, что могу положиться на него, хотя пулевое ранение едва ли повседневное явление в семинарии.

– Я уверен, вы придумаете, как это объяснить. У вас очень гибкий ум, Теодор. Могу я с минуту поговорить с ним?

Епископ протянул Часовщику трубку. Тот схватил ее рукой в крови. Затем посмотрел на прелата и движением головы выставил его из собственного кабинета. Тогда убийца приложил трубку к уху. Человек в Вене спросил, что же произошло.

– Вы не сказали мне, что объект находится под защитой. Вот это и произошло.

И Часовщик рассказал о внезапном появлении второго мотоциклиста. На линии наступило молчание, затем человек в Вене заговорил исповедальным тоном:

– Я так спешил отправить вас в Рим, что не сообщил важной информации об объекте. Сейчас я вижу, что это было просчетом с моей стороны.

– Не сообщили важной информации? Чего же именно?

Человек в Вене сообщил, что объект в свое время был связан с израильской разведкой.

– Судя по тому, что произошло сегодня вечером в Риме, – сказал он, – объект по-прежнему крепко с ней связан.

«Великий Боже, – подумал Часовщик. – Израильский агент? Это немаловажная деталь». Разум подсказывал вернуться в Вену и предоставить Старику самому справляться со сложившейся ситуацией. Вместо этого Часовщик решил использовать ситуацию к своей выгоде. Но было в этом решении и другое. Никогда еще не было такого случая, чтобы он не выполнил контракта. И дело было не в профессиональной гордости или репутации. Он просто считал неразумным оставлять в живых потенциального врага, особенно если этот враг связан со службой, столь жестокой, как израильская разведка. Запульсировало плечо. Ему не терпелось всадить пулю в этого вонючего еврея. И в его приятеля.

– Моя цена за это задание только что возросла, – сказал Часовщик. – И существенно.

– Я это ожидал, – ответил человек в Вене. – И удваиваю гонорар.

– Утройте, – возразил Часовщик, и, минуту помедлив, человек в Вене согласился. – А можете вы снова установить его местонахождение?

– У нас есть одно существенное преимущество.

– Какое же?

– Нам известен след, по которому он идет, и мы знаем, где он появится. Епископ Дрекслер позаботится о том, чтобы ваша рана получила нужный уход. Пока отдохните. Я убежден, что очень скоро вы услышите от меня очередное сообщение.

24

Буэнос-Айрес

Альфонсо Рамирес должен был бы уже давно умереть. Он был, несомненно, одним из самых мужественных людей в Аргентине и во всей Латинской Америке. Журналист и писатель, он работал всю жизнь, откалывая кусочки от стен, окружавших Аргентину и ее убийственное прошлое. Большая часть написанного им считалась слишком полемичной и опасной для публикации в Аргентине, и его печатали в Соединенных Штатах и в Европе. Лишь немногие аргентинцы за пределами политической и финансовой элиты читали хоть слово, написанное Рамиресом.

Он на себе испытал всю жестокость Аргентины. Во время Грязной войны его выступления против военных побудили хунту посадить автора в тюрьму, где он провел девять месяцев и где его пытками чуть не довели до смерти. Его жену, активно выступавшую с левых политических позиций, забрал военный эскадрон смерти, и ее сбросили с самолета в ледяные воды Южной Атлантики. Если бы не вмешательство «Амнисти интернейшнл», Рамиреса наверняка постигла бы та же участь. Вместо этого его выпустили из тюрьмы – почти неузнаваемого, с расшатанным здоровьем, – и он возобновил свой крестовый поход против генералов. В 1983 году они сошли со сцены и демократически избранное правительство из гражданских лиц заняло их место. Рамирес помог новому правительству отправить под суд десятки армейских офицеров за преступления, совершенные во время Грязной войны. Среди них был капитан, сбросивший жену Альфонсо Рамиреса в океан.

В последние годы Рамирес мобилизовал все свое умение на освещение другой малоприятной главы аргентинской истории, которую правительство, пресса и большинство граждан предпочитали игнорировать. Вслед за разгромом гитлеровского рейха тысячи военных преступников – немцев, французов, бельгийцев и хорват – устремились в Аргентину с горячего одобрения правительства Перона и при неустанной помощи Ватикана. Рамиреса презирали в тех кварталах Аргентины, где все еще сильно было влияние нацистов, и его деятельность оказалась столь же опасной, как и расследование действий генералов. Его бюро дважды взрывали, а в его почте содержалось столько бомб, что почтовики отказывались отправлять ему письма. Если бы Мордехай Ривлин не представил Рамиресу Габриеля, Рамирес, по мнению Габриеля, едва ли согласился бы встретиться с ним.

А так Рамирес охотно принял приглашение на ленч и предложил встретиться в местном кафе в Сан-Тельмо, в двух кварталах от дома, где у него была контора. Пол в кафе был выложен черными и белыми плитками, по которым были бессистемно расставлены квадратные деревянные столики. На оштукатуренных стенах висели полки, уставленные пустыми винными бутылками. Широкие двери были распахнуты на шумную улицу, и на тротуаре, под брезентовым навесом, тоже стояли столики. Три вентилятора на потолке разгоняли удушливый воздух. У стойки бара лежала, тяжело дыша, немецкая овчарка. Габриель приехал вовремя – в два тридцать. Аргентинец опаздывал.

В январе – самый разгар лета в Аргентине и было невыносимо жарко. Габриель, выросший в долине Джезреель и проводивший лето в Венеции, привык к жаре, но он всего два-три дня назад находился в Австрийских Альпах, и его тело ощущало резкую смену климата. Транспорт поднимал волны жары, проникавшие в распахнутые двери кафе. С каждым проходившим мимо грузовиком температура, казалось, поднималась на один-два градуса. Габриель не снимал солнечных очков. Рубашка его прилипла к спине.

Он потягивал холодную воду, жуя лимонную корку, и смотрел на улицу. Взгляд его ненадолго остановился на Кьяре. Она потягивала кампари с содовой водой и с безразличным видом ковыряла эмпанадас.[20] Она была в шортах. Длинные ноги ее были вытянуты на солнце и начинали поджариваться. Волосы были небрежно закручены в узел. По шее в блузку без рукавов стекала струйка пота. Часы красовались на левой руке. Это был условный сигнал. Часы на левой руке означали, что она не заметила за ними наблюдения, хотя Габриель знал, что даже столь опытному агенту, как Кьяра, трудно обнаружить профессионала днем среди толпы на улицах Сан-Тельмо.

Рамирес появился только в три часа. Он не извинился за опоздание. Это был крупный мужчина с могучими плечами и черной бородой. Габриель ожидал увидеть на нем следы пыток, но ничего не обнаружил. Голос его, когда он заказывал два бифштекса и бутылку вина, звучал любезно, но был таким громким, что, казалось, закачались бутылки на полках. Габриель усомнился, что бифштекс с красным вином едва ли правильный выбор в такую жару. У Рамиреса был такой вид, словно он счел вопрос Габриеля скандальным.

– Мясо – это единственная настоящая вещь в данной стране, – сказал он. – К тому же при том, куда идет наша экономика… – Остальное поглотил грохот проезжавшего мимо грузовика с цементом.

Официант поставил на столик вино. Это была зеленая бутылка без этикетки. Рамирес налил вино в два бокала и спросил Габриеля, как имя человека, которого он ищет. Услышав ответ, аргентинец сосредоточенно насупился.

– Отто Кребс, да? Это его настоящее имя или вымышленное?

– Вымышленное.

– Как вы можете быть в этом уверены?

Габриель протянул ему документы, которые он взял в «Санта-Мария-дель-Анима» в Риме. Рамирес вытащил из кармашка рубашки засаленные очки и надел их. А Габриель занервничал оттого, что документы находятся на виду. Он бросил взгляд в направлении Кьяры. Часы по-прежнему были у нее на левой руке. Когда Рамирес поднял глаза от бумаг, стало ясно, что они произвели на него впечатление.

– Как вам удалось получить доступ к бумагам епископа Гудала?

– У меня есть друг в Ватикане.

– Нет, у вас есть очень могущественный друг в Ватикане. Единственный, кто мог заставить епископа Дрекслера открыть бумаги Гудала, это сам папа! – Рамирес поднял бокал в сторону Габриеля. – Итак, значит, в сорок восьмом году офицер СС по имени Эрих Радек приезжает в Рим и падает в объятия епископа Гудала. А через два-три месяца он уезжает из Рима под именем Отто Кребса и направляется в Сирию. Что еще вам известно?

Следующий документ, который Габриель положил на деревянный столик, вызвал аналогичное удивление у аргентинского журналиста.

– Как вы видите, израильская разведка обнаружила человека, известного теперь под именем Отто Кребс, в Дамаске в шестьдесят третьем году. Источник очень надежный – не кто иной, как Алоис Брюннер. Согласно Брюннеру, Кребс уехал из Сирии в шестьдесят третьем году и прибыл сюда.

– И у вас есть основание считать, что он, возможно, все еще здесь?

– Это-то мне и необходимо выяснить.

Рамирес скрестил на груди могучие руки и посмотрел на Габриеля через стол. Между ними воцарилась тишина, наполненная жарким грохотом транспорта с улицы. Аргентинец почувствовал, что тут пахнет сюжетом. Габриель это как раз и предвидел.

– Как же это человек по имени Ренэ Дюран из Монреаля сумел получить секретные документы из Ватикана и от израильской разведслужбы?

– У меня, ясное дело, есть хорошие источники.

– Я человек очень занятой, мсье Дюран.

– Если вы хотите денег…

Аргентинец предостерегающе поднял руку ладонью вверх.

– Мне не нужны ваши деньги, мсье Дюран. Я сам могу их заработать. Я хочу иметь сюжет.

– Появление в прессе рассказа о моем расследовании, безусловно, повредит ему.

Рамирес принял оскорбленный вид.

– Мсье Дюран, я убежден, что у меня больше, чем у вас, опыта в преследовании людей вроде Эриха Радека. Я знаю, когда надо вести расследование втихую, а когда писать о нем.

Габриель помедлил. Ему не хотелось устанавливать с аргентинским журналистом отношения «услуга за услугу», но в то же время он понимал, что Альфонсо Рамирес может оказаться ценным другом.

– С чего начнем? – спросил Габриель.

– Ну, я полагаю, мы должны выяснить, говорил ли Алоис Брюннер правду про своего друга Отто Кребса.

– То есть приезжал ли он когда-либо в Аргентину?

– Вот именно.

– И как это мы сделаем?

В этот момент появился официант. Бифштекс, который он поставил перед Габриелем, был такой величины, что им можно было бы насытить семейство из четырех человек. Рамирес улыбнулся и начал резать свое мясо.

– Bon appetit,[21] мсье Дюран. Кушайте! Что-то мне говорит, что вам понадобятся все ваши силы.


У Альфонсо Рамиреса был последний в западном полушарии еще работавший «фольксваген-сирокко». В свое время, возможно, он был темно-синим, теперь же был цвета пемзы. По центру ветрового стекла шла трещина, похожая на зигзаг молнии. Дверца со стороны Габриеля была вдавлена вовнутрь, и ему пришлось мобилизовать все свои угасшие силы, чтобы ее открыть. Кондиционер давно не работал, а мотор ревел как ракетный двигатель. Они помчались по широкой авениде Девятого июля с опущенными стеклами. Вокруг машины летели обрывки газет. Рамирес, казалось, то ли не заметил, то ли не обратил внимания на то, что несколько газетных страниц ветром вытянуло на улицу.

По мере того как убывал день, становилось все жарче. Крепкое вино вызвало у Габриеля головную боль. Он подставил лицо ветру. Бульвар выглядел уродливо. Фасады изящных старых домов были испорчены бесконечными рекламными щитами, предлагавшими дорогие немецкие автомобили и прохладительные американские напитки народу, чьи деньги вдруг стали ничего не стоить. Ветви деревьев пьяно висели под тяжестью пыли и зноя.

Габриель с Рамиресом свернули к реке. Рамирес посмотрел в зеркальце заднего вида. Всю жизнь его преследовали военные и сторонники нацизма, и это выработало в нем обостренное чувство улицы.

– За нами следует девица на скутере.

– Да, я знаю.

– Если вы знали, почему мне ничего не сказали?

– Потому что она работает на меня.

Рамирес долго смотрел в зеркальце.

– Узнаю эти ляжки. Это та девица, что была в кафе, да?

Габриель медленно кивнул. Голова у него разламывалась.

– Очень интересный вы человек, мсье Дюран. И к тому же счастливчик. Она красотка.

– Сосредоточьтесь на езде, Альфонсо. Она прикрывает вашу спину.

Через пять минут Рамирес запарковал машину на улице, огибающей гавань. Кьяра промчалась мимо, затем развернулась и запарковала свой мотоцикл в тени дерева. Рамирес заглушил мотор. Солнце безжалостно лупило по крыше. Габриель хотел было выйти из машины, но аргентинец решил сначала ввести его в курс дела.

– Большая часть досье, относящихся к нацистам в Аргентине, хранится в Бюро информации под замком. Официально эти досье до сих пор вне доступа для репортеров и ученых, хотя традиционный тридцатилетний период засекречивания давно истек. Если бы мы смогли пробраться в хранилища Бюро информации, то, наверное, не много нашли бы там. Судя по всему, Перон велел уничтожить наиболее дискредитирующие досье в пятьдесят пятом году, когда в результате выборов неожиданно лишился своего поста.

На другой стороне улицы приостановилась машина, и мужчина, сидевший за рулем, долго смотрел на девицу с мотоциклом. Рамирес это тоже заметил. Он с минуту понаблюдал за машиной в свое зеркальце заднего вида и возобновил рассказ:

– В тысяча девятьсот девяносто седьмом году правительство создало Комиссию по выяснению деятельности нацистов в Аргентине. Она с самого начала столкнулась с серьезной проблемой. Дело в том, что в девяносто шестом году правительство сожгло все дискредитирующие досье, какие у него оставались.

– Тогда зачем же они создавали комиссию?

– Они, конечно, хотели, чтобы их похвалили за старания. Но в Аргентине поиски истины этим и ограничатся. Настоящее расследование выявило бы подлинную меру участия Перона в бегстве нацистов из Европы после войны. Оно также раскрыло бы то, что многие нацисты продолжают жить здесь. Кто знает? Может, и тот, кого вы ищете, тоже.

Габриель указал на здание.

– А это что такое?

– Отель иммигрантов – первая остановка для миллионов иммигрантов, перебравшихся в Аргентину в девятнадцатом и двадцатом столетиях. Правительство селило их, и они тут жили, пока не найдут работы и места, где поселиться. Теперь Бюро по иммиграции превратило это здание в склад.

– В склад чего?

– Досье, конечно. – Рамирес открыл отделение для перчаток и достал резиновые операционные перчатки и бумажные стерильные маски. – Это не самое чистое место на свете. Надеюсь, вы не боитесь крыс.

Габриель взялся за ручку и нажал плечом на дверцу. На другой стороне улицы Кьяра выключила мотор и приготовилась ждать.


У входа стоял скучающий полицейский. За столом регистратуры перед крутящимся вентилятором сидела девушка в форме и читала модный журнал. Она передвинула по пыльному столу книгу записей. Рамирес расписался в ней, поставил время и взял две ламинированные бирки. У Габриеля был номер 165. Он пристегнул бирку к кармашку на рубашке и следом за Рамиресом пошел к лифту.

– Два часа до закрытия, – крикнула им вслед девушка и перевернула страницу журнала.

Они вошли в грузовой лифт. Рамирес стянул дверцы и нажал кнопку верхнего этажа. Кабина лифта, качаясь, медленно поползла вверх. Через минуту их встряхнуло, и они остановились – воздух был такой жаркий и пропыленный, что трудно было дышать. Рамирес натянул перчатки и маску. Габриель последовал его примеру.

Помещение, в котором они очутились, было, грубо говоря, длиной в два городских квартала и целиком заполнено бесконечными рядами стальных стеллажей, прогибавшихся под тяжестью деревянных ящиков. В разбитые окна влетали и вылетали ласточки. Габриель слышал поскребывание крошечных лапок и мяуканье дерущихся кошек. Сквозь защитную маску проникал запах пыли и гниющей бумаги. Архив «Анима» в Риме с сочащимися стенами казался раем по сравнению с этим отвратительным местом.

– Что это за досье?

– Те, что Перон и его духовные последователи в правительстве Менема не сочли нужным уничтожить. В этой комнате хранятся иммиграционные карточки, какие заполнял каждый пассажир, прибывший в порт Буэнос-Айреса с тысяча девятьсот двадцатого года по семидесятый. Этажом ниже находятся списки пассажиров каждого судна. Менгеле, Эйхманн – все они оставили здесь отпечатки своих пальцев. Может быть, и Отто Кребс тоже.

– Почему тут такой беспорядок?

– Поверите ли, было хуже. Года два-три назад храбрая душа по имени Чела расставила карточки в алфавитном порядке и по годам. Теперь они называют это Зал Челы. Иммиграционные карточки за шестьдесят третий год вон там. Следуйте за мной. – Рамирес приостановился, указывая на пол. – Осторожней – не наступите на кошачий помет.

Они прошли с полквартала. Иммиграционные карточки за шестьдесят третий год занимали несколько десятков стальных полок. Рамирес нашел деревянные ящики, в которых находились карточки пассажиров, чья фамилия начиналась с буквы «К», снял их с полки и осторожно поставил на пол. Согнувшись в три погибели, он принялся перебирать плотно стоявшие карточки. И нашел четырех иммигрантов с фамилией Кребс. Ни у кого из них не было имени Отто.

– А могли поставить карточку в другое место?

– Конечно.

– И мог кто-нибудь ее вынуть?

– Это Аргентина, мой друг. Тут все возможно.

Расстроенный Габриель прислонился к полкам. Рамирес положил иммиграционные карточки в ящик и поставил ящик на место на стальную полку. Затем посмотрел на свои часы.

– В нашем распоряжении час сорок пять минут до закрытия на ночь. Вы смотрите, начиная с шестьдесят третьего года, а я пойду в обратном направлении. Наименее удачливый ставит спиртное.


С реки пришла гроза. Габриель сквозь разбитое окно видел вспышки молний, сверкавшие среди портовых кранов. Черная туча заслонила предвечернее солнце. В Зале Челы стало почти ничего не видно. Дождь начался как взрыв. Он хлестал в разбитые окна и заливал драгоценные документы. Реставратору Габриелю виделись расплывающиеся чернила, навсегда утраченные фотографии.

Он нашел иммиграционные карточки еще трех мужчин по фамилии Кребс – одна карточка 1965 года, две другие – 1969 года. Ни одного из них не звали Отто. Темнота замедляла его поиски, так что он теперь не перебирал их быстро, а буквально полз. Прочесть иммиграционные карточки он мог, лишь подтащив ящик к окну, где еще было немного света. Тут он становился на колени, повернувшись спиной к дождю, и перебирал пальцами карточки.

Девушка из регистратуры поднялась к ним и предупредила, что через десять минут они закрываются. Габриель просмотрел карточки только по 1972 год. Ему не хотелось приходить сюда еще и завтра. И он ускорил поиск.

Гроза прекратилась так же внезапно, как и началась. Воздух очистился, и стало прохладнее. Было тихо – лишь, журча, дождевая вода текла по сточным канавам. Габриель продолжал искать: 1973, 1974, 1975, 1976… Ни одного пассажира по фамилии Кребс. Ничего.

Девушка вернулась – на этот раз, чтобы выставить их. Габриель, неся свой последний ящик к полкам, увидел Рамиреса, разговаривавшего с девушкой по-испански.

– Нашли что-нибудь? – спросил Габриель.

Рамирес покачал головой.

– Насколько вы продвинулись?

– До конца. А вы?

Габриель сказал ему.

– Думаете, нам стоит вернуться сюда завтра?

– Скорей всего нет. – Он положил руку на плечо Габриелю. – Пошли, я куплю вам пива.

Девушка забрала у них ламинированные бирки и проводила до грузового лифта. Окна «Сирокко» оставались открытыми. Габриель, крайне огорченный провалом, опустился на мокрое сиденье машины. Тишину улицы разорвал громовой рев мотора. Это Кьяра поехала за ними. В насквозь промокшей одежде.

Через два квартала от архива Рамирес сунул руку в кармашек рубашки и достал сложенную вдвое иммиграционную карточку.

– Взбодритесь, мсье Дюран, – сказал он, передавая карточку Габриелю. – Иногда в Аргентине стоит воспользоваться тактикой исподтишка, какою пользуются ответственные господа. В этом здании всего одна копировальная машина, и она находится в распоряжении девушки. Она сделала бы одну копию для меня, а другую для своего начальства.

– И Отто Кребсу, если он все еще жив, вполне могли бы сообщить, что мы ищем его.

– Совершенно верно.

Габриель взял карточку.

– Где она была?

– В девятьсот сорок девятом году. Я полагаю, Чела положила ее не в тот ящик.

Габриель опустил глаза и стал читать. Отто Кребс приехал в Буэнос-Айрес на пароходе из Афин в декабре 1963 года. Рамирес указал на номер, написанный от руки в конце карты: 245276/62.

– Это номер его разрешения на высадку на берег. Оно, по-видимому, было выдано аргентинским консульством в Дамаске. Последняя цифра – 62, означает год, когда было предоставлено разрешение.

– А что теперь?

– Мы знаем, что он приехал в Аргентину. – Рамирес пожал широкими плечами. – Посмотрим, сумеем ли мы найти его.


Они поехали по мокрым улицам назад, в Сан-Тельмо, и запарковали машину у многоквартирного дома в итальянском стиле. Подобно многим зданиям в Буэнос-Айресе, это был когда-то красивый дом. Теперь же его фасад был цвета машины Рамиреса, весь в грязных разводах от загрязнения воздуха.

Они поднялись по плохо освещенной лестнице. Воздух в квартире был спертый и теплый. Рамирес запер за ними дверь и распахнул окна, чтобы впустить прохладный вечерний воздух. Габриель выглянул на улицу и увидел Кьяру, запарковавшую свой мотоцикл на противоположной стороне.

Рамирес нырнул на кухню. И вышел оттуда с двумя бутылками аргентинского пива. Одну он протянул Габриелю. Стекло уже запотело. Алкоголь немного ослабил его головную боль.

Рамирес провел Габриеля в свой кабинет. Он оказался таким, как и ожидал Габриель, – это была большая неопрятная, как сам Рамирес, комната, на всех стульях лежали книги, а на большом письменном столе высились стопки бумаг, которые, казалось, только и ждали, чтобы сразиться друг с другом. Толстые занавеси приглушали шум и свет с улицы. Рамирес взялся за телефон, а Габриель сел и допил свое пиво.

У Рамиреса ушел час на то, чтобы добыть первый важный ключ. В 1964 году Отто Кребс зарегистрировался в национальной полиции Барилоче, в северной Патагонии. Сорок пять минут спустя была разгадана еще одна загадка: в 1972 году, подав заявление о выдаче ему аргентинского паспорта, Кребс указал свой адрес в Пуэрто-Блесте, городе недалеко от Барилоче. На то, чтобы найти следующую информацию, ушло всего пятнадцать минут. В 1982 году паспорт был аннулирован.

– Почему? – спросил Габриель.

– Потому что владелец паспорта умер.


Аргентинец разложил на столе карту с загнутыми углами и, прищурившись, стал рассматривать сквозь грязные стекла очков западные окраины страны.

– Вот оно, – произнес он, ткнув пальцем в карту. – Сан-Карлос-де-Барилоче, или коротко – просто Барилоче. Это курорт в северном озерном округе Патагонии, основанный швейцарскими и немецкими поселенцами в девятнадцатом веке. Он до сих пор известен как Аргентинская Швейцария. Теперь в этом городке собираются лыжники, но для нацистов и их последователей это было чем-то вроде Валгаллы. Менгеле обожал Барилоче.

– Как мне туда добраться?

– Быстрее всего – лететь. В Буэнос-Айресе есть аэропорт и рейсы каждый час. – Он помолчал и добавил: – Это не близкий путь для посещения могилы.

– Я хочу увидеть ее своими глазами.

Рамирес кивнул.

– Остановитесь в отеле «Эдельвейс».

– «Эдельвейс»?

– Это место сборища немцев, – сказал Рамирес. – Вам трудно будет поверить, что вы – в Аргентине.

– А почему бы вам не поехать со мной?

– Боюсь, я буду своего рода помехой. Я – persona non grata[22] среди определенных слоев барилочского сообщества. Я чуть дольше положенного копал там – вы понимаете, что я имею в виду. Мое лицо слишком хорошо там известно. – Аргентинец внезапно посерьезнел. – Но и вы будьте осторожны, мсье Дюран. Барилоче – не место для небрежных расспросов. Они там не любят, когда пришлые задают вопросы относительно некоторых обитателей. Вы должны также понимать, что приехали в Аргентину в напряженное время.

Рамирес покопался в куче бумаг на своем столе, пока не нашел то, что искал, а именно: международный выпуск журнала «Ньюсуик» двухмесячной давности. Он протянул его Габриелю, а сам пошел на кухню еще за двумя бутылками пива. Они сели в прохладе затененной гостиной. Блеснула молния. Приближалась еще одна гроза.


– Оба были богатыми бизнесменами. Первым умер человек по имени Энрике Кальдерон. Кальдерона нашли в спальне его городского дома в районе Буэнос-Айреса под названием Палермо-Чико. Четыре выстрела в голову – очень профессионально.

Габриель, услышав об убийстве, всегда представлял себе, как это произошло, поэтому отвел взгляд от Рамиреса и стал смотреть, как первые тяжелые капли дождя забарабанили по балкону.

– А второй?

– Густаво Эстрада. Был убит через две недели во время деловой поездки в Мехико-Сити. Труп Эстрады нашли в его номере, когда он не появился на встрече за завтраком. То же самое: четыре выстрела в голову. – Рамирес помолчал. – Хорошенькая история, верно? Два известных бизнесмена были убиты поразительно одинаково на протяжении двух недель один за другим. Дерьмо, каким любит заниматься Аргентина. Через какое-то время все забывают, что сбережения исчезли, а денежные вклады обесценились.

– Эти убийства связаны между собой?

– Мы, возможно, никогда не будем в этом уверены, но я считаю, что да. Энрике Кальдерон и Густаво Эстрада не были хорошо знакомы, но их отцы были. Алехандро Кальдерон был близким помощником Хуана Перона, а Мартин Эстрада возглавлял аргентинскую национальную полицию в послевоенные годы.

– Так почему же убили их сыновей?

– Честно говоря, понятия не имею. Собственно, у меня нет ни единого здравого предположения. Знаю же я вот что: обвинения ходят по нацистскому сообществу. Нервы сдают. – Рамирес сделал большой глоток пива. – Повторяю: будьте бдительны в Барилоче, мсье Дюран.

Они еще поговорили, а за окном медленно сгущалась тьма и с улицы доносилось шуршание машин по мокрой мостовой. Габриель не любил многих, с кем ему приходилось сталкиваться по работе, но Альфонсо Рамирес был исключением. Он жалел лишь о том, что ему приходится обманывать Рамиреса.

Они поговорили о Барилоче, об Аргентине и о прошлом. Рамирес спросил, какие преступления совершил Эрих Радек, и Габриель рассказал ему все, что знал. После этого аргентинец долго молчал в задумчивости, словно ему было больно, что такие люди, как Радек, могли найти убежище в его любимой стране.

Они условились поговорить после возвращения Габриеля из Барилоче и расстались в темном коридоре. А за стенами дома в вечерней прохладе начинал оживать квартал. Габриель какое-то время шел по запруженным прохожими тротуарам, пока девушка на красном мотоцикле не остановилась возле него и не похлопала по сиденью за своей спиной.

25

Буэнос-Айрес – Рим – Вена

Консоль сложного электронного оборудования была германского производства. Микрофоны и передатчики, упрятанные в квартире объекта, были высочайшего качества – разработанные и сконструированные западногерманской разведкой в разгар «холодной войны», чтобы следить за действиями противников на Востоке. Оператор, сидевший на этом оборудовании, был урожденным аргентинцем, хотя предки его и происходили из австрийской деревни Браунауам-Инн. То, что это была та же деревня, где родился Адольф Гитлер, придавало ему вес среди товарищей. Когда еврей приостановился в холле многоквартирного дома, человек, следивший за ним, сфотографировал его с помощью телефотолинз. А через минуту, когда девица на мотоцикле отъехала от тротуара, он сфотографировал и ее, хотя снимок представлял мало ценности, поскольку лицо ее скрывал черный шлем. Он потратил несколько минут, прокручивая разговор, состоявшийся в квартире объекта, затем, удовлетворенный результатом, взялся за телефонную трубку. Номер, который он набрал, находился в Вене. Раздавшаяся немецкая речь с венским акцентом была музыкой для его ушей.


В семинарии «Санта-Мария-дель-Анима» в Риме послушник быстро прошел по коридору второго этажа общежития и остановился возле двери в комнату, где поселился гость из Вены. Он помедлил, затем постучал и стал ждать разрешения войти. Сноп света упал на могучую фигуру, лежавшую на узкой койке. Глаза его блестели в темноте, как черные лужицы нефти.

– Вам звонят. – Юноша произнес это, не глядя на гостя. Все в семинарии слышали про инцидент, произошедший у ворот накануне вечером. – Вы можете подойти к телефону в кабинете ректора.

Мужчина сел и одним движением сбросил ноги на пол. Налитые мускулы заиграли под белой кожей на его плечах и на спине. Он на секунду притронулся к забинтованному плечу, затем натянул свитер.

Семинарист повел гостя вниз по каменной лестнице, затем через маленький дворик. Кабинет ректора был пуст. Лишь на письменном столе горел свет. Телефонная трубка лежала на пресс-папье. Гость взял ее. А юноша тихонько выскользнул из комнаты.

– Мы нашли его, как обещали.

– Где?

Тот, кто звонил из Вены, сказал ему.

– Он выезжает утром в Барилоче, и вы будете ждать его, когда он туда приедет.

Часовщик взглянул на свои часы и подсчитал разницу во времени.

– Как же это возможно? Самолет из Рима вылетает туда только после полудня.

– Вообще-то говоря, самолет летит туда через несколько минут.

– Что вы имеете в виду?

– Как быстро вы можете добраться до «Фиумичино»?


Демонстранты ждали у отеля «Империаль», когда колонна из трех машин привезла людей на собрание сторонников партии. Петер Метцлер, сидевший на заднем сиденье лимузина «мерседес», выглянул в окошко. Его предупреждали, но он ожидал увидеть обычную жалкую кучку людей, а не банду мародеров численностью с бригаду, вооруженных плакатами и портативными мегафонами. Собственно, это было неизбежно – близились выборы; ореол недосягаемости создавался вокруг кандидата. Австрийские левые были в полной панике, как и их сторонники в Нью-Йорке и Иерусалиме.

У Дитера Граффа, сидевшего напротив Метцлера на откидном сиденье, вид был взволнованный. А почему он не должен быть таким? Двадцать лет Графф трудился, чтобы превратить Австрийский национальный фронт из умирающего союза бывших офицеров СС и неофашистских мечтателей в сплоченную и современную консервативную политическую силу. Почти единолично он перестроил идеологию партии и перекрасил ее образ. Его тщательно составленные обращения постепенно привлекли к нему тех австрийских избирателей, которые разочаровались в удобном разделе власти между народной партией и социал-демократами. Теперь, имея своим кандидатом Метцлера, партия стояла на пороге получения величайшего приза австрийской политики – поста канцлера. И сейчас, за три недели до выборов, Графф меньше всего хотел свалочной стычки с кучей идиотов-леваков и евреев.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Дитер, – сказал Метцлер. – Ты думаешь, что следует поосторожничать: избежать встречи с этой толпой, воспользовавшись черным ходом.

– Такая мысль приходила мне в голову. Мы опережаем наших соперников на три пункта и твердо держим такое соотношение. Я бы предпочел не терять двух пунктов из-за мерзкой сцены у «Империаля», если этого можно избежать.

– Воспользовавшись задней дверью?

Графф кивнул. Метцлер указал на телеоператоров и фотографов.

– А знаешь, какие завтра будут заголовки в «Ди Прессе»? «Метцлер отступает перед протестующими гражданами Вены!» Они скажут, что я трус, Дитер, а я совсем не трус.

– Никто никогда не винил тебя в трусости, Петер. Вопрос в том, насколько это своевременно.

– Мы слишком долго пользовались задней дверью. – Метцлер подтянул галстук и расправил воротник рубашки. – А кроме того, канцлеры не пользуются задней дверью. Мы войдем через главную дверь с высоко поднятой головой и вздернутым для схватки подбородком или не войдем в это здание вообще.

– Ты стал настоящим оратором, Петер.

– У меня был хороший учитель. – Метцлер улыбнулся и положил руку на плечо Граффа. – Но, боюсь, слишком долгая кампания начала сказываться на его инстинктах.

– Почему ты так говоришь?

– Ты посмотри на этих хулиганов. Большинство из них не австрийцы. Половина плакатов написана по-английски, а не по-немецки. Ясно, что эти маленькие демонстрации организованы провокаторами из-за рубежа. Если мне посчастливится вступить в конфронтацию с этими людьми, к утру мы будем на пять пунктов впереди наших соперников.

– Я тоже так подумал.

– Просто скажи охране, чтобы не усердствовали. Важно, чтобы коричневорубашечниками выглядели протестующие, а не мы.

Петер Метцлер открыл дверцу и ступил на тротуар. Рев гнева возник в толпе, и плакаты заколыхались.

«Нацистская свинья!»

«Рейхсфюрер Метцлер!»

Кандидат шагнул вперед, словно не замечая столпотворения. Молоденькая девушка прорвала кордон и кинулась к нему с тряпкой, пропитанной красной краской. Она швырнула тряпку в Метцлера, а тот так ловко увернулся, что почти не сбился с ноги. Тряпка – к восторгу демонстрантов – попала в полицейского офицера. Девушку, бросившую ее, схватили двое полицейских и увели.

Метцлер спокойно вошел в вестибюль отеля и направился в бальный зал, где тысяча его сторонников уже три часа ждали его прибытия. Он приостановился на минуту у дверей, чтобы собраться с силами, затем прошествовал в зал под гром приветствий. Графф, оторвавшись от своего кандидата, смотрел, как он пробирается сквозь толпу обожателей. Мужчины теснились, стараясь поймать его руку или похлопать по спине. Женщины целовали в щеку. Метцлер, безусловно, решил быть сексуальным консерватором.

Проход в переднюю часть зала занял пять минут. Когда Метцлер стал подниматься в президиум, хорошенькая девушка в платье с облегающим лифом и широкой юбкой протянула ему большую глиняную кружку с пивом. Он поднял ее над головой – раздался исступленный рев одобрения. Он отхлебнул пива – не глотнул, как для фотографии, а отхлебнул как следует, по-австрийски, – затем подошел к микрофону.

– Я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы пришли сегодня. И хочу также поблагодарить наших дорогих друзей и сторонников за такой теплый прием перед отелем. – По залу прошла волна смеха. – Эти люди, по-видимому, не понимают того, что Австрия – для австрийцев и что мы сами выберем свое будущее, основанное на австрийской морали и австрийском представлении о благопристойности. Чужакам и критикам из-за границы нечего совать нос во внутренние дела нашей благословенной страны. Мы сами выкуем наше будущее, будущее австрийское, и это будущее начнется через три недели, считая от сегодняшнего дня!

Столпотворение.

26

Барилоче, Аргентина

Секретарша «Барилочер тагеблатт» оглядела Габриеля с более чем мимолетным интересом, когда он вошел в дверь и направился к пьедесталу, на котором она сидела в глубине приемной. У нее были коротко остриженные черные волосы и ярко-синие глаза, выделявшиеся на загорелом хорошеньком личике.

– Чем могу быть полезна? – спросила она по-немецки, что было едва ли удивительно, поскольку само название газеты «Тагеблатт» указывало на то, что это немецкоязычное издание.

Габриель ответил на том же языке, сумев, однако, искусно скрыть то, что он, как и девушка, свободно владел им. Он сказал, что приехал в Барилоче провести генеалогическое изыскание. Он ищет, заявил он, человека по имени Отто Кребс, который, как ему представляется, является братом его матери. У него есть основание считать, что герр Кребс умер в Барилоче в октябре 1982 года. Не мог бы он поискать в архивах газеты объявление о смерти или некролог?

Секретарша улыбнулась, показав два ряда белых ровных зубов, затем взяла телефонную трубку и набрала три цифры. Просьба Габриеля была быстро сообщена начальству по-немецки. Женщина две-три секунды помолчала, затем повесила трубку и встала.

– Следуйте за мной.

Она провела его через небольшой газетный зал – каблуки ее громко постукивали по выцветшему линолеуму, покрывавшему пол. С полдюжины сотрудников в рубашках отдыхали в разных позах, курили и пили кофе. Никто, казалось, не обратил внимания на посетителя. Дверь в архив была распахнута. Секретарша включила свет.

– Мы теперь компьютеризованы, так что все статьи хранятся в базе данных. Боюсь, это лишь начиная с девятьсот девяносто восьмого года. Когда, вы сказали, тот человек умер?

– По-моему, в восемьдесят втором.

– Вам повезло. Некрологи все индексированы – от руки, конечно, по старинке.

Она подошла к столу и открыла толстый, переплетенный в кожу гроссбух. Линованные страницы были испещрены написанными мелким почерком заметками.

– Как, вы сказали, его имя?

– Отто Кребс.

– Кребс, Отто, – сказала она, перелистывая страницы, пока не дошла до «Кс». – Кребс, Отто… А-а, вот. Судя по всему, это произошло в ноябре восемьдесят третьего года. Вы хотите посмотреть некролог?

Габриель кивнул. Женщина записала номер и перешла к стеллажу с картонными ящиками. Она провела указательным пальцем по ярлыкам и остановилась, дойдя до того, который искала, затем попросила Габриеля снять ящики, стоявшие на нем. Она подняла крышку, и от содержимого ящика поднялся запах пыли и гниющей бумаги. Вырезки хранились в ломких пожелтевших папках. Некролог по Отто Кребсу был разорван. Секретарша поправила беду с помощью прозрачного скотча и показала страницу Габриелю.

– Это тот, кого вы ищете?

– Не знаю, – откровенно ответил он.

Она взяла у Габриеля вырезку и быстро ее прочла.

– Здесь сказано, что он был единственным ребенком. – Она взглянула на Габриеля. – Это ничего не значит. Многие вынуждены были скрывать свое прошлое, чтобы оградить родных, еще находившихся в Европе. Моему деду повезло. По крайней мере, он сумел сохранить свое имя. – Она внимательно посмотрела в глаза Габриелю. – Он был из Хорватии, – сказала она. И заговорила как соучастница: – После войны коммунисты хотели предать его суду и повесить. По счастью, Перон согласился разрешить ему приехать сюда.

Она положила вырезку на фотокопировальную машину и сделала три копии. Затем вернула оригинал в папку, а папку – в соответствующий ящик. Копии она вручила Габриелю и повела его назад.

Габриель читал, пока они шли.

– Согласно некрологу, он похоронен на католическом кладбище в городе Пуэрто-Блест. Я полагаю, это недалеко от Барилоче?

Секретарша кивнула.

– Это на другой стороне озера, в двух-трех милях от границы с Чили. Кребс управлял там большим поместьем. Это тоже сказано в некрологе.

– А как мне туда добраться?

– Поезжайте по шоссе на запад от Барилоче. Шоссе скоро кончится. Надеюсь, у вас хорошая машина. Следуйте по дороге вдоль озера, потом сверните на север. И попадете прямо в Пуэрто-Блест. Если вы отправитесь немедля, то приедете туда до темноты.

В вестибюле они обменялись рукопожатием. Она пожелала ему удачи.

– Надеюсь, это тот, кого вы ищете, – сказала она. – А может, и нет. В таких ситуациях наверняка никогда ничего до конца не известно.


Когда посетитель ушел, секретарша сняла телефонную трубку и набрала номер.

– Он только что ушел.

– Как ты это провела?

– Я все сделала, как вы велели. Держалась очень дружелюбно. Показала ему то, что он просил.

– А именно?

Она сказала, что именно.

– И как он реагировал?

– Попросил сказать, как доехать до Пуэрто-Блеста.

Связь прервалась. Секретарша медленно опустила трубку на рычаг. И внезапно почувствовала, как под ложечкой возник холод. Она не сомневалась в том, что ждет этого человека в Пуэрто-Блесте. Та же судьба постигла тех, кто приезжал в этот уголок Северной Патагонии в поисках людей, которые не хотели, чтобы их нашли. Девушке не было жаль этого человека – собственно, она считала его дурачиной. Неужели он в самом деле считал, что сумеет провести кого-то своей неуклюжей историей про генеалогическое изыскание? Да кто он такой? Вот сам и виноват. Впрочем, это вечная история с евреями. Вечно навлекают на себя беду.

В этот момент входная дверь отворилась и в вестибюль вошла женщина в летнем платье.

– Чем могу быть полезна?


Они шли в отель под солнцем, обжигающим как бритва. Габриель переводил некролог Кьяре.

– Тут сказано, что он родился в тысяча девятьсот тринадцатом году в Верхней Австрии, что он был офицером полиции, что записался в вермахт в тридцать восьмом и участвовал в кампаниях против Польши и Советского Союза. Кроме того, сказано, что он был дважды награжден за храбрость – один раз самим фюрером. Я полагаю, этим можно было хвастать в Барилоче.

– А после войны?

– Ничего – до его приезда в Аргентину в шестьдесят третьем году. Два года он работал в отеле в Барилоче, затем получил работу в поместье возле города Пуэрто-Блест. В семьдесят втором он перекупил поместье у владельцев и управлял им до своей смерти.

– А в округе остались родственники?

– Судя по некрологу, он никогда не был женат и у него не осталось родственников.

Они вернулись в отель «Эдельвейс». Это было шале с покатой крышей в швейцарском стиле, находившееся на расстоянии двух улиц от озера на авенида Сан-Мартин. Габриель утром нанял в аэропорту машину – «тойоту» с четырехколесным приводом. Он попросил дежурного на стоянке вывести ее из гаража, а сам нырнул в вестибюль гостиницы, чтобы найти дорожную карту окружающей местности. Пуэрто-Блест находился именно там, где сказала женщина, – на противоположной стороне озера, у границы с Чили.

Они поехали вдоль озера. Чем дальше от Барилоче, тем хуже становилась дорога. Большую часть времени озеро скрывал густой лес. Но вот Габриель делал поворот или лес вдруг разрежался, и внизу ненадолго появлялось озеро, – вспыхивала синева и снова исчезала за стеной деревьев.

Габриель объехал южное окончание озера и ненадолго сбавил скорость, чтобы полюбоваться эскадроном гигантских кондоров, круживших над появившимся пиком Серро-Лопес. Затем он поехал по одноколейной грунтовой дороге, пересекавшей равнину, поросшую колючим кустарником и группами деревьев arrayan.[23] На горных лугах стада выносливых патагонских овец щипали летнюю траву. Вдали, в направлении чилийской границы, над пиками Анд поблескивали молнии.

К тому времени, когда они приехали в Пуэрто-Блест, солнце село и в городке царили полумрак и тишина. Габриель зашел в кафе спросить, куда ехать. Бармен, низенький мужчина с красным лицом, вышел на улицу и взмахами рук и пальцев указал дорогу.

* * *

А в кафе, за столиком у двери, сидел Часовщик, пил из бутылки пиво и наблюдал за говорившими на улице. Стройного мужчину с коротко остриженными черными волосами и седыми висками он узнал. Это был израильтянин. А в «тойоте» на пассажирском сиденье сидела женщина с длинными черными волосами. Возможно ли, чтобы это была она, – та, что всадила в Риме пулю ему в плечо? Не важно. Даже если это не та женщина, все равно она скоро умрет.

Израильтянин сел за руль «тойоты» и помчался дальше. А бармен вернулся за стойку.

Часовщик по-немецки спросил:

– Куда эти двое поехали?

Бармен ответил ему на том же языке.

Часовщик допил пиво и положил деньги на столик. Даже малейшее движение – такое, как достать несколько банкнот из кармана пиджака, – вызывало в плече пульсацию, обжигавшую огнем. Он вышел на улицу и постоял немного на прохладном вечернем воздухе, затем повернулся и медленно пошел к церкви.


Церковь Богородицы в Горах находилась в западном конце городка, – маленькая белая, в колониальном стиле оштукатуренная церковь с колокольней слева от портика. Перед церковью был каменный двор в тени пары больших платанов, окруженный железной решеткой. Габриель обогнул церковь. Позади нее по склону холма простиралось до густой сосновой рощи кладбище. Тысячи надгробий и памятников мелькали, словно нестройно отступающая армия, среди разросшейся травы. Габриель постоял, уперев в бедра руки, раздосадованный перспективой бродить по кладбищу в сгущающейся темноте в поисках надгробия с именем Отто Кребса.

Он вернулся ко входу в церковь. Кьяра ждала его в тени на дворе. Габриель потянул на себя тяжелую дубовую дверь церкви и обнаружил, что она не заперта. Кьяра вошла в церковь следом за ним. Прохладный воздух пахнул ему в лицо, как и запах, какого он не вдыхал с тех пор, как уехал из Венеции, – смесь свечного воска, фимиама, полировки для дерева и плесени, – неотъемлемый запах католической церкви. Насколько все здесь отличалось от церкви Сан-Джованни-Кризостомо в Каннареджо. Ни позолоченного алтаря, ни мраморных колонн или апексов или великолепных алтарных икон. Строгое деревянное распятие висело над ничем не украшенным алтарем да перед статуей Девы мягко мерцали поминальные свечи. В сгущающихся сумерках цветные стекла окон вдоль нефа утратили свои краски.

Габриель нерешительно пошел по главному проходу. В этот момент из ризницы появилась темная фигура и прошла через алтарь. Человек приостановился перед распятием, преклонил колена, затем повернулся лицом к Габриелю. Он был маленький и худенький, в черных брюках, черной рубашке с короткими рукавами и римским воротничком. Волосы его, седые на висках, были аккуратно подстрижены, лицо красивое, темное, с красноватыми пятнами на щеках. Его, казалось, не удивило присутствие двух незнакомцев в его церкви. Габриель медленно подошел к нему. Священник протянул ему руку и назвался отцом Рубеном Моралесом.

– Меня зовут Ренэ Дюран, – сказал Габриель. – Я из Монреаля.

Священник кивнул, словно привык встречаться с посетителями из-за границы.

– Чем могу быть вам полезен, мсье Дюран?

Габриель сказал то же, что говорил женщине в «Барилочер тагеблатт» раньше утром: что он приехал в Патагонию в поисках человека, который, по его предположению, является братом его матери, – человека по имени Отто Кребс. Габриель говорил, а священник, сложив руки, наблюдал за ним теплыми добрыми глазами. Насколько отличался этот пастор от монсеньора Донати, профессионального церковного бюрократа, или от епископа Дрекслера, неприветливого ректора «Анима». Габриелю неприятно было обманывать этого человека.

– Я хорошо знал Отто Кребса, – сказал отец Моралес. – И к сожалению, должен сказать, что он никак не мог быть тем, кого вы ищете. Видите ли, у герра Кребса не было ни братьев, ни сестер. У него вообще не было родных. К тому времени, когда у него появилась возможность содержать жену и детей, он был… – Голос священника замер. – Как бы это поделикатнее выразиться? Он уже не был выгодной парой. Годы взяли свое.

– А он когда-либо рассказывал вам о своей родне? – Габриель помолчал и добавил: – Или про войну?

Священник приподнял брови и мягко улыбнулся.

– Я был его исповедником и другом, мсье Дюран. За все эти годы, вплоть до его смерти, мы о многих вещах говорили. Герр Кребс, как и многие люди его времени, видел много смертей и разрушений. Он совершал также действия, которых стыдился, и нуждался в отпущении грехов.

– И вы дали ему отпущение?

– Я дал покой его душе, мсье Дюран. Я выслушал его исповеди, я наложил на него покаяние. В пределах католической веры я подготовил его душу к встрече с Христом. Но разве я, простой священник в сельском приходе, действительно обладаю властью отпустить такие грехи? Даже я в этом не уверен.

– Могу я спросить вас о некоторых вещах, встречавшихся в ваших беседах? – в порядке пробы спросил Габриель. Он понимал, что находится на зыбкой теологической почве, и получил ответ, какого и ожидал.

– Многие из моих бесед с герром Кребсом были скреплены печатью исповеди. Остальные скреплены печатью дружбы. Не пристало мне пересказывать эти беседы вам сейчас.

– Но он умер уже двадцать лет назад.

– Даже покойники имеют право на тайны.

Габриель услышал голос матери, произносивший начало своего свидетельства: «Я не стану рассказывать все, что видела. Не могу. Я обязана так поступить перед умершими…»

– Это могло бы помочь мне определить, был ли тот человек моим дядей.

Отец Моралес обезоруживающе улыбнулся.

– Я простой деревенский священник, мсье Дюран, но я не полный идиот. И я хорошо знаю свою паству. Вы думаете, вы – первый, кто пришел сюда, якобы разыскивая пропавшего родственника? Я абсолютно убежден, что Отто Кребс никак не мог быть вашим дядей. Я менее убежден, что вы в самом деле Ренэ Дюран из Монреаля. А теперь извините меня.

И он повернулся, чтобы уйти. Габриель дотронулся до его локтя.

– Вы могли бы по крайней мере показать мне его могилу?

Священник вздохнул и поднял глаза на окна в цветных стеклах. Они стали совсем черными.

– Темно, – сказал он. – Подождите минуту.

Он прошел в алтарь и исчез в ризнице. Через минуту он вышел оттуда в рыжей куртке, держа в руке большой электрический фонарь. Моралес вывел Габриеля из церкви через боковой портал и повел по гравиевой дорожке между церковью и домом приходского священника. Дорожка оканчивалась калиткой со щеколдой. Отец Моралес поднял щеколду, затем включил фонарь и повел Габриеля по кладбищу. Габриель шагал рядом со священником по узкой дорожке, заросшей травой. Кьяра шла на шаг сзади.

– Вы служили по нему похоронную мессу, отец Моралес?

– Да, конечно. Собственно, я вынужден был заниматься всем. Никто больше не мог.

Из-за могильной плиты выскочила кошка и остановилась на дорожке перед ними – в свете фонаря Моралеса глаза ее казались двумя желтыми прожекторами. Отец Моралес шикнул на нее, и кошка исчезла в высокой траве.

Они подходили к деревьям, росшим в конце кладбища. Священник свернул налево и повел их по высокой – до колен – траве. Здесь дорожка стала настолько узкой, что идти рядом было уже невозможно, поэтому они шли цепочкой, и Кьяра держалась за руку Габриеля, чтобы не упасть.

Отец Моралес, подойдя к ряду надгробий, остановился и посветил фонарем, направив его вниз под сорока пятью градусами. Луч света упал на простую могильную плиту, на которой значилось имя Отто Кребса. Там стояли год его рождения – 1913 и год смерти – 1983. Над именем в маленьком овале поцарапанного и испорченного непогодой стекла была фотография.


Габриель нагнулся и, смахнув пыль, стал всматриваться в лицо. Фотография была явно снята за некоторое время до смерти, потому что мужчина на ней был среднего возраста, пожалуй, около пятидесяти. Габриель был уверен только в одном. Это не было лицо Эриха Радека.

– Я полагаю, это не ваш дядя, мсье Дюран?

– Вы уверены, что это его фотография?

– Да, конечно. Я сам нашел ее в сейфе, где лежали некоторые его личные вещи.

– Вы, наверно, не разрешите мне посмотреть его вещи?

– У меня их уже нет. Да если бы и были… – Отец Моралес, так и не закончив фразы, протянул Габриелю фонарик. – А теперь я оставлю вас. Я могу найти дорогу и без света. Будьте добры, оставьте фонарик у двери в церковный дом по пути назад. Приятно было познакомиться, мсье Дюран.

С этими словами он повернулся и исчез среди надгробий.

Габриель посмотрел на Кьяру.

– На этом надгробии должна была быть фотография Радека. Ведь это Радек поехал в Рим и получил от Красного Креста паспорт на имя Отто Кребса. В сорок восьмом году Кребс поехал в Дамаск, а в шестьдесят третьем эмигрировал в Аргентину. Кребс зарегистрирован в аргентинской полиции этого района. Здесь должен был быть Радек.

– Что же это значит?

– Кто-то другой ездил в Рим, выступая в качестве Радека. – Габриель указал на фотографию на камне. – Вот этот человек. Этот австриец ездил в «Анима» просить помощи у епископа Гудала. Радек находился где-то в другом месте, по всей вероятности, все еще скрывался в Европе. Зачем ему надо было ехать в такую даль? Он хотел, чтобы люди думали, будто он давно уехал. И если кто-то станет его искать, они поедут из Рима в Дамаск, потом в Аргентину и обнаружат не того человека – Отто Кребса, низкоразрядного работника отеля, сумевшего наскрести достаточно денег, чтобы купить несколько акров земли у чилийской границы.

– У тебя все еще остается одна серьезная проблема, – сказала Кьяра. – Ты не можешь доказать, что Людвиг Фогель на самом деле – Эрих Радек.

– Не всё сразу, – сказал Габриель. – Не так легко человеку исчезнуть. Радеку потребовалась бы для этого помощь. Значит, кто-то должен об этом знать.

– Да, но жив ли он еще?

Габриель встал и посмотрел в направлении церкви. Отчетливо вырисовывалась колокольня. Затем он заметил среди надгробий направлявшуюся к ним фигуру. На секунду он подумал, что это отец Моралес. Затем, когда фигура немного приблизилась, понял, что это другой человек. Священник был тощий и маленький. А этот был приземистый и крепко сложенный, он шел быстро, враскачку, легко продвигаясь вниз по склону среди надгробий.

Габриель поднял фонарик и направил луч на этого человека. На секунду мелькнуло лицо, прежде чем мужчина прикрыл его широкой рукой: лысый, в очках, густые, черные с проседью брови.

Габриель услышал позади какие-то звуки. Он повернулся и посветил фонариком в направлении деревьев, росших по периметру кладбища. Из-за деревьев выбежали двое в темной одежде с малогабаритными автоматами в руках.

Габриель направил луч снова на мужчину, спускавшегося по склону среди надгробий, и увидел, что он достает из-за пазухи револьвер. Внезапно человек с револьвером остановился. Взгляд его был устремлен не на Габриеля и Кьяру, а на двух мужчин, выходивших из-за деревьев. Он постоял так не более секунды, затем быстро сунул обратно револьвер, повернулся и побежал назад.

Когда Габриель снова повернулся, двое мужчин с автоматами были уже в двух-трех футах от него и приближались бегом. Первый налетел на Габриеля и сбил его с ног на твердую кладбищенскую землю. Кьяра успела закрыть лицо руками, прежде чем второй сбил с ног и ее. Габриель почувствовал, как рука в перчатке зажала ему рот, а затем жаркое дыхание напавшего на него человека.

– Расслабьтесь, Аллон, вы среди друзей. – Он произнес это по-английски с американским акцентом. – Не затрудняйте нашей задачи.

Габриель сбросил руку со своего рта и посмотрел напавшему в глаза.

– Кто вы?

– Считайте нас своими ангелами-хранителями. Тот человек, что направлялся к вам, профессиональный убийца, и он намеревался убить вас обоих.

– А что вы собираетесь с нами сделать?

Вооруженные люди помогли Габриелю и Кьяре подняться с земли и повели их через кладбище к деревьям.

Часть третья

Река пепла

27

Пуэрто-Блест, Аргентина

Лес внезапно оборвался у края черного оврага. Они полезли вниз по склону, пробираясь меж деревьев. Вечер был безлунный, царила кромешная тьма. Они шли цепочкой – один американец впереди, за ним Габриель и Кьяра и еще один американец позади. У американцев были очки ночного видения. Шагали они, по мнению Габриеля, как элитные солдаты.

Они вышли к маленькому, хорошо укрытому лагерю – черная палатка, черные спальные мешки, ни следа костра или печки для готовки. Интересно, подумал Габриель, сколько времени они были тут и наблюдали за кладбищем. Не так долго, судя по щетине на их щеках. Двое суток, может быть, меньше.

Американцы стали упаковывать вещи. Габриель вторично попытался выяснить, кто они и на кого работают. Его вопрос был встречен усталыми улыбками и каменным молчанием.

Им понадобилось всего несколько минут, чтобы разобрать лагерь и ликвидировать малейший след своего присутствия. Габриель предложил понести один из тюков. Американцы отказались от помощи.

Они снова пошли так же – цепочкой, только теперь американцы несли рюкзаки. Через десять минут они уже стояли на дне оврага, у каменистого ложа ручья. Там их ждала машина, упрятанная под маскировочным брезентом и сосновыми ветками. Это был старый «лендровер» с запасной шиной на капоте и канистрами топлива сзади.

Американцы рассадили их – Кьяру посадили впереди, а Габриеля сзади, держа под прицелом на случай, если он вдруг потеряет доверие к своим спасителям. Несколько миль они, накренясь, ехали вдоль ложа ручья, всплескивая мелководье, а потом свернули на грунтовую дорогу. Через несколько миль они выехали на шоссе, ведущее в Пуэрто-Блест. Американец свернул направо, к Андам.

– Вы направляетесь в Чили, – заметил Габриель.

Американцы рассмеялись.

Десять минут спустя – граница; на ней – дрожащий от холода пограничник в кирпичном блокпосте. «Лендровер», не замедляя скорости, промчался через границу и направился по склонам Анд вниз, к Тихому океану.


В северном конце залива Анкуд находится Пуэрто-Монт, курортный город и порт, где останавливаются круизы. Рядом с городом – аэропорт со взлетно-посадочной полосой, достаточно длинной, чтобы ею мог воспользоваться правительственный самолет «Гольфштрем-Дж 500». Он ждал на бетонированной полосе с работающими моторами, когда подъехал «ровер». В двери стоял седой американец. Он приветствовал Габриеля и Кьяру и представился как «мистер Александр», что прозвучало весьма неубедительно. Габриель, прежде чем опуститься на удобное кожаное сиденье, осведомился, куда они летят.

– Мы летим домой, мистер Аллон. Советую вам и вашей приятельнице постараться отдохнуть. Это будет долгий полет.


Часовщик набрал номер в Вене из своей комнаты в барилочском отеле.

– Они мертвы?

– Боюсь, что нет.

– А что случилось?

– Честно говоря, – сказал Часовщик, – ни черта не понимаю.

28

Плейнз, Виргиния

Конспиративный дом находился в глубине той части Виргинии, где разводили лошадей и где богатство и привилегированная жизнь соседствовали с сельской жизнью южан. Добираются туда по дороге, вьющейся меж холмов, а по бокам – разваливающиеся сараи и дощатые домишки с разбитыми машинами во дворах. Там есть ворота – на них предупреждение, что это частная собственность, хотя, технически говоря, это правительственный объект. Подъездная дорога – гравиевая и почти в милю длиной. Справа – густой лес; слева – выгон, окруженный разводной изгородью из жердей. Изгородь эта вызвала возмущение местных мастеров, когда «владелец» для ее сооружения нанял фирму со стороны. На выгоне пасутся две гнедые лошади. Остряки ЦРУ утверждают, что эти лошадки, как и все сотрудники, ежегодно проходят проверку на детекторе лжи, не перешли ли они на другую сторону, а какая это сторона – кто знает.

Дом в колониальном стиле стоит на вершине холма, окруженный высокими тенистыми деревьями. У него медная крыша и две террасы. Обставлен он просто и удобно, как бы приглашая к сотрудничеству и братству. Делегации дружеских служб останавливались тут. Как и те, кто предал свою страну. Последним был иракец, помогавший Саддаму пытаться создать атомную бомбу. Его жена рассчитывала жить в апартаментах в знаменитом «Уотергейте» и все время, пока они тут жили, жаловалась. Его сыновья подожгли сарай. Администрация была рада, когда они уехали.

В тот день новый снег накрыл выгон. Местность, лишенная красок из-за сильно затемненных окон громадины «сабэрбена», казалась Габриелю эскизом, нарисованным углем. Александр, сидевший на переднем сиденье развалясь и закрыв глаза, неожиданно ожил. Он широко зевнул и, прищурясь, посмотрел на свои часы, потом нахмурился, сообразив, что они поставлены не на то время.

Это Кьяра, сидевшая рядом с Габриелем, заметила лысого, похожего на часового, человека, стоявшего у балюстрады на верхней террасе. Габриель растянулся на заднем сиденье и посмотрел вверх на него. Шамрон поднял руку и подержал ее, затем повернулся и исчез в доме.

Шамрон встретил их в холле. Рядом с ним стоял маленький мужчина в вельветовых брюках и кардигане, седой, кудрявый и с седыми усами. Карие глаза спокойно смотрели на приехавших, рукопожатие было прохладным и кратким. Он казался университетским профессором или, возможно, психологом в клинике. А не был ни тем и ни другим. Он был заместителем директора по операциям Центрального Разведывательного Управления и звали его Эдриан Картер. Вид у него был недовольный, но при нынешнем состоянии дел в мире он редко бывал доволен.

Все настороженно поздоровались друг с другом, как это обычно бывает с людьми из засекреченного мира. Они употребляли свои настоящие имена, поскольку все знали друг друга, и, пользуйся они рабочими именами, это выглядело бы фарсом. Невозмутимый взгляд Картера ненадолго остановился на Кьяре, словно она была незваным гостем, для которого требовался дополнительный прибор за столом. Картер даже не попытался разгладить лоб.

– Я надеялся удержать все это в рамках высшего уровня, – сказал он. У него был слабый голос: его можно было расслышать, только застыв на месте и внимательно вслушиваясь. – Я надеялся также ограничить распространение материала, который собираюсь вам показать.

– Она – мой партнер, – сказал Габриель. – Она все знает. И она не уйдет из комнаты.

Взгляд Картера передвинулся с Кьяры на Габриеля.

– Мы следили за вами некоторое время – точнее, с момента вашего приезда в Вену. Нам особенно понравилось ваше посещение кафе «Централь». Когда вы возникли перед Фогелем, это был отличный театр.

– Собственно, это Фогель возник передо мной.

– Фогель всегда так ведет себя.

– А кто он?

– Ведь это вы его раскопали. Почему бы вам не рассказать об этом мне?

– Я считаю, что он эсэсовский убийца и военный преступник по имени Эрих Радек и что по какой-то причине вы оберегаете его. Если бы мне предложили подумать почему, я бы сказал, что он один из ваших агентов.

Картер положил руку на плечо Габриелю.

– Пошли, – сказал он. – Явно настало время нам поговорить.


Гостиная была затемнена и освещена лампами. В камине ярко горел огонь, на серванте стоял служебный металлический кофейник. Картер налил себе кофе и церемонно опустился в кресло. Габриель с Кьярой уселись на диван, а Шамрон стал мерить шагами комнату, этакий часовой, которому предстоит долгую ночь нести вахту.

– Я хочу вам рассказать одну историю, Габриель, – начал Картер. – Рассказать про страну, которая была втянута в войну, хотя не хотела воевать, – страну, покоренную величайшей армией, какую знал мир, и обнаружившую через несколько месяцев, что она находится в вооруженном противостоянии своему бывшему союзнику – Советскому Союзу. Честно говоря, мы были до смерти напуганы. Видите ли, до войны у нас не было разведслужбы – во всяком случае, настоящей. Черт побери, ведь ваша служба не старше нашей. До войны наши разведывательные операции в Советском Союзе проводили пара молодых людей из Гарварда и телетайп. Когда мы вдруг очутились нос к носу с русским страшилищем, мы ни черта о нем не знали. О его сильных сторонах, о его слабостях, о его намерениях. И главное – не знали, как это выяснить. То, что новая война неизбежна, было предрешено. А что у нас имелось? Ни черта. Ни агентурной связи, ни агентов. Ничего. Мы брели по пустыне, как потерянные. Нам нужна была помощь. Тут на горизонте появился Моисей, человек, который мог перевести нас через Синай в Землю Обетованную.

Шамрон на минуту приостановился, чтобы назвать имя этого Моисея: генерал Рейнхардт Гелен, глава отдела Восточных иностранных армий в Генеральном штабе Германии, главный шпион Гитлера на русском фронте.

– Купите этому человеку сигару, – сказал Картер. – Гелен был одним из немногих, у кого хватило мужества сказать Гитлеру правду о русской кампании. Гитлер до того разозлился, что пригрозил засадить его в сумасшедший дом. И когда развязка стала приближаться, Гелен решил спасти свою шкуру. Он приказал своему аппарату снять на микрофильм архивы Генерального штаба по Советскому Союзу и запечатать материалы в водонепроницаемые цилиндры. Эти цилиндры были захоронены в Баварских горах в Австрии, и Гелен и его старшие офицеры сдались команде контрразведки.

– И вы встретили их с распростертыми объятиями, – сказал Шамрон.

– Вы поступили бы точно так же, Ари. – Картер сложил на груди руки и с минуту смотрел в огонь. Габриель, казалось, слышал, как он считал про себя до десяти, чтобы унять злость. – Гелен был ответом на наши молитвы. Этот человек сделал себе карьеру, шпионя за Советским Союзом, и теперь покажет нам путь. Мы привезли его в эту страну и поселили в двух-трех милях отсюда, в Форт-Ханте. Из рук этого маленького пруссака с жутким характером кормилась вся американская безопасность. Сталинизм был злом, не имеющим себе равных в истории человечества. Сталин намеревался разложить страны Западной Европы изнутри, а затем двинуть против них военную силу. У Сталина были глобальные амбиции. «Не бойтесь, – сказал нам Гелен. – У меня там есть моя сеть, у меня там есть „кроты“ и сохранившиеся ячейки. Я знаю все, что надо знать о Сталине и его прихвостнях. Вместе мы его раздавим».

Картер поднялся и подошел к серванту налить себе горячего кофе.

– Гелен десять месяцев правил финансовый бал в Форт-Ноксе. Он много запрашивал, и мои предшественники были настолько им загипнотизированы, что соглашались на все его требования. Родилась Организация Гелена. Он перебрался на огороженную территорию близ Пуллаха в Германии. Мы финансировали его, мы давали ему директивы. Мы руководили Организацией и нанимали агентов. В конечном счете, Организация по сути стала частью Управления.

Картер вернулся с кофе к своему креслу.

– Поскольку Организация Гелена была нацелена главным образом на Советский Союз, генерал, естественно, нанимал людей, которые имели какой-то опыт работы там. В частности, он хотел заполучить умного, энергичного молодого человека по имени Эрих Радек, австрийца, который возглавлял СД в рейхскомиссариате Украины. В то время Радек находился у нас, в лагере для интернированных в Мангейме. По просьбе Гелена мы выпустили его оттуда, и вскоре он очутился за стенами штаба Организации в Пуллахе и стал восстанавливать свою сеть на Украине.

– Значит, Радек был СД, – сказал Габриель. – СС, СД и гестапо были объявлены после войны преступными организациями, и все их сотрудники подлежали немедленному аресту, однако вы разрешили Гелену нанять его.

Картер медленно кивнул – так, словно ученик правильно ответил на вопрос, но упустил нечто более значительное и важное.

– В Форт-Ханте Гелен дал обязательство не нанимать бывших эсэсовцев, эсдевцев и офицеров гестапо, но это было обязательство на бумаге, и мы никогда не рассчитывали, что он сдержит слово.

– А вы знали, что Радек был связан с деятельностью айнзатцгруппен на Украине? – спросил Габриель. – Знали ли вы, что этот умный, энергичный молодой человек пытался скрыть величайшее в истории преступление?

Картер отрицательно покачал головой.

– Масштаб преступлений немцев не был тогда известен. Что касается «Акции 1005», никто такого термина тогда еще не слышал, и в деле Радека, хранившемся в СС, не был отражен его перевод из Украины. «Акция 1005» была в рейхе сверхсекретной операцией, а ничто сверхсекретное не ложилось в рейхе на бумагу.

– Но, мистер Картер, – сказала Кьяра, – генерал Гелен наверняка должен был знать о деятельности Радека?

Картер поднял брови, словно удивленный тем, что Кьяра умеет говорить.

– Возможно, он и знал, но я сомневаюсь, чтобы это имело большое значение для Гелена. Радек не был единственным бывшим эсэсовцем, поступившим на работу в Организацию. По крайней мере еще пятьдесят человек работали там, включая и тех, кто, как Радек, был связан с «окончательным решением».

– Боюсь, это не имело значения и при отборе геленовских кураторов, – сказал Шамрон. – Любой мерзавец годился, лишь бы он был антикоммунистом. Разве Управление не руководствовалось этим принципом при наборе агентов во время «холодной войны»?

– Это выражено в постыдных словах Ричарда Хелмса: «Мы не бойскауты. Если б мы хотели быть бойскаутами, мы бы вступили в организацию бойскаутов».

Габриель сказал:

– Не чувствуется, чтоб вы были слишком огорчены, Эдриан.

– Актерство не мое занятие, Габриель. Я – профессионал, как и вы и ваш легендарный начальник, который тут присутствует. Я имею дело с реальным миром, а не с таким, в каком хотел бы жить. Я не приношу извинений за действия моих предшественников, как вы и Шамрон не приносите извинений за ваших. Порой разведслужбы вынуждены пользоваться услугами преступников, чтобы добиться положительных результатов: более стабильного мира, безопасности своей страны, защитить ценных друзей. Люди, решившие нанять Рейнхардта Гелена и Эриха Радека, играли в игру, старую как мир, – в игру реальной политики, и играли в нее хорошо. Я не стану отворачиваться от их действий и уж, во всяком случае, не позволю вам судить их.

Габриель скрестил руки на груди и согнулся, уперев локти в колени. Он чувствовал на лице жар огня в камине. Это лишь распаляло его гнев.

– Есть разница между использованием преступников в качестве источников информации и производством их в разведофицеры. И Эрих Радек не был рядовым киллером. Он был массовым убийцей.

– Радек непосредственно не участвовал в истреблении евреев. Он участвовал уже в последующих акциях.

Кьяра закачала головой, хотя Картер еще не кончил фразы. Он насупился. И явно начал жалеть, что включил ее в разговор.

– Вы, мисс Цолли, не согласны с чем-то, что я сказал?

– Да, – подтвердила она. – Вы явно не все знаете про «Акцию 1005». Кого, вы думаете, использовал Радек для раскопки тех массовых захоронений и уничтожения трупов? И как, вы думаете, он поступил с этими людьми после того, как работа была закончена? – В воцарившемся молчании она вынесла приговор: – Эрих Радек был массовым убийцей, а вы наняли его в качестве шпиона.

Картер медленно кивнул, как бы соглашаясь, что проиграл матч. Шамрон перегнулся через спинку дивана и, обуздывая Кьяру, положил руку ей на плечо. Затем он посмотрел на Картера и попросил объяснить, как Радек сумел сбежать из Европы. Картер, казалось, с облегчением ступил на нехоженую территорию.

– Ах да, – сказал он, – бегство из Европы. Вот это становится интересным.


Эрих Радек скоро стал главным заместителем генерала Гелена. Желая защитить своего звездного протеже от ареста и преследования, Гелен и его американские кукловоды создали Радеку новую личность – Фогеля, который был призван в вермахт и пропал в последние дни войны. Два года Радек прожил в Пуллахе под именем Фогеля, и к его новой личности, казалось, было не подкопаться. Ситуация изменилась осенью 1947 года, когда в последовавших за Нюрнбергским процессом стало слушаться дело № 9 – процесс над айнзатцгруппен. В ходе слушания имя Радека возникало неоднократно, как и кодовое наименование секретной операции по уничтожению доказательства убийств, произведенных айнзатцгруппен, – «Акция 1005».

– Гелен заволновался, – сказал Картер. – Радек официально считался пропавшим и необнаруженным, и Гелен жаждал, чтобы так оно и оставалось.

– Тогда вы отправили в Рим человека, якобы Радека, – сказал Габриель, – и он оставил там достаточно следов, чтобы любой, кто станет его искать, пошел по ложной тропе.

– Точно.

Шамрон, не переставая ходить, спросил:

– А почему вы использовали Ватикан вместо своих людей?

– Вы имеете в виду тех, кто работает на контрразведку?

Шамрон прикрыл глаза и кивнул.

– Те, кто работает на контрразведку, используются главным образом для вывоза перебежчиков из России. И если бы мы направили Радека по этому пути, сразу стало бы ясно, что он работает на нас. Поэтому мы использовали дорогу через Ватикан, чтобы подкрепить то, что он нацистский военный преступник, спасающийся от суда союзников.

– Как это умно с вашей стороны, Эдриан. Извините, что прервал вас. Продолжайте, пожалуйста.

– Радек исчез, – сказал Картер. – Время от времени Организация подкрепляла версию о его бегстве, подбрасывая ложные наводки различным охотникам за нацистами и утверждая, что Радек скрывается в тех или иных южноамериканских столицах. А он жил, конечно, в Пуллахе и работал на Гелена под именем Людвига Фогеля.

– Как трогательно, – пробормотала Кьяра.

– Это был сорок восьмой год, – сказал Картер. – Все тогда обстояло иначе. Нюрнбергский процесс закончился, и все стороны потеряли интерес к последующим преследованиям. Врачи-нацисты вернулись к медицинской практике. Теоретики нацизма снова читали лекции в университетах. Нацисты-судьи снова сидели на своих скамьях.

– А нацистский массовый убийца по имени Эрих Радек стал важным американским агентом, которому требовалась защита, – сказал Габриель. – Когда же он вернулся в Вену?

– В пятьдесят шестом году Конрад Аденауэр превратил Организацию в разведслужбу Западной Германии – Бундеснахрихтендинст, более известную как БНД. Эрих Радек, известный теперь как Людвиг Фогель, снова работал на германское правительство. В шестьдесят пятом году он вернулся в Вену, чтобы создать там агентурную сеть и добиться того, чтобы официально объявленный новым австрийским правительством нейтралитет был прочно сдвинут в сторону НАТО и Запада. Фогель являлся плодом совместных усилий БНД и ЦРУ. Мы вместе работали над его крышей. Мы зачистили дела в Государственном архиве. Мы создали для него компанию, которую он возглавил, – Торговую и инвестиционную корпорацию Дунайской долины, и направили туда достаточно дел, чтобы фирма преуспевала. Фогель оказался умелым бизнесменом, и довольно скоро доходы этой фирмы финансировали всю нашу австрийскую сеть. Короче говоря, Фогель был нашим наиболее важным достоянием в Австрии и одним из самых ценных в Европе. Он был мастером шпионажа. А когда Стена перестала существовать, его работа была закончена. К тому же и годы стали давать себя знать. Мы прекратили наши отношения, поблагодарили его за хорошо проделанную работу и расстались. – Картер поднял в воздух обе руки. – И на этом, боюсь, история заканчивается.

– Это неправда, Эдриан, – сказал Габриель. – Иначе мы не были бы здесь.

– Вы имеете в виду обвинения, выдвинутые против Фогеля Максом Клайном?

– Вам об этом известно?

– Фогель предупредил нас, что в Вене может возникнуть некая ситуация. Он попросил нас вмешаться и рассеять обвинения. Мы сообщили ему, что не можем этого сделать.

– И тогда он взял дело в свои руки.

– Вы предполагаете, что Фогель дал указание взорвать «Рекламации за период войны и справки»?

– Я предполагаю также, что он прикончил Макса Клайна, чтобы тот замолчал.

Картер помолчал с минуту, прежде чем высказаться.

– Если это дело рук Фогеля, он принял такие предосторожности и использовал столько подставных лиц, что вы никогда не сможете обвинить его. Кроме того, взрыв в офисе и смерть Макса Клайна – это произошло в Австрии, не в Израиле, а ни один австрийский прокурор не даст санкции на расследование убийства, якобы совершенного Людвигом Фогелем. Так что это тупик.

– Его настоящее имя Радек, Эдриан, а не Фогель, и встает вопрос почему. Почему Радека так озаботило расследование, предпринятое Эли Лавоном, что он прибег к убийству? Даже если бы Эли и Макс Клайн смогли убедительно доказать, что Фогель является на самом деле Эрихом Радеком, австрийский государственный прокурор никогда не предал бы его суду. Он слишком стар. Слишком много времени прошло. Никаких свидетелей не осталось, кроме Клайна, и Радек никогда не был бы осужден в Австрии на основании слов одного старого еврея. Так почему надо было прибегать к насилию?

– У меня такое впечатление, что у вас есть на этот счет своя теория.

Габриель оглянулся через плечо и прошептал несколько слов на иврите Шамрону. Шамрон протянул Габриелю папку со всеми материалами, которые тот собрал в ходе расследования. Габриель раскрыл ее и вынул один-единственный предмет: сделанную им фотографию дома Радека в Зальцкаммергуте, на которой Радек изображен с женщиной и юношей. Габриель положил ее на стол и повернул так, чтобы Картеру было видно. Глаза Картера прошлись по фотографии, затем перекинулись на Габриеля.

– Кто она?

– Его жена – Моника.

– Когда же он на ней женился?

– Во время войны, – сказал Картер, – в Берлине.

– В его деле нигде нет упоминания об одобренной СС женитьбе.

– Многие вещи не дошли до дела эсэсовца Радека.

– А после войны?

– Она поселилась в Пуллахе под своим настоящим именем и жила с Фогелем. Мальчик родился в сорок девятом году. Когда Фогель вернулся в Вену, генерал Гелен считал, что для Моники и их сына будет небезопасно открыто поехать с ним, так же считало и Управление. Ее сочетали браком с человеком из сети Фогеля. Она жила в Вене, в доме, отделенном от дома Фогеля садовой оградой. Он посещал их вечером. Со временем мы построили между домами туннель, чтобы Моника и мальчик могли свободно передвигаться из одной резиденции в другую, не боясь быть замеченными. Мы никогда не знали, кто за ними следит. Русским очень хотелось бы скомпрометировать Фогеля и развернуть на себя.

– А как звали мальчика?

– Его имя Петер.

– А агента, за которого вышла Моника? Пожалуйста, скажите его фамилию, Эдриан.

– Я думаю, вы уже знаете ее, Габриель. – Картер помедлил и произнес: – Его фамилия Метцлер.

– Петер Метцлер, человек, который вот-вот станет канцлером Австрии, является сыном нацистского военного преступника Эриха Радека, и Эли Лавон собирался обнародовать этот факт.

– Похоже, что так.

– Это выглядит для меня основанием для убийства, Эдриан.

– Браво, Габриель, – произнес Картер. – Но что тут можно сделать? Убедить австрийцев выдвинуть обвинения против Радека? Желаю удачи. Разоблачить Петера Метцлера как сына Радека? Если вы это сделаете, вы раскроете также то, что Радек был нашим человеком в Вене. А это поставит Управление в сложное положение перед общественностью в такое время, когда оно участвует во всемирной кампании против сил, которые хотят уничтожить мою страну и вашу. Это также надолго заморозит отношения между вашей службой и моей в такое время, когда вам отчаянно необходима наша поддержка.

– Это звучит как угроза в мой адрес, Эдриан.

– Нет, это просто разумный совет, – сказал Картер. – Это реальная политика. Бросьте вы это. Обратите взгляд в другую сторону. Дождитесь, чтобы он умер, и забудьте, что это вообще было.

– Нет, – сказал Шамрон.

Картер перевел взгляд с Габриеля на Шамрона.

– Почему я знал, что вы ответите именно так?

– Потому что я Шамрон, и я никогда ничего не забываю.

– В таком случае, я полагаю, мы должны прийти к согласию относительно того, как выбраться из этой ситуации, чтобы не протащить мою службу сквозь отстойник истории. – Картер взглянул на свои часы. – Становится поздно. А я голоден. Давайте поедим, а?

И встал. Суд уходит на перерыв.


В течение следующего часа, поедая жареную утку с диким рисом в освещенной свечами столовой, они ни разу не произнесли имени Эриха Радека. Насчет ведения подобных дел существует ритуал, говорил всегда Шамрон, – определенный ритм, который нельзя ни ломать, ни нарушать. Сначала ведутся упорные переговоры, потом можно посидеть, откинувшись на спинку стула, и насладиться обществом компаньона, который обычно – когда все уже сказано и сделано – печется о твоих интересах.

И вот, получив лишь легкий толчок от Картера, Шамрон взял на себя роль развлекателя компании. Какое-то время он исполнял то, чего от него ждали. Рассказывал истории о ночных переходах на территорию противника; об украденных секретах и исчезнувших врагах; о провалах и бедах, случающихся на протяжении любой карьеры, особенно столь долгой и изменчивой, как карьера Шамрона. Габриель молча наблюдал за происходящим со своего аванпоста в конце стола. Он понимал, что присутствует при вербовке, а идеальная вербовка, всегда говорил Шамрон, по сути является идеальным соблазнением. Начинается она с легкого флирта, с признания в чувствах, которые лучше держать про себя. И только когда почва тщательно вспахана, в нее бросают зерно предательства.

Шамрон за горячим яблочным «хворостом» и кофе начал рассказывать не про свои подвиги, а про себя: о детстве в Польше; о ранящем антисемитизме поляков; о грозовых тучах, которые начали собираться на Западе, в нацистской Германии.

– В тридцать шестом году мои мать и отец решили, что мне надо уехать из Польши в Палестину, – сказал Шамрон. – А они останутся вместе с моими двумя старшими сестрами и подождут – посмотрят, не станет ли лучше. И как многие другие, прождали слишком долго. Теплым утром в сентябре тридцать девятого года мы услышали по радио, что немцы оккупировали страну. Я понял, что никогда уже не увижу своих родных.

С минуту Шамрон сидел молча. Руки его, когда он стал закуривать, слегка дрожали, несмотря на старания сдержаться. Он произвел посев. Его требование, хотя и невысказанное, было ясно. Он не уйдет из этого дома, пока Эрих Радек не будет у него в руках, и Эдриан Картер поможет ему в этом.


Когда они вернулись в гостиную для вечернего заседания, на кофейном столике перед диваном стоял магнитофон. Картер, снова сев в свое кресло у огня, набил чубук трубки английским табаком. Чиркнув спичкой и держа в зубах мундштук, он кивком головы указал на магнитофон и попросил Габриеля заняться им. Нажав на кнопку, Габриель включил звук. Двое мужчин разговаривали по-немецки – один, швейцарец, с цюрихским акцентом, другой – с венским. Габриель узнал голос человека, говорившего с венским. Он слышал его неделю назад в кафе «Централь». Голос этот принадлежал Эриху Радеку.

«На сегодняшнее утро итоговая сумма вклада составляет два с половиной миллиарда долларов. Приблизительно один миллиард в наличности поровну поделен между долларами и евро. Остальная сумма вложена в обычные ценные бумаги и облигации, а также в значительное количество недвижимости…»

Через десять минут Габриель протянул руку и нажал на кнопку «Стоп». Картер вытряхнул содержимое чубука в камин и медленно набил новую трубку.

– Этот разговор происходил в Вене на прошлой неделе, – сказал Картер. – Банкира зовут Конрад Беккер. Он из Цюриха.

– А что это за вклад? – спросил Габриель.

– После войны тысячи нацистов бежали в Австрию. Они привезли с собой краденного нацистами на несколько сотен миллионов долларов – тут было золото, наличные, краденые произведения искусства, драгоценности, столовое серебро, ковры и гобелены. Добро было упрятано в тайники по всем Альпам. Многие из тех нацистов мечтали возродить рейх и хотели использовать награбленное для достижения этой цели. Небольшая группа людей понимала: преступления Гитлера столь огромны, что лишь через поколение, а то и больше, национал-социализм может стать снова политически жизнеспособным. Они решили положить крупную сумму денег в один цюрихский банк и приложить к счету уникальный набор инструкций. Этот счет может быть активизирован только письмом от австрийского канцлера. Видите ли, они верили, что революция была начата Гитлером в Австрии и потому Австрия зафонтанирует и станет местом ее возрождения. Первоначально пяти людям был доверен номер счета и пароль. Когда пятый заболел, он стал искать, кого бы назначить попечителем счета.

– Эриха Радека.

Картер кивнул и помолчал, раскуривая трубку.

– Радек готовится посадить своего канцлера, но ему никогда не видеть ни капли тех денег. Мы узнали об этом счете два-три года назад. Забыть о том, что он творил в сорок пятом году, – одно дело, но мы не собираемся позволить ему раскурочить счет, на котором лежит два с половиной миллиарда, награбленных при холокосте. Мы потихоньку сделали несколько ходов против герра Беккера и его банка. Радек об этом еще не знает, но ему никогда не видать ни пенни из этих денег.

Габриель протянул руку, нажал на «Перемотку», потом на «Стоп», потом на «Пуск»:

«Ваши товарищи щедро обеспечили тех, кто им помогал. Но боюсь, возникли некоторые неожиданные… осложнения».

«Какого рода осложнения?»

«Несколько человек из тех, кто должен был получить деньги, якобы недавно умерли при таинственных обстоятельствах…»

Стоп.

Габриель посмотрел на Картера в ожидании объяснения.

– Те, кто создал этот счет, хотели вознаградить людей и организации, что помогли нацистам сбежать после войны. Радек считал это сентиментальной чушью. Он вовсе не собирался открывать благотворительную организацию помощи. Он не мог изменить соглашения, поэтому внес изменения в ситуацию.

– А Энрике Кальдерон и Густаво Эстрада должны были получить деньги с этого счета?

– Я вижу, вы немало узнали, пока общались с Альфонсо Рамиресом. – Картер виновато улыбнулся. – Мы следили за вами в Буэнос-Айресе.

– Несомненно, – сказал Габриель. – Радек – человек очень старый. Что же он намерен делать с деньгами?

– Судя по всему, он предполагает значительную их часть отдать своему сыну. Остальное он предполагает доверить одному из своих наиболее важных агентов. Я думаю, вы с ним знакомы. Его зовут Манфред Круц.

Трубка у Картера погасла. Он уставился в чубук, нахмурился и снова разжег трубку.

– Возвращаемся к нашей первоначальной проблеме. – Картер выдохнул в сторону Габриеля облачко дыма. – Что будем делать с Эрихом Радеком? Если вы попросите австрийцев предать его суду, они протянут время и дождутся, пока он умрет. Если вы схватите пожилого австрийца на улицах Вены и отправите его для суда в Израиль, вас обольют дерьмом с самых верхов. Если вы считаете, что теперь у вас осложнения в европейском сообществе, то если вы захватите Радека, ваши проблемы возрастут в десять раз. И если вы предадите его суду, его защита наверняка вытащит на свет то, что он был связан с нами. Так что будем делать, джентльмены?

– Возможно, есть третий путь, – сказал Габриель.

– А именно?

– Убедить Радека добровольно приехать в Израиль.

Картер критически посмотрел на Габриеля поверх чубука своей трубки.

– И как же, вы полагаете, мы могли бы убедить такого первоклассного мерзавца, как Эрих Радек, приехать туда?


Они проговорили всю ночь. Это был план Габриеля, и потому он изложил его и защитил. Шамрон добавил несколько ценных предложений. Картер, сначала противившийся, вскоре перешел в лагерь Габриеля. Ему понравилась сама смелость плана. Его служба, наверное, пристрелила бы офицера, который предложил бы столь неоригинальную идею.

У каждого человека есть слабость – Радек своими действиями показал, что у него есть две слабости: жадность к деньгам, хранящимся на счете в Цюрихе, и желание увидеть своего сына канцлером Австрии. Габриель считал, что именно второе побудило Радека принять меры против Эли Лавона и Макса Клайна. Радек не хотел, чтобы на сына легло пятно его прошлой жизни, и доказал, что готов совершить что угодно для защиты его. Для выполнения намеченного плана приходилось глотать горькую пилюлю – идти на сговор с человеком, не имевшим права на снисхождение, но это было морально оправдано и приводило к желаемому результату: Эрих Радек оказался бы за решеткой за преступления, совершенные против еврейского народа. Критическим фактором было время. До выборов оставалось всего две недели. Радек должен оказаться в руках израильтян до того, как в Австрии будет подан первый избирательный бюллетень. Иначе им не удастся заполучить его.

Приближалась заря, и Картер задал вопрос, не дававший ему покоя с того момента, как на его столе появился первый доклад о расследовании, предпринятом Габриелем: почему? Почему Габриель, работающий на службу убийцей, так старается предать Радека суду после стольких лет?

– Я хочу рассказать вам одну историю, Эдриан, – сказал Габриель, и голос его вдруг зазвучал словно издалека, таким же стал и взгляд. – Это история еврейской девушки, которая жила в Берлине. – Он умолк, затем добавил: – Собственно, пожалуй, будет лучше, если она сама расскажет вам свою историю.

И он протянул Картеру экземпляр свидетельства своей матери. Картер, сидя у угасающего в камине огня, прочел его с начала и до конца, не произнеся ни слова. Когда наконец он поднял взгляд от последней страницы, глаза его были влажны.

– Насколько я понимаю, Ирене Аллон – ваша мать?

– Была моей матерью. Она давно умерла.

– А как вы можете быть уверены, что тот эсэсовец в лесу был Радеком?

Габриель рассказал ему о рисунках матери.

– Значит, как я понимаю, вы будете вести переговоры с Радеком. А если он откажется сотрудничать? Что тогда, Габриель?

– У него будет весьма ограниченный выбор, Эдриан. Так или иначе, ноги Эриха Радека больше никогда не будет в Вене.

Картер вернул свидетельства Габриелю и какое-то время смотрел на горящие в камине угли.

– Ваша мать была замечательной женщиной… а Эрих Радек – чудовище. Он заслуживает ожидающей его участи. Пожалуй, и люди, защитившие его от наказания, достойны такой же. – Картер повернулся от Габриеля к Шамрону. – Это замечательный план. Но ваш премьер-министр пойдет на такое?

– Я уверен, что в рядах оппозиции возникнут голоса несогласия, – сказал Шамрон.

– Лев?

Шамрон кивнул.

– То, что я в этом участвую, даст ему все основания наложить вето на план. Но я думаю, Габриель сумеет повлиять на премьер-министра и побудить его думать по-нашему.

– Я? Кто сказал, что я буду докладывать премьер-министру?

– Я, – сказал Шамрон. – К тому же, если ты сумел убедить Картера подать тебе Радека на блюде, то уж наверняка сумеешь убедить премьер-министра принять участие в пиршестве. Он ведь у нас человек с огромными аппетитами.

Картер поднялся и потянулся, затем медленно прошел к окну – этакий доктор, прооперировавший всю ночь и достигший лишь весьма сомнительного результата. Он раздвинул занавеси. В комнату проник серый свет.

– Осталось еще одно, что нам необходимо обсудить, прежде чем ехать в Израиль, – сказал Шамрон.

Картер повернулся к ним лицом, став силуэтом на фоне окна.

– Деньги?

– Как именно вы планировали с ними поступить?

– Мы еще не пришли к окончательному решению.

– А я пришел. Два с половиной миллиарда долларов – цена, которую вы платите за то, что использовали такого человека, как Эрих Радек, хотя знали, что он убийца и военный преступник. Эти деньги были отобраны у евреев, шагавших к газовым камерам, и я хочу получить их назад.

Картер снова отвернулся к окну и стал смотреть на засыпанные снегом пастбища.

– А вы мастер шантажа, Ари Шамрон.

Шамрон встал и надел пальто.

– Приятно было иметь с вами дело, Эдриан. Если в Иерусалиме все пойдет по плану, встретимся снова в Цюрихе через сорок восемь часов.

29

Иерусалим

Встреча была назначена на десять часов вечера. Шамрон, Габриель и Кьяра, чей самолет задержался из-за непогоды, прибыли за две минуты до назначенного времени после головокружительной езды на машине из аэропорта «Лодь», однако помощник сообщил им, что премьер-министр запаздывает. Ему явно приходилось разбираться еще с одним кризисом в его неустойчивой правящей коалиции, поскольку приемная перед кабинетом походила на временный приют после катастрофы. Габриель насчитал не меньше пяти членов кабинета, каждый был окружен помощниками и аппаратчиками. Все кричали друг на друга, подобно ссорящимся родственникам на семейной свадьбе, а в воздухе висел туман от табачного дыма.

Помощник провел Шамрона, Габриеля и Кьяру в помещение, отведенное для службы безопасности и сотрудников разведки, и закрыл дверь. Габриель покачал головой.

– Израильская демократия в действии.

– Хочешь верь, хочешь нет, сегодня еще тихо. Обычно бывает много хуже.

Габриель рухнул в кресло. Он вдруг осознал, что не принимал душ и не переодевался два дня. И в самом деле, брюки его были все в пыли после посещения кладбища в Пуэрто-Блесте. Когда он сказал об этом Шамрону, старик улыбнулся.

– То, что ты покрыт грязью Аргентины, лишь добавит достоверности твоему сообщению, – сказал Шамрон. – Премьер-министр оценит это.

– Я никогда прежде не докладывал премьер-министру, Ари. И мне хотелось бы по крайней мере принять душ.

– Да ты нервничаешь. – Это, казалось, позабавило Шамрона. – Мне кажется, я никогда в жизни не видел тебя нервничающим. А ты, оказывается, обычный человек.

– Конечно, я нервничаю. Он же сумасшедший.

– Собственно, мы с ним похожи по темпераменту.

– Это должно меня приободрить?

– Могу я дать тебе совет?

– Если вы считаете, что должны это сделать.

– Он любит истории. Расскажи ему хорошую историю.

Кьяра присела на подлокотник кресла Габриеля.

– Расскажи все премьер-министру так, как ты рассказывал мне в Риме, – произнесла она sotto voce.[24]

– Ты тогда лежала в моих объятиях, – возразил Габриель. – Что-то говорит мне, что сегодняшний доклад будет несколько более формальным. – Он улыбнулся и добавил: – По крайней мере, я надеюсь, что так будет.

Время близилось к полуночи, когда помощник премьер-министра просунул голову в комнату, где они сидели, и объявил, что великий человек готов наконец принять их. Габриель и Шамрон встали и направились к открытой двери. Кьяра продолжала сидеть. Шамрон приостановился и повернулся к ней:

– Чего ты ждешь? Премьер-министр готов принять нас.

Кьяра широко открыла глаза и передернула плечами.

– Я всего лишь bat leveyha,[25] – возразила она. – Я не иду к премьер-министру с докладом. Бог ты мой, я же не израильтянка.

– Ты рисковала жизнью, защищая эту страну, – спокойно произнес Шамрон. – Ты имеешь право там присутствовать.


Кабинет премьер-министра, большой и на удивление очень просто обставленный, был погружен в темноту. Освещено было лишь пространство вокруг его стола. Лев каким-то образом сумел проникнуть туда раньше их. Его лысая костистая голова блестела, несмотря на удаленное освещение, длинные руки были скрещены в молитвенном жесте под вызывающе вздернутым подбородком. Премьер-министр был в рубашке и выглядел усталым, но довольным после долгого вечера политической схватки. Он, как и Шамрон, был в душе́ бойцом. Компромиссы раздражали его. Как он умудрялся править в столь разношерстном и непокорном Израиле, было чудом. Лев намеренно нехотя поднялся и без восторга обменялся с ними рукопожатиями. Шамрон и Габриель сели. Потертые кожаные сиденья стульев были все еще теплыми от других тел.

Премьер-министр посмотрел исподлобья на Габриеля. Шамрон уже привык к этому. Красивая внешность Габриеля была тем, что вызвало озабоченность Шамрона, когда он выбирал его для операции «Гнев Господень». Люди пялились на Габриеля.

Они уже однажды встречались – Габриель и премьер-министр, хотя при совершенно других обстоятельствах. Премьер-министр был начальником штаба израильских сил обороны в апреле 1988 года, когда Габриель во главе группы командос ворвался в Тунисе на одну виллу и убил Абу Джехада, второго человека в ПЛО, в присутствии его жены и детей. Премьер-министр находился вместе с Шамроном в самолете спецсвязи, кружившем над Средиземным морем. Он услышал об убийстве через переносной микрофон Габриеля. Он слышал также, как Габриель, убив Абу Джехада, потратил несколько ценных секунд на то, чтобы успокоить его жену и дочь, которые были в истерике. Габриель тогда отказался от ожидавшей его награды. И теперь премьер-министр хотел знать почему.

– Я не считал это нужным, премьер-министр, учитывая обстоятельства.

– У Абу Джехада руки были по локоть в еврейской крови. Он заслуживал смерти.

– Да, но не в присутствии жены и детей.

– Он сам выбрал ту жизнь, какую вел, – сказал премьер-министр. – Его семья не должна была находиться вместе с ним. – И тут, словно внезапно осознав, что ступил на заминированное поле, премьер-министр попытался на цыпочках выйти оттуда. Однако его размеры и природная резкость не позволили бы сделать это изящно. Поэтому он быстро сменил тему разговора. – Шамрон сообщил мне, что вы хотите выкрасть нациста, – сказал премьер-министр.

– Да, господин премьер-министр.

Он поднял руки ладонями вверх: давайте послушаем.

* * *

Габриель, если и нервничал, то не показывал этого. Он изложил все сухо, точно и уверенно. Премьер-министр, славившийся своей нетерпеливостью, выслушивая докладчиков, на этот раз слушал как завороженный. Когда Габриель рассказал о покушении на него в Риме, премьер-министр нагнулся вперед с напряженным лицом. Признание Эдриана Картера об участии в этом деле американцев явно вызвало у него возмущение. Когда подошло время представить документальные доказательства, Габриель встал рядом с премьер-министром и выложил их на освещенный лампой стол одно за другим. Шамрон же тихо сидел, сжимая ручки кресла, словно человек, изо всех сил старающийся не нарушить клятву молчания. Лев, казалось, устроил состязание с большим портретом Теодора Херцля, который висел на стене за столом премьер-министра, в том, кто кого переглядит. Он делал пометки золотым пером, а однажды – весьма невежливо – долго смотрел на свои ручные часы. Шамрон с трудом сдерживался от желания протянуть руки и свернуть ему шею.

– Можем мы его заполучить? – спросил премьер-министр и добавил: – Без того, чтобы поднялся адский шум.

– Да, сэр, я считаю, что можем.

– Расскажите, как вы собираетесь это сделать.

Рассказывая, Габриель не пожалел деталей. Премьер-министр, бывший генерал, в свое время возглавлявший военную разведку, немедленно налетел бы на Габриеля, упусти он что-либо в своей информации. А премьер-министр молча сидел, сложив пухлые руки на столе, и внимательно слушал. Когда Габриель закончил свое изложение, премьер-министр кивнул и обратил взгляд на Льва: «Насколько я понимаю, тут вы расходитесь?»

Лев, будучи технократом, сначала подумал, а потом стал говорить. Его комментарий, наконец прозвучавший, был изложен бесстрастно и методично. Будь у него график или актуарная таблица, Лев наверняка встал бы с указкой в руке и тянул бы резину до зари. А так он продолжал сидеть и вскоре довел своих слушателей до мучительной скуки. Речь его прерывалась паузами, когда он составлял вместе пальцы рук и прижимал их к своим бескровным губам.

Проведена впечатляющая разведывательная работа, сказал Лев, делая запоздалый комплимент Габриелю, но сейчас не время тратить драгоценное время и политический капитал, сводя счеты со стариками-нацистами. Основатели государства удержались – за исключением дела Эйхманна – от охоты за теми, кто устроил холокост, так как знали, что это уведет службу в сторону от главной задачи, которая стоит перед ней, а именно: защиты государства. Эти же принципы применимы и сегодня. Арест Радека в Вене вызовет отрицательную реакцию в Европе, где поддержка Израиля висит на волоске. Это поставит также под угрозу существование маленького беззащитного сообщества евреев в Австрии, где антисемитизм силен и глубок.

– Что мы станем делать, когда на евреев станут нападать на улицах? Вы думаете, австрийские власти хоть пальцем шевельнут для того, чтобы это прекратить?

И наконец, он выложил свою козырную карту: почему, собственно, Израиль обязан преследовать Радека? Пусть этим занимаются австрийцы. Что же до американцев – пусть себе лежат в своей постельке. Выявите Радека и Метцлера и отойдите в сторонку. Вы сделаете свое дело, а последствия будут менее серьезными, чем если мы проведем операцию похищения.

Премьер-министр с минуту спокойно размышлял, затем посмотрел на Габриеля.

– Этот Людвиг Фогель действительно является Радеком – в этом нет сомнения?

– Никакого, господин премьер-министр.

Премьер-министр повернулся к Шамрону:

– И вы уверены, что американцы не возмутятся?

– Американцы, как и мы, жаждут решить эту проблему.

Премьер-министр, прежде чем принять решение, посмотрел на документы, лежавшие на столе.

– В прошлом месяце я совершил поездку по Европе, – сказал он. – Когда я был в Париже, я посетил синагогу, которую подожгли за несколько недель до того. На следующее утро в одной из французских газет появилась передовица, в которой меня обвиняли в том, что я вскрываю болячки антисемитизма и холокоста всякий раз, как это отвечает моим политическим целям. Пожалуй, настало время напомнить миру, почему мы поселились на этом куске земли, окруженные морем врагов, и сражаемся за выживание. Привезите сюда Радека. Пусть он расскажет миру, какие преступления он совершил, чтобы скрыть холокост. Быть может, это заставит раз и навсегда замолчать тех, кто утверждает, что все это байки, придуманные людьми вроде Ари и меня для оправдания нашего существования.

Габриель прочистил горло.

– Это не ради политических целей, господин премьер-министр, это ради правосудия.

Премьер-министр улыбнулся, услышав эту неожиданную поправку.

– Верно, Габриель, это действительно ради правосудия, но правосудие и политика часто идут рука об руку, и если правосудие может служить политике, в этом нет ничего аморального.

Лев, потерпев поражение в первом раунде, попытался одержать победу во втором, захватив контроль над операцией. Шамрон-то знал, что цель у него прежняя: прикончить ее. К несчастью для Льва, понимал это и премьер-министр.

– Габриель подвел нас к этому моменту. Пусть Габриель и доведет дело до конца.

– Со всем моим уважением, господин премьер-министр, Габриель – kidon, лучший, какой когда-либо был, но он не умеет планировать операцию, а именно это нам и нужно.

– Его оперативный план представляется мне отличным.

– Да, но сможет ли он подготовить и выполнить его?

– За спиной у него все время будет стоять Шамрон и глядеть через его плечо.

– Вот этого-то я и боюсь, – ледяным тоном произнес Лев.

Премьер-министр встал – остальные последовали его примеру.

– Привезите сюда Радека. И что бы вы ни делали, даже и не думайте устраивать заваруху в Вене. Заберите его чистеньким, без крови, без инфарктов. – Премьер-министр повернулся ко Льву. – Обеспечьте все ресурсы, какие им потребуются, чтобы дело было сделано. Не думайте, что в вас не полетит дерьмо, потому что вы голосовали против этого плана. Если Габриель и Шамрон рухнут, сгорев, вы рухнете вместе с ними. Так что никакой бюрократии. Вы в этом деле действуете все вместе. Shalom.[26]


Премьер-министр схватил Шамрона за локоть, когда тот уже выходил в дверь, и оттянул в угол. Затем уперся одной рукой в стену над плечом Шамрона, перекрывая тому возможность сбежать.

– Мальчик справится, Ари?

– Он уже не мальчик, господин премьер-министр, далеко не мальчик.

– Я знаю, но сумеет ли он это сделать? Сумеет ли он убедить Радека приехать сюда и предстать перед судом?

– Вы же читали свидетельство его матери?

– Читал и знаю, как я поступил бы на его месте. Боюсь, я всадил бы пулю в мозг мерзавца, как это делал Радек со столь многими, и дело с концом.

– А подобная акция была бы справедливой, с вашей точки зрения?

– Существует правосудие цивилизованных людей – правосудие, что свершается в залах суда мужчинами в мантиях, и существует правосудие пророков. Божье правосудие. Какое может быть правосудие за столь огромные преступления? Какого рода наказание может для этого быть? Пожизненное заключение? Безболезненная казнь?

– Правда, господин премьер-министр. Иной раз наилучшим средством мщения является правда.

– А если Радек не согласится с таким предложением?

Шамрон передернул плечами.

– Вы даете мне указания?

– Мне не нужно еще одно дело Демджанука. Мне не нужен процесс-спектакль на тему холокоста, который будет превращен средствами массовой информации в цирк. Было бы лучше, если бы Радек просто исчез с лица земли.

– Исчез с лица земли, господин премьер-министр?

Премьер-министр тяжело выдохнул в лицо Шамрону.

– А вы уверены, что это он, Ари?

– В этом нет сомнения.

– В таком случае, если возникнет необходимость, уничтожьте его.

Шамрон опустил глаза на свои ноги, но увидел лишь круглый животик премьер-министра.

– Он взвалил на свои плечи тяжкое бремя, наш Габриель. Боюсь, я возложил на него эту ношу еще в семьдесят втором году. Он не годится в убийцы.

– Эрих Радек возложил это бремя на Габриеля задолго до того, как появились вы, Ари. Теперь у Габриеля есть возможность сбросить часть этой ноши. Выскажу свое пожелание напрямик: если Радек не согласится приехать сюда, скажите Князю огня уничтожить его, и пусть псы лижут его кровь.

30

Вена

В этот момент Манфред Круц, сидя за рулем своей «ауди», мчался по пустынным улицам Пятого округа Вены. Он свернул на Штёббергассе и остановился у тротуара, затем выключил мотор и какое-то время неподвижно сидел в машине. Полночь в Пятом округе, мертвая тишина, – тишина, какая бывает только в Вене, этакая царственная пустота. Круца она ободряла. Правда, это чувство длилось недолго. Старик редко звонил ему домой, и никогда еще Круца не вытаскивали из постели среди ночи для встречи. Он сомневался, что новости будут хорошими.

Круц посмотрел вдоль улицы и не увидел ничего необычного. Взгляд в зеркальце заднего вида подтвердил, что за ним никто не следует. Он вылез из машины и пошел по холоду к большому серому каменному дому № 22. На первом этаже за закрытыми занавесками горел свет. На втором этаже светилось всего одно окно. Круц позвонил у калитки. У него было такое чувство, будто кто-то наблюдает за ним, – чувство еле уловимое, словно чье-то дыхание в затылок. Он повернулся и посмотрел на окошки запаркованных вдоль улицы машин.

Он снова потянулся к звонку, но прежде чем успел нажать на кнопку, раздался зуммер и задвижка отскочила. Он открыл калитку и пересек двор. Когда он подошел к порталу, дверь распахнулась, и на пороге стоял мужчина в расстегнутом пиджаке и спущенном галстуке. Он и не пытался скрыть черную кожаную кобуру, в которой лежал револьвер «глок». Круц ничуть не встревожился – он хорошо знал этого человека. Это был бывший полицейский по имени Клаус Хальдер. Дело в том, что это Круц нанял его для охраны Старика. Хальдер обычно сопровождал Старика, лишь когда он выходил из дома или ожидал гостей. Его присутствие на Штёббергассе в полночь, как и телефонный звонок на дом Круцу, не были добрым знаком.

– Где он?

Хальдер молча перевел взгляд в пол. Круц расстегнул пояс на своем плаще и вошел в кабинет Старика. Фальшивая стена была отодвинута. Маленький, похожий на капсулу лифт стоял в ожидании. Круц вошел в кабину и, нажав на кнопку, медленно отправился вниз. Через несколько секунд дверцы открылись, и перед Круцем оказалось маленькое подземное помещение в светло-желтых тонах и с позолотой, поскольку хозяин любил барокко. Американцы построили для него эту комнату, чтобы он мог проводить в ней важные совещания, не опасаясь, что русские могут его подслушать. Они построили и тоннель, куда открывала доступ стальная дверь с секретным замком. Круц был одним из немногих в Вене, кто знал, куда ведет этот тоннель и кто жил в доме на другом его конце.

Старик сидел у маленького столика, на котором стоял стакан с напитком. Круц сразу понял, что Старик не в себе, потому что он вертел стакан дважды вправо, потом дважды влево. Направо, направо, налево, налево. «Странная манера, – подумал Круц. – Чертовски угрожающая». Он полагал, что Старик приобрел эту манеру в своей прошлой жизни, в другом мире. В мозгу Круца возникла картина: русский комиссар, прикованный к столу допроса, и Старик, сидящий по другую сторону стола, весь с головы до ног в черном, крутящий вот так свой стакан и глядящий на свою добычу бездонными голубыми глазами. Круц почувствовал, как у него екнуло сердце. Бедняги, наверное, обделывались еще до того, как дело принимало крутой оборот.

Старик поднял глаза – вращение стакана прекратилось. Его холодный взгляд уперся в грудь Круца. Он насупился. Круц опустил глаза и увидел, что у него на рубашке неверно застегнуты пуговицы. Он одевался в темноте, чтобы не будить жену. Старик указал на пустой стул. Круц перестегнул пуговицы на рубашке и сел. Стакан снова завертелся – два раза направо, два – налево. Направо, направо, налево, налево.

Он заговорил без приветствия и преамбулы. Словно они продолжали разговор, прерванный стуком в дверь.

– В последние семьдесят два часа, – сказал Старик, – были совершены две попытки покушения на жизнь израильтянина: первая в Риме, вторая в Аргентине – к несчастью, израильтянин в обоих случаях остался жив. В Риме, судя по всему, его спасло вмешательство коллеги из израильской разведки. В Аргентине дело было сложнее. В церкви города Пуэрто-Блест израильтянин и женщина, с которой он, судя по всему, путешествует, были взяты под охрану американцами.

У Круца естественно возникли вопросы. В обычных обстоятельствах он придержал бы язык и дождался бы, пока Старик скажет все до конца. Теперь же, через тридцать минут после того, как его вытащили из постели, он не выказал обычного долготерпения.

– А что израильтянин делал в Аргентине?

Лицо Старика словно застыло и рука замерла. Круц перешел границу – границу, отделявшую то, что он знал о прошлом Старика и чего он никогда не узнает. Он почувствовал, что ему стало трудно дышать под упорным взглядом Старика. Не каждый день удается довести до ярости человека, способного организовать две попытки убийства на двух континентах за семьдесят два часа.

– Вам нет нужды знать, почему израильтянин оказался в Аргентине или даже то, что он вообще там был. Что вам нужно знать – это что данное дело приняло опасный поворот. – Вращение возобновилось. – Как вы, вероятно, понимаете, американцам известно все. Кто я на самом деле, что я делал во время войны. От них этого не скрыть. Мы же были союзниками. Мы вместе вели крестовый поход против коммунистов. В прошлом я всегда рассчитывал на их осмотрительность – не из лояльности ко мне, а просто из страха перед неприятностями. У меня нет иллюзий, Манфред. Они смотрят на меня как на проститутку. Они обратились ко мне, когда были одиноки и нуждались в людях, а теперь, когда «холодная война» окончена, я превратился в женщину, о которой лучше забыть. И если они сейчас каким-то образом сотрудничают с израильтянином… – Он так и не докончил мысли. – Вам понятна моя позиция, Манфред?

Круц кивнул.

– Я полагаю, им известно насчет Петера?

– Им известно все. Они обладают властью уничтожить меня и моего сына, но лишь в том случае, если готовы вынести боль от нанесенной себе раны. Я был абсолютно уверен в том, что они никогда ничего не предпримут против меня. Теперь я уже не так в этом уверен.

– А что вы хотите от меня?

– Держите израильское и американское посольства под постоянным наблюдением. Приставьте наблюдателей ко всем известным сотрудникам разведки. Держите под контролем аэропорты и вокзалы. Проверьте также ваших информаторов в газетах. Они могут дать опасные сведения в прессу. Я не хочу, чтобы меня застигли врасплох.

Круц опустил глаза на стол и увидел свое отражение в полированной поверхности.

– А когда министр спросит меня, почему я выделил такие ресурсы на американцев и израильтян, что я ему скажу?

– Неужели я должен напоминать вам, что поставлено на карту, Манфред? Что вы скажете вашему министру – это ваше дело. Просто поступайте, как надо. Я не допущу, чтобы Петер проиграл на этих выборах. Вам это ясно?

Круц заглянул в безжалостные голубые глаза и увидел человека, одетого с головы до ног в черное. Он закрыл глаза и кивнул.

Старик поднес стакан к губам и, прежде чем глотнуть, улыбнулся. Это было так же приятно, как если бы неожиданно треснуло накрывавшее столик стекло. Он сунул руку в нагрудный карман своего блейзера, извлек оттуда бумажку и положил на столик. Круц посмотрел на нее, когда Старик повернул бумажку к нему, затем поднял на него глаза.

– Что это?

– Это номер телефона.

Круц не прикоснулся к бумажке.

– Номер телефона?

– Никогда не знаешь, как подобная ситуация может разрешиться. Возможно, придется прибегнуть к насилию. И вполне возможно, что я не буду в состоянии отдать приказ о принятии подобных мер. В этом случае, Манфред, вся ответственность возлагается на вас.

Круц взял бумажку и подержал ее двумя пальцами.

– Если я наберу этот номер, кто мне ответит?

Старик улыбнулся.

– Насилие.

31

Цюрих

Герр Кристиан Цигерли, координатор особых событий в отеле «Дольдер Гранд», был очень похож на сам отель – почтенный и помпезный, решительный и недооцененный, человек, наслаждавшийся своим положением в жизни, потому что это позволяло ему смотреть сверху вниз на остальных. Он также не любил сюрпризов. Как правило, он требовал сообщения об особых заказах и конференциях за семьдесят два часа, но когда «Предприятия Хеллера» и «Радиоприемники Систек» выразили желание в «Дольдере» провести окончание своих переговоров по слиянию, герр Цигерли согласился забыть о предупреждении за семьдесят два часа в обмен на пятнадцатипроцентную приплату. Он мог быть услужливым, когда хотел, но услужливость, как и все остальное в «Дольдере», стоила немалых денег.

Просителем была фирма «Предприятия Хеллера», поэтому Хеллер взялся за организацию встречи, – конечно, этим занимался не сам Рудольф Хеллер, а его личная помощница, шикарная итальянка по имени Елена. Герр Цигерли склонен был быстро создавать мнение о людях. Он вам скажет, что любой человек, работающий в гостиничном деле и имеющий вес, поступает точно так же. Герр Цигерли вообще не любил итальянцев, и агрессивная требовательная Елена быстро заняла высокое место в его длинном списке непопулярных клиентов. Она громко говорила по телефону, что, по мнению герра Цигерли, было преступлением, за какое выносят смертный приговор, и, казалось, считала, что, тратя крупные суммы денег своего хозяина, имеет право на особые привилегии.

Она, казалось, действительно хорошо знала отель, что было странно, поскольку герр Цигерли, похвалявшийся своей памятью, которая была у него как картотека, не мог припомнить, чтобы она когда-либо останавливалась в «Дольдере», а она была до головной боли требовательна. Она хотела, чтобы ей дали четыре соседних номера «люкс» возле террасы, выходящей на поле для гольфа, с хорошим видом на озеро. Когда Цигерли сказал, что это невозможно, – два и два номера рядом или три и один, но не все четыре, – она спросила, нельзя ли переселить клиентов, чтобы удовлетворить ее требования. Извините, сказал хозяин отеля, но в «Дольдер Гранде» не принято превращать гостей в беженцев. Тогда она согласилась на три номера «люкс» рядом и четвертый дальше по коридору.

– Делегации прибудут завтра в два часа дня, – сказала она. – Им надо будет подать легкий рабочий ленч. – За этим последовало десять минут споров по поводу того, каким должен быть «легкий рабочий ленч».

Когда меню ленча было составлено, Елена выдвинула еще одно требование. Она приедет за четыре часа до прибытия делегаций в сопровождении шефа безопасности Хеллера, чтобы проинспектировать номера. После проведения инспекции персонал гостиницы сможет зайти в них лишь в сопровождении сотрудника безопасности Хеллера. Герр Цигерли тяжело вздохнул и согласился, затем положил трубку телефона на рычаг и за закрытой и запертой дверью своего кабинета проделал ряд упражнений по глубокому дыханию, чтобы успокоить нервы.

Утро переговоров было серым и холодным. Величественные старые башенки «Дольдера» прорывали одеяло морозного тумана, а идеально заасфальтированная подъездная дорога блестела, словно полированный черный гранит. Герр Цигерли стоял на страже в вестибюле, сразу за блестящими стеклянными дверями, расставив ноги на ширину плеч, держа руки по бокам, приготовившись к сражению. «Она наверняка опоздает, – думал он. – Они всегда опаздывают. И ей потребуются еще „люксы“. И она захочет изменить меню. Это будет ужас какой-то».

Черный «мерседес» проехал по дороге и остановился у входа. Герр Цигерли бросил втихую взгляд на свои ручные часы. Было точно десять часов. Впечатляюще. Швейцар открыл заднюю дверцу, и из нее показался изящный черный сапог – от Бруно Мальи, заметил Цигерли, – за ним последовало изящное колено и бедро. Герр Цигерли, встав на цыпочки, качнулся вперед и пригладил волосы на лысине. Он видел немало хорошеньких женщин, проплывавших сквозь знаменитые двери «Дольдера Гранда», однако немногие сделали это с большей грацией или стилем, чем прелестная Елена с «Предприятий Хеллера». У нее были густые каштановые волосы, схваченные пряжкой на затылке, и кожа медового цвета. Ее карие глаза были в золотых точечках, и они словно посветлели, когда она обменялась с ним рукопожатием. Ее голос, такой громкий и требовательный по телефону, звучал сейчас мягко и волнующе, как и ее итальянский акцент. Выпустив его руку, она повернулась к своему неулыбчивому спутнику.

– Герр Цигерли, это Оскар. Оскар занимается безопасностью.

Похоже, у Оскара не было фамилии. «Да она и не нужна», – подумал Цигерли. Телосложением он напоминал борца, светловолосый, с россыпью веснушек на широких щеках. Герр Цигерли, натренированный наблюдать разных людей, увидел в Оскаре что-то знакомое. Соплеменника, если угодно. Герр Цигерли мог представить себе его два столетия назад шагающим по дороге в Черном лесу в одежде лесоруба. Как и все хорошие сотрудники безопасности, Оскар говорил глазами, и глаза его сообщили герру Цигерли, что ему не терпится приступить к работе.

– Я провожу вас в ваши номера, – сказал хозяин отеля. – Пожалуйста, следуйте за мной.

Герр Цигерли решил подняться с ними по лестнице, а не на лифте. Лестницы были одним из лучших атрибутов «Дольдера», да и Оскар, лесоруб, явно не был из тех, кто любит дожидаться лифта, когда есть лестница. Номера были на четвертом этаже. На площадке лестницы Оскар протянул руку за электронными картами-ключами.

– Мы начнем отсюда, если не возражаете. Нет нужды показывать нам внутренность номеров. Мы все бывали раньше в отелях. – Многозначительное подмигивание, дружеское похлопывание по плечу. – Только покажите нам направление. И все будет с нами в порядке.

«Уж не сомневаюсь», – подумал Цигерли. Оскар был из тех, кто внушает доверие другим мужчинам. Да и женщинам тоже, как подозревал Цигерли. И подумал, не является ли Елена – он уже мысленно называл ее моя Елена – одной из завоеваний Оскара. Он положил карточки-ключи на ладонь Оскара и указал им дорогу.

Герр Цигерли был человеком, следовавшим многим постулатам – «Если клиент спокоен, значит, он доволен» было самым любимым его изречением, – и потому он счел тишину на четвертом этаже доказательством того, что Елена и ее дружок Оскар довольны всем. Это, в свою очередь, порадовало и герра Цигерли. Теперь ему хотелось, чтобы Елена была довольна. До конца утра, занятого делами, мысли о ней не покидали его, как и запах ее духов, сохранившийся на его руке. Он обнаружил, что мечтает, чтобы какая-нибудь проблема, какая-нибудь глупая жалоба потребовала консультации с ней. Но не было ничего – лишь удовлетворенная тишина. Теперь с ней был ее Оскар. Она не нуждалась в координаторе особых событий в одном из лучших отелей Европы. Герр Цигерли снова, как всегда, слишком хорошо выполнил свою работу.

Он ничего не слышал от них и даже не видел их до двух часов дня, когда они встретились в вестибюле, создав странную группу для встречи прибывающих делегаций. Теперь во дворе вихрился снег. Цигерли считал, что дурная погода лишь делает старый отель еще приятнее – спасительным прибежищем от бури, как и сама Швейцария.

Первый лимузин остановился на подъездной дороге, и из него вышло двое пассажиров. Одним из них был сам герр Рудольф Хеллер, маленький пожилой мужчина в дорогом темном костюме и серебряном галстуке. Слегка задымленные очки указывали на то, что не все в порядке с глазами; быстрая стремительная поступь создавала впечатление, что, несмотря на преклонный возраст, это был человек, который мог позаботиться о себе. Герр Цигерли поздравил его с прибытием в «Дольдер» и пожал протянутую руку. Она была словно из камня.

Его сопровождал мрачный герр Капельманн. Он был, пожалуй, лет на двадцать пять моложе Хеллера, коротко стриженный, с сединой на висках и очень зелеными глазами. Герр Цигерли видел в «Дольдере» достаточно охранников, и герр Капельманн, безусловно, принадлежал к их числу. Спокойный, но неусыпно бдительный, тихий как церковная мышь, крепко стоящий на ногах и сильный. Изумрудные глаза были безмятежны, но находились в постоянном движении. Герр Цигерли посмотрел на Елену и увидел, что ее взгляд прикован к герру Капельманну. Возможно, он был не прав относительно Оскара. Возможно, мрачный Капельманн был счастливейшим на свете человеком.

Затем явились американцы: Брэд Кентуэлл и Шелби Сомерсет, исполнительный директор и заместитель директора «Коммуникаций Систек инкорпорейтед» из Рестона, штат Виргиния. Они выглядели искушенными и спокойными, чего Цигерли не привык видеть в американцах. Войдя в вестибюль, они не были излишне дружелюбны, но и не рявкали в свои мобильные телефоны. Кентуэлл говорил по-немецки не хуже герра Цигерли и избегал встречаться с ним взглядом. Сомерсет был более любезен. Поношенный синий блейзер и слегка смятый полосатый галстук указывали на то, что он выходец из университета Восточных штатов, на что указывала и его тягучая, присущая высшим классам манера говорить.

Герр Цигерли произнес несколько фраз приветствия и тихо отошел в сторонку. Вот это он умел особенно хорошо делать. Елена повела группу к лестнице, а он ускользнул в свой кабинет и закрыл дверь. «Внушительная группа», – подумал он. Он ожидал от этого мероприятия великих свершений. Свою роль в этом деле – сколь бы ни была она незначительна – он провел точно, спокойно и компетентно. В современном мире эти качества мало ценились, но они составляли главное достоинство крошечного королевства Цигерли. Он подозревал, что мужчины из «Предприятий Хеллера» и «Коммуникаций Систека», по всей вероятности, думали так же.


В центре Цюриха, на тихой улочке, близ того места, где тяжелые зеленые воды реки Лиммат стекают в озеро, Конрад Беккер заканчивал дела в своем частном банке, чтобы закрыть его на вечер, когда на его письменном столе мягко зазвонил телефон. Технически оставалось пять минут до закрытия, но его потянуло взять трубку. Беккер знал по опыту, что лишь клиенты с проблемами звонят так поздно. А у него и без того был достаточно трудный день. Тем не менее, будучи хорошим швейцарским банкиром, он потянулся к трубке и точно робот поднес ее к уху.

– «Беккер-унд-Пуль».

– Конрад, это Шелби Сомерсет. Как, черт побери, вы там?

Беккер с трудом проглотил слюну. Сомерсет – так звали американца из ЦРУ, по крайней мере так он называл себя: Сомерсет. Беккер очень сомневался, что это было его настоящее имя.

– Чем могу быть вам полезен, мистер Сомерсет?

– Для начала отбросьте формальности, Конрад.

– А в качестве основного блюда?

– Можете спуститься вниз на Тальштрассе и залезть на заднее сиденье серебряного «мерседеса», который ждет там.

– Зачем мне это нужно?

– Нам необходимо видеть вас.

– И куда этот «мерседес» повезет меня?

– В одно приятное местечко, уверяю вас.

– Как быть одетым?

– По-деловому. И еще, Конрад!

– Да, мистер Сомерсет?

– Не вздумайте разыгрывать неприступность. Дело стоящее. Идите вниз. Садитесь в машину. Мы следим за вами. Мы все время за вами следим.

– Как приятно, мистер Сомерсет, – сказал банкир, но на линии уже царила тишина.


Через двадцать минут герр Цигерли стоял в приемной и заметил одного из американцев – Шелби Сомерсета, лихорадочно шагавшего взад-вперед по подъездной дороге. Через минуту серебряный «мерседес» въехал на поворот и с заднего сиденья вылез маленький лысый человечек. Начищенные туфли от Балли, бронированный «дипломат». «Явно банкир», – подумал Цигерли. Он готов был поспорить на чек своего жалованья. Сомерсет одарил вновь прибывшего приветственной улыбкой и крепким хлопком по плечу. А маленький мужчина, невзирая на теплую встречу, выглядел так, точно его вели на казнь. Тем не менее, герру Цигерли показалось, что переговоры ведутся как надо. Прибыл человек с деньгами.


– Добрый день, герр Беккер. Так приятно вас видеть. Я – Хеллер. Рудольф Хеллер. А это мой коллега мистер Капельманн. Вот этот человек – наш американский партнер Брэд Кентуэлл. С мистером Сомерсетом вы явно знакомы.

Банкир несколько раз быстро поморгал, затем уставился своими хитрыми глазками на Шамрона, точно пытался вычислить, чего он стоит. Он держал свой «дипломат» на гениталиях, словно опасаясь неизбежного нападения.

– Мои коллеги и я, мы собираемся пуститься в совместное плавание. Беда в том, что мы не можем этого сделать без вашей помощи. Ведь именно для этого и существуют банкиры, верно, герр Беккер? Для помощи в великих начинаниях? Для помощи людям осуществить свои мечты и свой потенциал?

– Все зависит от того, какое это предприятие, герр Хеллер.

– Понятно, – с улыбкой произнес Шамрон. – Например, много лет назад к вам пришла группа мужчин. Немцы и австрийцы. Они тоже хотели совершить крупное начинание. Они доверили вам большую сумму денег и дали вам право превратить ее в еще бо́льшую. Вы осуществили это необыкновенно хорошо. Вы превратили эту сумму в гору денег. Я полагаю, вы помните этих джентльменов? Я полагаю также, что вам известно, откуда у них эти деньги?

Взгляд швейцарского банкира стал жестким. Он вычислил, чего стоит Шамрон.

– Вы ведь израильтянин, верно?

– Я предпочитаю считать себя гражданином мира, – ответил Шамрон. – Я живу во многих местах, говорю на языках многих стран. Моя преданность, как и мои деловые интересы, не знает национальных границ. Будучи швейцарцем, я уверен, что вы можете понять мою позицию.

– Я ее понял, – сказал Беккер, – но я ни на минуту не верю вам.

– А если бы я был из Израиля? – спросил Шамрон. – Это как-то повлияло бы на ваше решение?

– Повлияло бы.

– В какую сторону?

– Я не хочу иметь дело с израильтянами, – напрямик заявил Беккер. – Или, если уж на то пошло, с евреями.

– Мне очень жаль это слышать, герр Беккер, но каждый человек имеет право на собственное мнение, и я не стану на вас обижаться. Я никогда не позволяю политике встревать в бизнес. Мне нужна помощь, чтобы осуществить задуманное, и вы единственный человек, который может мне помочь.

Беккер вопросительно поднял брови.

– Это задуманное, герр Хеллер, какого характера?

– Все очень просто. Я хочу, чтобы вы помогли мне выкрасть одного из ваших клиентов.

– Я полагаю, герр Хеллер, что задуманное вами будет нарушением швейцарских законов о секретности банковского дела… а также нескольких других швейцарских законов.

– В таком случае, я полагаю, нам придется держать в секрете ваше участие в этом деле.

– А если я откажусь сотрудничать?

– Тогда мы будем вынуждены сообщить миру, что вы были банкиром убийц и что вы сидите на двух с половиной миллиардах долларов, награбленных в холокосте. Мы спустим на вас всех ищеек Всемирного еврейского конгресса. От вас и вашего банка останутся одни клочья, когда они покончат с вами.

Швейцарский банкир бросил умоляющий взгляд на Шелби Сомерсета.

– Мы же с вами договаривались.

– И наш уговор по-прежнему существует, – произнес длинный американец, растягивая слова, – но его границы изменились. Ваш клиент – очень опасный человек. И необходимо принять меры, чтобы нейтрализовать его. Вы нужны нам, Конрад. Помогите нам вычистить нечистоты. Давайте совершим вместе доброе дело.

Банкир побарабанил пальцами по «дипломату».

– Вы правы. Он действительно опасный человек, и помочь вам выкрасть его – это все равно что вырыть себе могилу.

– Мы же будем с вами, Конрад. Мы защитим вас.

– А что, если границы договора снова изменятся? Кто меня тогда защитит?

Тут в разговор вмешался Шамрон:

– Вы должны были получить сто миллионов долларов по рассредоточении счета. Теперь не будет никакого рассредоточения, потому что вы отдадите все деньги мне. Если вы поступите, как мы вам говорим, я позволю вам удержать половину того, что вы должны были получить. Я полагаю, вы хорошо знаете математику, герр Беккер?

– Знаю.

– Пятьдесят миллионов долларов – больше того, что вы заслуживаете, но я готов дать их вам, чтобы получить в обмен ваше сотрудничество. На пятьдесят миллионов можно купить безопасность, и сколько угодно.

– Я хочу видеть это написанным – в гарантийном письме.

Шамрон печально покачал головой, как бы говоря, что есть вещи – «и вам это должно быть известно лучше, чем кому-либо, мой дорогой приятель», – о которых не пишут.

– А что вам надо от меня? – спросил Беккер.

– Вы поможете нам проникнуть в его дом.

– Каким образом?

– Вам нужно будет срочно встретиться с ним по поводу одного аспекта его счета. Возможно, надо подписать кое-какие бумаги, кое-какие последние детали для подготовки ликвидации и рассредоточения вклада.

– А когда я окажусь в его доме?..

– Ваша работа будет закончена. После этого делами займется ваш новый помощник.

– Мой новый помощник?

Шамрон посмотрел на Габриеля.

– Наверное, настало время представить герру Беккеру его нового компаньона.

* * *

Это был человек со многими именами и личностями. Герр Цигерли знал его как Оскара, начальника охраны Хеллера. Хозяин квартиры этого человека в Париже знал его как Винсента Лаффона, писателя бретонского происхождения, рассказчика про путешествия, проводящего большую часть времени на чемоданах. В Лондоне он был известен как Клайд Бриджес, директор по европейскому маркетингу малоизвестной канадской фирмы по продаже канцелярской оргтехники. В Мадриде он был немцем с непонятными доходами и беспутной душой, часами просиживавшим в кафе и барах и путешествующим от скуки. Его настоящее имя было Узи Навот. В ивритском лексиконе израильской разведслужбы Навот значился, как katsa, секретный оперативный работник и офицер-куратор. Территорией его деятельности была Западная Европа. Имея на вооружении целый арсенал языков, грубоватый шарм и фаталистическое нахальство, Навот проник в ячейки палестинских террористов и набрал агентов в арабских посольствах по всему континенту. У него были источники почти во всех европейских службах безопасности и разведки, и он контролировал широкую сеть sayanim, добровольных помощников, набранных из местных еврейских общин. Он также всегда знал, что ему дадут лучший столик в ресторане отеля «Ритц» в Париже, потому что maitre d'hôtel был его платным информатором, равно как и начальник над горничными.

– Конрад Беккер, познакомьтесь с Оскаром Ланге.

Банкир долго сидел неподвижно, словно вдруг превратился в бронзовую статую. Затем его умные глазки передвинулись на Шамрона, и он в вопросительном жесте поднял руки.

– Что я должен с ним делать?

– Это вы нам скажете. Он очень хороший работник, наш Оскар.

– А может он выступить в роли юриста?

– При хорошей подготовке он может выступить в качестве вашей матушки.

– И как долго будет длиться эта шарада?

– Пять минут, может быть, меньше.

– Когда вы имеете дело с Людвигом Фогелем, пять минут могут показаться вечностью.

– Я слышал об этом, – сказал Шамрон.

– А как быть с Клаусом?

– С Клаусом?

– С охранником Фогеля.

Шамрон улыбнулся. С сопротивлением было покончено. Швейцарский банкир стал частью группы. Он сейчас принес присягу флагу герра Хеллера и его благородному делу.

– Он отличный профессионал, – сказал Беккер. – Я был в доме с полдесятка раз, тем не менее он всегда тщательно меня обыскивает и просит открыть «дипломат». Так что если вы хотите попытаться пронести оружие в дом…

Шамрон оборвал его:

– Никакого оружия в доме не будет.

– Это не совсем так. Сам Клаус всегда вооружен.

– Вы уверены?

– По-моему, при нем «глок». – Банкир похлопал себя по левому боку. – Он носит его вот тут. И не пытается скрыть.

– Отличная деталь, герр Беккер.

Банкир принял комплимент кивком головы: «Детали – это по моей части, герр Хеллер».

– Простите мою дерзость, герр Хеллер, но как можно кого-то похитить, если его защищает охранник и этот охранник вооружен, а нападающий – нет?

– Герр Фогель добровольно покинет свой дом.

– Добровольное похищение? – В тоне Беккера звучало недоверие. – Вот это уникально. И как можно убедить человека добровольно быть похищенным?

Шамрон скрестил на груди руки.

– Просто дайте возможность Оскару проникнуть в дом и предоставьте остальное нам.

32

Мюнхен

Это был старый многоквартирный дом в Лехеле, красивом маленьком районе Мюнхена, огражденный забором с калиткой, с главным входом из крошечного дворика. Лифт был шатким и двигался нерешительно, а чаще и вовсе не двигался, так что им пришлось просто подняться по винтовой лестнице на третий этаж. Обстановка была безликой, как в номере отеля. В спальне стояли две кровати, а кушетка в гостиной была диван-кроватью. В чулане стояли четыре раскладушки. Кладовка была набита непортящимися продуктами. В шкафах хранилась посуда на восемь персон. Окна гостиной выходили на улицу. Ставни были все время закрыты, так что казалось, будто на дворе все время вечер. У телефонных аппаратов не было звонков. Вместо этого в них вспыхивали красные огоньки, которые, мигая, указывали на входящие звонки.

Стены гостиной были увешаны картами: центр Вены, Большая Вена, Восточная Австрия, Польша. На стене, что напротив окон, висела очень большая карта Центральной Европы, на которой был указан весь путь вывоза пленника Вены до побережья Балтийского моря. Шамрон с Габриелем немного поспорили по поводу цвета, прежде чем остановиться на красном. Издали казалось, что это река крови, – да, собственно, Шамрон и хотел, чтобы так это выглядело – как река крови, текущая из рук Эриха Радека.

В квартире они разговаривали только по-немецки. Так постановил Шамрон. Радека называли Радеком и только Радеком – Шамрон не желал называть его тем именем, какое он купил у американцев. Шамрон установил и другие правила. Это была операция Габриеля, и, следовательно, Габриелю ее срежиссировать. И это Габриель с берлинским акцентом своей матери давал указания командам, Габриель проверял отчеты о слежке из Вены, и Габриель принимал все окончательные решения по операции.

Первые два-три дня Шамрон с трудом приспосабливался к своей вспомогательной роли, но по мере того, как его уверенность в Габриеле росла, он понял, что легче отодвинуться на задний план. Тем не менее каждый агент, проходивший через конспиративную квартиру, отмечал мрачность Шамрона. Казалось, он никогда не спал. Он стоял часами перед картами или сидел за кухонным столом в темноте, куря одну папиросу за другой, как человек, борющийся с нечистой совестью. «Он точно смертельно больной пациент, планирующий собственные похороны», – заметил Одед, агент-ветеран, говоривший по-немецки, которого Габриель назначил шофером на машине, которая повезет пленника. «Это последний удар Memuneh, и если он отправится в ад, то на его надгробии, как раз под звездой Давида, вырежут именно это».

В идеальных условиях подобная операция потребовала бы многих недель планирования. У Габриеля же были всего лишь дни. Операция «Гнев Господень» хорошо его подготовила. Террористы «Черного Сентября» не сидели на месте – они появлялись и исчезали с раздражающей частотой. Поэтому, когда кого-нибудь из них обнаруживали и действительно идентифицировали, ударная команда включалась и действовала с молниеносной быстротой. Расставлялись наблюдатели, арендовались машины и конспиративные квартиры, намечались пути ухода. Этот опыт и знание хорошо служили Габриелю в Мюнхене. Немногие разведчики умели быстрее и лучше планировать и наносить молниеносные удары, чем он и Шамрон.

По вечерам они смотрели новости по германскому телевидению. Выборы в соседней Австрии завладели вниманием немецких телезрителей. Метцлер неуклонно продвигался вперед. Толпы на встречах с ним, как и цифры опроса населения, росли с каждым днем. Австрия, казалось, была на грани безрассудства – избрать канцлером человека крайне правых взглядов. В конспиративной квартире в Мюнхене Габриель и его команда оказались в нелепом положении – они приветствовали укрепление популярности Метцлера, так как без Метцлера их дверь к Радеку была бы закрыта.

Лев неизменно звонил с бульвара Царя Саула вскоре после новостей и подвергал Габриеля унылому перекрестному допросу по поводу того, что произошло за день. Это было единственное время, когда Шамрон сбрасывал с себя бремя командования операцией. От самой мысли, что придется выдержать получасовую беседу со Львом, у него начинало стучать в висках. А Габриель мерил шагами комнату, прижав телефон к уху, и терпеливо отвечал на все вопросы Льва. И иногда – при соответствующем освещении – Шамрон видел, как рядом с Габриелем шагала его мать. Она была единственным членом команды, о ком никто никогда не упоминал.


Раз в день, обычно ближе к вечеру, Габриель и Шамрон выходили из конспиративной квартиры прогуляться по Английским садам. Тень Эйхманна висела над ними. Габриель считал, что она была с ними с самого начала. Она появилась в тот вечер в Вене, когда Макс Клайн рассказал Габриелю про офицера СС, убившего десяток заключенных в Биркенау, а теперь каждый день наслаждавшегося хорошим кофе в кафе «Централь». Однако Шамрон до сих пор упорно избегал называть даже его имя.

Габриель прежде много раз слышал, как поймали Эйхманна. Собственно, Шамрон использовал эту историю в сентябре 1972 года, чтобы убедить Габриеля присоединиться к операции «Гнев Господень». Теперь же Шамрон во время этих прогулок по тенистым дорожкам Английских садов рассказал Габриелю более детальную версию, чем все, что тот слышал прежде. Габриель понимал, что это не просто болтовня старика, пытающегося вновь пережить былую славу. Шамрон был не из тех, кто жил прошлым или похвалялся своими победами. Издатели тщетно будут ждать его мемуары. Габриель понимал, что Шамрон по определенной причине рассказывает ему об Эйхманне. «Я осуществил то, что ты собираешься предпринять, – говорил ему Шамрон. – В другое время, в другом месте, с другим человеком, но есть вещи, которые тебе надо знать». Габриель порой не мог избавиться от ощущения, что он шагает рядом с историей.

– Самым трудным было ожидание самолета, который увезет нас. Мы были заперты в конспиративном доме с этой крысой. Некоторые члены моей команды не могли даже смотреть на него. И мне пришлось сидеть в его комнате ночь за ночью и стеречь его. Он был прикован к железной кровати, лежал в пижаме и в темных очках. Нам было строго запрещено разговаривать с ним. Только человеку, проводившему допрос, разрешено было говорить с ним. Но я не мог придерживаться этих указаний. Понимаешь, я хотел знать. Как мог этот человек, которому от вида крови становилось плохо, убить шесть миллионов моего народа? Мою мать и отца? Моих двух сестер? И я спросил его, почему он это делал. И знаешь, что он мне сказал? Он сказал мне, что такова была его работа – его работа, Габриель, – точно он был банковским клерком или железнодорожным кондуктором.

И позже, стоя у балюстрады горбатого моста, переброшенного через поток:

– Только однажды, Габриель, мне хотелось убить его – когда он стал говорить мне, что не питал ненависти к еврейскому народу, что на самом деле ему нравился еврейский народ и он восхищался им. И чтобы показать, как он любил евреев, Эйхманн начал произносить наши слова: «Shema», «Yisrael», «Adonai Eloheinu», «Adonai Achad»! Мне невыносимо было слышать эти слова, вылетавшие из его рта, – рта, который отдавал приказы убить шесть миллионов. Я рукой зажал ему рот, пока он не умолк. Его стало трясти, и у него начались конвульсии. Я подумал, что довел его до инфаркта. Он спросил меня, собираюсь ли я его убить. Умолял не причинять вреда его сыну. Этот человек, который вырывал детей из рук родителей и бросал в огонь, заботился о собственном ребенке, точно мы могли действовать как он, точно мы стали бы убивать детей.

И за исцарапанным деревянным столом в пустынной пивной:

– Мы хотели, чтобы он согласился добровольно вернуться с нами в Израиль. Он, конечно, не желал туда ехать. Он хотел, чтобы его судили в Аргентине или в Германии. Я сказал ему, что это невозможно. Так или иначе, он предстанет перед судом в Израиле. Рискуя карьерой, я разрешил ему выпить немного красного вина и выкурить сигарету. Я не стал пить с убийцей. Я не мог. Я заверил его, что ему будет дана возможность рассказать все, как он считает нужным, что он будет предан настоящему суду с настоящей защитой. Он не питал иллюзий относительно исхода, но возможность объяснить свое поведение миру в какой-то мере привлекала его. Я отметил также то, что он по крайней мере будет знать о грозящей ему смерти, в чем он отказывал миллионам, шагавшим в раздевалки и газовые камеры под звуки музыки, исполняемой Максом Клайном. Он подписал свои показания, поставил на них дату, как добрый германский бюрократ, и дело было сделано.

Габриель внимательно слушал, подняв воротник пальто, засунув руки в карманы. А Шамрон от Адольфа Эйхманна перешел к Эриху Радеку.

– У тебя есть преимущество, так как ты однажды уже видел его лицом к лицу в кафе «Централь». Я же видел Эйхманна лишь издали, когда мы следили за его домом и планировали захват, но я никогда не разговаривал с ним и даже не стоял рядом. Я знал в точности, какого он роста, но не мог себе представить, как это произойдет. Я представлял себе звук его голоса, но в действительности не знал его. А ты знаешь Радека, но, к сожалению, и он немного знает про тебя благодаря Манфреду Круцу. А хотелось бы ему знать больше. И он будет чувствовать себя незащищенным и уязвимым. Он попытается уравнять позиции игроков, задавая тебе вопросы. Захочет знать, почему ты преследуешь его. Ни при каких обстоятельствах не вступай с ним в разговор. Помни: Эрих Радек был не охранником в лагере и не механиком в газовых камерах. Он был СД, человек, умело проводивший допросы. И он попытается использовать это свое умение в последний раз, чтобы избежать своей участи. Не играй ему на руку. Теперь все возложено на тебя. Он попытается найти способ, как все перевернуть.

Габриель опустил глаза, словно читал услышанное, выбитое на столе.

– Так почему Эйхманн и Радек заслуживают судебных процессов, – произнес наконец он, – а палестинцы из «Черного Сентября» – всего лишь мести?

– Из тебя вышел бы хороший ученый-талмудист, Габриель.

– А вы увиливаете от ответа на мой вопрос.

– Конечно, в нашем решении преследовать террористов «Черного Сентября» была в известной мере чистая месть, но было в этом нечто большее. Они представляли для нас постоянную угрозу. И если бы мы не убили их, они убили бы нас. Это была война.

– Почему было не арестовать их, не предать суду?

– Чтобы они могли изливать свою пропаганду на израильском суде? – Шамрон медленно покачал головой. – Они этим уже занимались… – он поднял руку и указал на башню над Олимпийским парком, – прямо тут, в этом городе, перед всеми камерами мира. И мы не собирались давать им новую возможность оправдать убийство невинных людей.

Он опустил руку и пригнулся к столу. Вот тут он и сообщил Габриелю о пожеланиях премьер-министра. Дыхание морозным туманом вырывалось из его рта, когда он говорил.

– Я вовсе не хочу убивать старика, – сказал Габриель.

– Он не старик. Он носит одежду старого человека и прячется за лицом старика, но он по-прежнему Эрих Радек, чудовище, которое убило десять человек в Аушвице только потому, что они не смогли назвать сонату Брамса. Чудовище, которое убило двух девочек у польской дороги, потому что они не стали отрицать того, что в Биркенау творятся жестокости. Чудовище, которое вскрыло могилы миллионов и подвергло их трупы последнему унижению. Старость не дает прощения подобным грехам.

Габриель поднял глаза и встретился взглядом с Шамроном.

– Я знаю, что он чудовище. Я только не хочу убивать его. Я никого не хочу убивать.

– В таком случае будь готов сразиться с ним. – Шамрон взглянул на свои ручные часы. – Я приведу кое-кого, кто поможет тебе подготовиться. Собственно, он скоро должен появиться.

– Почему вы говорите мне об этом только сейчас? Я считал, что это я принимаю все оперативные решения.

– Так оно и есть, – сказал Шамрон. – Но порой мне надо показать тебе путь. Старики для этого и существуют.


Ни Габриель, ни Шамрон не верили в предвестия или дурные приметы. Если бы они верили, то операция, которая привела Мордехая Ривлина из «Яд Вашема» на конспиративную квартиру в Мюнхене, заставила бы их усомниться в способности команды выполнить стоявшую перед ними задачу.

Шамрон хотел иметь Ривлина в команде и втихую довел это до его сведения. К несчастью, на бульваре Царя Саула сделать это поручили паре недоучек, только что вышедших из академии, оба были явно семитской внешности. Они решили переговорить с Ривлином, когда он шел из «Яд Вашема» на свою квартиру близ рынка Иегуды. Ривлин, выросший в Бруклине, в районе Бенсонхерст, шагая по улицам, никогда не терял бдительности. Поэтому он быстро заметил, что за ним следуют двое в автомобиле. Он решил, что это смертники из Хамаса или пара уличных преступников. Когда машина остановилась рядом с ним и один из пассажиров сказал, что хочет с ним поговорить, Ривлин бросился бежать. Ко всеобщему удивлению, нескладный хромой архивариус оказался нелегкой для поимки дичью и в течение нескольких минут убегал от своих преследователей, пока два агента Конторы не загнали его наконец в угол на улице Бена Иегуда.

Он прибыл на конспиративную квартиру в Лехеле поздно вечером с двумя чемоданами, набитыми исследованиями и жалобой на то, как ему было передано приглашение приехать.

– Да как же вы думаете заграбастать человека вроде Эриха Радека, если вы не можете схватить одного толстого архивариуса? Послушайте, – сказал он, уволакивая Габриеля в заднюю спальню. – Ведь нам придется проделать большую работу, а времени совсем немного.


На седьмой день в Мюнхен прибыл Эдриан Картер. Это была среда; он прибыл на конспиративную квартиру к вечеру, когда начинало темнеть. На паспорте, что лежал в кармане его пальто от Бэрберри, все еще значилось: Брэд Кентуэлл. Габриель с Шамроном только что вернулись после прогулки по Английским садам и были еще в шляпах и шарфах. Габриель отослал остальных членов команды на их позиции в спектакле, так что в конспиративной квартире не было никого из персонала Конторы. Оставался лишь недавно прибывший Мордехай Ривлин. Он встретил заместителя директора ЦРУ в рубашке навыпуск и без ботинок и назвался Яковом. Архивариус хорошо приспособился к дисциплине операции.

Габриель заварил чай. Картер, расстегнув пальто, озабоченно совершил обход квартиры. Он долго простоял перед картами. Картер верил в карты. Карты никогда вам не солгут. Карты никогда вам не скажут того, что вы хотели бы услышать.

– Мне нравится, как вы оборудовали это место, герр Хеллер. – Наконец-то Картер снял пальто. – Неосовременный беспорядок. И запах. Я уверен, что знаю его. Прибыл из «Вайнервальде», что, если не ошибаюсь, немного дальше в этом квартале.

Габриель протянул ему кружку с чаем, через край которой свешивалась ниточка от пакетика.

– Почему вы сюда прибыли, Эдриан?

– Я подумал, что надо заскочить – а вдруг я смогу чем-то помочь.

– Ерунда.

Картер смахнул что-то с дивана и тяжело опустился на него – этакий торговец по окончании долгой и бесполезной поездки.

– По правде говоря, я приехал по просьбе моего директора. Похоже, у моего директора начались серьезные предоперативные судороги. Он считает, что мы выступаем вместе и в ваших руках, ребята, пульт. Он хочет, чтобы Управление участвовало в спектакле.

– Как именно?

– Он хочет знать план игры.

– Вам известен план игры, Эдриан. Я рассказал вам весь план в Виргинии. Ничего не изменилось.

– Я знаю основные моменты плана, – сказал Картер. – А теперь я хотел бы видеть петит.

– По вашим словам выходит, что ваш директор хочет пересмотреть план и списать его.

– Нечто вроде этого. Он хочет также, чтобы мы с Ари стояли в стороне, когда план рухнет.

– А если мы пошлем его к черту?

– Тогда я скажу: пятьдесят на пятьдесят, что кто-нибудь шепотком предупредит Эриха Радека и вы его потеряете. Играйте в одной команде с директором, Габриель. Только так вы сможете заполучить Радека.

– Мы готовы действовать, Эдриан. Сейчас не время помогать советами с седьмого этажа.

Шамрон сел рядом с Картером.

– Если у вашего директора есть хоть одна унция мозгов, он как можно дальше держался бы от всего этого.

– Я пытался объяснить ему это – не такими словами, учтите, но более-менее близкими. Он и слышать не хочет. Он ведь прибыл к нам с Уолл-стрит, наш директор. Он любит считать, что все может заграбастать своими руками и всем командовать. Всегда знал, чем у него занимался каждый отдел. И старается так же править в Управлении. А кроме того, как вам известно, он еще и друг президента. Если вы станете ему перечить, он позвонит в Белый дом, и тогда всему конец.

Габриель взглянул на Шамрона – тот стиснул зубы и кивнул. И Картер получил полный отчет. Шамрон несколько минут продолжал сидеть, но вскоре поднялся и зашагал по комнате – этакий шеф-повар, чьи секретные рецепты передают конкуренту с соседней улицы. Когда изложение было закончено, Картер долго набивал чубук трубки табаком.

– Мне кажется, что вы, джентльмены, готовы, – сказал он. – Чего же вы ждете? Будь я на вашем месте, я бы начал действовать, прежде чем наш директор Длинные руки решит, что он хочет стать частью команды захвата.

Габриель согласился. Он снял телефонную трубку и набрал номер Узи Навота в Цюрихе.

33

Вена – Мюнхен

Клаус Хальдер тихонько постучал в дверь кабинета. Голос по другую сторону двери разрешил ему войти. Он открыл дверь и увидел, что Старик сидит в полутьме, устремив взгляд на мерцающий экран телевизора, а там – собрание в поддержку Метцлера, проходившее в тот день в Граце, обожающие толпы, разговор уже о составе кабинета Метцлера. Старик выключил картинку с помощью пульта и обратил свои голубые глаза на охранника. Хальдер взглянул на телефон. Там мерцал зеленый огонек.

– Кто это?

– Герр Беккер звонит из Цюриха.

Старик снял трубку.

– Добрый вечер, Конрад.

– Добрый вечер, герр Фогель. Извините, что тревожу вас так поздно, но, боюсь, дело не ждет.

– Что-то случилось?

– О нет, как раз наоборот. Учитывая последнее известие о предстоящих выборах в Вене, я решил ускорить подготовку и повести дело так, словно победа Петера Метцлера – это fait accompli.[27]

– Очень разумно, Конрад.

– Я так и думал, что вы согласитесь. У меня здесь несколько документов, требующих вашей подписи. Я подумал, что лучше всего начать нам этот процесс теперь, а не ждать до последнего момента.

– Какого рода документы?

– Мой адвокат сможет объяснить их лучше, чем я. Если вы не возражаете, я хотел бы приехать в Вену для встречи. Это займет у нас не более нескольких минут.

– Как насчет пятницы?

– Пятница вполне подходит, только это будет в конце дня. У меня утром встреча, которую я не могу перенести.

– Скажем, в четыре часа?

– Лучше будет в пять, герр Фогель.

– Хорошо, в пятницу, в пять часов.

– Я буду у вас.

– Конрад?

– Да, герр Фогель.

– Этот адвокат… скажите мне, пожалуйста, как его зовут.

– Оскар Ланге, герр Фогель. Это очень талантливый человек. Я многократно пользовался его услугами в прошлом.

– Я полагаю, он понимает значение слова «дискретность»?

– Дискретность – не то слово, которое может его описать. Вы будете в руках очень способного человека.

– До свидания, Конрад.

Старик повесил трубку и посмотрел на Хальдера.

– Он кого-то привозит с собой?

Медленный кивок.

– В прошлом он всегда приезжал один. Почему он вдруг вздумал привозить помощника?

– Герр Беккер вот-вот получит сто миллионов долларов, Клаус. Если на свете есть человек, которому он может доверять, то это гном из Цюриха.

Охранник направился к двери.

– Клаус?

– Да, герр Фогель?

– Возможно, ты прав. Позвони-ка нашим друзьям в Цюрихе, проверь, слышал ли кто-нибудь из них об адвокате по имени Оскар Ланге.


Часом позже запись разговора с телефона Беккера пошла по надежной трансмиссии из конторы «Беккер-унд-Пуль» в Цюрихе на конспиративную квартиру в Мюнхене. Они прослушали запись один раз, затем снова, затем в третий раз. Эдриану Картеру она не понравилась.

– Вы понимаете, что Радек, положив телефонную трубку на рычаг, тотчас снова снял ее и позвонил в Цюрих, проверяя Оскара Ланге. Надеюсь, вы это учли.

Шамрона, казалось, разочаровал Картер.

– Вы что, думаете, Эдриан, мы никогда прежде не делали ничего подобного? Мы – малые дети, которым надо все подсказывать?

Картер поднес спичку к трубке и выдохнул дым в ожидании отклика на свои слова.

– Вы когда-нибудь слышали такое слово sayan? – спросил Шамрон. – Или sayanim?

Картер кивнул, не вынимая трубки изо рта.

– Ваши маленькие волонтеры-помощники, – сказал он. – Клерки в отелях, которые дают вам номера без регистрации. Агенты по аренде машин, которые дают вам машины без записи. Доктора, которые лечат ваших агентов, когда они бывают ранены и это может вызвать трудные вопросы. Банкиры, которые дают вам срочные кредиты.

Шамрон кивнул.

– Мы – маленькая разведслужба: всего тысяча двести сотрудников. Мы никогда не могли бы делать то, что мы делаем, без помощи sayanim. Они – одна из положительных черт диаспоры, это моя личная армия маленьких волонтеров-помощников.

– А Оскар Ланге?

– Он цюрихский адвокат по налогам и недвижимости. Он также втихую еврей. И не рекламирует этого в Цюрихе. Года два-три назад я пригласил Оскара поужинать в маленький, тихий ресторанчик на озере и прибавил его к моему списку помощников. На прошлой неделе я попросил его об услуге. Я хотел одолжить его паспорт и его кабинет и попросил его исчезнуть на пару недель. Когда я сказал ему, зачем мне это нужно, он охотно согласился помочь. Он даже хотел сам поехать в Вену и помочь захватить Радека.

– Надеюсь, он в надежном месте?

– Можно так сказать, Эдриан. Он в этот момент находится на конспиративной квартире в Иерусалиме.

Шамрон протянул руку к плейеру, нажал на «Перемотку», затем на «Стоп», затем на «Пуск».

«Как насчет пятницы?»

«Пятница вполне подходит, только это будет в конце дня. У меня утром встреча, которую я не могу перенести».

«Скажем, в четыре часа?»

«Лучше будет в пять, герр Фогель».

«Хорошо, в пятницу, в пять часов».

Стоп.

* * *

Мордехай Ривлин на другое утро выехал из конспиративной квартиры и вернулся в Израиль рейсом компании «Эль-Аль» с «няней» из Конторы, сидевшим рядом с ним. Габриель оставался на месте до четверга, когда в семь часов вечера фургон «фольксваген» с двумя парами лыж на крыше остановился перед квартирой и водитель дважды нажал на клаксон. Габриель сунул свою «беретту» за пояс брюк. Картер пожелал ему удачи; Шамрон поцеловал его в щеку и отправил в путь.

Шамрон раздвинул занавеси и выглянул на темную улицу. Габриель появился из прохода и подошел к окошку водителя. После минуты переговоров дверца открылась и появилась хорошенькая женщина. Кьяра. Она обошла фургон спереди и ненадолго появилась в свете фар, прежде чем залезть на сиденье для пассажира.

Фургон отъехал от тротуара. Шамрон проследил за ним взглядом, пока малиновые хвостовые огни не исчезли за углом. Он не сдвинулся с места. Ожидание. Вечное ожидание. Внезапно он увидел в окне мужчину, прикованного к кровати, с темными очками на глазах, хотя вместо Эйхманна это был Габриель. Картер протянул Шамрону чашку с чаем. Шамрон щелкнул зажигалкой – облачко дыма затуманило стекло.

34

Цюрих

В пятницу, ровно в четыре минуты второго, Конрад Беккер и Узи Навот вышли из конторы компании «Беккер-унд-Пуль». Наблюдатель Конторы позвонил Залману, сидевшему на противоположной стороне Тальштрассе в сером «фиате», сообщил время, а также погоду – дождь лил как из ведра – и передал все это Шамрону в Мюнхен, на конспиративную квартиру. Беккер был одет как для похорон: в сером полосатом костюме и черном галстуке. А Навот, подражая Оскару Ланге в его манере одеваться, был в блейзере от Армани и соответствующей ярко-голубой рубашке и галстуке. Беккер вызвал такси, чтобы ехать в аэропорт. Шамрон предпочел бы частную машину с водителем из Конторы, но Беккер всегда ездил в аэропорт на такси, и Габриель хотел, чтобы его привычки не нарушались. Так что это было обычное городское такси с иммигрантом-турком за рулем, которое и вывезло их из центра Цюриха и провезло по затянутой туманом приречной долине в аэропорт «Клотен», а наблюдатель Шамрона следовал за ними.

Вскоре они столкнулись с первой накладкой. Над Цюрихом появился холодный фронт, превратив дождь в крупу и ледышки и вынудив начальство в аэропорту «Клотен» временно прекратить полеты. Рейс 1578 швейцарских международных воздушных сообщений, направлявшийся в Вену, был вовремя загружен, затем застыл неподвижно на бетонированной полосе. Шамрон и Эдриан Картер, следившие за ситуацией по компьютерам в мюнхенской конспиративной квартире, стали обсуждать, что делать. Надо ли сказать Беккеру, чтобы он позвонил Радеку и предупредил об отсрочке? Что, если у Радека есть другие планы и он решит отменить встречу и перенесет ее на другое время? Команды и машины находились на старте, готовые двинуться в путь. Временная задержка может поставить под угрозу безопасность операции. Ждем, посоветовал Шамрон, и они стали ждать.

К 2.30 погода улучшилась. «Клотен» снова открыли, и рейс 1578 занял свое место в веренице самолетов в конце взлетно-посадочной полосы. Шамрон сделал подсчеты. Лететь до Вены меньше девяноста минут. Если они вскоре взлетят, то все равно вовремя будут в Вене. В 2.45 самолет взлетел, и сложная ситуация рассосалась. Шамрон передал команде приема в венском аэропорту «Швехат», что пакет находится в пути.

Из-за бури над Альпами полет в Вену оказался куда более тряским, чем хотелось бы Беккеру. Стремясь успокоить нервы, он выпил три бутылочки «Столичной» и дважды ходил в туалет – все это было отмечено Залманом, сидевшим на три ряда позади него. А Навот, олицетворение сосредоточенности и спокойствия, смотрел из окошка на черные тучи и не притрагивался к своей минеральной воде.

Они приземлились в «Швехате» через несколько минут после четырех, в грязно-серых сумерках. Залман тенью следовал за ними по аэропорту в направлении таможни. Беккер еще раз сходил в туалет. И Навот еле заметным движением глаз велел Залману последовать за ним. Воспользовавшись уборной, банкир целых три минуты провертелся перед зеркалом – слишком уж долго, подумал Залман, для человека, у которого почти нет волос. Наблюдатель подумал даже пнуть Беккера в щиколотку, чтобы он сдвинулся с места, потом решил: пусть делает как знает. В конце-то концов, он ведь всего лишь любитель, действующий под принуждением.

Пройдя паспортный контроль, Беккер и Навот направились в зал прилета. Там, среди толпы, возвышался специалист по наблюдению по имени Мордехай. Он был в мятом черном костюме и держал картонку с надписью «Баер». Его машина, большой черный «мерседес», стояла на краткосрочной стоянке. В двух шагах от нее находилась серебряная «ауди» с открывающейся вверх задней дверцей. Ключи были в кармане у Залмана.

Залман избегал их по пути в Вену. Он позвонил на мюнхенскую конспиративную квартиру и в нескольких тщательно подобранных словах дал знать Шамрону, что Навот и Беккер прибыли вовремя и направляются к цели.

К 4.45 Мордехай достиг центра города. В 4.50 он пересек границу Пятого округа и стал пробираться сквозь поток транспорта часа пик по Виднер-Хауптштрассе. Через несколько быстрых поворотов в узких боковых улочках он добрался до выезда на Штёббергассе. Залман подвел машину к тротуару и стал наблюдать, как «мерседес» проехал последние несколько метров и остановился у нарядных чугунных ворот Эриха Радека.


– Помигайте фарами, и охранник впустит вас.

Беккер дал команду, и Мордехай сделал, как было велено. В течение нескольких напряженных секунд ворота оставались неподвижны, потом раздалось резкое металлическое лязганье и со скрежетом включился мотор. Ворота медленно открылись, и у входной двери появился охранник Радека – яркий свет люстры создал ореол вокруг его головы и плеч. Мордехай, не желая показать излишнюю нервозность, дождался, пока ворота полностью не открылись, и лишь тогда въехал на маленькую закругленную подъездную дорогу.

Первым из машины вылез Навот, затем Беккер. Банкир пожал охраннику руку и представил своего спутника:

– Мой помощник из Цюриха, герр Оскар Ланге.

Охранник кивнул и жестом предложил им войти. Дверь за ними закрылась.

Мордехай взглянул на свои часы: 4.58. Он взял свой мобильник и набрал номер в Вене.

– Я опоздаю к обеду, – сказал он.

– Все в порядке?

– Да, – сказал он. – Все отлично.


Через несколько секунд на экране компьютера Шамрона вспыхнул сигнал, что Беккер и Навот вошли внутрь дома № 22 на Штёббергассе. Шамрон взглянул на свои часы.

– Сколько времени вы им дадите? – спросил Картер.

– Пять минут, – сказал Шамрон, – и ни секундой больше.


Черная «ауди» с высокой антенной на корпусе была припаркована на расстоянии двух-трех улиц от Штёббергассе, на краю маленькой зеленой площади. Залман припарковался позади нее. Он вылез из машины и как можно небрежней подошел к дверце «ауди» со стороны пассажирского сиденья. Водитель перегнулся и открыл ему дверцу. Звали его Одед – это был плотный мужчина с мягкими карими глазами и сплющенным носом борца. Пара больших умелых рук спокойно лежала на руле. Залман слышал, как он размеренно дышит, словно доктор выслушивает его легкие стетоскопом. Старается успокоиться. Залман был в более выгодном положении: ему удалось днем немного пошевелиться. Одед же сидел на конспиративной квартире в Вене и лишь раздумывал о том, какие могут быть последствия от провала. Не спуская рук с руля, он повернул запястье и посмотрел на светящийся циферблат своих часов. На сиденье рядом с ним лежал мобильник с открытой связью на Мюнхен. Оба молчали и ждали, когда раздастся голос Шамрона и прикажет им вступить в битву.


Шоссе Е-461 ведет на север из Вены. Всего в двадцати пяти милях от нее проходит граница Чешской республики. Там есть переход, обычно обслуживаемый двумя пограничниками, которые не очень стремятся покидать свой пост, чтобы хотя бы мимолетно осмотреть проезжающие машины. Транспорт из Австрии обычно принимают с распростертыми объятиями.

В нескольких милях, на территории Чешской республики, австрийская равнина наталкивается на горы Южной Моравии. В этих горах разместился древний город Микулов, пограничный городок, в котором царит приграничная атмосфера. Это соответствовало и настроению Габриеля. Он стоял у средневекового стального парапета, окружающего старый город, под холодным дождем, который, точно слезы, стекал по его непромокаемой куртке. Он смотрел по склону вниз, в направлении границы. В темноте виден был лишь свет фар машин, двигавшихся по шоссе, – белые огни в его направлении, красные огни, убегающие к границе Австрии.

Где-то там, как раз по другую сторону границы, на краю леса, близ деревни Пойсдорф стоит фургон «фольксваген» и за рулем его – Кьяра. Последнее звено в цепи. То звено, что отдаст Эриха Радека в руки Габриеля.

Он взглянул на свои часы: 5.01 дня. Они теперь уже в вилле Радека. Габриель представил себе, как открывают «дипломаты», разливают кофе и вино. А потом перед его взором возникла другая картина – череда женщин в сером, пробирающихся по заснеженной дороге, пропитанной кровью. И его мать, по щекам которой катятся ледяные слезы.

«Что ты расскажешь своему ребенку про войну, еврейка?»

«Правду, герр штурмбаннфюрер. Я расскажу моему ребенку правду».

«Никто не поверит тебе».

Она, конечно, не рассказала ему правды. Вместо этого она изложила правду на бумаге и заперла эту бумагу в архивах «Яд Вашема». Возможно, «Яд Вашем» – наилучшее для этого место. Возможно, есть такая жуткая правда, что лучше оставить ее в архиве ужасов, закрытом для не прошедших вакцинацию. Мама была не в состоянии рассказать ему, что была жертвой Радека, как и Габриель никогда не мог сказать ей, что он – палач, работающий на Шамрона. Хотя она всегда это знала. Она знала, как выглядит лицо смерти, и она видела смерть в глазах Габриеля.

Телефон в кармане его куртки тихо завибрировал у бедра. Он медленно поднес аппарат к уху и услышал голос Шамрона, сообщивший ему, что игра началась. Габриель опустил телефон в карман и постоял с минуту, глядя на фары, плывшие к нему по черной австрийской долине.

– Что ты скажешь ему, когда увидишь его? – спросила ранее Габриеля Кьяра.

«Правду, – подумал сейчас Габриель. – Я скажу ему правду».

И он зашагал вниз по узким, выложенным камнем улицам древнего города в темноту.

35

Вена

Узи Навот кое-что понимал в обысках. Тот, что провел Клаус Хальдер, был тщательным и высокопрофессиональным. Их заставили вывернуть карманы, проверили все конечности и расчленили хорошо отрегулированный магнитометр. Последним объектом интереса были «дипломаты». Папки были открыты, все страницы перелистаны, с ручек сняты колпачки и обследованы. Проведя досмотр, Хальдер щелкнул замками и вручил каждый «дипломат» своему владельцу.

– Герр Фогель ждет вас в гостиной, – сообщил охранник. – Пожалуйста, следуйте за мной.

Они вошли в гостиную через двойные двери цвета топленых сливок. Охранник отступил в сторону, и показался Радек, который сидел у огня в пиджаке «в елочку» и галстуке ржавого цвета. Он приветствовал гостей наклоном узкой головы, но даже не попытался встать. Навот понял, что этот человек привык принимать гостей сидя.

Беккер приблизился к нему вместе с Навотом, шедшим у его плеча. Охранник взял каждую створку двери в руку и сдвинул их, словно камергер, закрывающий хозяина на ночь в Спальне.

Беккер пожал Радеку руку. Навот читал досье Радека и свидетельство матери Габриеля Аллона. Он не хотел пожимать руку убийце, но выбора не было. Несмотря на возраст, рукопожатие у Радека было твердым и руки не дрожали. Его голубые глаза все время сверлили Навота. Рукопожатие было проверочным. Навоту показалось, что он прошел испытание.

Радек движением пальцев указал на пустые кресла, затем рука его вернулась к напитку, стоявшему на ручке его кресла, и он начал вертеть стакан туда-сюда – два поворота направо, два налево.

– Я слышал очень хорошие отзывы о вашей работе, герр Ланге, – неожиданно произнес он.

– Это все вранье, уверяю вас, герр Фогель.

– Вы слишком скромны. – И он крутанул стакан. – Вы выполнили кое-какую работу для одного моего знакомого несколько лет назад – джентльмена по имени Хельмут Шнайдер.

«И вы пытаетесь расставить мне западню», – подумал Навот. Он подготовился к подобному. Настоящий Оскар Ланге дал ему список своих клиентов за последние десять лет, и Навот запомнил его. Имя Хельмута Шнайдера там не фигурировало.

– У меня было много хороших клиентов за последние несколько лет, но, боюсь, фамилии Шнайдер нет среди них. Возможно, ваш знакомый спутал меня с кем-то.

Навот опустил глаза, щелкнул замками своего «дипломата» и поднял крышку. Когда он снова взглянул на Радека, его голубые глаза были устремлены на Навота, и он крутил напиток на ручке кресла. В глазах Радека была пугающая неподвижность. Такое было впечатление, будто охотник изучает дичь.

– Возможно, вы правы. – Примирительный тон Радека никак не соответствовал выражению его лица. – Он сказал, что вам нужна моя подпись под некоторыми документами, связанными с ликвидацией счета.

– Да, это так.

Навот достал из своего «дипломата» папку и поставил «дипломат» на пол у своих ног. Радек проследил за передвижением «дипломата», затем взгляд его снова обратился к лицу Навота. Навот поднял обложку папки и посмотрел на Радека. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то, но тут на антикварном письменном столе в нескольких шагах от них зазвонил телефон. Это был резкий электронный звук, и чувствительным ушам Навота показался вскриком на кладбище. А Радек, казалось, не слышал звонка. Его глаза были выжидающе устремлены на лицо Навота. Телефон снова зазвонил. Зазвучал третий звонок, но был заглушен на половине вскрика, и послышался баритон Клауса, охранника, эхом отдавшийся среди стен.

Навот достал из папки первый документ и пригнулся в кресле, чтобы показать его Радеку. Австриец был теперь явно чем-то отвлечен, взгляд его уже не был таким пристальным. Он слушал своего охранника, говорившего ему что-то из соседней комнаты.

– Вот это первый документ, герр Фогель, – сказал Навот, но Радек поднял указательный палец руки, державшей напиток, и Навот умолк.

В коридоре послышались шаги, затем звук открываемых дверей. Охранник вошел в комнату и подошел к Радеку.

– Это Манфред Круц, – произнес он шепотом, словно в церкви. – Он хочет сказать вам несколько слов. Говорит, это срочно и не может ждать.

Эрих Радек медленно поднялся с кресла и подошел к телефону.


– Вы застали меня в середине важной встречи, Манфред.

– Я понимаю, но дело не ждет.

– А что такое?

– Израильтяне.

– А что с ними?

– У меня есть данные разведки, которые говорят о том, что в последние несколько дней в Вене собралась большая группа израильских оперативников, чтобы захватить вас.

– Насколько вы уверены в том, что ваши разведданные точны?

– Настолько уверен, что пришел к выводу: вам небезопасно оставаться в вашем доме. Я хочу, чтобы вы немедленно оттуда уехали. Я посылаю отряд полицейских, чтобы забрать вас и отвезти в безопасное место.

– Никто не может проникнуть сюда, Манфред. Просто поставьте вооруженного охранника у дома.

– Мы имеем дело с израильтянами, герр Фогель. Я хочу, чтобы вы не оставались в доме.

– Ну хорошо, если вы так настаиваете, но скажите вашему отряду, чтобы они не вмешивались. Клаус вполне справится.

– Одного охранника недостаточно. Я отвечаю за вашу безопасность, и я хочу, чтобы вы находились под защитой полиции. Боюсь, я вынужден настаивать. Разведданные, которые я имею, весьма специфичны.

– Когда ваши офицеры прибудут сюда?

– В любую минуту. Будьте готовы к переезду.

Эрих Радек положил трубку и посмотрел на двух мужчин, сидевших у огня.

– Извините, джентльмены, но, боюсь, у меня возникла чрезвычайная ситуация. Нам придется закончить эти дела в другое время. – И он повернулся к своему охраннику. – Открой ворота, Клаус, и подай мне пальто. Немедля.


Механизм передних ворот включился. Для Мордехая, сидевшего за рулем «мерседеса», открытие задвижек прозвучало как оружейный залп. Он посмотрел в зеркальце заднего вида и увидел машину, сворачивавшую на дорогу, ведущую с улицы. Она остановилась позади него с резким скрежетом тормозов. Двое мужчин. На крыше крутятся синие огни. Мужчины выскочили каждый из своей дверцы и одним прыжком одолели ступени входа. Мордехай протянул руку вниз и медленно повернул ключ зажигания.


Эрих Радек вышел в коридор. Навот спрятал документы в свой «дипломат» и поднялся. А Беккер словно застыл в своем кресле. Навот просунул пальцы банкиру под мышки и поднял его на ноги.

Они вышли вслед за Радеком в коридор. Синие огни отражались вспышками на стенах и потолке. Радек стоял рядом с охранником и спокойно говорил что-то ему на ухо. Охранник держал его пальто и был заметно напряжен. Помогая Радеку надеть пальто, он впился взглядом в глаза Навота.

Стук в дверь – два резких звука, эхом прозвучавшие под высоким потолком и отдавшиеся среди мраморных стен коридора. Охранник выпустил из рук пальто Радека и повернул замок на двери. Двое мужчин в костюмах обошли его и вошли в дом.

– Вы готовы, герр Фогель?

Радек кивнул, затем повернулся и еще раз посмотрел на Навота и Беккера.

– Опять-таки примите, пожалуйста, мои извинения, джентльмены. Мне ужасно неприятно причинять вам это неудобство.

Радек повернулся к двери вместе со стоявшим рядом с ним Клаусом. Один из офицеров преградил ему дорогу и положил руку на грудь охранника. Охранник сбросил ее.

– Да вы что? Герр Круц дал нам совершенно точные указания. Мы берем под свою защиту только герра Фогеля.

– Круц никогда не отдал бы такого приказа. Он знает, что я иду туда, куда идет он. Так всегда было.

– Извините, но таков данный нам приказ.

– Покажите мне ваши жетоны и документы.

– Нет времени этим заниматься. Прошу, герр Фогель. Поехали.

Охранник отступил на шаг и сунул руку за борт куртки. А Навот, пока они переговаривались, осторожно продвинулся вперед и теперь стоял всего в двух-трех футах позади охранника.

Как только появился револьвер, Навот ринулся к охраннику. Левой рукой он схватил его за запястье и повернул оружие ему в живот. А правой со всего размаха нанес ему два сильнейших удара по затылку. От первого удара Хальдер зашатался; от второго у него подкосились колени. Рука разжалась, и «глок» с грохотом упал на мраморный пол.

Радек посмотрел на револьвер и на секунду подумал было подобрать его. Но вместо этого повернулся, кинулся к открытой двери в свой кабинет и с грохотом захлопнул ее.

Навот попробовал ее открыть. Заперта.

Отступив на несколько шагов, он ударил плечом в дверь. Дерево раскололось, и он влетел в затемненную комнату. Поднявшись на ноги, он увидел, что Радек уже сумел отодвинуть стенку фальшивого книжного шкафа и стоит в маленьком, величиной с телефонную будку, лифте.

Навот бросился туда, когда дверца лифта начала закрываться. Он сумел всунуть в кабину обе руки и схватить Радека за отвороты пальто. Дверца ударила в левое плечо Навота, а Радек схватил его за запястья и постарался отцепить руки от своего пальто, но Навот крепко держал его.

На помощь пришли Одед с Залманом. Залман, более высокий из двоих, протянул руку поверх головы Навота и потянул на себя дверцу. Одед, проскользнув между ног Навота, потянул снизу. Под таким натиском дверца наконец снова раскрылась.

Навот вытащил Радека из лифта. Теперь уже было не время увиливать и обманывать. Навот зажал рукой рот старику, Залман схватил его за ноги и приподнял с пола. Одед нашел выключатель и потушил люстру.

Навот взглянул на Беккера:

– Идите в машину. Да двигайтесь же, идиот.

Они снесли Радека по лестнице к «ауди». Радек старался сбросить руку Навота со своего рта. И отчаянно молотил ногами. Навот слышал, как ругался себе под нос Залман. Почему-то даже в разгар сражения он умудрялся ругаться по-немецки.

Одед распахнул заднюю дверцу машины, затем обежал ее и сел за руль. Навот пихнул Радека головой вперед в заднюю часть машины и пристегнул к сиденью. Залман, в свою очередь, забрался внутрь и закрыл дверцу. Последним покинул дом Мордехай – он закрыл переднюю дверь, затем сел за руль «мерседеса». Беккер устроился на заднем сиденье.

«Мерседес» рванул вперед и выехал на улицу, «ауди» следовала за ним. Неожиданно тело Радека вдруг замерло. Навот убрал руку с его рта, и австриец стал жадно глотать воздух.

– Вы причиняете мне боль, – сказал он. – Я дышать не могу.

– Я оставлю вас в покое, но вы должны обещать мне вести себя как следует. Никаких больше попыток к бегству. Обещаете?

– Просто оставьте меня в покое. Вы же все кости мне переломаете, дурак.

– И переломаю, старина. Только окажите мне сначала любезность. Сообщите, пожалуйста, ваше имя.

– Вы отлично знаете мое имя. Меня зовут Фогель. Людвиг Фогель.

– Нет, нет, не это имя. Ваше настоящее имя.

– Это и есть мое настоящее имя.

– Хотите ли вы сесть и выехать из Вены как мужчина, или мне все время придется сидеть на вас?

– Я хочу сесть. Вы причиняете мне боль, черт побери!

– Тогда скажите мне ваше имя.

С минуту он молчал, затем пробормотал:

– Мое имя – Радек.

– Извините, но я не расслышал. Пожалуйста, не скажете ли вы ваше имя еще раз? На этот раз погромче.

Фогель сделал большой глоток воздуха, и тело его словно окаменело – как будто он встал по стойке «смирно», а не лежал на заднем сиденье машины.

– Меня зовут… штурмбаннфюрер… Эрих… РАДЕК!


В мюнхенской конспиративной квартире на экране компьютера Шамрона появилось сообщение: «Пакет получен».

Картер хлопнул Шамрона по спине:

– Чтоб я провалился! Они зацапали его. Они действительно его зацапали.

А на лице Шамрона отражалось лишь напряжение.

– Зацапать человека – это всегда самая легкая часть операции, Эдриан. А вот вывезти – совсем другое дело.

Шамрон встал и подошел к карте. Двадцать пять миль до чешской границы. «Мчись, Одед, – подумал он. – Мчись так, как ты никогда еще в жизни не ездил».

36

Вена

Одед раз десять уже совершал подобную поездку, но никогда еще вот так, – никогда с сиреной и синими огнями, сверкающими на крыше, и никогда так, чтобы глаза Эриха Радека в зеркальце обратного вида смотрели прямо в его глаза. Выехав из дома Радека в Пятом округе, он направился на запад к Вэрингер-Гюртель, затем на северо-восток через Дунай и самые дальние окраины города. Вечерний поток транспорта не ослабевал, но ни разу не был настолько густым, чтобы его машине с сиреной и сверкающими огнями не давали проехать. Дважды Радек взбунтовывался. И всякий раз его безжалостно усмиряли Навот и Залман.

Теперь они мчались на север по шоссе Е-461. Транспортные потоки Вены остались позади, шел сильный дождь и замерзал на краях ветрового стекла. «Дворники» у Одеда работали вовсю. Мимо пролетела надпись: «Чешская республика – 22 км».

Навот долго смотрел через плечо, затем на иврите велел Одеду заглушить сирену и потушить огни. Они погрузились во тьму, – единственным звуком было шуршание шин по мокрому асфальту, этот звук да еще тяжелое дыхание Эриха Радека.

– Куда мы едем? Куда вы меня везете? Куда?

Навот потерял счет тому, сколько раз Радек задавал этот вопрос. Вот и сейчас Навот снова пропустил это мимо ушей. Его так и подмывало заткнуть кляпом Радеку рот, но Габриель дал на этот счет совершенно точные инструкции. «Пусть задает вопросы, пока не посинеет, – сказал Габриель. – Только не давай ему почувствовать удовлетворение от полученного ответа. Пусть его гложет неуверенность. Так поступил бы он, если бы мы поменялись ролями».

Итак, Навот смотрел в окно, а они проносились сквозь одно селение за другим: Мистельбах, Вильферсдорф, Эрдберг… Залман понимал, о чем он думает. Навота тревожил охранник Радека. Если бы пришлось все сделать заново, думал Навот, он ликвидировал бы охранника. Навечно.

Перед ними возникло селение Пойсдорф. Одед промчался сквозь селение, затем свернул на двухполосную дорогу и поехал по ней на восток по ущелью, поросшему покрытыми снегом соснами.

– Куда мы едем? Куда вы меня везете?

Навот больше не в состоянии был молча выносить его вопросы.

– Мы едем домой, – буркнул он. – И вы едете с нами.


Клаус Хальдер открыл один глаз, потом второй. Стояла абсолютная тьма. С минуту он полежал неподвижно, стараясь определить положение своего тела. Он упал вперед, прижав руки к бокам. Его правая щека лежала на холодном мраморе. Такое было впечатление, точно он лежит на глыбе льда. Он попытался приподнять голову. Невероятная боль прокатилась по его шее. Теперь он все вспомнил – вспомнил, когда это произошло. Он потянулся к своему револьверу, и тут его дважды ударили сзади. Это был Оскар Ланге, адвокат из Цюриха. Ланге явно был не просто адвокат. Он был соучастником операции, как с самого начала и опасался Хальдер.

Он рывком поднялся на колени и привалился спиной к стене. Закрыл глаза и подождал, пока комната не перестанет крутиться, затем потер затылок. На нем была шишка величиной с яблоко. Он поднял левое запястье и, прищурясь, посмотрел на светящийся циферблат своих часов: 5.37. Когда же это произошло? Через несколько минут после пяти – самое позднее в 5.10. Если только их не ждал вертолет на Штефанплац, можно считать, что они все еще в Австрии.

Он похлопал по правому карману своей спортивной куртки и обнаружил, что его мобильник все еще там. Он вытащил телефон и набрал номер.

– Круц.

– Они забрали его. – Усилие, которого ему стоило произнести эти слова, вызвало острую головную боль. – Они забрали Старика.

– Как это случилось?

– Они явились в дом в одежде офицеров Государственной полиции. Сказали, что берут его под опеку по вашим указаниям. Банкиры Старика…

– По моим указаниям?! – воскликнул Круц. – Да о чем ты говоришь?

Хальдер начал было говорить ему про телефонный звонок, но Круц оборвал его:

– Когда это случилось?

– Самое большее полчаса назад, а может, немного меньше.

– Сколько было машин?

– Лимузин «мерседес» и «ауди», выглядевшая так, будто это непомеченная машина Госполиции. Я полагаю, что Старик – в «ауди».

– Ты запомнил регистрационные номера?

– Я могу проверить по видеокамере.

– Так сделай это. А сколько человек в команде захвата?

– Четверо, насколько я могу судить. Адвокат, именовавший себя Оскаром Ланге, двое агентов, выступавших в роли госполицейских, и шофер «мерседеса».

– Все мужчины?

– Да.

– Сообщи мне регистрационные номера.

* * *

Манфред Круц с грохотом опустил трубку на рычаг и стал думать, что делать. Само собой разумеется, следовало подать сигнал тревоги, предупредить все полицейские отряды в стране, что Старик захвачен израильскими агентами, перекрыть границу и закрыть аэропорт. Это очевидно, но очень опасно. Подобные действия вызовут множество неприятных вопросов: почему выкрали герра Фогеля? Кто он на самом деле?

Израильтяне знали ответы на эти вопросы, и даже если Круц сумеет их задержать, разоблачения хлынут потоком. Кандидатура Петера Метцлера пойдет под откос, как и карьера Круца. Даже в Австрии подобные дела живут своей жизнью, и Круц видел их достаточно, чтобы знать, что расследование не завершится Фогелем.

Израильтяне понимали, что у него будут связаны руки, и они хорошо выбрали момент. Круцу надо было придумать какой-то обходной путь для вмешательства, какой-то способ помешать израильтянам. Он взял телефонную трубку и набрал номер.

– Это Круц. Американцы сообщили нам, что, как им известно, команда «Аль-Кайеды», возможно, будет сегодня вечером пересекать страну на автомобиле. Они подозревают, что члены «Аль-Кайеды» могут ехать с сочувствующими им европейцами, чтобы лучше слиться с окружающими. В данный момент я включаю сигнал тревоги в связи с появлением террористов. Увеличьте охрану границ, аэропортов и железнодорожных вокзалов до категории два.

Круц опустил на рычаг трубку и посмотрел в окно. Он бросил Старику спасательную веревку. И подумал: будет ли тот в состоянии схватить ее. Круц понимал, что если он преуспеет, то вскоре перед ним возникнут новые проблемы – как быть с израильской группой захвата. Он сунул руку в нагрудный карман пиджака и вынул кусочек бумаги. Развернул его и с минуту смотрел на номер, написанный паучьим почерком Старика.

«Если я наберу этот номер, кто мне ответит?»

«Насилие».

Манфред Круц потянулся к телефону.


Часовщик со времени своего возвращения в Вену почти не выходил из своего надежного убежища, каким была его маленькая лавка в квартале Штефансдом. Недавно проделанные поездки принесли ему большой набор предметов, требовавших его внимания, в том числе часы в стиле Венского бидермейера, созданные знаменитым венским часовщиком Игнацием Маренцеллером в 1840 году. Шестидесятипятидюймовый футляр красного дерева был в идеальном состоянии, а вот посеребренный циферблат потребовал многих часов реставрации. Собранный вручную бидермейеровский механизм, рассчитанный на 75 дней, лежал разобранный на рабочем столе Часовщика.

Зазвонил телефон. Он приглушил свой переносной плейер, и «Бранденбургский концерт номер 4» Баха заглох до шепота. Выбор Баха был весьма прозаичен, но дело в том, что Часовщик считал педантизм Баха идеальным аккомпанементом для работы по разбору и восстановлению антикварных часов. Он левой рукой взялся за трубку. Вдоль всей руки пробежала волна боли – напоминание о пережитом в Риме и Аргентине. Он поднес трубку к правому уху и зажал ее плечом.

– Да, – безразличным тоном произнес он. Руки его уже снова работали.

– Ваш номер дал мне наш общий друг.

– Понятно, – произнес Часовщик, ничем не выдавая себя. – Чем могу быть вам полезен?

– Помощь нужна не мне. Она нужна нашему другу.

Часовщик положил инструмент.

– Нашему другу? – переспросил он.

– Да, человеку со Штёббергассе. Я полагаю, вы знаете того, о ком я говорю?

Конечно, Часовщик его знал. Значит, Старик обманул его и дважды поставил в компрометирующую ситуацию. А теперь совершил еще и смертельное оперативное преступление, дав его имя незнакомцу. Он явно попал в беду. Часовщик подозревал, что с этим как-то связаны израильтяне. И решил, что теперь настало очень удобное время, чтобы разорвать отношения со Стариком.

– Извините, – сказал он, – но, видимо, меня с кем-то спутали.

Человек на том конце провода попытался возразить. Но Часовщик повесил трубку и увеличил громкость на своем плейере, так что звуки Баха заполнили мастерскую.


В мюнхенской конспиративной квартире Картер положил телефонную трубку и посмотрел на Шамрона, продолжавшего стоять у карты, представляя себе, как Радек едет на север, к чешской границе.

– Это звонили из нашей венской резидентуры. Они следят за австрийскими коммуникациями. Похоже, Манфред Круц поднял состояние безопасности до категории два.

– До категории два? Что это значит?

– Это значит, что вам придется пережить некоторые неприятности на границе.


Поворот находился в лощине у края замерзшего ручья. Там стояли две машины – «опель» и фургон «фольксваген». За рулем «фольксвагена» сидела Кьяра, приглушив фары, с молчащим мотором. И чувствовала уютную тяжесть лежавшей на ее коленях «беретты». Никаких признаков жизни вокруг – ни света в селениях, ни грохота транспорта на шоссе. Лишь стук ледышек по крыше фургона да свист ветра в высоких елях.

Кьяра обернулась через плечо и посмотрела в глубь «фольксвагена». Он был готов для принятия Радека. Находившаяся сзади складная кровать была разложена. Под кроватью было специально созданное помещение, куда его спрячут при пересечении границы. Ему будет там удобно – куда удобнее, чем он того заслуживает.

Она снова повернулась и посмотрела сквозь ветровое стекло. Видеть особенно было нечего – узкая дорога поднималась во мгле к вершине холма в паре сотен метров впереди. И вдруг возник свет – яркий белый свет, заливший горизонт и превративший деревья в черные минареты. Несколько секунд можно было даже видеть сыпавшиеся с неба льдинки, крутившиеся словно облако насекомых на ветру. Затем появились фары. Машина переехала через холм, и фары ее светили теперь прямо в Кьяру, отбрасывая тени от деревьев в одну сторону, потом в другую. Машина ехала очень быстро, разбрасывая снег. Кьяра обхватила рукой «беретту» и просунула указательный палец под спусковую скобу.

Машина, заскользив, остановилась возле фургона. Кьяра посмотрела на заднее сиденье. Одед сидел за шофером, Залман – за пассажиром, а между ними, застыв точно комиссар, дожидающийся кровавой расправы, сидел убийца. Кьяра перелезла в заднюю часть фургона и в последний раз все проверила.


– Снимайте пальто, – скомандовал Одед.

– Зачем?

– Потому что я так велел.

– Я имею право знать, зачем вам это нужно.

– Никаких прав у вас нет! Делайте, как я говорю.

Радек сидел не двигаясь. Залман потянул за отвороты его пальто, но Старик крепко скрестил руки на груди. Навот тяжело вздохнул. Если старый мерзавец хочет провести последний бой, он его получит. Навот разжал ему руки, а Залман сдернул правый рукав, затем левый. Следом за пальто был снят пиджак «в елочку», затем Залман разорвал рукав его рубашки и обнажил обвислую кожу предплечья. Навот достал шприц и набрал успокоительное.

– Мы это делаем для вашего же блага, – сказал Навот. – Лекарство слабое и очень недолгого действия. Таким образом вы легче перенесете путешествие. Никакой клаустрофобии.

– Я никогда не страдал клаустрофобией.

– Это не имеет для меня значения.

Навот всадил иглу в руку Радека и ввел лекарство. Через две-три секунды тело Радека обмякло, затем голова упала набок, рот раскрылся. Навот открыл дверцу и вылез наружу. Он поддел обмякшее тело Радека под мышки и вытащил его из машины.

Залман взял его за ноги, и они вместе поднесли его, точно мертвого солдата, к «фольксвагену». Кьяра сидела внутри, держа баллон с кислородом и чистую пластиковую маску. Одед с Залманом уложили Радека на пол «фольксвагена», затем Кьяра приложила маску к его рту и носу. Пластик тотчас затуманился, – это указывало на то, что Радек ровно дышит. Кьяра проверила его пульс. Без перебоев и сильный. Они переложили его в тайное помещение и закрыли крышкой.

Кьяра села за руль и включила мотор. Одед захлопнул боковую дверцу и постучал ладонью по стеклу. Кьяра включила скорость и повела фургон назад, к шоссе. Остальные сели в «опель» и последовали за ней.


Пять минут спустя на горизонте, словно прожекторы, появились огни границы. Подъехав ближе, Кьяра увидела небольшую вереницу машин – около шести штук, ожидавших переезда. Здесь было двое пограничников. Они держали фонарики, проверяли паспорта и заглядывали в окна машин. Кьяра посмотрела через плечо. Крышка над тайником была закрыта. Радек лежал тихо.

Машина перед ней прошла досмотр и была пропущена в Чехию. Пограничник жестом велел Кьяре подъехать. Она опустила свое окошко и заставила себя улыбнуться.

– Прошу паспорт.

Она протянула ему документ. Второй офицер подошел к фургону со стороны пассажира, и Кьяра видела, как он провел лучом своего фонарика по внутренности фургона.

– Что-то не так?

Пограничник опустил глаза на ее фотографию и ничего не ответил.

– Когда вы въехали в Австрию?

– Сегодня утром.

– Где?

– Из Италии, в Тарвизио.

Он с минуту сравнивал ее лицо с фотографией в паспорте. Затем открыл переднюю дверцу и велел ей выйти из фургона.


Узи Навот наблюдал за происходящим из «опеля» с переднего пассажирского сиденья. Он посмотрел на Одеда и тихонько ругнулся. Затем набрал на своем мобильнике номер конспиративной квартиры в Мюнхене. Шамрон ответил после первого же звонка.

– У нас проблема, – сказал Навот.


Офицер приказал Кьяре встать перед фургоном. Она попросила разрешения укрыться от дождя под навесом у сторожки.

– Нет, – сказал он, – стойте, где я сказал.

И стал задавать вопросы, светя ей в лицо. Несмотря на яркий свет, она увидела, как второй пограничник открыл боковую дверцу «фольксвагена». Но заставила себя смотреть на того, кто ее допрашивал. Кьяра пыталась не думать о «беретте», приставленной к ее спине. Или о Габриеле, ожидавшем их по другую сторону границы, в Микулове. Или о Навоте, Одеде и Залмане, беспомощно наблюдавших за происходившим из «опеля».

– А куда вы направляетесь в этот вечер?

– В Прагу, – сказала она.

– Зачем вы едете в Прагу?

Она посмотрела на него так, словно сказала: «А это не ваше дело». Затем произнесла:

– Еду встретиться с приятелем.

– Значит, с приятелем, – повторил он, приблизив лицо к ее лицу, так что она почувствовала его дыхание и запах выпитого днем пива. – И что же ваш приятель делает в Праге?

«Он обучает итальянскому», – сказал в свое время Габриель.

И Кьяра ответила на вопрос.

– А где он преподает?

«В Пражском институте иностранных языков», – сказал тогда Габриель.

И снова Кьяра ответила, как учил Габриель.

– А как давно он преподает в Пражском институте иностранных языков?

«Три года».

– И вы часто его видите?

«Раз, иногда два раза в месяц».

Второй офицер залез в фургон. Перед мысленным взором Кьяры мелькнул образ Радека, с закрытыми глазами, с кислородной маской на лице. «Только не приди в себя, – подумала она. – Не шевелись и не охай. Поведи себя пристойно, хотя бы раз в своей мерзкой жизни».

– А когда вы въехали в Австрию?

– Я вам уже сказала.

– Скажите, пожалуйста, еще раз.

– Сегодня.

– В какое время?

– Я не помню.

– Утром? Или днем?

– Днем.

– В первой половине дня? К вечеру?

– К вечеру.

– Значит, было уже темно?

Она помедлила. Он повторил вопрос:

– Да? Было темно?

Она кивнула. Из фургона донесся звук открываемых дверец шкафчиков. Кьяра заставила себя смотреть прямо в глаза тому, кто задавал вопросы. Его лицо, затененное из-за яркого света фонарика, начало принимать очертания Эриха Радека, – не того несчастного Радека, что лежал без сознания в глубине фургона, а того Радека, что вытащил девушку по имени Ирене Франкель из рядов «Марша смерти», шедших из Биркенау в 1945 году, и привел в польский лес, чтобы в последний раз помучить.

«Произнеси эти слова, еврейка! Тебя переправили на Восток. У тебя полно было еды. И тебе была оказана должная медицинская помощь. А газовые камеры и крематории – это вранье большевиков и евреев».

«Я могу быть не менее сильной, чем вы, Ирене, – подумала Кьяра. – Я могу через это пройти. В память о вас».

– Вы останавливались где-либо в Австрии?

– Нет.

– Вы не воспользовались возможностью побывать в Вене?

– Я была в Вене, – сказала она. – Мне не нравится этот город.

Он с минуту изучал ее лицо.

– Вы – итальянка? Да?

– У вас же в руке мой паспорт.

– Я не говорю о вашем паспорте. Я говорю о вашей расовой принадлежности. Вашей крови. Вы итальянка по происхождению или вы – иммигрантка, скажем, с Ближнего Востока или из Северной Африки?

– Я – итальянка, – заверила она его.

Второй офицер вылез из «фольксвагена» и отрицательно помотал головой.

– Извините за задержку, – сказал тот, кто допрашивал Кьяру, и протянул ей паспорт. – Можете ехать. Приятного пути.

Кьяра села за руль «фольксвагена». Пограничник захлопнул дверцу. Кьяра включила скорость и проехала через границу. Чешский охранник жестом показал, что она может ехать дальше. Она нажала на акселератор и помчалась к черной массе Карпатских гор. И полились слезы – слезы облегчения, слезы гнева. Сначала она пыталась остановить их, но тщетно. Дорога расплывалась, хвостовые огни машин превратились в красные ленточки.

– В память о вас, Ирене, – громко произнесла она. – Я поступила так в память о вас.


Железнодорожный вокзал в Микулове стоит ниже города – там, где холмы встречаются с долиной. На станции – одна-единственная платформа, открытая почти постоянно дующему с Карпатских гор ветру, и унылая, усыпанная гравием площадка для машин, которая превращается в озеро, когда идет дождь. Близ кассы находится автобусная стоянка, исписанная граффити, и именно там, прижавшись к стене с подветренной стороны, ждал Габриель, сунув руки в карманы своей непромокаемой куртки и не отрывая глаз от транспорта, мчавшегося по шоссе сквозь дождь со снегом.

Он увидел, как из тумана возник «фольксваген». С минуту он не двигался, пока не увидел, как замигал индикатор поворота. Тогда, нагнув голову, он побежал через площадку для машин. Кьяра постояла ровно столько, сколько потребовалось Габриелю, чтобы залезть на пассажирское сиденье. А через несколько секунд она уже снова ехала по шоссе, направляясь на север, к Карпатам.


У них ушло полчаса на то, чтобы добраться до Брно, еще час, чтобы добраться до Остравы. Габриель дважды открывал крышку над тайником, чтобы посмотреть на Радека. Было почти восемь часов вечера, когда они доехали до польской границы. На этот раз никакой проверки, никакой вереницы транспорта, – просто из кирпичного бункера вытянулась рука и устало махнула им, пропуская через границу.

Габриель прополз в конец фургона и вытащил Радека из тайника. Затем он открыл один из ящиков и достал оттуда шприц. На этот раз в шприце содержалась небольшая доза стимулятора – ровно столько, чтобы мягко вернуть ему сознание. Габриель воткнул иглу в предплечье Радека, ввел лекарство, затем вынул иглу и протер ранку спиртом. Глаза Радека медленно открылись. Он сначала обвел взглядом место, где находился, а потом перевел взгляд на лицо Габриеля.

– Аллон? – прошептал он сквозь кислородную маску.

Габриель медленно кивнул.

– Куда вы меня везете?

Габриель ничего не сказал.

– Я умру? – спросил Радек, но прежде чем Габриель сумел ответить, Радек снова погрузился в небытие.

37

Восточная Польша

Барьер между сознанием и комой был как театральный занавес, сквозь который он мог пройти. Сколько раз он проскальзывал сквозь этот занавес, он и сам не знал. Время, как и его прошлая жизнь, не существовало для него. Его красивый дом на Штёббергассе казался чьим-то чужим домом в городе, где жил другой человек. Что-то произошло, когда он выкрикнул в лицо израильтянам свое настоящее имя. Людвиг Фогель был для него теперь чужим, просто знакомым, которого он не видел много лет. Он был снова Радеком. К несчастью, время не пощадило его. Высокий, красивый мужчина в черном стал сейчас слабым, угасающим телом.

Еврей положил его на складную кровать. Его руки и щиколотки были обмотаны толстой серебристой упаковочной лентой, и он был привязан, как слабоумный. Его запястья были своего рода дверью между двумя мирами. Ему надо было лишь повернуть их под определенным углом, чтобы лента больно впилась в кожу, и он переходил сквозь занавес из мира снов в мир реальный. Сны? Верно ли называть эти видения снами? Нет, они были слишком точными, слишком реальными. Это были воспоминания, которые он не мог контролировать, – мог лишь прервать их на несколько мгновений, причинив себе боль упаковочной лентой евреев.

Его лицо находилось близ окна, и стекло было ничем не загорожено. Он мог, пробудившись от сна, видеть бескрайние черные поля и унылые мрачные деревни. Он мог прочесть надписи на дороге. Ему не нужны были надписи, чтобы знать, где он находится. Было время, в другой жизни, когда он правил бал в этой стране. Он помнил эту дорогу: Дахнов, Жуков, Нароль… Он знал название соседней деревни, даже прежде чем она промелькнула мимо его окна, – Бельзен…

Он закрыл глаза. Почему теперь, после стольких лет? После войны никто особенно не интересовался каким-то там офицером СД, который служил на Украине, – никто, кроме, конечно, русских, – а к тому времени, когда его имя всплыло в связи с «окончательным решением», генерал Гелен устроил его побег и исчезновение. Его бывшая жизнь спокойно осталась позади. Он был прощен Богом и своей Церковью и даже своими врагами, которые жадно пользовались его услугами, когда почувствовали угрозу со стороны евреев и большевиков. Правительства скоро потеряли интерес к преследованию так называемых военных преступников, а непрофессионалы вроде Визенталя сосредоточили свое внимание на крупных рыбах вроде Эйхманна и Менгеле, не подозревая, что тем самым помогают мелкой рыбешке вроде него найти убежище в защищенных водах. Правда, однажды он сильно испугался. В середине семидесятых один американский журналист – еврей, конечно, – приехал в Вену и стал задавать слишком много вопросов. На дороге, ведущей из Зальцбурга на юг, он упал в овраг, и угроза была устранена. Радек поступил тогда так, не колеблясь. Возможно, ему следовало сбросить в овраг Макса Клайна при первом появлении беды. Он заметил его в тот день в кафе «Централь», как и в последующие дни. Инстинкт подсказывал ему, что Клайн – источник беды. Но он медлил. А тем временем Клайн рассказал свою историю еврею Лавону, и тогда было уже слишком поздно.

Он снова прошел через занавес. Он был в Берлине и сидел в кабинете группенфюрера Генриха Мюллера, шефа гестапо. Мюллер ковыряет зубочисткой в зубах и машет перед его носом письмом, которое он только что получил от Лютера из министерства иностранных дел. Это было в 1942 году.

«Похоже, что слухи о нашей деятельности на Востоке начали достигать ушей наших врагов. У нас также возникла проблема с одним из мест заложения в районе Вартегау. Жалобы на какого-то рода загрязнение».

«Позвольте задать вам очевидный вопрос, герр группенфюрер: ну и что, если подобные слухи достигли Запада? Кто поверит, что такое действительно было возможно?»

«Слухи – это одно, Эрих. Доказательства – совсем другое».

«А кто обнаружит эти доказательства? Какой-нибудь польский раб-недоумок? Или косоглазый украинский копатель канав?»

«Может быть, Иваны».

«Русские? Да как же они могут найти…»

Мюллер поднял вверх руку укладчика кирпичей. Конец дискуссии. И тут Радек понял. Русская авантюра фюрера проходила не по плану. Победа на Востоке не была обеспечена.

Мюллер пригнулся к столу.

«Я отправляю тебя в ад, Эрих. Я так глубоко погружу твое нордическое лицо в дерьмо, что ты никогда больше не увидишь света белого».

«Разве я когда-либо смогу отблагодарить вас, герр группенфюрер?»

«Подчисти это безобразие. Полностью. Везде. Твоя обязанность, чтобы это так и осталось лишь слухом. И когда операция будет закончена, я хочу, чтобы ты был единственным человеком на ногах».

Радек проснулся. Лицо Мюллера растворилось в польской ночи. Странно, верно? Его вкладом в «окончательное решение» было не убийство, а сокрытие содеянного и безопасность, и, однако же, он попал в беду теперь, шестьдесят лет спустя. Из-за дурацкой игры, затеянной им под пьяную руку в воскресенье в Аушвице. «Акция 1005»? Да, это было его шоу, но никто из выживших евреев никогда не сможет доказать его присутствия на краю рва с убитыми, потому что выживших не осталось. Он провел строгую подчистку. Эйхманну и Гиммлеру рекомендовали поступить так же. А они, идиоты, позволили столь многим выжить.

Возникло новое воспоминание: январь 1945 года, цепочка евреев в лохмотьях беспорядочно бредет по дороге, очень похожей на эту – только много западнее. По дороге из Биркенау. Тысячи евреев, каждый со своей историей, каждый – свидетель. Он предлагал ликвидировать все население лагеря до эвакуации. Нет, сказали ему. Рабочая сила остро необходима рейху. Рабочая сила? Да большинство евреев, которые на его глазах уходили из Биркенау, с трудом могли идти, не говоря уже о том, чтобы работать киркой или лопатой. Они не годились для работы, – их можно было лишь уничтожить, и он сам убил нескольких. Почему – ради всего святого – ему велели очистить рвы, а потом разрешили тысячам свидетелей выйти из такого места, как Биркенау?

Усилием воли он открыл глаза и посмотрел в окно. Они ехали по берегу реки, близ границы с Украиной. Он знал эту реку – реку пепла, реку костей. И он подумал, сколько сотен тысяч лежит там, превратившись в ил на дне Буга.

Сотрясенная страхом деревня – Уруск. Радек подумал о Петере. Петер предупреждал его, что такое может случиться. «Если когда-либо возникнет угроза, что я стану канцлером, – сказал тогда Петер, – кто-нибудь непременно попытается разоблачить нас». Радек знал, что Петер был прав, но он также считал, что сумеет справиться с любой угрозой. Он ошибся, и теперь его сын стоял перед невообразимым унижением на выборах – и все из-за него. Такое было впечатление, точно евреи подвели Петера к краю рва, полного мертвецов, и приставили револьвер к его голове. И Радек подумал, нет ли у него возможности помешать им спустить курок, не сумеет ли он договориться еще об одной сделке, организовать свой последний побег.

«А этот еврей, что смотрит на меня сейчас такими ничего не прощающими зелеными глазами? Чего он ожидает от меня? Извинения? Чтобы я сломался и зарыдал и принялся изрыгать сентиментальности? Этот еврей не понимает, что я не чувствую вины за то, что совершил. Меня вели рука Господа и учение моей Церкви. Разве священники не говорили нам, что евреи убили Бога? Разве святой отец и его кардиналы не молчали, хотя прекрасно знали, что мы творили на Востоке? Этот еврей ожидает, что я теперь вдруг публично покаюсь и скажу, что все это было ужасной ошибкой? И почему он на меня так смотрит?» Они были ему знакомы, эти глаза. Он где-то видел их раньше. Возможно, ему так кажется из-за лекарств, которые они дали ему. Он ни в чем не был уверен. Не был даже уверен, что жив. Возможно, он уже умер. Возможно, это его душа едет по берегу Буга. Возможно, он уже в аду.

Еще одна деревня – Вола Уруска. Радек знал, что следующая деревня – Собибор…

Он закрыл глаза, и занавес бархатом обволок его. Время – весна 1942 года, он едет из Киева по Житомирской дороге вместе с командиром айнзатцгруппен. Они едут инспектировать овраг, в связи с которым возникли проблемы безопасности, место, которое украинцы называют Бабьим Яром. К тому времени, когда они приехали, солнце уже клонилось к горизонту и наступили сумерки. Однако света достаточно, чтобы видеть странное явление на дне оврага. Земля колышется, словно эпилептик. Из конвульсирующей почвы в воздух вырывается газ вместе с гейзерами вонючей жидкости. А запах! Иисусе, какой запах. Радек сейчас почувствовал его.

«Когда это началось?»

«Вскоре после того, как кончилась зима. Земля оттаяла, и трупы оттаяли. Они быстро стали разлагаться».

«Сколько их там?»

«Тридцать три тысячи евреев, несколько цыган и советских заключенных для ровного счета».

«Оцепите весь овраг. Мы возьмемся за него, как только сможем, но в данный момент приоритет у других мест».

«Каких других мест?»

«Мест, про которые вы никогда не слышали: Биркенау, Бельзен, Собибор, Треблинка. Здесь работа завершена. А в тех, других, местах ожидаются новые поступления».

«А что вы намерены сделать здесь?»

«Мы вскроем рвы и сожжем трупы, затем размельчим кости и разбросаем их по лесам и рекам».

«Вы сожжете тридцать тысяч трупов? Мы пытались это сделать, когда их убивали. Пустили в ход даже огнеметы. Массовые крематории под открытым небом не срабатывают».

«Это потому, что вы никогда не сооружали настоящих костров. Я доказал в Челмно, что такое возможно. Поверь мне, Курт, будет день, когда это место, именуемое Бабий Яр, станет лишь слухом – как и евреи, которые жили здесь».

Радек повернул запястье. На этот раз боль оказалась недостаточной, чтобы пробудить его. Занавес не раздвигался. Радек оставался запертым в тюрьме памяти, бредущим по реке из пепла.


Они ехали всю ночь. Время хранится в памяти. Изоляционная лента приостановила циркуляцию крови в его теле. Он уже больше не чувствовал ни рук, ни ног. Одну минуту он был как в огне, другую – дрожал от холода. Он попытался найти прибежище во сне. Даже воспоминания приносили определенное облегчение. Ему показалось, что они вдруг прекратились. Он услышал голоса. Одним из них был голос еврея, который приезжал к нему под видом швейцарского адвоката. Радек почувствовал запах бензина. Они что, заливают бак? Или ему вспомнились залитые бензином железнодорожные шпалы?

Лекарство наконец перестало действовать. Теперь он полностью проснулся, все понимал и был вполне уверен, что не умер. Что-то в позе еврея подсказало ему, что близок конец их путешествия. Они проехали через Седлице, потом – через Сокотов Подласки и свернули на более узкую деревенскую дорогу. Затем проехали Дыбов, потом – Косов Лаки.

Через несколько миль фургон свернул с шоссе и поехал по узкой грунтовой дороге через густой Белый лес. Доехав до поляны, они остановились. Там стояла маленькая деревянная изба, крытая гофрированным железом. На стене, смотрящей на поляну, зелеными буквами по белому фону было выведено: «Бистро». Напротив был серый каменный бункер, похожий на вход в бомбоубежище.

На поляне появилась вторая машина с притушенными фарами. Трое мужчин вылезли из нее и подошли к фургону. Радек узнал их. Это они забрали его из Вены. Еврей встал над ним и осторожно разрезал изоляционную ленту и расстегнул кожаные ремни.

– Пошли, – довольно любезно предложил он. – Давайте прогуляемся.

38

Треблинка, Польша

Они пошли по дорожке между деревьями. Начал падать снег. Снежинки мягко опускались в неподвижном воздухе и падали на их плечи, словно пепел от костра. Габриель держал Радека за локоть. Сначала тот шел неуверенно, но, пройдя несколько метров, почувствовал, как кровь снова прилила к его ногам, и захотел идти без поддержки Габриеля. Его дыхание морозным облачком поднималось в воздухе. Оно пахло кислятиной и страхом.

Они стали углубляться в лес. Дорожка была песчаная, покрытая тонким слоем сосновых игл. Одед шел в нескольких шагах впереди – его с трудом было видно сквозь падающий снег. Залман и Мордехай шагали позади. А Кьяра осталась на поляне сторожить машину.

Они остановились. Прорез в деревьях приблизительно пяти метров шириной уходил во мрак. Габриель осветил ее лучом фонарика. Посередине дорожки, на равных расстояниях, стояло несколько крупных высоких камней. Камни стояли, где раньше был забор. Они подошли к краю лагеря. Габриель выключил фонарик и подтолкнул Радека за локоть. Радек попытался воспротивиться, затем, спотыкаясь, пошел вперед.

– Просто делайте то, что я говорю, Радек, и все будет отлично. Не пытайтесь бежать, потому что бежать некуда, не трудитесь звать на помощь, – никто не услышит ваших криков.

– Вам доставляет удовольствие видеть, что я боюсь?

– По правде говоря, мне это противно. Мне неприятно дотрагиваться до вас, мне неприятен звук вашего голоса.

– Так зачем же вы здесь?

– Я просто хочу, чтобы вы кое-что увидели.

– Здесь нечего видеть, Аллон. Просто польский мемориал.

– Вот именно. – Габриель подтолкнул его под локоть. – Да ну же, Радек, быстрее. Надо шагать быстрее. У нас не так много времени. Скоро настанет утро.

Через минуту им пришлось снова остановиться перед железнодорожным полотном, старой веткой, по которой транспорты шли со станции Треблинка в лагерь. Шпалы тут были восстановлены из камня, и на них лежал слой замерзшего недавно выпавшего снега. Они прошли по шпалам в лагерь и остановились там, где раньше была платформа.

– Вы помните все это, Радек?

А он стоял и молчал, приоткрыв рот, прерывисто дыша.

– Да ну же, Радек. Мы знаем, кто вы, знаем, что вы делали. На этот раз вам не сбежать. Так что нет смысла играть в игры или пытаться что-либо отрицать – на это нет времени. Во всяком случае, если вы хотите спасти вашего сына.

Голова Радека медленно повернулась. Рот превратился в узкую щель, а взгляд стал очень жестким.

– Вы причините вред моему сыну?

– Собственно, вы сами это сделаете за нас. А мы лишь сообщим миру, кто его отец, и это уничтожит его. Ведь потому вы и заложили бомбу в конторе Эли Лавона – чтобы защитить Петера. Никто не мог тронуть вас – во всяком случае, в таком месте, как Австрия. Вы были под защитой. Вы находились в безопасности. Единственный человек, который мог заплатить за ваши преступления, – это ваш сын. Поэтому вы и убили Эли Лавона. Поэтому вы прикончили Макса Клайна.

Радек отвернулся от Габриеля и уставился во тьму.

– Чего вы хотите? Что вы хотите знать?

– Расскажите мне об этом, Радек. Я читал об этом, я вижу мемориал, но я не могу представить себе, как все это работало. Как можно было всего за сорок пять минут превратить целый поезд людей в дым? За сорок пять минут – вагон за вагоном, – разве не этим похвалялись эсэсовцы, говоря о здешних местах? Они могли превратить еврея в дым за сорок пять минут. Двенадцать тысяч евреев в день. В общем и целом – восемьсот тысяч.

Радек невесело хмыкнул – так хмыкает человек, ведущий допрос и не верящий своему заключенному. А у Габриеля словно камень лег на сердце.

– Восемьсот тысяч? Откуда у вас такая цифра?

– Это официальная цифра польского правительства.

– И вы ожидаете, что группа недочеловеков, какими являются поляки, может знать, что происходило здесь, в этих лесах? – Голос Радека внезапно изменился, стал более молодым и властным. – Прошу вас, Аллон, если мы намерены вести эту дискуссию, давайте оперировать фактами, а не польским идиотизмом. Восемьсот тысяч? – Он покачал головой и действительно улыбнулся. – Нет, их было не восемьсот тысяч. В действительности цифра была куда больше.


Радек протянул руку и попросил фонарик. Габриель не спешил его отдать.

– Вы же не думаете, что я нападу на вас с этим, верно?

– Мне известно кое-что из ваших деяний.

– Это было давно.

Габриель передал Радеку фонарик. Радек нацелил луч налево, освещая подрост елей.

– Они называли это место Нижним лагерем. Здесь жили эсэсовцы. Забор шел позади них. А перед ними была мощеная дорога, обсаженная кустами и цветами весной и летом. Вам, возможно, трудно этому поверить, но, право же, здесь было очень приятно. Деревьев было, конечно, меньше. Но мы насадили деревья после того, как сровняли с землей лагерь. Тогда это были всего лишь саженцы. А теперь они выросли и стало красиво.

– Сколько же здесь было эсэсовцев?

– Обычно около сорока. Еврейские девушки прибирались у них, а польки готовили – три местные девушки, приходившие из окружающих деревень.

– А украинцы?

– Они жили на другой стороне дороги, в пяти бараках. Дом Штенгла стоял посередине, у скрещения двух дорог. У него был прелестный сад. Его разбил для Штенгла человек из Вены.

– Но прибывавшие никогда не видели этой части лагеря?

– Нет, нет. Каждая часть лагеря была тщательно скрыта от остальных заборами, оплетенными сосновыми ветками. Когда люди прибывали в лагерь, они видели как бы обычную деревенскую железнодорожную станцию, с фальшивым расписанием отбывающих поездов. А из Треблинки, конечно, никто не отбывал. От этой платформы отходили лишь пустые поезда.

– И тут было какое-то строение, да?

– Здесь было все оборудовано как обычная железнодорожная станция, но в действительности строение было набито ценностями, отобранными у тех, кто прибыл раньше. Вот то место они называли Станционной площадью. А там была площадь Приема или площадь Отбора.

– А вы когда-нибудь видели прибывавшие поезда?

– Да, конечно. Я не имел отношения к этим делам, но да, я видел, как прибывали поезда.

– И были две разные процедуры приема? Одна – для евреев из Западной Европы и другая для евреев с Востока?

– Да, верно. Западноевропейских евреев принимали с большим обманом и жульничеством. Никаких кнутов, никаких криков. Им вежливо предлагали выйти из поезда. На площади Приема их ждал медицинский персонал в белых халатах, чтобы позаботиться о больных.

– Но все это было лишь хитростью. Стариков и больных немедленно уводили и расстреливали.

– Да, это верно.

– А восточные евреи? Как их встречали на платформе?

– Их встречали украинцы с кнутами.

– А потом?

Радек поднял фонарь и провел лучом по поляне.

– Тут шла колючая проволока. За проволокой было два строения. Одно из них служило бараком для раздевания. Во втором евреи-рабочие срезали волосы с женщин. Остриженных направляли вот туда. – И Радек лучом фонарика осветил гравийную дорожку. – Тут был проход – вроде спуска для скота – шириной в несколько футов, огражденный колючей проволокой с еловыми ветками. Он именовался туннелем.

– Но у эсэсовцев было специальное название для этого, верно?

Радек кивнул.

– Они называли это «Дорогой в рай».

– И куда эта «Дорога в рай» вела?

Радек поднял луч фонарика.

– В Верхний лагерь, – сказал он. – В «Лагерь смерти».


Они пошли дальше – на поляну, усеянную большими камнями, и на каждом камне стояло название еврейского сообщества, истребленного в Треблинке. На самом крупном камне значилось: «Варшава». Габриель посмотрел поверх камней, на небо на востоке. Начинало светать.

– «Дорога в рай» вела прямо к кирпичному зданию, где находились газовые камеры, – произнес Радек, нарушая молчание. Казалось, ему вдруг захотелось говорить. – Каждая камера была размером четыре метра на четыре. Первоначально их было всего три, но вскоре выяснилось, что нужно больше камер, чтобы справиться с поступлениями. И было добавлено еще десять камер. Дизельный мотор нагнетал в камеры угарный газ. Люди задыхались меньше чем за тридцать минут. После этого трупы вытаскивали.

– И что с ними делали?

– В течение нескольких месяцев их хоронили вон там, в больших рвах. Но очень скоро рвы заполнились, и разложение трупов стало заражать лагерь.

– Вот тогда-то вы и прибыли сюда?

– Не сразу. Лагерь Треблинка стоял четвертым в нашем списке. Сначала мы очистили рвы в Биркенау, затем в Бельзене и Собиборе. До Треблинки мы добрались только в сорок третьем. Когда я приехал сюда… – Голос его прервался. – Это было ужасно.

– Что же вы стали делать?

– Мы, конечно, вскрыли рвы и убрали оттуда трупы.

– Вручную?

Он отрицательно покачал головой.

– У нас был механический черпак. Таким образом работа шла гораздо быстрее.

– Коготь – вы ведь так его называли?

– Да, верно.

– А после того как трупы были вынуты?

– Их сжигали на больших чугунных решетках.

– У вас было свое название для этих решеток, верно?

– Жаровни, – сказал Радек. – Мы называли их жаровнями.

– А после того, как трупы были сожжены?

– Мы размалывали кости и зарывали их во рвах или свозили к Бугу и бросали в реку.

– А когда старые рвы были опустошены?

– После этого трупы из газовых камер прямиком отправляли на жаровни. Так дело шло до октября того года, когда лагерь закрыли и все следы его были уничтожены. Он просуществовал немногим дольше года.

– И тем не менее они умудрились уничтожить восемьсот тысяч.

– Нет, не восемьсот тысяч.

– А сколько же?

– Более миллиона. Немало, верно? Более миллиона человек в таком маленьком местечке, как это, в глубине польского леса.


Габриель снова взял фонарик и вытащил свою «беретту». И подтолкнул Радека. Они пошли по дорожке, проложенной по полю, усеянному камнями. Залман и Мордехай остались позади, в Верхнем лагере. Габриель слышал звук шагов Одеда по гравию.

– Поздравляю, Радек. Благодаря вам это всего лишь символическое кладбище.

– Вы теперь убьете меня? Разве я не рассказал вам все, что вы хотели услышать?

Габриель подтолкнул его вперед по дорожке.

– Вы, возможно, гордитесь этим местом, а для нас это священная земля. Неужели вы думаете, что я осквернил бы ее вашей кровью?

– Тогда зачем все это? Ради чего вы привезли меня сюда?

– Вам надо было еще раз увидеть все это. Вам надо было посетить место преступления, чтобы освежить память и подготовиться к предстоящим показаниям. Так вы избавите своего сына от унижения иметь такого отца. Вы поедете с нами в Израиль и добровольно предстанете перед судом за свои преступления.

– Это не мои преступления! Я же не убивал их! Я просто делал то, что приказал мне Мюллер. Я совершил подчистку!

– Вы внесли свой вклад в убийства, Радек. Помните вашу маленькую игру с Максом Клайном в Биркенау? А как насчет «Марша смерти»? Вы ведь тоже были там, верно, Радек?

Радек замедлил шаг и повернул голову. Габриель толкнул его меж лопаток. Они подошли к братским могилам – длинным вдавленным четырехугольникам, неровно залитым черным базальтом. Радек остановился у первой могилы и посмотрел вниз.

– Убейте меня сейчас, черт бы вас побрал! И не везите меня в Израиль! Расправьтесь со мной сейчас и точка. Ведь именно в этом вы мастер, верно, Аллон?

– Не здесь, – сказал Габриель. – Не в этом месте. Вы не заслуживаете даже того, чтобы стоять здесь, не то чтобы умереть здесь.

Радек упал перед могилой на колени.

– А если я соглашусь поехать с вами? Какая участь ждет меня?

– Вас ждет правда, Радек. Вы будете стоять перед израильским народом и признаваться в своих преступлениях. В том, какую вы роль играли, в «Акции 1005». В убийстве узников Биркенау. В убийствах во время «Марша смерти» из Биркенау. Да помните ли вы девушек, которых вы прикончили, Радек?

Голова Радека дернулась.

– Да как вы…

Габриель прервал его:

– Вас не казнят за ваши преступления, но вы проведете остаток жизни за решеткой. И пока будете в тюрьме, будете работать с командой ученых из «Яд Вашема», изучающих холокост, чтобы помочь им составить подробное описание «Акции 1005». Вы расскажете отрицающим и сомневающимся то, что вы делали, чтобы скрыть величайшее массовое убийство в истории. Впервые в вашей жизни вы расскажете правду.

– Чью правду – вашу или мою?

– Существует лишь одна правда, Радек. Правда – это Треблинка.

– А что я получу взамен?

– Вы получите больше, чем заслуживаете, – сказал Габриель. – Мы ничего не скажем про сомнительное родство Метцлера.

– Вы готовы пережить то, что в Австрии будет крайне правый канцлер, ради того, чтобы получить меня?

– Кое-что говорит мне, что Петер Метцлер станет большим другом Израиля и евреев. Он не захочет ничего делать, чтобы озлобить нас. Ведь у нас в руках будет ключ к его уничтожению еще долгое время после того, как вас не станет.

– Как вы убедили американцев предать меня? Очевидно, шантаж – это известный еврейский прием. Но наверняка было что-то большее. Думаю, вы дали им слово, что никогда не позволите мне говорить о моих связях с организацией Гелена или с ЦРУ. Я полагаю, ваша преданность правде так далеко не распространяется.

– Я жду вашего ответа, Радек.

– Да как я могу поверить вам, еврею, что вы сдержите свое слово?

– Вы что, снова читали «Дер Штюрмер»? Вы доверились мне, потому что у вас нет иного выбора.

– И что хорошего это даст? Вернет ли это хотя бы одного из мертвецов, что лежат там, в этом рву?

– Нет, – согласился Габриель, – но мир узнает правду, а вы проведете последние годы своей жизни там, где вам и место. Соглашайтесь на наши условия, Радек. Соглашайтесь ради своего сына. Считайте это вашим последним избавлением.

– Это не останется тайной навсегда. Когда-нибудь правда об этой сделке выплывет.

– Со временем, – сказал Габриель. – Я полагаю, невозможно скрыть правду навсегда.

Голова Радека медленно повернулась, и он с презрением посмотрел на Габриеля.

– Будь вы настоящим мужчиной, вы бы сами так поступили. – И он насмешливо улыбнулся. – Что же до правды, то никого она не интересовала, пока тут шла операция, и никого она не заинтересует теперь.

Он повернулся и посмотрел на ров. А Габриель сунул «беретту» за пояс и зашагал прочь. Одед, Залман и Мордехай неподвижно стояли на дорожке позади него. Габриель молча прошел мимо них и направился через лагерь к железнодорожной платформе. Прежде чем исчезнуть среди деревьев, он приостановился, посмотрел через плечо и увидел Радека, который, держась за руку Одеда, медленно поднимался на ноги.

Часть четвертая

Узник Абу-Кабира

39

Яффа, Израиль

Довольно много было споров о том, где держать Радека. Лев считал его угрозой для безопасности и хотел держать под постоянным присмотром Конторы. Шамрон, как всегда, занял противоположную позицию, хотя бы по той причине, что не хотел, чтобы его любимая служба открыла тюрьму. Премьер-министр полушутя предложил отправить Радека пешком в пустыню Негев, чтобы его сожрали там скорпионы и стервятники. В конце концов взял верх Габриель. Худшим наказанием для такого человека, как Радек, заявил Габриель, будет отношение к нему как к обычному преступнику. Стали искать подходящее место, где бы его запереть, и остановились на полицейском исправительном центре, построенном англичанами во время Мандата в убогом квартале Яффы, все еще известном под своим арабским названием Абу-Кабир.

Прошло семьдесят два часа, прежде чем широкой публике стало известно, что Радек взят в плен. Сообщение премьер-министра было кратким и намеренно уводящим в сторону. Были приняты все меры, чтобы без нужды не ставить в сложное положение австрийцев. Радек, заявил премьер-министр, был обнаружен, когда он жил под фальшивым именем, но не было сказано, в какой стране. После проведенных с ним переговоров он добровольно согласился приехать в Израиль. По условиям соглашения, он не будет предан суду, поскольку по израильским законам единственно возможным для него приговором была бы смерть. Вместо этого он постоянно будет находиться в исправительном центре и «признает свою вину» в совершении преступления против человечества, сотрудничая с группой историков из «Яд Вашема» и Ивритского университета над созданием досконального описания «Акции 1005».

По этому поводу не было особых фанфар и возбуждения, какие сопровождали весть о захвате Эйхманна. Собственно, захват Радека через несколько часов был отодвинут на задний план известием о смертнике, убившем с помощью бомбы двадцать пять человек на рынке в Иерусалиме. Лев получил некоторое удовлетворение от такого развития событий, казалось, подтвердившего его точку зрения, что у государства есть куда более важные заботы, чем преследование старых нацистов. Он начал именовать эту историю «придурью Шамрона», но довольно быстро обнаружил, что в этом отношении одинок среди рядовых своей службы. А на бульваре Царя Саула захват Радека, казалось, разжег старые костры. Лев изменил свою позицию, чтобы не противостоять общему настроению, но было уже слишком поздно. Все знали, что задержание Радека было устроено Memuneh и Габриелем и что Лев на каждом повороте всячески пытался препятствовать им. Отношение ко Льву рядовых бойцов упало до опасно низкого уровня.

Слабая попытка сохранить в тайне австрийскую принадлежность Радека была взорвана видеопленкой его прибытия в Абу-Кабир. Венская пресса быстро и правильно установила, что узником является Людвиг Фогель, довольно известный австрийский бизнесмен. Неужели он и правда согласился добровольно покинуть Вену? Или же в действительности был выкраден из своего похожего на крепость дома в Пятом округе? В последующие дни газеты полны были догадок о таинственной карьере Фогеля и его политических связях. Проведенные прессой расследования опасно близко подошли к Петеру Метцлеру. Ренате Хофманн из Объединения за лучшую Австрию призывала начать официальное расследование и высказала предположение, что Радек, возможно, был связан с бомбой, взорвавшейся в «Рекламациях за период войны и справках», и с таинственной смертью пожилого еврея по имени Макс Клайн. Ее требования не были услышаны. Взрыв бомбы был устроен исламскими террористами, заявило правительство. Что же до смерти несчастного Макса Клайна, так это было самоубийство. Дальнейшее расследование, заявил министр юстиции, ни к чему.

Следующая глава в деле Радека развернулась не в Вене, а в Париже, где на французском телевидении выступил замшелый бывший кэгэбешник, заявив, что Радек был московским шпионом в Вене. Бывший мастер шпионажа в Штази, ставший своего рода литературной сенсацией в новой Германии, тоже претендовал на Радека. Шамрон сначала заподозрил, что эти притязания являются частью кампании дезинформации, направленной на то, чтобы вытравить из ЦРУ вирус Радека, – именно так поступил бы Шамрон, будь он на их месте. А потом он узнал, что в ЦРУ намеки на то, будто Радек предлагал свои услуги на обеих сторонах улицы, вызвали нечто вроде паники. Из морозильника были вытащены папки; была срочно собрана команда из старых специалистов по Советскому Союзу. Шамрон втайне наслаждался этой тревогой у своих коллег в Лэнгли. Окажись Радек двойным агентом, сказал Шамрон, – это было бы лишь справедливо. Эдриан Картер запросил разрешения проверить как следует Радека, когда израильские историки покончат с ним. Шамрон пообещал рассмотреть эту просьбу.


Узник Абу-Кабира понятия не имел о бушевавшей вокруг него буре. Он сидел в одиночке, хотя и не в очень тяжелых условиях. Он содержал в порядке свою камеру и свою одежду, принимал пищу и мало жаловался. Его охранники, хотя и старались ненавидеть его, не в состоянии были питать к нему ненависть. Он в душе ведь был полицейским, и его тюремщики, казалось, видели в нем что-то знакомое. Они обращались с ним вежливо, и такой же вежливостью отвечал им он. Он был своего рода редкостью. Они читали о таких, как он, людях в школе и проходили мимо его камеры в самые разные часы, просто чтобы посмотреть на него. Радеку начинало все больше и больше казаться, будто он стал музейным экспонатом.

Он обратился всего с одной просьбой: попросил каждый день давать ему газету, чтобы быть в курсе текущих событий. Его вопрос был передан даже Шамрону, который дал согласие при условии, что это будет израильская газета, а не какое-нибудь немецкое издание. И вот каждое утро на подносе с завтраком у него лежала «Джерузалем пост». Он обычно пропускал статьи о себе – в любом случае они были во многом неточны – и обращался к разделу иностранных новостей, чтобы прочесть, как идут выборы в Австрии.

Мордехай Ривлин нанес Радеку несколько визитов, чтобы подготовить его к предстоящим показаниям. Было решено, что их встречи запишут на видео и каждый вечер будут передавать по израильскому телевидению. Радек по мере приближения своего первого появления на публике, казалось, с каждым днем волновался все больше. Ривлин потихоньку попросил начальника исправительного центра держать узника под наблюдением, чтобы он не совершил самоубийства. И у решетки камеры Радека в коридоре был поставлен охранник. Сначала Радек возмущался этим дополнительным надзором, но вскоре даже обрадовался живому человеку рядом.

Накануне того дня, когда Радек должен был давать показания, Ривлин пришел в последний раз. Они провели час вместе – Радек был озабочен и впервые замкнут. Ривлин сложил свои документы и записи и попросил охранника открыть дверь камеры.

– Я хочу видеть его, – вдруг сказал Радек. – Спросите, окажет ли он мне честь посетить меня. Скажите, что я хотел бы задать ему несколько вопросов.

– Я не могу ничего обещать, – сказал Ривлин. – Я ведь не связан с…

– Просто спросите его, – сказал Радек. – В худшем случае он может сказать «нет».


Шамрон обязал Габриеля пробыть в Израиле до дня, когда Радек начнет давать показания, и Габриель, хотя ему не терпелось вернуться в Венецию, нехотя согласился. Он жил на конспиративной квартире близ Сионистских ворот и каждое утро просыпался под звуки церковных колоколов в Армянском квартале. Он садился на затененной террасе, с видом на стены Старого города и не спеша пил кофе и читал газеты. Он внимательно следил за развитием дела Радека. И был рад, что с поимкой Радека связано имя Шамрона, а не его имя. Габриель жил за границей под вымышленным именем, и ему вовсе не нужно было, чтобы его настоящее имя фигурировало в прессе. К тому же после того, как Шамрон столько сделал для своей страны, он заслужил один день в конце карьеры быть освещенным солнцем.

По мере того, как дни медленно текли, Габриель постепенно обнаруживал, что Радек становится все более и более чужим для него. Хотя у Габриеля была почти фотографическая память, он с трудом мог ясно припомнить лицо Радека или звук его голоса. Треблинка представлялась ему сейчас кошмаром, виденным во сне. Интересно, думал он, так ли это было и для его матери. Оставался ли Радек неприглашенным гостем в отсеках ее памяти, или же она заставляла себя вспомнить его, чтобы передать его образ на полотне? Так ли было со всеми, кто встречался с подобным абсолютным злом? Быть может, этим объяснялось молчание тех, кто выжил. Быть может, они были избавлены от боли воспоминаний, чтобы могли продолжать жить. Одна мысль без конца возвращалась к Габриелю: ведь если бы Радек вместо двух девушек убил в тот день в Польше его мать, он, Габриель, никогда бы не существовал. И он тоже начал чувствовать вину за то, что жив.

В одном он был уверен: он не готов был забыть. И поэтому обрадовался, когда один из помощников Льва как-то днем позвонил ему и поинтересовался, не согласится ли он написать официальную историю этого дела. Габриель согласился с тем, что он создаст также отредактированную версию событий для архива в «Яд Вашеме». За этим последовало немало переговоров о том, когда подобный документ может быть опубликован. Было установлено, что через сорок лет, и Габриель приступил к работе.

Он стал писать на кухонном столе, где стоял портативный компьютер, который дала ему Контора. Каждый вечер он запирал компьютер в сейфе, вделанном в пол под диваном в гостиной. Он никогда раньше не писал, поэтому инстинктивно подошел к решению этой задачи, словно надо было писать картину. Он создал грунт – широкий и аморфный, затем медленно начал накладывать краски. Он пользовался простой палитрой и тщательно работал кистью. По мере того, как шли дни, к нему постепенно вернулось лицо Радека – он увидел его так же ясно, как видел на картинах, написанных матерью.

Он работал до середины дня, затем устраивал перерыв и отправлялся к больнице при Хадасском университете, где лежал Эли Лавон, который, проведя месяц без сознания, начал проявлять признаки выхода из комы. Габриель сидел у Лавона час или около того и рассказывал ему о деле. Затем он возвращался на свою квартиру и работал дотемна.

В тот день, когда он закончил свой отчет, он пробыл в больнице до вечера и оказался там, когда Лавон открыл глаза. Сначала Лавон тупо смотрел в пространство, затем во взгляде его появилась былая острота и, оглядев незнакомую больничную палату, он остановил взгляд на лице Габриеля.

– Где мы? В Вене?

– В Иерусалиме.

– Что ты тут делаешь?

– Работаю над отчетом для Конторы.

– О чем?

– О поимке нацистского военного преступника по имени Эрих Радек.

– Радек?

– Он жил в Вене под именем Людвиг Фогель.

Лавон улыбнулся.

– Расскажи мне все, – пробормотал он, но прежде чем Габриель мог сказать хоть слово, он снова потерял сознание.


Когда в тот вечер Габриель вернулся в квартиру, на его автоответчике мигал огонек. Он нажал на кнопку «Пуск» и услышал голос Мордехая Ривлина:

– Узник Абу-Кабира хотел бы поговорить. Я послал его к черту. Теперь ваша очередь.

40

Яффа, Израиль

Исправительный центр был окружен высокой стеной желтого цвета, по верху которой были проложены витки колючей проволоки. Ранним следующим утром Габриель подошел ко входу и был тотчас же впущен. Далее он должен был пройти по узкому огороженному проходу, напомнившему ему о «Дороге в рай» в Треблинке. На другом конце прохода его ждал тюремщик. Он молча провел Габриеля в безопасное помещение, затем в комнату для допросов без окон, с голыми шлакобетонными стенами. Радек как статуя сидел у стола в темном костюме и при галстуке. Его руки в наручниках лежали на столе. Он поздоровался с Габриелем еле заметным кивком головы, но не встал.

– Снимите наручники, – сказал Габриель тюремщику.

– Это против правил.

Габриель так посмотрел на тюремщика, что через минуту наручников не стало.

– Лихо вы это проделали, – сказал Радек. – Это еще один ваш психологический способ воздействия? Хотите показать вашу власть надо мной?

Габриель пододвинул к себе жесткий железный стул и сел.

– Я не думаю, чтобы при данных условиях подобная демонстрация была необходима.

– Наверное, вы правы, – сказал Радек. – Так или иначе, я восхищен тем, как вы провели все дело. Хотелось бы мне думать, что я мог бы проделать это так же хорошо.

– С кем? – спросил Габриель. – С американцами или с русскими?

– Вы намекаете на заявления этого идиота Белова в Париже?

– А они соответствуют действительности?

Радек молча смотрел на Габриеля, и на несколько секунд что-то от прежней стали вернулось в его голубые глаза.

– Когда играешь в игру так долго, как это делал я, заключаешь много союзов и участвуешь в стольких обманах, то под конец порой трудно понять, где проходит водораздел между правдой и ложью.

– Белов, казалось, был убежден, что знает правду.

– Да, но, боюсь, это убеждение дурака. Видите ли, Белов не мог знать правду. – И Радек переменил тему: – Я полагаю, вы видели сегодняшние утренние газеты?

Габриель кивнул.

– Он победил с бо́льшим превосходством, чем можно было ожидать. Похоже, мой арест способствовал этому. Австрийцы никогда не любили чужаков, которые вмешиваются в их дела.

– Вы ведь не злорадствуете?

– Конечно, нет, – сказал Радек. – Мне только жаль, что я дешево продал себя в Треблинке. Возможно, мне не следовало так легко соглашаться. И я не так уж уверен, что избирательная кампания Петера пострадала бы из-за того, что стало бы известно о моем прошлом.

– Есть вещи политически несовместимые – даже в такой стране, как Австрия.

– Вы недооцениваете нас, Аллон.

Габриель дал тишине установиться между ними. Он уже начинал жалеть, что согласился прийти.

– Мордехай Ривлин сообщил, что вы хотите меня видеть, – примирительно сказал он. – Я не располагаю большим количеством времени.

Радек немного выпрямился на стуле.

– Я подумал, что вы могли бы оказать мне профессиональную услугу, ответив на пару вопросов.

– Это зависит от вопросов. И мы с вами не принадлежим к одной профессии, Радек.

– Да, – согласился Радек. – Я был агентом американской разведки, а вы – убийца.

Габриель встал со стула. Радек поднял руку.

– Подождите, – сказал он. – Сядьте. Пожалуйста.

Габриель снова сел.

– Человек, позвонивший ко мне домой в ночь, когда меня выкрали…

– Вы хотите сказать – арестовали?

Радек наклонил голову.

– Хорошо, арестовали. Я полагаю, это был самозванец.

Габриель кивнул.

– Он отлично сыграл. Как это он сумел так хорошо войти в роль?

– Вы же не ожидаете, что я стану отвечать вам на это, Радек?

– У вас явно была запись его голоса.

Габриель посмотрел на свои часы.

– Я надеюсь, вы не заставили меня ехать в Яффу, чтобы задать мне один вопрос.

– Нет, – сказал Радек. – Есть еще одна вещь, которую я хотел бы знать. Когда мы были в Треблинке, вы упомянули, что я принимал участие в эвакуации узников из Биркенау.

Габриель прервал его:

– Можем мы наконец оставить в покое эвфемизмы, Радек? Это не была эвакуация. Это был «Марш смерти».

Радек с минуту молчал.

– Вы упомянули также, что я лично убил несколько узников.

– Я знаю, что вы убили по крайней мере двух девушек, – сказал Габриель. – Я уверен, что их было больше.

Радек закрыл глаза и медленно кивнул.

– Их было больше, – сказал он словно издалека. – Много больше. Я помню тот день, словно это было на прошлой неделе. Я уже какое-то время чувствовал, что приближается конец, но, увидев эту вереницу узников, марширующих в направлении рейха… я понял, что это – Götterdämmerung. Это были настоящие Сумерки Богов.

– И тогда вы начали убивать?

Он снова кивнул.

– Мне поручили сберечь их страшную тайну, а затем выпустили несколько тысяч свидетелей живыми из Биркенау. Я уверен, вы можете представить себе, что я чувствовал.

– Нет, – вполне искренне сказал Габриель. – Я не в состоянии представить себе, что вы чувствовали.

– Там была девушка, – сказал Радек. – Помню, я спросил ее, что она станет рассказывать своим детям про войну. Она ответила, что расскажет им правду. Я приказал ей солгать. Она отказалась. Я убил двух ее подруг, а она по-прежнему не сдавалась. По какой-то причине я дал ей уйти. После этого я перестал убивать узников. Посмотрев ей в глаза, я понял, что это бесполезно.

Габриель опустил глаза на свои руки, не желая попадаться Радеку на удочку.

– Я полагаю, эта женщина и была вашей свидетельницей? – спросил Радек.

– Да.

– Странно, – сказал Радек, – но у нее были ваши глаза.

Габриель поднял глаза. Помедлил и произнес:

– Мне все так говорят.

– Это была ваша мать?

Снова помедлил, потом сказал правду.

– Я готов выразить мои сожаления, – сказал Радек, – но я понимаю, сколько бы я ни извинялся, это ничего для вас не значит.

– И вы правы, – сказал Габриель. – Не говорите ничего.

– Значит, вы это совершили в память о ней?

– Нет, – сказал Габриель. – В память обо всех них.

Тут дверь вдруг отворилась. Тюремщик вошел в комнату для допросов и объявил, что пора ехать в «Яд Вашем». Радек медленно поднялся и протянул руки. Пока ему надевали наручники, он все смотрел в лицо Габриеля. Габриель проводил Радека до двери, затем проследил за тем, как он прошел по огороженному проходу в ожидавший его фургон. Габриель достаточно насмотрелся. Теперь он хотел просто забыть.


Выехав из Абу-Кабира, Габриель поехал в Софед повидать Циону. Они перекусили в маленьком кафе в квартале художников. Она пыталась заставить его разговориться о деле Радека, но Габриель, расставшись всего два часа назад с убийцей, был не в настроении говорить и дальше о нем. Он заставил Циону поклясться, что она будет держать в тайне его участие в деле, затем переменил тему разговора.

Какое-то время они поговорили об искусстве, потом о политике и, наконец, о том, как будет строиться жизнь Габриеля. Циона знала о существовании пустой квартиры на расстоянии нескольких улиц от ее собственной. Квартира была достаточно большой, чтобы устроить в ней студию, и была одарена самым замечательным светом в Верхней Галилее. Габриель пообещал подумать об этом, но Циона снова поняла, что он лишь старается успокоить ее. Глаза его снова стали мятущимися. Ему уже не терпелось уйти.

За кофе он рассказал ей, что нашел место, куда можно поместить кое-что из работ матери.

– Где же это?

– В Музее искусства холокоста в «Яд Вашеме».

Большие глаза Ционы затуманились слезой.

– Какое идеальное место, – сказала она.

После ленча они поднялись по каменным ступеням в квартиру Ционы. Она отперла дверь чулана и осторожно достала картины. Они провели целый час и отобрали двадцать наилучших произведений для «Яд Вашема». Циона обнаружила еще два полотна, где был изображен Эрих Радек. Она спросила Габриеля, что он хочет, чтобы она с ними сделала.

– Сожги их, – ответил он.

– Но они, наверное, сейчас стоят кучу денег.

– Меня не интересует, чего они стоят, – сказал Габриель. – Я не желаю никогда больше видеть его лицо.

Циона помогла ему загрузить картины в машину. И он отправился в Иерусалим под затянутым тучами небом. Сначала он пошел в «Яд Вашем». Куратор принял у него картины, затем побежал назад, чтобы присутствовать при начале допроса Эриха Радека. Как, судя по всему, поступила и вся остальная страна. Габриель ехал по тихим улицам Оливковой горы. Он положил камень на могилу матери и прочитал заупокойный каддиш по ней. То же проделал он и на могиле отца. Затем он поехал в аэропорт «Лодь» и сел на вечерний самолет, летевший в Рим.

41

Венеция – Вена

На другое утро в районе Каннареджио Франческо Тьеполо вошел в церковь Сан-Джованни-Кризостомо и медленно пошел по среднему проходу. Он заглянул в часовню святого Иеронима и увидел, что на затянутой полотном платформе горит свет. Он подкрался к ней, схватил своей медвежьей лапой стояк лесов и сильно встряхнул. Реставратор поднял на лоб увеличительные очки и, словно горгулья, свесился вниз посмотреть, кто там.

– С приездом, Марио, – сказал Тьеполо. – Я уже начинал беспокоиться. Где ты был?

Реставратор опустил очки на глаза и снова обратился к созерцанию Беллини.

– Собирал искры от костра, Франческо.

«Собирал искры? О чем это – ради всего святого – он говорит?» Но Тьеполо знал, что задавать вопросы не надо. Ему важно было лишь то, что реставратор наконец вернулся в Венецию.

– Сколько еще времени до окончания?

– Три месяца, – сказал реставратор. – Может быть, четыре.

– Лучше, если это будет три.

– Да, Франческо, я знаю, что три месяца лучше. Но если ты будешь трясти мою платформу, то я никогда не закончу.

– Ты не планируешь снова куда-то отправиться, Марио?

– Всего в одно место, – сказал он, нацелив кисть на полотно. – Но это будет ненадолго. Обещаю.

– Ты всегда так говоришь.


Пакет прибыл в часовую мастерскую в Первом округе Вены с курьером на мотоцикле ровно через три недели. Часовщик самолично принял пакет. Он расписался у курьера и дал немного денег в благодарность за его труды. Затем отнес пакет в мастерскую и положил на стол.

А курьер снова сел на свой мотоцикл и помчался прочь – он приостановился в конце улицы ровно настолько, чтобы просигналить женщине, сидевшей за рулем автомобиля «рено». Женщина набрала номер на своем мобильнике и нажала на кнопку «Вызов». Через минуту Часовщик ответил.

– Я только что отправила вам часы, – сказала она. – Вы получили их?

– Кто это?

– Я друг Макса Клайна, – шепотом произнесла она. – А также Эли Лавона, Ревекки Газит и Сары Гринберг.

Она опустила телефон и быстро набрала четырехзначный номер, затем повернула голову и тотчас увидела ярко-красный шар, вспыхнувший на фронтоне магазина Часовщика.

Дрожащими руками она повернула руль, отъехала от тротуара и направилась к Рингштрассе. Габриель бросил свой мотоцикл и ждал ее на углу. Она остановилась ровно настолько, чтобы он успел залезть в машину, затем свернула на широкий бульвар и влилась в вечерний поток машин. Мимо них, в противоположном направлении, промчалась машина Государственной полиции. Кьяра внимательно смотрела на дорогу.

– Ты в порядке?

– По-моему, меня сейчас стошнит.

– Да, я понимаю. Хочешь, чтобы я сел за руль?

– Нет, я могу ехать.

– Тебе надо было дать мне набрать сигнал детонации.

– Я не хотела, чтобы ты чувствовал ответственность за еще одну смерть в Вене. – Она смахнула слезу со щеки. – Думал ли ты о них, когда услышал взрыв? Думал ли ты о Лее и Дане?

Он откликнулся не сразу, потом покачал головой.

– О чем же ты подумал?

Он вытянул руку и смахнул слезинку с ее щеки.

– О тебе, Кьяра, – мягко произнес он. – Я думал только о тебе.

От автора

«Смерть в Вене» завершает цикл из трех романов, написанных о неоконченном деле холокоста. Кража нацистами произведений искусства и сотрудничество с ними швейцарских банков послужили фоном для «Убийцы по прозвищу Англичанин». Роль католической церкви в холокосте и молчание папы Пия XII вдохновили меня на написание «Исповедника».

Роман «Смерть в Вене», как и предшествующие ему книги, основан в общем-то на реальных событиях. Генрих Гросс был действительно врачом в знаменитой клинике «Ам Шпигельгрунд» во время войны. И описание слабой попытки Австрии предать его суду в 2000 году абсолютно точно. В том же году Австрию раздирали слухи о том, что офицеры полиции и служб безопасности работают на Йорга Хайдера и его крайне правую партию Свободы, стремясь дискредитировать критиков и политических противников.

«Акция 1005» – так действительно именовалась нацистская программа по сокрытию доказательств холокоста и уничтожению останков миллионов погибших евреев. Руководитель этой операции, австриец по имени Пауль Блобель, был осужден в Нюрнберге за свою роль в массовых убийствах, которые проводила айнзатцгруппен, и приговорен к смерти. Он был повешен в Ландсбергской тюрьме в июне 1951 года и никогда не был подробно допрошен о том, что он делал как командир «Акции 1005». Епископ Алоиз Гудал был действительно ректором в семинарии «Санта-Мария-дель-Анима» и помог сотням нацистских военных преступников бежать из Европы, включая коменданта Треблинки Франца Штангля. Ватикан утверждает, что епископ Гудал действовал без одобрения папы или других старших членов курии и они ничего не знали об этом.

Аргентина, безусловно, была конечным пунктом для тысяч военных преступников, находившихся в поиске. Вполне возможно, что некоторые из них все еще живут там и сегодня. В 1944 году команда «Эй-би-си ньюс» обнаружила там бывшего офицера СС Эриха Прибке, который открыто жил в Барелоче. Прибке явно чувствовал себя в Барелоче в такой безопасности, что, отвечая на вопрос корреспондента «Эй-би-си ньюс» Сэма Доналдсона, спокойно признал, что играл центральную роль в массовом убийстве, произведенном в Адриатических пещерах в марте 1944 года. Прибке был выслан в Италию, судим и приговорен к пожизненному заключению, хотя ему позволили отбыть этот срок под «домашним арестом». После многих лет маневрирования законом и апелляций католическая церковь позволила Прибке жить в монастыре неподалеку от Вены.

Генерал Рейнхард Гелен, главный шпион Гитлера на Востоке, стал работать на американскую разведку почти сразу после войны. Десятки немцев, непосредственно связанных с «окончательным решением», со временем нашли работу в разведсети, финансируемой ЦРУ. Мы никогда до конца не узнаем, какое влияние имели эти люди на американскую внешнюю политику в первые годы «холодной войны».

Дэниел Силва

Властитель огня

Нейлу Найрену – твердому руководителю;

Патрику Маттайесену – который подарил мне Ишервуда;

и как всегда – моей жене Джейми

и моим детям – Лили и Николасу


Если ты живешь, чтобы мстить, вырой могилу для двоих.

Древнееврейская пословица

Часть первая

Досье

## Глава 1


Рим, 4 марта

Предупреждающие меты были уже расставлены – разбомбленный в шабат[1] еврейский центр в Буэнос-Айресе, когда погибло восемьдесят семь человек; точно через год разбомбленная в Стамбуле синагога, когда погибло еще двадцать восемь человек, но предстоящий праздник будет в Риме, и Рим будет тем местом, где он оставит свою визитную карточку.

Потом в коридорах и кабинетах израильской разведки было немало порой весьма ожесточенных споров по поводу времени и происхождения конспирации. Лев Арони, осторожный директор Службы, утверждал, что заговор замышлялся вскоре после того, как израильская армия разгромила штаб-квартиру Арафата в Рамалле и выкрала его секретные документы. Ари Шамрон, легендарный израильский мастер шпионажа, находил это почти смешным, – правда, Шамрон часто не соглашался со Львом просто ради спортивного интереса. Только Шамрон, сражавшийся вместе с Пальмахом на войне за независимость и склонный рассматривать конфликт как продолжение этой войны, интуитивно понимал, что удар, нанесенный в Риме, был инспирирован событиями, происходившими свыше полувека назад. Со временем факты докажут, что и Лев, и Шамрон были правы. А пока, желая работать в мире, они согласились считать, что все началось с того дня, когда некий месье Жан-Люк прибыл в город Лацио и поселился в довольно красивой вилле восемнадцатого века на берегу озера Брачиано.

Что же до точной даты и времени его прибытия, тут все было ясно. Владелец виллы, сомнительный бельгийский аристократ по имени месье Лаваль, сказал, что жилец появился в два тридцать дня в последнюю пятницу января. Любезный, но упорный молодой израильтянин, посетивший месье Лаваля в его доме в Брюсселе, подивился, как это можно так точно помнить дату. Бельгиец извлек свой календарик, роскошно переплетенный в кожу, и указал на дату. Там, на строке, определенной для двух тридцати дня, значилось: «Встретить м. Жан-Люка на вилле Брачиано».

– Почему вы написали «на вилле Брачиано», а не просто «на вилле»? – спросил визитер-израильтянин, держа ручку над раскрытым блокнотом.

– Чтобы отличить ее от нашей виллы в Сен-Тропезе, от нашей португальской виллы и от шале, которое принадлежит нам в Швейцарских Альпах.

– Понятно, – сказал израильтянин. Правда, бельгиец решил, что в тоне визитера отсутствовала умильность, какая появляется у большинства гражданских служащих, когда они имеют дело с очень богатыми людьми.

А что еще месье Лаваль помнил о человеке, который снял у него виллу? Что он был пунктуален, умен и обладал чрезвычайно хорошими манерами. Что он был поразительно хорош собой, что от него всегда пахло духами, но не слишком, что на нем были костюмы дорогие, но не чересчур. Что он ездил на «мерседесе», что у него было два больших чемодана марки знаменитой фирмы с золочеными застежками, что он выкладывал всю стоимость своего месячного пребывания заранее и наличными, но это, как пояснил месье Лаваль, не было необычным в данной части Италии. Что он умел хорошо слушать и не нуждался в повторении сказанного. Что он говорил по-французски с парижским акцентом богатых районов. Что он выглядел человеком, способным выстоять в драке, и хорошо обращался со своими женщинами.

– Он явно благородного происхождения, – заключил Лаваль с уверенностью человека, который знает, о чем говорит. – Он из хорошей семьи. Запишите это в своей книжечке.

Постепенно появились и дополнительные подробности о человеке по имени Жан-Люк, хотя ни одна из них не противоречила портрету, обрисованному месье Лавалем. Он не нанимал уборщиц и требовал, чтобы садовник приходил ровно в девять утра и уходил к десяти. Продукты он покупал на ближайших рыночных площадях и ходил к мессе в церковь на берегу озера средневекового поселения под названием Ангеляра. Большую часть времени он проводил в римских развалинах Лацио и, казалось, особенно интересовался древним некрополем в Серветери.

Где-то в конце февраля – дата никогда не могла быть точно установлена – он исчез. Даже месье Лаваль не мог быть уверен в дате его отъезда, поскольку ему сообщила об этом из Парижа некая женщина, заявившая, что она личный секретарь джентльмена. И хотя срок аренды виллы истекал еще только через две недели, красавец жилец не потрудился попросить месье Лаваля вернуть ему деньги. Потом той весной, когда месье Лаваль заехал на виллу, он, к своему удивлению, обнаружил в хрустальной вазе на столе в столовой отпечатанную на машинке коротенькую записку с благодарностью и сто евро в качестве платы за разбитые бокалы. Однако тщательное обследование винного хозяйства не обнаружило недостачи. Когда месье Лаваль попытался связаться с девушкой Жан-Люка в Париже, чтобы вернуть деньги, он выяснил, что ее телефон отключен.


По краю садов виллы Боргезе идут элегантные бульвары и тихие зеленые улочки, совсем непохожие на грязные, исхоженные туристами улицы центра города. Это места, где ходят дипломаты и люди с деньгами, где транспорт двигается с разумной скоростью и где гудки машин звучат как призыв к восстанию в далеких странах. Одна такая улочка кончается тупиком. Она идет слегка вниз и сворачивает вправо. В дневные часы на ней подолгу царит тень от высоких сосен и эвкалиптов, вздымающихся над виллами. Узкий тротуар взломан корнями деревьев и постоянно усеян сосновыми иглами и мертвыми листьями. В конце этой улочки находится дипломатический квартал, охраняемый строже, чем большинство домов в Риме.

Оставшиеся в живых и свидетели происшедшего вспомнят, какое той поздней зимой было идеальное утро – ясное и чистое, достаточно холодное в тени, чтобы продрогнуть, достаточно теплое на солнце, чтобы расстегнуть шерстяное пальто и помечтать о ленче под открытым небом. К тому же это была пятница, что лишь способствовало атмосфере праздника. В дипломатическом Риме в такое утро люди не спеша наслаждаются капуччино и cornetto,[2] обдумывая обстоятельства своей жизни и размышляя о том, что все смертны. В такой день никто не спешит. Многие совещания отменяются. Большинство повседневной писанины откладывается на понедельник.

В маленьком тупике близ садов виллы Боргезе ничто не предвещало приближавшейся катастрофы. Итальянские полицейские и агенты безопасности, охраняющие по периметру стены квартала, лениво болтали под ярким солнцем. Подобно большинству дипломатических представительств в Риме тут было два посольства: одно имело дело с итальянским правительством, другое – с Ватиканом. Оба посольства открывались для делопроизводства в назначенный час. Оба посла находились в своих кабинетах.

В 10.15 дородный иезуит с кожаным мешком в руке не спеша спустился с холма. В мешке находилась дипломатическая нота Ватиканского госсекретариата, осуждавшая недавнее вторжение израильской армии в Вифлеем. Курьер оставил документ у посольского клерка и пошел, задыхаясь, назад в гору. Впоследствии текст будет опубликован и его резкий язык ненадолго поставит в неприятное положение сотрудников Ватикана. Время прибытия курьера окажется ниспосланным для него Богом. Появись он пятью минутами позже, он превратился бы вместе с текстом ноты в пар.

Меньше повезло итальянским телевизионщикам, приехавшим взять интервью у посла о положении дел на Ближнем Востоке. Или делегации местных еврейских борцов за справедливость, пришедших добиться от посла публичного осуждения конференции неонацистов, которая на следующей неделе должна была состояться в Вероне. Или итальянской паре, которой надоело жить в условиях нового всплеска антисемитизма в Европе и которые пришли осведомиться о возможности эмигрировать в Израиль. Таких было в общем и целом четырнадцать человек, которые стояли тесной группой у входа в ожидании, когда коротко остриженные головорезы из команды безопасности обыщут их перед допуском в посольство, и тут белый грузовик свернул направо в тупик и начал свое смертоносное продвижение к посольствам.

Большинство услышали звук едущего грузовика, прежде чем увидели его. Конвульсивный грохот его дизельного мотора прорезал тишину утра. Невозможно было его не заметить. Сотрудники безопасности прервали разговоры и посмотрели вверх, как и четырнадцать людей, собравшихся у входа в посольство. Бочкоподобный иезуит, ожидавший автобуса в противоположном конце улицы, поднял свою круглую голову от «Оссерваторе романо» и посмотрел в направлении источника шума.

Небольшой наклон улицы способствовал тому, что грузовик поразительно быстро набрал скорость. Когда он завернул за угол, содержавшийся на нем груз передвинулся вперед. С минуту казалось, что грузовик вот-вот перевернется. Но он каким-то образом выровнялся и проехал последние метры, остававшиеся до посольства.

Шофер был молодой, гладко выбритый человек. Глаза у него были широко раскрыты и рот тоже. Казалось, он стоял на педали газа и что-то кричал сам себе. У грузовика почему-то работали «дворники».

Итальянские силы безопасности отреагировали мгновенно. Несколько человек укрылись за барьерами из цемента. Другие кинулись искать защиты в сторожках из стали и стекла. Двое офицеров начали стрелять из автоматов в грузовик – на решетке машины вспыхнули искры, и ветровое стекло разлетелось, но она как ни в чем не бывало продолжала ехать, набирая скорость. Потом правительство Израиля высоко отзовется о героизме, проявленном в то утро итальянскими силами безопасности. Будет отмечено, что ни один из них не покинул своего поста, хотя если бы кто-то так поступил, его участь была бы все равно такой же.

Взрыв был слышен от площади Святого Петра до площади Испании и до холма Джаникулум. Люди, жившие на верхних этажах зданий, могли видеть потрясающее зрелище: красно-оранжевый шар огня возник над северным окончанием виллы Боргезе и скоро превратился в черный гриб дыма. На расстоянии мили вокруг от взрывной волны стекла вылетели из окон, включая витражи в расположенной неподалеку церкви. Платаны лишились листьев. Птицы погибли в полете. Геологи на сейсмической станции сначала испугались, что в Риме произошло землетрясение средней тяжести.

Никто из итальянских агентов безопасности не выжил. Как и ни один из четырнадцати посетителей, ожидавших приема в посольстве, или персонал посольства, работавший ближе к тому месту, где взорвался грузовик.

В конечном счете, однако, больше всего людей погибло от второй машины. Курьер Ватикана, сваленный на землю силой взрыва, видел, как в конец улицы промчалась машина. Поскольку это была «ланчия», в которой сидело четверо мужчин, и она ехала очень быстро, он решил, что это полицейская машина, явившаяся на взрыв. Священник поднялся на ноги и пошел сквозь густой черный дым к месту происшествия, надеясь помочь раненым и мертвым. А увидел он кошмар. Дверцы «ланчии» одновременно распахнулись, и четверо мужчин, которых он принял за полицейских, открыли стрельбу по территории. Выжившие люди, выбиравшиеся из горящих обломков посольства, были безжалостно скошены этими выстрелами.

Четверо стрелявших одновременно прекратили огонь и сели обратно в «ланчию». Стремительно удаляясь от горящих зданий, один из террористов нацелил свой автомат на иезуита. Священник перекрестился и приготовился умереть. А террорист улыбнулся и исчез за завесой дыма.

## Глава 2


Тибериас, Израиль

Через пятнадцать минут после того, как в Риме отзвучал последний выстрел, в большой вилле медового цвета на берегу Галилейского моря зазвонил телефон. Ари Шамрон, дважды бывший генеральным директором Израильской секретной службы, а ныне специальный советник премьер-министра по всем вопросам, связанным с безопасностью и разведкой, снял трубку в своем кабинете. С минуту он молча слушал, крепко зажмурясь от гнева.

– Сейчас иду, – сказал он и повесил трубку.

Повернувшись, он увидел, что в дверях кабинета стоит Гила. Она держала в руке его кожаную куртку, и глаза ее были влажны от слез.

– Я только что видела все по телевизору. Худо дело?

– Очень худо. Премьер-министр хочет, чтобы я помог ему подготовить заявление для страны.

– В таком случае тебе не надо заставлять премьер-министра ждать.

Она помогла Шамрону надеть куртку и поцеловала его в щеку. Таков был ритуал. Сколько раз он расставался с женой, услышав, что евреи погибли от бомбы? Он потерял этому счет. Довольно поздно в своей жизни он решил, что этому никогда не будет конца.

– Ты не будешь слишком много курить?

– Конечно, нет.

– Постарайся позвонить мне.

– Позвоню, когда смогу.

Он вышел через парадную дверь. Его встретил порыв холодного мокрого ветра. Ночью с Голанских высот пришла буря и устроила осаду всей Верхней Галилее. Шамрон проснулся от первого раската грома, который он принял за выстрелы, и больше уже не заснул до конца ночи. Для Шамрона сон был как контрабанда. Он приходил к нему редко, и если прерывался, то уже вторично не возвращался в ту же ночь. Обычно в такие минуты Шамрон бродил по секретным закоулкам своей памяти, вновь переживал старые дела, шагал по старым полям битвы и противостоял врагам, давно исчезнувшим с лица земли. Прошлой ночью все было иначе. У него было предчувствие неминуемой беды – картина была столь ясной, что он даже позвонил ночному дежурному своей бывшей Службы, чтобы проверить, не случилось ли чего.

– Спите спокойно, начальник, – сказал ему молодой дежурный офицер. – Все в полном порядке.

Его черный «пежо», бронированный и пуленепробиваемый, ждал в начале подъездной аллеи. Рядом с открытой задней дверцей стоял Рами, темноволосый начальник охранявшей его команды. За годы работы Шамрон нажил много врагов, и из-за весьма путаной демографии Израиля многие жили неприятно близко от Тибериаса. Рами, тихий, как одинокий волк, и гораздо более страшный, редко покидал своего хозяина.

Шамрон на секунду приостановился, чтобы закурить сигарету – едкий турецкий сорт, какой он курил со времен Мандата, – затем сошел с веранды. Он был маленький, однако, несмотря на возраст, могучего телосложения. Руки у Шамрона были морщинистые, в печеночных пятнах и словно взятые взаймы у мужчины в два раза больше его. Лицо, испещренное глубокими морщинами и трещинами, походило на вид с самолета на пустыню Негев. Бахрома сохранившихся седых волос стального цвета была подстрижена так коротко, что их почти не было видно. Он до безобразия часто ломал очки и потому примирился с уродливыми оправами из небьющегося пластика. Толстые стекла увеличивали его голубые, далеко теперь не ясные глаза. Ходил он так, точно ожидал, что на него вот-вот нападут сзади, – опустив голову и выставив локти. Эта его походка была известна в коридорах на бульваре Царя Саула, в штаб-квартире его бывшей Службы, как «шарканье Шамрона». Он знал об этом и соглашался с таким названием.

Он нырнул на заднее сиденье «пежо». Тяжелая машина рванулась вперед и поехала по опасно наклонному спуску к берегу озера. Она повернула направо и помчалась к Тибериасу, затем – на запад, через Галилею к Прибрежной равнине. Бо́льшую часть поездки взгляд Шамрона был прикован к поцарапанному циферблату его часов. Время сейчас было его врагом. С каждой минутой преступники все дальше и дальше уходили от места преступления. Соверши они нечто подобное в Иерусалиме или Тель-Авиве, они застряли бы в паутине контрольно-пропускных пунктов и постов на дорогах. Но это произошло в Италии, а не в Израиле, и Шамрон зависел от итальянской полиции. Давно уже итальянцам не приходилось иметь дело с террористическим актом такого масштаба. Более того, связь Израиля с итальянским правительством – через посольство – была нарушена. И, как подозревал Шамрон, пострадала очень важная резидентура израильской Секретной службы. Рим был региональным штабом в Южной Европе. Возглавлял резидентуру katsa[3] по имени Шимон Познер, человек, которого Шамрон лично привлек к работе и вытренировал. Вполне возможно, что Служба потеряла сейчас одного из своих самых компетентных и опытных офицеров.

Путешествие, казалось, длилось вечность. Они слушали «Новости» по израильскому радио, и с каждой передачей ситуация в Риме, казалось, лишь ухудшалась. Трижды Шамрон нетерпеливо хватался за свой надежный мобильник и трижды опускал его, не набрав номера. «Предоставь это им, – думал он. – Они знают, что делают. Благодаря тебе они хорошо натренированы». К тому же не время было специальному советнику премьер-министра по вопросам безопасности и терроризма встревать с полезными советами.

Специальный советник… Как он ненавидел этот титул. Это пахло двусмысленностью. Он был Memuneh – ответственный за все. Он видел, как его благословенная Служба да и страна переживали победы и поражения. Лев и его банда молодых технократов считали Шамрона помехой и отправили в Иудейскую пустыню на пенсию. Он так бы там и остался, если бы премьер-министр не бросил ему спасательный круг. И Шамрон, мастер-манипулятор и кукловод, понял, что может, сидя в отведенном ему премьер-министром кабинете, обладать не меньшей властью, чем когда он сидел начальником на бульваре Царя Саула. Опыт научил его быть терпеливым. Рано или поздно победа окажется в его руках. Казалось, всегда так бывало.

Они начали подъем к Иерусалиму. Шамрон никогда не ездил по этим замечательным местам, не вспоминая при этом старые битвы. И снова возникло предчувствие. Это Рим видел он накануне ночью или что-то другое? Что-то большее даже, чем Рим? Он видел старого врага – в этом он был уверен. Покойника, возникшего из прошлого.


Кабинет премьер-министра Израиля находится на Каплан-стрит, 3, в районе Кирьят Бен-Гурион в Западном Иерусалиме. Шамрон вошел в здание из подземного гаража и поднялся в свой кабинет. Он был маленький, но стратегически расположенный в коридоре, который вел к премьер-министру, что позволяло Шамрону видеть, когда Лев или кто-либо другой из начальников разведки и безопасности идет во внутреннее святилище на совещание. У Шамрона не было личного секретаря, но он вместе с тремя другими членами команды безопасности пользовался услугами девушки по имени Тамара. Она принесла ему кофе и включила три телевизора.

– Вараш собирается у премьер-министра в пять часов.

«Вараш» на иврите означало «Комитет начальников служб». В него входили: генеральный директор ШАБАКа, внутренней службы безопасности; командующий АМАНом, военной разведкой; и конечно, начальник израильской разведки, которую именовали Службой. Шамрон, по уставу и по репутации, имел постоянное место за этим столом.

– А пока, – сказала Тамара, – он хочет, чтобы вы пришли к нему с докладом через двадцать минут.

– Скажи ему, что лучше будет через полчаса.

– Если хотите докладывать через полчаса, сами ему об этом и скажите.

Шамрон сел за свой стол и, взяв в руку пульт, провел пять минут, пытаясь найти как можно больше подробностей, сообщаемых средствами мировой телесвязи. Затем он взял телефонную трубку и сделал три звонка: один – в итальянское посольство своему старому контактеру по имени Томмазо Нальди; второй – израильскому министру иностранных дел, находившемуся недалеко от него на бульваре Ицхака Рабина; и третий – в штаб-квартиру Службы на бульваре Царя Саула.

– Он сейчас не может с вами говорить, – сказала секретарша Льва.

Шамрон ожидал такой реакции с ее стороны. Легче было пройти через военный блокпост, чем через секретаршу Льва.

– Свяжите меня с ним, – сказал Шамрон, – или следующий звонок будет вам от премьер-министра.

Лев заставил Шамрона ждать пять минут.

– Что вам известно? – спросил Шамрон.

– По правде? Ничего.

– У нас еще осталась в Риме резидентура?

– И говорить не о чем, – сказал Лев, – но у нас есть в Риме katsa. Познер уезжал в Неаполь по делам. Он только что звонил. Он едет сейчас назад в Рим.

«Слава Богу», – подумал Шамрон.

– А остальные?

– Трудно сказать. Как вы можете себе представить, ситуация там весьма хаотичная. – У Льва была страсть к преуменьшениям. – Пропали два клерка, а также офицер связи.

– А в документах есть что-то, что может быть компрометирующим или неприятным?

– Мы можем лишь надеяться, что они сгорели.

– Они же хранятся в шкафах, способных выдержать ракетный удар. Так что лучше было бы нам добраться до них прежде, чем это сделают итальянцы.

Тамара заглянула в дверь.

– Он зовет вас. Сейчас же.

– Увидимся в пять часов, – сказал Шамрон Льву и повесил трубку.

Он собрал свои записи и пошел вслед за Тамарой по коридору к кабинету премьер-министра. Два сотрудника охранного отряда ШАБАКа, дюжие ребята, коротко остриженные, в рубашках навыпуск, следили за приближением Шамрона. Один из них отступил и открыл дверь. Шамрон проскользнул мимо него и вошел в кабинет.

В комнате были закрыты жалюзи, в ней было прохладно и полутемно. Премьер-министр сидел за своим большим столом и казался совсем маленьким по сравнению с огромным портретом лидера сионистов Теодора Герцля, висевшим на стене за его спиной. Шамрон много раз бывал в этой комнате, и однако же его пульс всегда убыстрялся. Для Шамрона эта комната являлась окончанием удивительного пути, символом восстановления господства евреев на земле Израиля, рождения и смерти, войны и холокоста… Шамрон, как и премьер-министр, играл руководящую роль в этой эпопее. Оба они смотрели на Израиль как на свое государство, их детище, и ревностно охраняли страну от всех – арабов, евреев или неверных, – кто пытался ослабить или уничтожить ее.

Премьер-министр, не произнеся ни слова, кивком указал Шамрону на стул. У него была маленькая голова и очень широкая талия, и он выглядел как осколок вулканической породы. Его руки с короткими пальцами лежали на столе; пухлые щеки мешками свисали над воротничком рубашки.

– Насколько худо дело, Ари?

– К концу дня картина станет яснее, – произнес Шамрон. – Определенно могу сказать одно. Это будет записано как один из худших актов терроризма, когда-либо совершенный против нашего государства, если не самый худший.

– Сколько погибших?

– Все еще не ясно.

– А послы?

– Официально они считаются без вести пропавшими.

– А неофициально?

– Думается, что они мертвы.

– Оба?

Шамрон кивнул.

– Как и их заместители.

– А сколько обнаружено трупов?

– По сообщениям итальянцев, погибло двенадцать человек из полицейского персонала и охраны. В данный момент министерство иностранных дел подтвердило, что убито двадцать два человека, а также тринадцать членов семей, живших в комплексе. Восемнадцать человек считаются пропавшими без вести.

– Значит, пятьдесят два убитых?

– По крайней мере. Судя по всему, среди них несколько посетителей, стоявших у входа в посольство.

– А как насчет резидентуры?

Шамрон повторил то, что узнал от Льва. Познер жив. Опасаются, что трое сотрудников резидентуры погибли.

– Кто это сделал?

– Лев не пришел… к…

– Я спрашиваю не Льва.

– Список потенциальных подозреваемых, к сожалению, длинный. Все, что я мог бы сейчас сказать, относится к предположениям, а в данный момент предположения никакой пользы нам не принесут.

– Почему именно в Риме?

– Трудно сказать, – произнес Шамрон. – Наверное, подвернулась такая возможность. Может быть, они заметили какую-то слабину, прореху в нашей броне и решили этим воспользоваться.

– Но вы в это не верите?

– Нет, господин премьер-министр.

– А не могло это иметь какое-то отношение к той истории в Ватикане, что произошла несколько лет назад, – истории с Аллоном?

– Я сомневаюсь. Пока что все свидетельствует о том, что это было совершено арабами, террористами-смертниками.

– Я хочу выступить с заявлением после того, как соберется Вараш.

– Я полагаю, это будет мудро.

– И я хочу, чтобы ты написал для меня это заявление.

– Как вам будет угодно.

– Тебе, Ари, ведомы потери. Как и мне. Так что вложи в это заявление душу. Открой кран и выпусти польскую боль, которая всегда с тобой. Сегодня страна будет плакать. И пусть плачет. Но заверь людей, что те звери, которые это совершили, понесут наказание.

– Понесут, господин премьер-министр.

Шамрон поднялся.

– Кто же это сделал, Ари?

– Мы об этом скоро узнаем.

– Я хочу его голову, – со злостью произнес премьер-министр. – Я хочу видеть его голову на палке.

– И вы ее получите.


Сорок восемь часов пройдут, прежде чем появится первый прорыв в выяснении случившегося, и произойдет это не в Риме, а в промышленном городе на севере – в Милане. Команды государственной полиции и карабинеры, действуя по подсказке информатора, тунисского иммигранта, явились в pensione[4] в рабочем квартале на севере города, где, как было сообщено, скрывались двое из четырех нападавших, оставшиеся в живых. Этих людей там не оказалось, и судя по тому, в каком состоянии находилась комната, они спешно бежали оттуда. Полиция нашла там пару чемоданов, набитых одеждой, и с полдюжины мобильных телефонов, вместе с фальшивыми паспортами и украденными кредитными карточками. Самым любопытным предметом, однако, оказался компакт-диск, зашитый в подкладку одной из сумок. Итальянские исследователи в национальной криминальной лаборатории в Риме установили, что на диске записаны какие-то данные, но не смогли проникнуть в сложный код. Со временем после длительного обсуждения решено было обратиться за помощью к израильтянам.

Таким образом Шимон Познер получил вызов из штаба итальянской Службы разведки и обеспечения безопасности демократии. Он прибыл в десять часов вечера с минутами и был немедленно проведен в кабинет заместителя начальника по имени Мартино Беллано. Они были на редкость разными: Беллано – высокий, стройный, одетый так, точно он только что сошел со страниц итальянского модного журнала; Познер – маленький и мускулистый, с волосами, похожими на стальную стружку, и в мятом спортивном пиджаке. «Груда вчерашнего грязного белья» – так описал бы Беллано Познера после встречи, а впоследствии, когда все было окончено и стало ясно, что Познер вел себя далеко не честно, Беллано, отзываясь об израильтянине, обычно говорил: «Этот кошерный Шейлок во взятом напрокат блейзере».

Однако в тот первый вечер Беллано был необычайно внимателен к своему посетителю. Познер не был из тех, кто вызывает сочувствие у посторонних, но когда его провели в кабинет Беллано, глаза его говорили о непомерной усталости и глубокой вине за то, что он из выживших. Беллано несколько минут потратил, чтобы выразить свое «глубокое огорчение» по поводу взрыва, затем перешел к тому, зачем он вызвал Познера так поздно ночью, – к компьютерному диску. Он торжественно положил его на стол и щелчком наманикюренного указательного пальца подтолкнул к Познеру. Познер спокойно взял диск, хотя позже признался Шамрону, что сердце у него так и колотилось в груди.

– Мы не сумели взломать замок, – сказал Беллано. – Может, вам больше повезет.

– Мы постараемся, – скромно сказал Познер.

– Вы, конечно, поделитесь с нами всем, что сумеете найти.

– Можете не сомневаться, – сказал Познер, пряча диск в карман пиджака.

Еще минут десять прошло, прежде чем Беллано счел нужным закончить встречу. Познер стоически сидел в своем кресле, держась за ручки точно в припадке от переизбытка никотина. Те, кто видел, как он шел по широченному главному коридору, обратили внимание на его неспешную походку. Лишь когда он вышел из помещения и стал спускаться по лестнице, в его походке появился намек на скорость.

Через несколько часов после нападения команда израильских специалистов по бомбам, к сожалению, хорошо натренированная в своем деле, прибыла в Рим, чтобы извлечь из развалин данные о составе бомбы и ее происхождении. По счастью, военный самолет, который привез их из Тель-Авива, все еще стоял в Фьюмичино. Познер с согласия Шамрона приказал самолету отвезти его назад в Тель-Авив. Он прилетел через несколько минут после восхода солнца и, выйдя из самолета, попал прямо в объятия встречавших его сотрудников Службы. Они немедленно отправились на бульвар Царя Саула – машины ехали очень быстро, но осторожно, так как груз, который они везли, был слишком ценным: нельзя было рисковать на самой опасной стороне израильской жизни – ее дорогах. К восьми часам утра компьютерный диск уже был объектом изучения лучших умов Технического отдела Службы, а к девяти барьеры, созданные в целях безопасности, были успешно взломаны. Ари Шамрон впоследствии станет хвастаться, что компьютерные гении Службы взломали код за то время, какое в Италии отводят на перерыв для кофе. Описание того, что содержалось на диске, заняло еще час, а к десяти распечатка лежала на столе у Льва. Этот материал пробыл там всего несколько минут, так как Лев тотчас вложил его в портфель и отправился на Каплан-стрит в Иерусалим для доклада премьер-министру. Рядом со своим хозяином находился, конечно, Шамрон.

– Должен же кто-то ввести его в курс дела, – сказал Лев.

Он произнес это с энтузиазмом человека, занимающегося самовозвышением. Возможно, подумал Шамрон, именно так он и полагает нужным себя вести, считая того, о ком идет речь, своим соперником, – Лев ведь предпочитал отправлять их, и реальных, и потенциальных, подальше.

– Познер сегодня вечером возвращается в Италию. Пусть возьмет с собой команду из Отдела по выкорчевыванию.

Шамрон отрицательно покачал головой:

– Он – мой. Я возвращаю его домой. – И, помолчав, добавил: – К тому же у Познера есть более важная задача.

– А именно?

– Сообщить итальянцам, что мы, конечно, не смогли взломать код этого диска.

У Льва вошло в привычку никогда первым не выходить из комнаты, поэтому он с большой неохотой оторвался от своего кресла и направился к выходу. Шамрон поднял глаза и увидел, что премьер-министр смотрит на него.

– Он должен оставаться здесь, пока все это не уляжется, – произнес премьер-министр.

– Да, так и будет, – поддержал его Шамрон.

– Пожалуй, надо нам что-то найти для него, чтобы помочь ему провести время.

Шамрон кивнул, и дело было решено.

## Глава 3


Лондон

Охота за Габриэлем велась почти столь же напряженно, как и поиски преступников, устроивших бойню в Риме. Габриэль был из тех, кто никогда не сообщает о своих передвижениях, да и дисциплина, существовавшая в Службе, уже не касалась его, поэтому никто не удивился – а меньше всех Шамрон, – что Габриэль покинул Венецию, не потрудившись сообщить никому, куда он едет. Оказалось, что он поехал в Англию повидать свою жену Лию, которая жила в частной психиатрической клинике в уединенном уголке Суррея. Однако прежде всего он остановился на Нью-Бонд-стрит, где по просьбе лондонского торговца искусством по имени Джулиан Ишервуд согласился присутствовать при продаже Старых Мастеров на аукционе в Бонхэмс-хаусе.

Ишервуд прибыл первым, крепко держа в руке потрепанный дипломат и сжимая воротник своего плаща от Бербэрри в другой. В вестибюле уже толпилось несколько торговцев искусством. Ишервуд пробормотал неискреннее приветствие и свернул в гардеробную. А через минуту, избавившись от промокшего плаща, он уже стоял на страже у окна. Высокий, тощий, он был в своем обычном костюме для аукционов – сером, в тоненькую полоску – и в приносившем ему успех малиновом галстуке. Он пригладил растрепанные седые лохмы, прикрывая лысину, и окинул взглядом свое отраженное в стекле лицо. Посторонний человек мог бы подумать, что он после перепоя и все еще немного под парами. К Ишервуду же ни то ни другое не имело отношения. Он был железно трезв. И на страже, как и следует быть обладателю его родного языка. Выпростав руку из манжеты французской рубашки, он бросил взгляд на часы. Опаздывает. Не похоже на Габриэля. Он пунктуален, как девятичасовые «Новости». Никогда не позволит клиенту потоптаться. Реставрируя картину, никогда не сдаст ее позже назначенного срока – если, конечно, не произойдет что-то, неподвластное его контролю.

Ишервуд поправил галстук и опустил узкие плечи, поэтому смотревшая на него из стекла фигура приобрела легкую грацию и уверенность, какими с детства обладают англичане определенного класса. Он вращался в их кругах, продавал их коллекции и приобретал для них новые, однако никогда не был по-настоящему одним из них. Да как он и мог быть таким? Его чисто английская фамилия и манера держаться как англичанин скрывали тот факт, что по крайней мере формально он вовсе не был англичанином. Англичанином по гражданству и паспорту – да, а по рождению он был немцем, по воспитанию – французом и по религии – евреем. Лишь горстка доверенных друзей знала, что Ишервуд попал в Лондон с детьми-беженцами в 1942 году, после того как пара пастухов-басков переправила его через покрытые снегом Пиренеи. Или то, что его отец, известный торговец искусством Самуил Исакович, закончил дни на краю польского леса, в месте под названием Собибор.

Было и еще кое-что, что Джулиан Ишервуд хранил в тайне от своих соперников в лондонском мире искусства – да и почти от всех вообще. На протяжении многих лет он время от времени оказывал услугу некоему джентльмену из Тель-Авива по имени Шамрон. Ишервуд по принятому в отряде Шамрона жаргону именовался на иврите sayan – неоплачиваемый добровольный помощник, хотя большинство его встреч с Шамроном больше походили на шантаж, чем на добровольное согласие.

В этот момент Ишервуд заметил, как среди макинтошей на Нью-Бонд-стрит промелькнули кожа и хлопок. Фигура на мгновение исчезла, затем снова появилась, словно выйдя из-за занавеса на освещенную сцену. Ишервуд, по обыкновению, поразился тому, каким незначительным выглядел этот человек – наверное, ростом пять футов восемь дюймов и весом в одежде сто пятьдесят фунтов. Руки этого человека были засунуты в карманы черной кожаной куртки для автомобильной езды, плечи были слегка наклонены вперед. Он шел легко и, казалось, без усилий, в ногах его была легкая кривизна, что, по мнению Ишервуда, всегда присуще людям, которые либо слишком быстро бегают, либо лихо играют в футбол. На нем были аккуратные замшевые туфли на резиновой подошве, и, невзирая на непрекращающийся дождь, у него не было зонта. В поле зрения появилось лицо – вытянутое, с высоким лбом и острым подбородком. Нос был словно вырезан из дерева, челюсти – широкие и выступающие, а в зеленых неспокойных глазах было что-то от русских степей. Черные волосы были коротко острижены, с сединой на висках. Такое лицо могло принадлежать человеку многих национальностей, а Габриэль к тому же обладал лингвистическими способностями, что они использовал во благо. Ишервуд никогда не знал, кто перед ним, когда Габриэль открывал к нему дверь. Он был никем, он жил нигде. Он был Вечным жидом, странствующим по миру.

Совершенно неожиданно он оказался рядом с Ишервудом. Он не поздоровался и продолжал держать руки в карманах куртки. Манеры, приобретенные Габриэлем во время работы на Шамрона в засекреченном мире, не годились для функционирования в мире открытом. Он оживлялся, лишь когда играл в какую-то игру. В те редкие минуты, когда посторонний человек видел настоящего Габриэля, каким видел его сейчас Ишервуд, перед ними представал тихий, мрачный и патологически застенчивый мужчина. Люди чувствовали себя на редкость неуютно в его присутствии. Это был еще один дар из многих дарований Габриэля.

Они прошли через вестибюль к столу регистратора.

– Кто мы сегодня? – тихим голосом спросил Ишервуд, но Габриэль просто нагнулся и написал в книге регистрации нечто неразборчивое.

Ишервуд забыл, что Габриэль был левшой. Расписывался левой рукой, кисточку держал правой, а нож и вилку – обеими руками. А свою «беретту»? По счастью, Ишервуд не знал ответа на этот вопрос.

Они поднялись по лестнице – Габриэль рядом с Ишервудом, тихий, как охранник. Его кожаная куртка не шуршала, его джинсы не пели, его туфли, казалось, плыли по ковру. Ишервуду приходилось плечом касаться плеча Габриэля, чтобы не забыть, что он все еще тут. На верху лестницы охранник попросил Габриэля раскрыть кожаную сумку, которая висела у него на плече. Габриэль расстегнул молнию и показал содержимое: козырек из Биномага, лампа ультрафиолетового света, инфраскоп и сильный галогеновый фонарь. Охранник, удовлетворив свое любопытство, жестом показал, что они могут пройти.

Они вошли в зал продаж. На стенах висели и на покрытых бязью пьедесталах стояли сотни картин – каждая была освещена тщательно сфокусированным светом. Среди работ бродили группами торговцы – «настоящие шакалы, – подумал Ишервуд, – обгладывающие кости в поисках вкусных кусочков». Одни стояли, чуть ли не прижавшись лицом к картинам, другие предпочитали смотреть издали. Складывались мнения. Речь ведь шла о деньгах. Калькуляторы сообщали о потенциальной выгоде. Это была невидимая сторона мира искусства – сторона, которую так любил Ишервуд. А Габриэль, казалось, ничего этого не видел. Он продвигался как человек, привыкший к хаосу восточного базара. Ишервуду не надо было напоминать Габриэлю, чтобы он не высовывался. Это получалось у него само собой.

Джереми Крэббе, одетый в твид директор отдела Старых Мастеров в Бонхэмс-хаусе, стоял возле пейзажа французской школы, зажав пожелтевшими зубами трубку. Он без особого удовольствия пожал руку Ишервуду и посмотрел на более молодого мужчину в кожаной куртке рядом с ним.

– Марио Дельвеккио, – произнес Габриэль, и Ишервуд, по обыкновению, удивился его безупречному венецианскому выговору.

– А-а, – выдохнул Крэббе. – Таинственный синьор Дельвеккио. Я, конечно, наслышан о вас, но мы никогда не встречались. – Крэббе бросил на Ишервуда заговорщический взгляд. – Что-то задумали, Джулиан? Что-то, о чем вы мне не говорите?

– Он расчищает для меня дорогу, Джереми. Это стоит того, чтобы он сначала посмотрел, прежде чем я сделаю шаг.

– Сюда, пожалуйста, – скептическим тоном произнес Крэббе и провел их в маленькое помещение без окон рядом с главным аукционным залом.

Своеобразие операции требовало, чтобы Ишервуд проявил определенный интерес к другим работам, иначе Крэббе может подсказать кому-нибудь, что Ишервуд положил глаз на определенное полотно. Большинство выставленных на продажу картин были среднего качества – тусклая «Мадонна с младенцем» Андреа дель Сарто, «Натюрморт» Карло Маджини, «Огнедышащий вулкан» Паоло Пагани, но в дальнем углу стояло большое полотно без рамы, прислоненное к стене. Ишервуд заметил, что хорошо натренированный глаз Габриэля тотчас обратился к этому полотну. Заметил он и то, что Габриэль, отличный профессионал, сразу отвел взгляд в сторону.

Габриэль начал с других полотен, посвятив каждому ровно две минуты. Лицо его было маской и не выдавало ни восторга, ни неудовольствия. Крэббе перестал и пытаться понять его настроение и стал вместо этого жевать трубку.

Наконец Габриэль обратил внимание на лот номер 43 – «Даниил в пещере со львами» Эразмуса Квеллинуса, 86 на 128 дюймов, масло, картина ободранная и чрезвычайно грязная. Собственно, настолько грязная, что львы на краю картины полностью заволокло тенью. Габриэль опустился на колени и нагнул голову, стараясь рассмотреть полотно при наклонном свете. Затем лизнул три пальца и провел ими по фигуре Даниила, при виде чего Крэббе фыркнул и закатил свои налитые кровью глаза. Не обращая на него внимания, Габриэль отвел на несколько дюймов лицо от полотна и стал рассматривать то, как у Даниила были сложены руки и одна нога была переброшена через другую.

– Откуда это поступило?

Крэббе вынул трубку изо рта и заглянул в чубук.

– Из кипы георгианских эскизов в Котсуолдсе.

– Когда ее последний раз чистили?

– Мы не вполне уверены, но судя по тому, как она выглядит, во времена, когда Дизраэли был премьер-министром.

Габриэль посмотрел на Ишервуда, тот, в свою очередь, посмотрел на Крэббе.

– Оставь нас на минутку, Джереми.

Крэббе выскользнул из комнаты. Габриэль открыл свою сумку и достал ультрафиолетовую лампу. Ишервуд выключил свет, и в комнате воцарилась темнота. Габриэль включил свою лампу и устремил голубоватый луч на картину.

– Ну что? – спросил Ишервуд.

– Последний раз ее реставрировали так давно, что ультрафиолет даже не показывает этого.

Габриэль достал из своей сумки инфраскоп. Он был удивительно похож на револьвер, и по телу Ишервуда внезапно пробежал холодок, когда Габриэль обхватил рукой ствол и включил люминесцентный зеленый свет. Целый архипелаг черных пятен появился на полотне – следы ретуши последней реставрации. Картина, хотя и очень грязная, в общем, мало пострадала.

Габриэль выключил инфраскоп, затем приложил к глазам увеличительный видоискатель и внимательно стал рассматривать фигуру Даниила при ярком белом свете галогенового фонаря.

– Что ты скажешь? – спросил Ишервуд, прищурясь.

– Великолепно, – сухо произнес Габриэль. – Вот только не Эразмус Квеллинос написал это.

– Ты уверен?

– Настолько уверен, что готов поставить двести тысяч фунтов ваших денег.

– Как убедительно!

Габриэль протянул руку и провел указательным пальцем по грациозной мускулистой фигуре.

– Он был тут, Джулиан, – сказал он, – я его чувствую.


Они пошли на праздничный ленч в район Сент-Джеймс к «Грину», где собирались торговцы и коллекционеры Дьюк-стрит в нескольких шагах от галереи Ишервуда. В отведенной им угловой кабинке их ждала бутылка охлажденного белого бургундского. Ишервуд наполнил два бокала и подтолкнул один из них по скатерти к Габриэлю.

– Mazel tov,[5] Джулиан.

– Ты уверен?

– Я не могу быть абсолютно уверен, пока не загляну под поверхность с помощью инфракрасной рефлектографии. Но композиция явно рубенсовская, и я не сомневаюсь, что манера письма тоже его.

– Я уверен, ты замечательно проведешь время, реставрируя ее.

– А кто сказал, что я собираюсь ее реставрировать?

– Я.

– Я ведь сказал, что установлю ее принадлежность, но я ничего не говорил о том, что буду ее реставрировать. На эту картину потребуется по крайней мере полгода работы. А я, боюсь, нахожусь в середине одного предприятия.

– На свете есть всего один человек, которому я могу доверить эту картину, – сказал Ишервуд, – и это ты.

Габриэль легким наклоном головы ответил на профессиональный комплимент, затем возобновил апатичное изучение меню. Ишервуд сказал то, что думал. Габриэль Аллон, приди он в этот мир под другой звездой, вполне был бы одним из лучших художников своего поколения. Ишервуд вспомнил, как они впервые встретились, – это было в яркий солнечный сентябрьский день в 1978 году на скамейке, с которой открывался вид на озеро Серпантин в Гайд-парке. Габриэль был тогда совсем молодым, хотя на висках его, вспоминал Ишервуд, уже виднелась седина. «Этот юноша уже поработал как мужчина, – сказал ему тогда Шамрон. – В семьдесят втором он окончил Академию искусства в Безалеле. В семьдесят пятом отправился в Венецию изучать искусство реставрации у Умберто Конти».

«Лучше Умберто никого нет».

«Так мне и сказали. И похоже, что наш Габриэль произвел большое впечатление на синьора Конти. Он говорит, что таких талантливых рук, как у Габриэля, он еще не видел. Придется с этим согласиться».

Ишервуд совершил ошибку, спросив, чем занимался Габриэль между 1972 и 1975 годами. Габриэль тогда отвернулся и стал смотреть на пару влюбленных, шагавших рука об руку вдоль озера. А Шамрон с отсутствующим видом принялся отковыривать щепочку от скамейки.

«Считайте его украденной картиной, которую тихонько вернули полноправному владельцу. Владелец не спрашивает, где все это время находилась картина. Он просто счастлив снова повесить ее у себя на стене».

И вот тогда Шамрон попросил Ишервуда о первом «одолжении».

«Один палестинский джентльмен поселился в Осло. Боюсь, намерения этого джентльмена менее чем достойны. И я хочу, чтобы Габриэль понаблюдал за ним, а вас прошу найти ему какую-нибудь респектабельную работу. Скажем, какую-то простую реставрацию – нечто такое, на что потребуется недели две. Можете сделать это для меня, Джулиан?»

Появление официанта вернуло Ишервуда в настоящее. Он заказал овощное рагу и вареного омара, Габриэль – зеленый салат и жареную рыбу-соль с рисом. Последние тридцать лет он бо́льшую часть времени жил в Европе, но сохранил простые вкусы мальчика-сабры[6] с фермы в долине Джезреель. Его не интересовали еда и вино, хорошая одежда и быстрые машины.

– Я удивлен, что ты сумел приехать сюда сегодня, – сказал Ишервуд.

– Почему?

– Из-за того, что было в Риме.

Габриэль продолжал рассматривать меню.

– Это не в числе моих дел, Джулиан. К тому же я в отставке. Вам ведь это известно.

– Не надо, – сказал Ишервуд доверительным шепотом. – Так над чем же ты теперь работаешь?

– Заканчиваю реставрацию запрестольной иконы в Сан-Джованни-Кризостомо.

– Еще одно творение Беллини? Ты сделаешь себе на этом имя.

– Оно у меня уже есть.

Последняя реставрация Габриэля – заалтарная икона святого Захария кисти Беллини произвела сенсацию в мире искусства и стала стандартом, по которому будут судить о всех будущих реставрациях Беллини.

– Это компания Тьеполло ведет работы в Кризостомо?

Габриэль кивнул:

– Я теперь работаю почти исключительно для Франческо.

– Но ты же ему не по карману.

– Мне нравится работать в Венеции, Джулиан. Франческо достаточно платит мне, чтобы свести концы с концами. Не волнуйтесь, я живу теперь не совсем так, как жил, когда учился у Умберто.

– Судя по тому, что я слышал, ты последнее время был очень занят. Говорят, у тебя чуть не отобрали заалтарную икону святого Захария, потому что ты уехал из Венеции по личному делу.

– Не надо верить слухам, Джулиан.

– Ах вот как. Я слышал также, что ты поселился в палаццо в Каннареджио с очаровательной молодой женщиной по имени Кьяра.

Острый взгляд, брошенный поверх бокала с вином, подтвердил Ишервуду, что слухи о романтической связи Габриэля являются правдой.

– У малышки есть фамилия?

– Ее фамилия Цолли, и она вовсе не малышка.

– Это правда, что ее отец – главный раввин в Венеции?

– Он – единственный раввин в Венеции. Там не слишком процветающее сообщество. Война положила этому конец.

– А ей известно о твоей другой работе?

– Она связана со Службой, Джулиан.

– Обещай мне, что не разобьешь сердце этой молодой женщине, как это было со многими другими, – сказал Ишервуд. – Бог мой, сколько женщин ты пропустил сквозь свои пальцы! Я до сих пор с величайшим восторгом вспоминаю это существо – Жаклин Делакруа.

Габриэль вдруг пригнулся через стол, лицо его стало серьезным.

– Я собираюсь жениться на Кьяре, Джулиан.

– А Лия? – осторожно спросил Ишервуд. – Как ты намерен быть с Лией?

– Придется все ей сказать. Я увижу ее завтра утром.

– Она поймет?

– Честно говоря, не уверен, но я обязан так поступить.

– Да простит меня Бог за то, что я сейчас скажу, но ты обязан это сделать ради себя. Пора тебе зажить нормальной жизнью. Мне нет нужды напоминать, что ты уже не двадцатипятилетний мальчик.

– Не вам придется смотреть Лие в глаза и говорить, что вы влюблены в другую женщину.

– Извини, что я влезаю в твои дела. Это под влиянием бургундского… и Рубенса. Хочешь иметь компанию? Я тебя туда отвезу.

– Нет, – сказал Габриэль. – Я должен ехать один.

Подали первые блюда. Ишервуд воткнул вилку в свое овощное рагу. Габриэль подцепил листик салата.

– Какой гонорар вы готовы платить за то, чтобы вычистить Рубенса?

– Вот так – из головы? Где-то в пределах ста тысяч фунтов.

– Слишком мало, – сказал Габриэль. – За двести тысяч я бы взялся.

– Хорошо, пусть будет двести тысяч, мерзавец.

– Я позвоню вам на будущей неделе и дам знать.

– А что мешает тебе дать слово сейчас? Беллини?

«Нет, – подумал Габриэль. – Не Беллини. А Рим».

* * *

Стратфордская клиника, одна из самых престижных частных психиатрических больниц в Европе, находилась в часе езды от центра Лондона в запущенном викторианском особняке на холмах Суррея. Среди пациентов были дальний родственник британской королевской семьи и троюродный брат нынешнего премьер-министра, поэтому персонал привык к необычным требованиям со стороны посетителей. Габриэль прошел в охраняемые ворота, назвавшись мистером Брауни.

Он припарковал свой взятый напрокат «опель» на стоянке для посетителей во дворе перед старым барским домом из красного кирпича. В вестибюле его встретил Леонард Эйвери, врач Лии, мужчина с обветренным лицом, в куртке и резиновых веллинггонах.

– Раз в неделю я веду группу отобранных мной пациентов на прогулку по окрестностям, – сказал он, объясняя свой внешний вид. – Это их очень успокаивает.

Не снимая перчатки, он пожал Габриэлю руку и с таким видом осведомился о том, как прошла поездка, точно его вовсе не интересовал ответ.

– Она ждет вас в солярии. Она по-прежнему больше всего любит быть в солярии.

Они пошли по коридору, выстланному светлым линолеумом, – Эйвери шагал так, точно у него под ногами все еще была суррейская тропа. Он был единственным в больнице, кто знал правду о пациентке по имени Лия Мартинсон – или, по крайней мере, часть правды. Он знал, что ее настоящая фамилия – Аллон и что ее страшные ожоги и состояние, близкое к ступору, были следствием не автомобильной аварии (такое объяснение существовало в больничной карте Лии), а взрыва машины в Вене. Знал он и то, что бомба унесла жизнь ее маленького сына. Он считал Габриэля израильским дипломатом и не любил его.

На ходу он вкратце сообщил Габриэлю о состоянии Лии на данный момент: никаких заметных изменений. Правда, такое было впечатление, что Эйвери это не слишком волновало. Он никогда не был склонен к ложному оптимизму и всегда мало ожидал. И оказался прав. За тринадцать лет, прошедших со времени взрыва, она ни разу не сказала ни единого слова Габриэлю.

В конце коридора были двойные двери с круглыми запотевшими оконцами. Эйвери открыл одну из них и провел Габриэля в солярий. Габриэль, очутившись в душной влажной атмосфере, тотчас снял пиджак. Садовник поливал апельсиновые деревья в кадках и болтал с медсестрой, хорошенькой брюнеткой, которую Габриэль никогда прежде не видел.

– Можете теперь идти, Амира, – сказал доктор Эйвери.

Сестра вышла, вслед за ней вышел и садовник.

– Кто она? – спросил Габриэль.

– Она окончила школу медсестер Кингс-колледжа и является специалистом по уходу за тяжелыми психическими больными. Все делает очень хорошо. Ваша жена вполне ею довольна.

Эйвери по-отечески похлопал Габриэля по плечу и тоже вышел из солярия. Габриэль повернулся. Лия сидела на железном стуле с прямой спинкой, подняв глаза на окна солярия, по которым стекала вода. На ней были белые фирменные брюки из тонкого хлопка и свитер, что помогало скрыть худобу. В израненных перекрученных руках она держала цветок. Волосы ее, когда-то длинные и черные как вороново крыло, были коротко острижены и почти совсем седые. Габриэль нагнулся и поцеловал ее в щеку. Под своими губами он почувствовал холодную твердую кожу рубца. А Лия, казалось, даже не почувствовала его прикосновения.

Он сел и взял то, что осталось от левой руки Лии. Она была безжизненна. Голова Лии медленно повернулась, и глаза встретились с его глазами. Он искал в ее глазах хоть какой-то признак узнавания, но не увидел ничего. Память ее сгинула. В мозгу Лии сохранился лишь взрыв. Он без конца повторялся, словно прокручивалась видеокассета. А все остальное было стерто и упрятано в какой-то уголок ее мозга, до которого не удавалось добраться. Для Лии Габриэль значил не больше, чем медсестра, которая привела ее сюда, или садовник, ухаживавший за растениями. Лия понесла наказание за грехи Габриэля. Лия была той ценой, какую достойный человек заплатил за то, что залез в отстойник вместе с убийцами и террористами. Для Габриэля, человека, наделенного способностью вылечивать красоту, было вдвойне больно смотреть на Лию. Ему так хотелось убрать эти шрамы и восстановить ее во всей красе. Но Лия не поддавалась восстановлению. Слишком мало осталось от оригинала.

Он заговорил с ней. Напомнил ей, что это время жил в Венеции и работал на фирму, которая реставрирует церкви. Он не сказал ей, что время от времени по-прежнему выполняет поручения Ари Шамрона или что два месяца тому назад осуществил поимку австрийского военного преступника по имени Эрих Радек и вернул его Израилю для суда. Когда наконец он набрался сил, чтобы сказать, что любит другую женщину и хочет разорвать их брак, чтобы жениться на ней, – у него все-таки не хватило духу это осуществить. Говорить с Лией – все равно что говорить с надгробием. В этом не было смысла.

По истечении получаса он отошел от нее и высунул голову в коридор. Медсестра ждала там, прислонясь к стене и скрестив руки.

– Вы закончили? – спросила она.

Габриэль кивнул. Женщина скользнула мимо него и без звука вошла в солярий.


Поздно вечером рейс из аэропорта «Хитроу» прибыл в Венецию. Габриэль поехал в город на водном такси, стоя в рубке рядом с водителем, спиной к двери в кабину, и смотрел на то, как буи на лагуне выступают из тумана, словно ряды потерпевших поражение солдат, возвращающихся с фронта домой. Вскоре показались очертания Каннареджио. Габриэль на миг почувствовал успокоение. Венеция, разрушающаяся, уходящая под воду, пропитанная водой Венеция всегда оказывала на него такое влияние. «Это целый город, нуждающийся в реставрации, – сказал ему в свое время Умберто Конти. – Используй ее. Исцели Венецию, и она исцелит тебя».

Такси привезло его к палаццо Лецце. Габриэль зашагал на запад по Каннареджио, вдоль широкого канала под названием Рио-делла-Мизерикордиа. Он дошел до железного моста, единственного во всей Венеции. В средние века в середине моста была решетка, и ночью часовой-христианин стоял тут на страже, чтобы не пропустить беглецов из тюрьмы с другой стороны. Габриэль пересек мост и вошел в подземную галерею. На другом конце прохода перед ним открылась широкая площадь Камподи Гетто-Нуолво,[7] центр некогда бывшего тут гетто Венеции. В пору своего расцвета здесь находилось свыше пяти тысяч евреев. А теперь всего двадцать из четырехсот евреев, когда-то живших в старом гетто, жили тут, и в большинстве своем – уже старики, поселившиеся в Каса Израелитика ди Рипосо.[8]

Габриэль подошел к стеклянной двери на противоположной стороне площади и вошел в здание. Справа от него был вход в маленькую книжную лавку, специализировавшуюся на книгах, связанных с историей еврейского народа и венецианских евреев. Там было тепло и светло – окна от пола до потолка выходили на канал, окружавший гетто. За прилавком, на деревянном табурете под галогеновым светом, сидела девушка с коротко остриженными светлыми волосами. Она улыбнулась Габриэлю и поздоровалась с ним, назвав его рабочее имя.

– Она отбыла час назад.

– Вот как? Куда же?

Девушка пожала плечами:

– Не сказала.

Габриэль посмотрел на часы – четверть пятого – и решил посвятить несколько часов Беллини, прежде чем отправиться ужинать.

– Если увидишь ее, скажи, что я в церкви.

– Нет проблем. Ciao,[9] Марио.

Он отправился к мосту Риальто, свернул налево, на улицу, идущую от канала, а там – к маленькой терракотовой церкви и остановился. У входа в церковь, под навесом, стоял мужчина, которого Габриэль сразу узнал, – это был сотрудник безопасности Службы по имени Рами. Его присутствие в Венеции могло означать только одно. Он встретился взглядом с Габриэлем и посмотрел на дверь. Габриэль проскользнул мимо него и вошел внутрь.

В церкви заканчивалась реставрация. Скамьи были убраны из придела Греческого креста и временно поставлены к восточной стене. Чистка главной заалтарной иконы Себастьяна дель Пьёмбо была завершена. Она не была освещена, и ее почти нельзя было разглядеть в сумеречном свете. Икона работы Беллини висела в часовне Святого Иеронима, в правой части церкви. Ее должны были скрывать накрытые тарполином леса, но их отодвинули в сторону, и икона так и сверкала в ярком флюоресцентном свете. При приближении Габриэля Кьяра обернулась, а глаза Шамрона под нависшими веками были по-прежнему устремлены на икону.

– Знаешь, что я скажу тебе, Габриэль? Даже я должен признать, что это прекрасно.

Старик пробурчал это. Шамрон, примитивный израильтянин, ничего не понимал в искусстве или в развлечении любого рода. Он видел красоту лишь в идеально задуманной операции или в уничтожении противника. Габриэль заметил другое – то, что Шамрон заговорил с ним на иврите и совершил непростительную ошибку, произнеся его настоящее имя в небезопасном месте.

– Красота! – повторил он и, повернувшись к Габриэлю, грустно улыбнулся. – Вот только жаль, что тебе никогда не удастся завершить работу.

## Глава 4


Венеция

Шамрон устало опустился на скамью и жестом руки в печеночных пятнах дал понять Габриэлю, чтобы тот изменил угол флюоресцентного света. Он вынул из металлического чемоданчика конверт, а из конверта – три фотографии. Первую молча положил на протянутую руку Габриэля. Габриэль увидел себя и рядом с собой Кьяру – они шагали по Кампо ди Гетто-Нуово. Он спокойно рассматривал фотографию, словно это была картина, требовавшая реставрации, и пытался определить, когда она была снята. Их одежда, яркий дневной свет и мертвые листья на камнях площади указывали на то, что была поздняя осень. Шамрон протянул вторую фотографию – снова Габриэль и Кьяра, на этот раз – в ресторане недалеко от их дома в Каннареджио. При виде третьей фотографии – Габриэль, выходящий из церкви Сан-Джованни-Кризостомо, – по спине Габриэля пробежал мороз. «Сколько раз? – подумал он. – Сколько раз убийца поджидал меня на сатро,[10] когда я на ночь уходил с работы?»

– Так вечно продолжаться не может, – сказал Шамрон. – Со временем они тебя тут найдут. Слишком много за эти годы ты нажил врагов. Мы оба нажили их.

Габриэль вернул фотографии Шамрону. Кьяра села рядом с ним. В этом месте, при таком свете она напомнила Габриэлю картину Рафаэля «Альба Мадонна». Черные кудрявые волосы в падавшем на них свете отливали рыжинками – они были схвачены заколкой на шее и буйно разлетались по плечам. Оливковая кожа блестела. Темно-карие глаза с золотыми искорками сверкали в свете ламп. Они меняли цвет в зависимости от ее настроения. По тому, как мрачно смотрела Кьяра, Габриэль понимал, что надо ждать еще каких-то скверных новостей.

Шамрон вторично сунул руку в портфель.

– Это досье с изложением твоей карьеры – боюсь, до отвращения точно составленное. – Помолчал. – Наверное, трудно увидеть, что вся твоя жизнь сводится к серии смертей. Ты уверен, что хочешь это прочесть?

Габриэль протянул руку. Шамрон не потрудился отдать досье на перевод с арабского на иврит. В долине Джезреель было много арабских городков и поселков. Но Габриэль, хотя и не свободно, в достаточной мере владел арабским языком, чтобы прочесть перечень своих профессиональных достижений.

Шамрон был прав: его враги каким-то образом сумели собрать достаточно полный список его деяний. В досье Габриэль значился под своим настоящим именем. Дата его вербовки была точно указана, как и причина, хотя приписывали ему убийство восьми членов «Черного сентября», тогда как на самом деле он убил только шестерых. Несколько страниц было отведено убийству Габриэлем Халиля эль-Вазира, второго человека в Организации освобождения Палестины, более известного под своим боевым именем Абу Джихад. Габриэль убил Абу Джихада в его приморской вилле в Тунисе в 1988 году. Описание этой операции было дано женой Абу Джихада Умм Джихад, которая находилась там в ту ночь. О Вене было сообщено сухо и подчеркнуто, как о вопиющей фактологической ошибке: «Жена и сын убиты подложенной в машину бомбой в Вене, в январе 1991 года. Мера принята по приказу Абу Амара». Абу Амаром был не кто иной, как Ясир Арафат. Габриэль всегда подозревал, что Арафат был к этому причастен. Но до сих пор он никогда не видел этому подтверждения.

Он взял в руки страницы досье.

– Где вы это добыли?

– В Милане, – ответил Шамрон. И рассказал Габриэлю про рейд на pensione и про компьютерный диск, обнаруженный в одной из сумок подозреваемых. – Итальянцы, не сумев взломать код, обратились к нам. Я полагаю, мы должны считать, что нам повезло. Сумей они узнать содержимое этого диска, они смогли бы в несколько минут разрешить загадку римского убийства тридцатилетней давности.

А в досье говорилось, что Габриэль убил оперативника «Черного сентября» по имени Вадаль Абдель Цвайтер на квартире в Риме в 1972 году. На другой день после этого убийства, первого убийства Габриэля, у него и поседели виски. Он вернул досье Шамрону.

– Что нам известно о тех, кто скрывался в этом pensione?

– Исходя из отпечатков на материале и в комнате, а также фотографий на фальшивых паспортах, мы сумели установить личность одного из них. Его зовут Дауд Хадави – это палестинец, родившийся в Дженине, в лагере для беженцев. Он возглавлял первую интифаду[11] и несколько раз сидел в тюрьме. В семнадцать лет он вступил в «Фатах»,[12] и когда Арафат из Осло вернулся в Газу, Хадави стал работать на Аль-Амн-Аль-Райзах – Президентскую службу безопасности. Ты, наверное, знаешь эту организацию по ее предшествующему названию, которое у нее было до Осло, – Отряд семнадцать, преторианская гвардия Арафата. Излюбленные убийцы Арафата.

– Что еще нам известно о Хадави?

Шамрон сунул руку в карман пиджака за сигаретами. Габриэль остановил его, пояснив, что дым вредит полотнам. Шамрон вздохнул и продолжил рассказ.

– Мы были убеждены, что он был связан с террористическими операциями во время второй интифады. Мы включили его в список разыскиваемых подозрительных личностей, но палестинские власти отказались выдать его. Мы решили, что он прячется в «Мукате» вместе с Арафатом и остальным начальством. – «Мукатой» называлась огороженная стеной территория, военизированный лагерь Арафата в Рамалле. – Но когда мы ворвались в «Мукату» во время операции «Оборонительный щит», Хадави не было среди тех, кого мы там обнаружили.

– Где же он был?

– ШАБАК и АМАН считали, что он бежал в Иорданию или в Ливан. Они передали Службе его досье. К сожалению, поиски Хадави не числятся в списке приоритетов Льва. А ошибка эта нам дорого стоила.

– Хадави по-прежнему входит в Отряд семнадцать?

– Это не ясно.

– Он по-прежнему связан с Арафатом?

– Мы этого просто не знаем.

– А по мнению ШАБАКа, Хадави способен осуществить то, что было в Риме?

– Едва ли. Он считался солдатом, а не организатором. В Риме же все было спланировано и выполнено классно. Кем-то очень умным. Кем-то, способным провернуть ужасающий акт терроризма мирового масштаба и имеющим опыт в проведении подобного рода акций.

– Кто, например?

– Это-то мы и хотим, чтобы ты узнал.

– Я?

– Мы хотим, чтобы ты обнаружил зверей, осуществивших это массовое убийство, и мы хотим, чтобы ты прикончил их. Это такое же задание, как в семьдесят втором, только на этот раз командовать будешь ты, а не я.

Габриэль медленно покачал головой:

– Я не занимаюсь расследованиями. Я – исполнитель. А кроме того, это уже не моя война. Это война ШАБАКа. Это война «Сайярета».

– Они вернулись в Европу, – сказал Шамрон. – А Европа – территория, на которой ведет работу Служба. Так что это твоя война.

– Почему же вы не возглавляете команду?

– Я всего лишь советник без оперативных полномочий. – Шамрон произнес это с подчеркнутой иронией. Ему нравилось разыгрывать из себя раздавленного чиновника, отправленного раньше времени на покой, хотя на самом деле ему было еще далеко до этого. – К тому же Лев и слышать об этом не захочет.

– И он позволит мне возглавить команду?

– А у него нет выбора. Премьер-министр уже высказался на этот счет. Я, конечно, вовремя шепнул ему на ухо. – Шамрон помолчал. – Однако Лев выступил с одним требованием, и, боюсь, я был не в состоянии это требование оспорить.

– Какое же это требование?

– Он настаивает, чтобы ты снова сел на жалованье и работал в полную силу.

Габриэль расстался со Службой после взрыва в Вене. В последующие годы он в основном выполнял отдельные поручения по инициативе Шамрона.

– Он хочет, чтобы на меня распространялась дисциплина Службы, с тем чтобы контролировать мои действия, – сказал Габриэль.

– Мотивы, которыми он руководствуется, прозрачны. Как человек, принадлежащий к засекреченному миру, Лев невероятно старается заметать свои следы. Но не принимай этого на свой счет. Это меня презирает Лев. Ты, боюсь, виноват лишь в том, что связан со мной.

С улицы внезапно раздался шум – бегали и кричали дети. Шамрон умолк, пока шум не стих. Когда он снова заговорил, в голосе его зазвучало нечто новое – он заговорил серьезно.

– На этом диске не только твое досье, – сказал он. – Мы также обнаружили фотографии наблюдения и подробные описания безопасности нескольких потенциальных будущих объектов в Европе.

– Объектов какого рода?

– Посольств, консульств, отделений «Эль-Аль», крупных синагог, еврейских общинных центров, школ. – Последнее слово, произнесенное Шамроном, эхом прозвучало под абсидами церкви, прежде чем замереть. – Они собираются снова ударить по нам, Габриэль. И ты можешь помочь нам остановить их. Ты знаешь их не хуже любого с бульвара Царя Саула. – Он обратил взгляд на запрестольную икону. – Знаешь так же хорошо, как мазки кисти Беллини.

Шамрон посмотрел на Габриэля.

– Твое пребывание в Венеции окончено. На той стороне лагуны тебя ждет самолет. И ты сядешь в него, хочешь ты того или нет. А как ты дальше поступишь – твое дело. Можешь сидеть на конспиративной квартире и размышлять о своей жизни или можешь помочь нам найти этих убийц, прежде чем они нанесут новый удар.

Габриэль не мог придумать, что́ возразить. Шамрон был прав: у него нет иного выбора – он должен ехать. Тем не менее, в самоудовлетворенном тоне Шамрона было что-то, вызвавшее у Габриэля раздражение. Шамрон уже не один год уговаривал его забыть Европу и вернуться в Израиль – предпочтительно, чтобы встать во главе Службы или по крайней мере оперативного отдела. Габриэль не мог не почувствовать, что Шамрон, действуя в стиле Макиавелли, получал известное удовлетворение от того, как складывалась ситуация.

Он встал и подошел к запрестольной иконе. О том, чтобы быстро отреставрировать ее, не могло быть и речи. Фигуру святого Христофора, на плечах которого сидел малютка Христос, все еще требовалось существенно докрасить. Затем всю икону нужно покрыть новым слоем лака. На это потребуется минимум четыре недели, а скорее – шесть. Габриэль подумал, что Тьеполо придется передать ее кому-нибудь другому для окончания, – от этой мысли заломило под ложечкой. Но было тут и еще кое-что: Израиль ведь не был наводнен картинами итальянских старых мастеров. Так что едва ли ему когда-либо удастся прикоснуться к Беллини.

– Моя работа – здесь, – произнес Габриэль голосом, в котором звучала твердая решимость.

– Нет, твоя работа была здесь. Ты возвращаешься… – Шамрон помедлил, – …на бульвар Царя Саула. В Эретц Исраэль.[13]

– Вместе с Лией, – сказал Габриэль. – Потребуется время, чтобы все устроить. А пока я хочу, чтобы в больнице у нее был человек. И для меня не имеет значения, что в досье сказано, будто она умерла.

– Я уже направил туда агента безопасности из лондонской резидентуры.

Габриэль перевел взгляд на Кьяру.

– Она тоже поедет, – сказал Шамрон, читая его мысли. – Мы оставим в Венеции для безопасности команду, которая пробудет там столько, сколько нужно, чтобы присматривать за ее семьей и общиной в целом.

– Я должен сказать Тьеполо, что уезжаю.

– Чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше.

– Меня это не волнует, – заявил Габриэль. – Я обязан ему это сказать.

– Делай как считаешь нужным. Только делай побыстрее.

– А как быть с домом? Там ведь вещи…

– Чистильщики позаботятся о твоих вещах. К тому времени, когда они все приберут, от тебя здесь не останется и следа. – Шамрон, несмотря на просьбу Габриэля не курить, поднес огонек к сигарете. С минуту подержал спичку у сигареты и задул ее. – Все будет так, точно ты вообще не существовал.


Шамрон дал ему час. Габриэль с «береттой» Кьяры в кармане вышел через заднюю дверь церкви и направился к замку. Он жил там, когда учился, и хорошо знал переплетение улочек в sestiere.[14] Он шел по той части города, куда никогда не заходят туристы и где многие дома необитаемы. Путь его, намеренно извилистый, пролегал по нескольким подземным sottoportegi, где преследователю невозможно укрыться. В какой-то момент Габриэль намеренно зашел на закрытый со всех сторон corte,[15] где был лишь один вход и выход. По прошествии двадцати минут он был уже убежден, что за ним никто не следит.

Контора Франческо Тьеполо находилась в районе площади Сан-Марко. Габриэль обнаружил его сидящим за большим дубовым столом, которым он пользовался вместо письменного, – крупное тело Тьеполо было склонено над кипой бумаг. Не будь тут переносного компьютера и электрического освещения, его можно было бы принять за фигуру с картины эпохи Ренессанса. Он поднял глаза на Габриэля и улыбнулся в свою лохматую черную бороду. На улицах Венеции туристы часто принимали его за Лучано Паваротти. Последнее время он принялся позировать фотографам, напевая очень плохо «Non ti scordar di me».[16]

Когда-то он был великим реставратором, теперь же стал бизнесменом. Фирма Тьеполо была действительно самой успешной реставрационной компанией в Венеции. Бо́льшую часть дня он проводил, готовя ставки для различных проектов или состязаясь в политических баталиях с венецианскими чиновниками, уполномоченными охранять художественные и архитектурные сокровища города. Раз в день он заскакивал в церковь Сан-Кризостомо, чтобы подтолкнуть своего талантливого главного реставратора, норовистого и скрытного Марио Дельвеккио, ускорить работу. Тьеполо был единственным человеком в мире искусства, кроме Джулиана Ишервуда, кто знал правду о талантливом синьоре Дельвеккио.

Тьеполо предложил пойти на угол, чтобы выпить по стаканчику сухого вина, но наткнувшись на нежелание Габриэля уходить из конторы, принес вместо этого из соседней комнаты бутылку ripasso. А Габриэль пробежал взглядом по фотографиям в рамках на стене за венецианским письменным столом. Там появилась новая фотография Тьеполо со своим добрым другом – Его Святейшеством папой Павлом VII, или Пьетро Луккези, который был патриархом Венеции, прежде чем нехотя переехать в Ватикан и стать во главе миллиарда римских католиков всего мира. На фотографии Тьеполо сидит с папой в столовой своего роскошно восстановленного палаццо на Большом канале. Не было на фотографии лишь Габриэля, который в тот момент сидел слева от папы. Двумя годами ранее – не без помощи Тьеполо – он спас папе жизнь и ликвидировал серьезную угрозу папству. Он надеялся, что Кьяра и команда зачистки обнаружат открытку, которую святой отец прислал ему в декабре, поздравляя с еврейским праздником Ханука.

Тьеполо налил в два бокала кроваво-красное ripasso и пододвинул по столу один бокал к Габриэлю. Половина вина из его бокала исчезла за один глоток. Тьеполо был осторожен только в работе. А во всем остальном – что касается еды, питья, множества женщин – Франческо Тьеполо был экстравагантен и склонен к излишеству. Габриэль пригнулся к столу и тихо сообщил Тьеполо новости – что враги нашли его в Венеции, что у него нет выбора: он должен немедленно покинуть город, не закончив реставрацию Беллини. Тьеполо грустно улыбнулся и закрыл глаза.

– Иной возможности нет?

Габриэль отрицательно покачал головой:

– Они знают, где я живу. Они знают, где я работаю.

– А Кьяра?

Габриэль правдиво ответил на вопрос. Тьеполо по-итальянски означает: uomo di fiducia, то есть «человек, которому можно доверять».

– Мне очень жаль, что так вышло с Беллини, – сказал Габриэль. – Я должен был закончить работу еще несколько месяцев назад. – Да он и закончил бы, если бы не дело Радека.

– К черту Беллини. Я о тебе беспокоюсь. – Тьеполо посмотрел в свое вино. – Мне будет не хватать Марио Дельвеккио, но еще больше будет не хватать Габриэля Аллона.

Габриэль поднял бокал в сторону Тьеполо.

– Я знаю, я не в том положении, чтобы просить об услуге… – И умолк.

Тьеполо посмотрел на фотографию святого отца и сказал:

– Ты спас моему другу жизнь. Что тебе надо?

– Доделайте Беллини за меня.

– Я?

– У нас был один и тот же учитель, Франческо. Умберто Конти хорошо нас выучил.

– Да, но знаешь ли ты, как давно я не прикасался кистью к полотну?

– Вы отлично все сделаете. Поверьте.

– Такие слова, исходящие от Марио Дельвеккио, – знак большого доверия.

– Марио умер, Франческо. Марио никогда не существовал.


Габриэль возвращался в Каннареджио в сгущавшейся темноте. Он сделал небольшой крюк, чтобы в последний раз пройти по древнему гетто. На площади он по-хозяйски проследил за тем, как двое юношей, все в черном, с торчащими нестрижеными бородками, поспешно шагали по камням в йешива.[17] Он посмотрел на свои часы. Прошел час с тех пор, как он расстался в церкви с Шамроном и Кьярой. Габриэль повернулся и направился к дому, в котором вскоре ничего не останется от него, а самолет вернет его в другой дом. Он шагал, и два вопроса не давали ему покоя. Кто нашел его в Венеции? И почему ему дают уехать живым?

## Глава 5


Тель-Авив, 10 марта

На другое утро Габриэль приехал в восемь часов на бульвар Царя Саула. Его ждали два офицера из Отдела персонала. У них были одинаковые хлопчатобумажные рубашки и одинаковые улыбки – сухие безрадостные улыбки людей, обладающих властью задавать неприятные вопросы. По мнению персонала, Габриэлю уже давно следовало вернуться в лоно дисциплины. Подобно хорошему вину, его следовало познавать медленно, с обильными комментариями. Он отдал себя в их руки с меланхолическим видом беженца, сдающегося после долгого пребывания в бегах, и последовал за ними наверх.

Пришлось подписать заявление, дать клятвы и выслушать заданные без извинения вопросы о состоянии его банковского счета. Его сфотографировали и выдали персональную карточку, которую повесили, подобно альбатросу, ему на шею. У него снова сняли отпечатки пальцев, будто никто не мог найти тех, что снимали в 1972 году. Его осмотрел врач, который, увидев шрамы по всему его телу, казалось, удивился, что у него в запястье бьется пульс и существует кровяное давление. Габриэль даже вынес отупляющую встречу с психологом Службы, который набросал несколько строк в его досье и спешно покинул комнату. В автопарке Габриэлю временно выдали «шкоду», а административно-хозяйственная часть выделила комнатушку без окон в подвале, пока он не подыщет себе собственную квартиру. Габриэль, стремившийся создать буфер между собой и бульваром Царя Саула, выбрал заброшенную конспиративную квартиру на Наркисс-стрит в Иерусалиме, неподалеку от старого кампуса Безалельской академии искусств.

На закате Габриэля вызвали к руководству для окончательного оформления его возврата в Службу. Над дверью Льва горел зеленый огонек. Его секретарша, хорошенькая девушка с загорелыми ногами и волосами цвета корицы, нажала на невидимую кнопку, и дверь бесшумно открылась, словно вход в банковский сейф.

Габриэль вошел и остановился. У него было такое чувство, будто он попал не туда – словно, придя в свою детскую спальню, обнаружил, что она стала рабочим кабинетом отца. Когда-то это был кабинет Шамрона. Исчезли поцарапанный деревянный письменный стол, стальные картотеки и немецкий коротковолновый приемник, по которому он слушал воинственные голоса своих врагов. Теперь здесь царил модерн и серый цвет. Старый линолеум был содран, и пол покрывал мягкий, как и положено начальству, ковер. По комнате были стратегически разложены несколько дорогих на вид восточных ковров. Утопленная в потолке галогеновая лампа освещала места для посетителей, где стояла черная, обитая кожей мебель, напомнившая Габриэлю зал для пассажиров первого класса в аэропорту. Ближайшая к этому месту стена была превращена в гигантский дисплей, на экране которого бесшумно мелькали сообщения мировой прессы. На стеклянном кофейном столике лежал пульт величиной с молитвенник, выглядевший так, словно пользоваться им мог лишь человек с дипломом инженера.

Если у Шамрона стол стоял в виде барьера перед дверью, Лев предпочел сидеть ближе к окнам. Светло-серые жалюзи были закрыты, но под таким углом, что был виден зубчатый абрис центра Тель-Авива и огромный оранжевый шар солнца, медленно опускавшегося в Средиземное море. На столе Льва, большой плите дымчатого стекла, было пусто, если не считать компьютера и пары телефонов. Он сидел перед монитором, опустив на молитвенно сложенные руки свой вызывающе выдвинутый подбородок. Лысая голова слегка блестела в притушенном свете. Габриэль заметил, что очки у Льва не отсвечивают. В них были специальные стекла, не позволявшие его врагам – а это были все, кто в Службе держался иного, чем он, мнения, – видеть, что он читает.

– Габриэль! – произнес Лев, словно удивленный его появлением.

Он вышел из-за стола и осторожно поздоровался с Габриэлем за руку, затем, уперев костлявый палец в спину Габриэля, повел его через комнату к тому месту, где стояли кресла. Когда он опускался на стул, что-то, появившееся на экране, привлекло его внимание, но что именно, Габриэль не мог сказать. Лев тяжело вздохнул, медленно повернул голову и взглядом стервятника впился в лицо Габриэля.

Тень их последней встречи встала между ними. Встреча состоялась не в этой комнате, а в Иерусалиме, в кабинете премьер-министра. На повестке дня был всего один вопрос: следует ли Службе захватить Эриха Радека и привезти его в Израиль для суда? Лев упорно возражал против этого, невзирая на то, что Радек чуть не убил мать Габриэля во время Марша смертников из Аушвица в январе 1945 года. Премьер-министр отклонил доводы Льва и поставил Габриэля во главе операции по захвату Радека и вывозу его из Австрии. Теперь Радек находился в полицейском исправительном центре в Яффе, и Лев последние два месяца пытался ликвидировать последствия своего противостояния захвату Радека. Рейтинг Льва среди сотрудников на бульваре Царя Саула упал до опасно низкого уровня. В Иерусалиме некоторые уже начали думать, не пришел ли конец эпохе Льва.

– Я взял на себя смелость подобрать вам команду, – сказал Лев.

Он нажал на кнопку на панели телефона и вызвал секретаршу. Она вошла с папкой под мышкой. Приемы у Льва были всегда хорошо срежиссированы. Больше всего он обожал стоять с указкой в руке перед сложной диаграммой и раскрывать ее тайны перед озадаченной аудиторией.

Секретарша пошла назад, к выходу, и Лев взглянул на Габриэля, проверяя, следит ли он за тем, как она уходит. Потом он без звука передал Габриэлю папку и снова обратил взгляд на видеостену. А Габриэль открыл папку и обнаружил в ней несколько листов бумаги – каждый содержал краткие данные члена команды: фамилия, отдел, специальность. Солнце нырнуло за горизонт, и в кабинете стало очень темно. Габриэлю пришлось склониться влево, чтобы держать страницы под светом галогеновой лампы. Через несколько минут он поднял глаза на Льва.

– Вы забыли добавить представителей от «Хадассы» и Молодежной спортивной лиги макабеев.

Ирония Габриэля отлетела от Льва словно камень, брошенный в мчащийся на большой скорости товарный поезд.

– В чем смысл вашего замечания, Габриэль?

– Слишком много народа. Мы будем спотыкаться друг о друга. – Произнося это, Габриэль подумал, что, может быть, Лев именно этого и хочет. – Я могу вести расследование с половиной этого состава.

Лев ленивым движением руки дал понять Габриэлю, что он может сократить команду. Габриэль начал вынимать листки и выкладывать их на кофейный столик. Лев насупился. Сокращения, произведенные Габриэлем наобум, явно коснулись информатора Льва.

– На этом остановимся, – сказал Габриэль, передавая папку с личными делами Льву. – Нам нужно помещение, где мы могли бы собираться. Мой кабинет слишком для этого мал.

– Административная часть выделила для вас комнату четыреста пятьдесят шесть-си.

Габриэль хорошо ее знал. Комната 456-С находилась на подземном третьем этаже и была местом свалки мебели и устаревших компьютеров, а сотрудники ночных смен часто пользовались ею для романтических свиданий.

– Прекрасно, – сказал Габриэль.

Лев положил одну длинную ногу на другую и сбросил с брючины невидимую пушинку.

– Вы ведь никогда прежде не работали в штабе, верно, Габриэль?

– Вы прекрасно знаете, где я работал.

– Вот почему я считаю необходимым напомнить вам следующее. Вы не должны ни с кем, не состоящим в нашей Службе, делиться ходом вашего расследования. Вы докладываете мне и только мне. Это ясно?

– Я так понимаю, что вы имеете в виду Старика?

– Вы прекрасно знаете, на кого я намекаю.

– Мы с Шамроном личные друзья. И я не стану ради вашего спокойствия рвать с ним отношения.

– Но вы воздержитесь обсуждать с ним это дело. Вам ясно?

У Льва не было грязи на сапогах или крови на руках, но он был мастер устраивать сражения на заседании коллегии и парировать удар.

– Да, Лев, – сказал Габриэль. – Я в точности знаю вашу позицию.

Лев поднялся, давая понять, что встреча окончена, а Габриэль продолжал сидеть.

– Мне еще кое-что необходимо с вами обсудить.

– У меня ограничено время, – произнес Лев, глядя в пол.

– Это займет всего минуту. Я насчет Кьяры.

Лев, не желая унижать себя возвращением в кресло, подошел к окну и стал смотреть вниз, на огни Тель-Авива.

– А что с ней?

– Я не хочу, чтобы ее снова использовали, пока мы не установим, кто еще видел содержимое компьютерного диска.

Лев медленно повернулся, словно статуя на пьедестале. Свет был позади него, и он казался темной массой на фоне горизонтальных планок жалюзи.

– Я рад, что вы чувствуете себя достаточно уверенно и, входя в этот кабинет, начинаете предъявлять требования, – язвительно заметил он, – но будущее Кьяры будет определено Отделом операций, а в конечном счете – мной.

– Она ведь всего лишь bat leveyha.[18] Вы хотите мне сказать, что не можете найти других девушек в качестве офицеров сопровождения?

– У нее итальянский паспорт, и она чертовски хорошо выполняет свою работу. Вам это известно лучше, чем кому-либо.

– Но при этом она сгорела, Лев. Если вы отправите ее на оперативную работу с агентом, вы подвергнете риску агента. Я не стал бы работать с ней.

– К счастью, большинство наших офицеров-оперативников не такие наглые, как вы.

– Я никогда не встречал хорошего оперативника, который не был бы наглым, Лев.

Между ними воцарилась тишина. Лев подошел к своему письменному столу и нажал кнопку на телефоне. Дверь автоматически распахнулась, и из приемной в кабинет проник яркий свет.

– Я знаю по опыту, что оперативники не слишком хорошо переносят дисциплину штаб-квартиры. На оперативных просторах они сами себе закон, а здесь закон устанавливаю я.

– Я постараюсь не забыть этого, шериф.

– Смотрите не провалитесь, – сказал Лев вслед Габриэлю, направившемуся к двери. – Если завалите операцию, даже Шамрон не сможет вас защитить.


Они собрались на следующее утро в девять часов. Хозяйственники без особых стараний попытались привести помещение в порядок. Посреди комнаты стоял большой выщербленный деревянный стол, окруженный разнородными стульями. Мусор был свален у дальней стены. Когда Габриэль вошел, ему показалось, что он видит сдвинутые к стене скамьи в церкви Сан-Джованни-Кризостомо. Все здесь говорило о недолговечности, включая вводящую в заблуждение бумажку, прилепленную клейкой лентой к двери и гласившую: «Временная комиссия по изучению угроз терроризма в Западной Европе». Габриэль охватил взглядом представшую перед ним картину. «Неблагоприятные обстоятельства приводят к сплочению», – всегда говорил Шамрон.

Команда Габриэля состояла из четырех человек – двух молодых людей и двух девушек, – все они рвались в бой, обожали его и были невероятно молоды. Из Аналитического отдела был Иосси, педантичный, но блестящий аналитик разведданных, читавший Грейтса в Оксфорде; из Исторического отдела – черноглазая девушка по имени Дина, которая могла назвать время, место и количество убитых в процессе каждого террористического акта, когда-либо совершенного против государства Израиль. Она слегка прихрамывала, и остальные относились к ней с неизменной нежностью. Причину хромоты Дины Габриэль обнаружил в ее досье. Дина стояла в октябре 1994 года на Дизенгофф-стрит в Тель-Авиве, когда террорист-смертник из ХАМАС превратил автобус номер 5 в гроб для двадцати одного человека. Мать Дины и две ее сестры были убиты, а сама Дина была серьезно ранена.

Двое остальных членов команды пришли не из Службы. Отдел по арабским делам ШАБАКа одолжил Габриэлю рябого головореза по имени Иаков, который большую часть последних десяти лет занимался тем, что пытался проникнуть в аппарат террора палестинской администрации. А военная разведка дала Габриэлю племянницу Шамрона – капитана по имени Римона. В последний раз Габриэль видел Римону, когда она бесстрашно мчалась на самокате вниз по крутой подъездной дороге к Шамрону. В эти дни Римону можно было обычно обнаружить в ангаре для самолетов к северу от Тель-Авива, где она изучала бумаги, захваченные у Ясира Арафата в Рамалле.

Инстинктивно Габриэль подошел к изучению операции, словно перед ним была картина. Ему вспомнилось, как он реставрировал вскоре после окончания обучения распятие работы венецианца эпохи Раннего Возрождения по имени Сима. Сняв пожелтевший лак, Габриэль обнаружил, что от оригинала по сути ничего не осталось. Последующие три месяца он занимался тем, что составлял по кусочкам жизнь и творчество неизвестного художника. И когда Габриэль приступил к ретуши, у него было такое чувство, словно Сима стоял у его плеча и направлял его руку.

Художником в данном случае был точно установленный член террористической группы Дауд Хадави. Хадави был для них амбразурой начала операции, и в последующие несколько дней его короткая жизнь стала вырисовываться на стенах габриэлевского укрытия. Она проходила от ветхих домишек лагеря беженцев в Дженине через камни и горящие покрышки первой интифады к Отряду-17. Не было такого уголка в жизни Хадави, который не был бы изучен: его обучение и религиозный пыл, его семья и клан, его связи и влияние.

Известные члены Отряда-17 были выявлены и описаны. Те, кто мог обладать навыками или образованием, необходимыми для создания бомбы, которая снесла посольство в Риме, были выделены для особого изучения. Арабы-информаторы были вызваны отовсюду – от Рамаллы до Газы и от Рима до Лондона – и расспрошены. Перехваченные сообщения, начиная с двухлетней давности, были профильтрованы через компьютеры и просмотрены, нет ли в них упоминания о крупной операции в Европе. Старые доклады наблюдателей и следопытов проверены, старые списки авиапассажиров вновь просмотрены. Римона каждое утро возвращалась в свой ангар, пытаясь найти следы Рима в захваченных досье арафатовской разведки.

Постепенно комната 456-С стала походить на командный бункер осажденной армии. На стенах было налеплено столько фотографий, что, казалось, их поисками ведает арабская мафия. Девушки, занимающиеся сбором данных, стали оставлять свои материалы в коридоре. Габриэль реквизировал соседнюю комнату вместе с кроватями и постельным бельем. Он попросил также дать ему мольберт и аспидную доску. Иосси презрительно заметил, что последние двадцать лет никто не видел аспидной доски на бульваре Царя Саула, и за свою дерзость получил указание найти доску. Она появилась на другое же утро.

– Мне пришлось попросить о куче одолжений, – сказал Иосси. – Каменные таблички и инструменты для резьбы прибудут на следующей неделе.

Габриэль начинал каждый день с одних и тех же вопросов: кто создал бомбу? Кто задумал и спланировал нападение? Кто руководил командами? Кто обеспечил конспиративные квартиры и транспорт? Кто ведал деньгами? Кто был руководителем? Было ли спонсором какое-либо из государств с центром в Дамаске, или в Тегеране, или в Триполи?

За неделю расследования ни один из этих вопросов не получил ответа. Начало сказываться неверие в свои силы. Габриэль велел своим помощникам изменить подход.

– Иногда подобные ребусы решает какая-то одна находка, а иногда они решаются, когда находят недостающую фигуру. – Он встал перед доской и стер с нее все, пока она не стала гладкой черной поверхностью. – Начните искать отсутствующую часть.


Каждый вечер они ужинали вместе, по-семейному. Габриэль советовал им говорить о чем угодно, только не о деле. Естественно, он стал объектом их любопытства, так как они изучали его деяния в Академии и даже читали о некоторых в своих учебниках по истории в школе. Сначала он противился, но они уговорами вытащили его из скорлупы, и он взял на себя роль, какую Шамрон многократно исполнял перед ним. Он рассказал им о «Черном сентябре» и Абу Джихаде; о своем проникновении в сердце Ватикана и захвате Эриха Радека. Римона вытянула из него рассказ о роли, какую играла для него реставрация в качестве «крыши» и для сохранения душевного равновесия. Иосси начал было расспрашивать про взрыв бомбы в Вене, но Дина, изучавшая терроризм и контртерроризм, положила руку на локоть Иосси и ловко изменила тему. Иногда, говоря о чем-то, Габриэль замечал, что Дина смотрит на него, словно он – оживший памятник герою. И понял, что, подобно Шамрону, он пересек черту, отделяющую смертного от мифа.

Больше всего их интересовал Радек. Габриэль слишком хорошо понимал почему. Они жили в стране, где небезопасно есть в ресторане или ехать в автобусе, тем не менее холокост занимает в их кошмарах особое место. «Это правда, что вы заставили его пройти по Треблинке? Вы дотрагивались до него? Как могли вы выносить звук его голоса в этом месте? Вам никогда не хотелось взять решение вопроса в свои руки?» Иакову хотелось знать лишь одно:

– А он не жалел, что перебил наших бабушек?

И Габриэль, хоть его и подмывало солгать, сказал ему правду:

– Нет, он об этом не жалел. Собственно, у меня создалось твердое убеждение, что он все еще гордился этим.

Иаков мрачно кивнул, словно этот факт подтверждал его пессимистический взгляд на человечество.

В шабат Дина зажгла пару свечей и прочитала молитву. В этот вечер, вместо того чтобы обследовать темное прошлое Габриэля, они говорили о своих мечтах. Иакову хотелось лишь сидеть в тель-авивском кафе и не испытывать страха перед shaheed.[19] Иосси хотел проехать по арабскому миру от Марокко до Багдада и записать то, что видел. Римоне хотелось включить утром радио и услышать, что минувшей ночью никого не убили. А Дина? Габриэль подозревал, что у Дины были такие же, как у него, мечты: сидеть в аппаратной и просматривать кадры, полные крови и огня.

После ужина Габриэль выскользнул из комнаты и побрел по коридору. Он дошел до лестницы, поднялся по ней, потерял ориентир, и ночной дежурный указал ему нужное направление. У входа стояла охрана. Габриэль показал было свой новый жетон, но офицер безопасности лишь рассмеялся и открыл ему дверь.

Комната была слабо освещена, и из-за компьютеров тут было невыносимо холодно. Дежурные офицеры сидели в пуловерах из овечьей шерсти и передвигались тихо и деловито, как ночная смена в отделении интенсивной терапии. Габриэль залез на видовую платформу и всей тяжестью своего тела оперся на алюминиевые перила. Перед ним была огромная, созданная компьютером, карта мира размером десять футов в высоту, тридцать – в ширину. По земному шару были разбросаны огневые точки – каждая отмечала последнее известное местонахождение террориста, значащегося в израильском списке для наблюдения. Скопления огоньков были в Дамаске и Багдаде и даже во вроде бы дружественных местах – в Аммане и Каире. Поток света тек из Бейрута в долину Бекаа к лагерям беженцев вдоль северной границы Израиля. Ожерелье из огоньков, словно бриллиантовое колье, лежало на Европе. Чарующе сверкали города Северной Америки.

Габриэль вдруг почувствовал на своих плечах придавивший его груз депрессии. Он отдал жизнь защите своего государства и еврейского народа, и однако же в этой холодной комнате перед ним была реальность сионистской мечты: мужчина средних лет смотрел на созвездие врагов в ожидании, когда одна из звездочек взорвется.

* * *

В коридоре его ждала Дина в носках.

– Мне это кажется знакомым, Габриэль.

– Что именно?

– То, как они это осуществили. То, какой сделали шаг. Спланировали. Сама смелость затеи. Это похоже на Мюнхен и историю с «Сабеной». – Она умолкла и заправила прядь черных волос за ухо. – Это похоже на «Черный сентябрь».

– «Черного сентября» ведь нет, Дина… во всяком случае, больше нет.

– Вы просили нас искать то, чего недостает. В эту категорию входит Халед?

– Халед – это слух. Халед – это рассказ о призраке.

– А я этому верю, – сказала она. – Ночью не могу заснуть, думая о Халеде.

– У тебя есть предчувствие?

– Теория, – сказала она, – и любопытный факт, подкрепляющий ее. Хотите послушать?

## Глава 6


Тель-Авив.

20 марта

Они снова собрались в девять часов вечера. Атмосфера, как впоследствии вспоминал Габриэль, была такая, точно собралась группа университетских студентов, слишком усталых, чтобы заняться чем-то серьезным, но не желавших расставаться. Дина, чтобы придать больше веса своей гипотезе, стояла позади небольшой кафедры. Иосси сидел на полу, скрестив ноги, в окружении бесценных папок из отдела исследований. Римона, единственная, кто был в форме, сидела, положив ноги в сандалиях на спинку пустого стула Иосси. Иаков сидел рядом с Габриэлем, застыв, словно изваяние из гранита.

Дина выключила свет и поставила на проектор фотографию. На ней был ребенок – мальчик в берете и кафие на плечах. Мальчик сидел на коленях у смущенного пожилого мужчины – Ясира Арафата.

– Это последняя достоверная фотография Халеда аль-Халифа, – сказала Дина. – Место действия – Бейрут, год тысяча девятьсот семьдесят девятый. Снято на похоронах его отца – Сабри аль-Халифа. Через несколько дней после похорон Халед исчез. И его никогда больше никто не видел.

Иаков зашевелился в темноте.

– Я считал, что мы намерены иметь дело с реальными фактами, – буркнул он.

– Дай ей закончить, – раздраженно произнесла Римона.

Иаков обратился было к Габриэлю, но взгляд Габриэля был прикован к обвиняющему взгляду ребенка.

– Пусть кончает, – буркнул он.

Дина убрала фотографию мальчика и поставила на ее место другую. Это был черно-белый снимок, слегка вне фокуса, на котором верхом на лошади сидел мужчина с патронташем на груди. Пара черных глаз, едва заметных сквозь приспущенную кафию, вызывающе смотрела прямо в фотоаппарат.

– Чтобы понять Халеда, – сказала Дина, – нам надо сначала познакомиться с его знаменитыми родственниками. Этот человек – Асад аль-Халифа, дед Халеда, и мой рассказ начинается с него.


Палестина под управлением турок, октябрь 1910 г.

Он родился в деревне Бейт-Сайед у невероятно бедного феллаха, которому Аллах в качестве проклятия послал семь дочерей. Отец назвал своего единственного сына Асадом – Львом. Любимый до безумия матерью и сестрами, обожаемый слабым и уже немолодым отцом, Асад аль-Халифа рос ленивым ребенком, который так и не научился ни читать, ни писать и отказывался выполнить требование отца и выучить наизусть Коран. Время от времени, когда ему требовалось немного денег, он шел по выщербленной дороге, которая вела в еврейское поселение Петах-Тиква, и работал целый день за несколько пиастров. Мастера-еврея звали Зев.

«На иврите это значит „волк“», – сказал он Асаду.

Зев говорил по-арабски со странным акцентом и все расспрашивал Асада про житье в Бейт-Сайеде. Асад ненавидел евреев, как и все в Бейт-Сайеде, но работа не была слишком тяжелой, и он был рад, что получает деньги у Зева.

Петах-Тиква произвел впечатление на молодого Асада. Как это сионисты, недавно прибывшие на эту землю, сумели столько всего проделать, в то время как арабы продолжают жить в нищете? Повидав каменные виллы и чистые улицы еврейского поселения, Асад почувствовал стыд, вернувшись в Бейт-Сайед. Ему хотелось жить хорошо, но он понимал, что никогда не станет богатым и могущественным, работая на еврея по имени Волк. И он перестал ходить в Петах-Тиква и посвятил все свое время раздумьям о том, чем бы заняться.

Однажды вечером, играя в кости в деревенской кофейне, он услышал, как один немолодой мужчина похотливо высказался о его сестре. Он подошел к столику, за которым сидел мужчина, и спокойно спросил, правильно ли он услышал его слова.

«Конечно, – сказал мужчина. – Больше того, у бедной девчонки не лицо, а морда ослицы».

В кофейне грохнул смех. Асад, ни слова не сказав, вернулся к своему столику и возобновил игру в кости. На другое утро мужчину, оскорбившего его сестру, нашли в близлежащем саду со взрезанным горлом и башмаком во рту, что является величайшим оскорблением, какое может нанести араб. А неделю спустя, когда брат того мужчины публично поклялся отомстить за его смерть, его тоже нашли в саду в таком же состоянии. После этого никто уже не смел оскорблять молодого Асада.

Случай в кофейне помог Асаду найти свое призвание. Он использовал свою вновь приобретенную известность и набрал целую армию бандитов. Выбирал он только людей своего племени и клана, зная, что они никогда не предадут его. Ему хотелось наносить удары далеко от Бейт-Сайеда, поэтому он выкрал целый табун лошадей у новых правителей Палестины – британской армии. Он хотел также наводить страх на своих противников, поэтому выкрал оружие у англичан. Когда начались его рейды, это было такое, чего не видели в Палестине на протяжении поколений. Асад и его банда наносили удары по городам и селениям от Прибрежной равнины до Галилеи и до Самарских гор, а затем исчезали без следа. Его жертвами были главным образом другие арабы, но иногда он наносил удар и по плохо защищенному еврейскому поселению, а порой, если ему хотелось еврейской крови, выкрадывал сиониста и убивал его своим длинным кривым ножом.

Асад аль-Халифа вскоре стал богатым человеком. В противоположность другим преуспевшим арабам-преступникам он не привлекал к себе внимания, выставляя напоказ новообретенные богатства. Он ходил в галабии и кафие, как обычный феллах, и проводил большинство ночей в земельной хижине своей семьи. Обеспечивая себе защиту, он раздавал деньги и награбленное добро среди своего клана. В глазах окружающего Бейт-Сайед мира он выглядел обычным крестьянином, но в деревне его теперь звали Шейх Асад.

Он недолго пробыл бандитом и разбойником с большой дороги. Палестина менялась и, на взгляд арабов, – не к лучшему. В середине 30-х годов ишув – еврейское население Палестины – достигло почти полмиллиона человек, а арабов было около миллиона. Официально считалось, что эмиграция составляла шестьдесят тысяч в год, но Шейх Асад слышал, что на самом деле цифра была куда больше. Даже мальчик из бедной семьи, не получивший школьного образования, мог понять, что арабы скоро станут меньшинством в собственной стране. Палестина была подобна сухому лесу. Достаточно было бы одной искры, чтобы лес загорелся.

И искра вспыхнула 15 апреля 1936 года, когда банда арабов расстреляла трех евреев на дороге восточнее Тулкарма. Члены еврейской организации «Иргун Бет» убили в ответ двух арабов недалеко от Бейт-Сайеда. События быстро вышли из-под контроля, и в качестве кульминации арабы ворвались на улицы Яффы и убили девять евреев. Началось Арабское восстание.

И раньше были периоды волнений в Палестине, когда недовольство арабов выливалось в мятежи и убийства, но никогда еще не было ничего подобного скоординированному насилию и волнениям, охватившим страну той весной и летом 1936 года. Во всей Палестине евреи стали объектами гнева арабов. Разворовывали лавки, выкорчевывали сады, сжигали дома и целые поселения. Евреев убивали в автобусах и кафе, даже в их собственных домах. В Иерусалиме собрались арабские лидеры и потребовали окончания еврейской иммиграции и немедленного создания правительства арабского большинства.

Шейх Асад, хотя и был вором, считал себя прежде всего shabab – молодым националистом – и видел в восстании арабов шанс для уничтожения евреев раз и навсегда. Он немедленно прекратил всю свою криминальную деятельность и превратил свою команду бандитов в jihaddiyya – боевую группу, ведущую тайную священную войну. Затем он развернул серию смертельных атак против евреев и британцев в Лидде, районе Центральной Палестины, используя ту же тактику неожиданного удара, какой пользовался в своих воровских набегах. Он совершил налет на еврейское поселение Петах-Тиква, где работал мальчиком, и убил Зева, своего бывшего хозяина, выстрелом в голову. Он пометил также тех, кого считал злостными предателями арабов, – эфенди, продавших большие участки земли сионистам. Трех таких людей он убил самолично своим длинным кривым ножом.

Несмотря на секретность, окружавшую его операции, имя Асада аль-Халифы вскоре стало известно членам Арабского верховного совета в Иерусалиме. Хадж-Амин аль-Хуссейни, великий муфтий и председатель совета, захотел встретиться с этим хитрым арабом-воителем, пролившим столько еврейской крови в районе Лидды. Шейх Асад отправился в Иерусалим под видом женщины и встретился с краснобородым муфтием на квартире в Старом городе, недалеко от мечети Аль-Акса.

«Ты – великий воин, Шейх Асад. Аллах дал тебе большое мужество – мужество Льва».

«Я сражаюсь, служа Господу, – сказал Шейх Асад и поспешил добавить: – А также, конечно, и вам, Хадж-Амин».

Хадж-Амин улыбнулся и погладил свою аккуратную красную бороду.

«Евреи объединены. В этом их сила. А мы, арабы, никогда не знали единства. У арабов – семья, клан, племя. Многие из наших военачальников – бывшие преступники, как и ты, Шейх Асад, и, боюсь, многие из них используют восстание в качестве средства для обогащения. Они совершают набеги на арабские деревни и вымогают деньги у старейшин».

Шейх Асад кивнул. Он слышал подобное. Желая обеспечить себе лояльность арабов в районе Лидды, он запретил своим людям воровать. Он зашел так далеко, что отрубил руку одному из своих людей за то, что тот стащил цыпленка.

«Когда восстание начнет затухать, – продолжал Хадж-Амин, – боюсь, наши старые отряды начнут рвать нас. И если наши военачальники будут действовать каждый по-своему, они станут просто стрелами, выпущенными в каменную стену, какою является британская армия и еврейская „Хагана“.[20] Но все вместе, – Хадж-Амин соединил руки, – мы можем снести эти их стены и освободить нашу священную землю от неверных».

«А что ты хочешь от меня, Хадж-Амин?»

Великий муфтий снабдил Шейха Асада списком объектов в районе Лидда, люди Шейха с жестокой эффективностью атаковали их, а это были еврейские поселения, мосты и линии электропередач, полицейские посты. Шейх Асад вскоре стал любимым бойцом Хадж-Амина и, как и предсказывал великий муфтий, другие боевые командиры стали завидовать тому, сколько благодарностей сыпалось на этого человека из Бейт-Сайеда. Один из них, бандит из Наблуса по имени Абу Файрид, решил устроить ему западню. Он направил посланца встретиться с евреем из Хаганы. Посланец сказал еврею, что Шейх Асад и его люди на четвертую ночь нападут на поселение сионистов в Хадере. Когда Шейх Асад и его люди подошли в ту ночь к Хадере, они были окружены силами Хаганы и англичан и разодраны на куски смертельным перекрестным огнем.

Шейх Асад, тяжело раненный, сумел перебраться на лошади через границу в Сирию. Он поправился в деревне на Голанских Высотах и понял, почему так все случилось в Хадере. Его явно предал кто-то в лагере арабов, человек, знавший, где и когда будет нанесен удар. Перед ним было два выбора: остаться в Сирии или вернуться на поле сражения. У него не было ни людей, ни оружия, и кто-то, близкий к Хадж-Амину, хотел его смерти. Возвращение в Палестину для продолжения борьбы было мужественным шагом, но едва ли разумным. Он пробыл еще с неделю на Голанских Высотах, затем отправился в Дамаск.

Арабское восстание вскоре прекратилось, подорванное изнутри, как и предсказывал Хадж-Амин, соперничающими людьми и кланами. В 1938 году от рук восставших умирало больше арабов, чем от рук евреев, а к 1939 году ситуация дезинтегрировала в войну между племенами за власть и престиж боевых командиров. К маю 1939 года, то есть через три года после начала, с великим Арабским восстанием было покончено.

Зная, что и англичане, и «Хагана» жаждут его крови, Шейх Асад решил остаться в Дамаске. Он купил большую квартиру в центре города и женился на дочери другого палестинского эмигранта. Она родила ему сына, которого он назвал Сабри. После этого жена не могла рожать, и у Шейха Асада не было больше детей. Он подумывал развестись с ней или взять себе другую жену, но к 1947 году мысли его были заняты другими вещами, а не женщинами и детьми.

Шейха Асада снова вызвал его старый друг Хадж-Амин. Он тоже жил в изгнании. Во время Второй мировой войны муфтий принял сторону Адольфа Гитлера. Исламский религиозный вождь, живший в роскошном дворце в Берлине, служил ценным орудием для нацистской пропаганды, побуждая арабские массы поддерживать нацистскую Германию и призывая к уничтожению евреев. Близкий знакомый Адольфа Эйхмана, творца холокоста, муфтий даже планировал построить газовую камеру и крематорий в Палестине для уничтожения евреев. Увидев, что Берлин вот-вот падет, он сел на самолет «Люфтваффе» и полетел в Швейцарию. Ему было отказано во въезде, и он отправился во Францию. Французы поняли, что он может быть ценным союзником на Ближнем Востоке, и предоставили ему убежище, но в 1946 году, когда стало нарастать давление, чтобы предать муфтия суду за военные преступления, ему разрешили «бежать» в Каир. Летом 1947 года муфтий жил в Алайе, горном курорте в Ливии, и там встретил своего верного боевого командира Шейха Асада.

«Ты слышал новости из Америки?»

Шейх Асад кивнул. На специальной сессии новой всемирной организации, именуемой ООН, было решено рассмотреть вопрос о будущем Палестины.

«Совершенно ясно, – сказал муфтий, – что нас заставят страдать за преступления Гитлера. Нашей стратегией в отношении Объединенных Наций будет полный бойкот их заседаний. Но если они решат дать хотя бы квадратный дюйм палестинской земли евреям, мы должны быть готовы бороться. Вот для чего мне нужен ты, Шейх Асад».

Шейх Асад задал Хадж-Амину тот же вопрос, который задавал ему одиннадцатью годами раньше в Иерусалиме.

«А что вы хотите от меня, Хадж-Амин?»

«Возвращайся в Палестину и приготовься к войне, которая наверняка предстоит. Составь свою боевую дружину, наметь планы битв. Мой двоюродный брат Абдель-Кадер будет отвечать за Рамаллу и холмы к востоку от Иерусалима. Ты будешь командовать Центральным районом – на Прибрежной долине, в Тель-Авиве и в Яффе, а также в Иерусалимском коридоре».

«Я все сделаю, – сказал Шейх Асад и поспешил добавить: – При одном условии».

Великий муфтий даже растерялся. Он знал, что Шейх Асад – свирепый и гордый человек, но ни один араб никогда не осмеливался так с ним говорить, а тем более бывший феллах. Тем не менее, он улыбнулся и попросил боевого командира назвать свою цену.

«Скажите мне имя того, кто предал меня в Хадере».

Хадж-Амин помедлил, затем ответил откровенно. Шейх Асад был для него более ценным, чем Абу Фарид.

«Где он?»

В ту ночь Шейх Асад отправился в Бейрут и перерезал горло Абу Фариду. Затем он вернулся в Дамаск, чтобы попрощаться с женой и сыном и позаботиться об их материальном положении. А через неделю он уже снова был в своей старой глиняной хижине в Бейт-Сайеде.

Оставшиеся месяцы 1947 года он провел, собирая свой отряд и планируя стратегию действий в предстоящем конфликте. Фронтальные атаки на крепко охраняемые еврейские поселения ничего не дадут, решил он. Вместо этого он станет наносить удары по евреям там, где они наиболее уязвимы. Еврейские поселения были разбросаны вокруг Палестины и зависели в плане снабжения от дорог. Во многих случаях – как, например, в случае с жизненно необходимым Иерусалимским коридором, – на этих дорогах господствовали арабские города и деревни. Шейх Асад немедленно понял, какая тут открывается возможность. Он может наносить легкие удары с полной тактической неожиданностью, а потом, когда бой закончится, его силы могут скрыться в деревнях. Поселения евреев постепенно зачахнут, как и их намерения остаться в Палестине.

Двадцать девятого ноября ООН объявила о скором конце британского господства над Палестиной. На территории Палестины были созданы два государства – одно арабское и другое – еврейское. Для евреев настала ночь торжества. Двухтысячелетняя мечта о государстве на древней родине евреев осуществилась. А для арабов это была ночь горьких слез. Половина домов их предков была отдана евреям. Шейх Асад аль-Халифа провел ту ночь, планируя свое первое нападение. Наутро его люди напали на автобус, шедший из Нетаньи в Иерусалим, и убили пять человек. Так началась битва за Палестину.

За зиму 1948 года Шейх Асад и другие арабские командиры превратили дороги центральной Палестины в кладбище евреев. Они нападали на автобусы, такси и грузовики и без жалости убивали шоферов и пассажиров. Когда зима перешла в весну, потери «Хаганы» в людях и материальных ценностях достигли ужасающих размеров. За две недели второй половины марта арабские вооруженные силы убили сотни лучших бойцов Хаганы и уничтожили основную массу ее бронированных машин. К концу месяца поселения в Негеве были отрезаны. Куда важнее было то, что такая же участь постигла и сотни тысяч евреев в Западном Иерусалиме. Ситуация для евреев становилась отчаянной. Арабы перехватили инициативу, и Шейх Асад почти единолично выигрывал войну для Палестины.

Вечером 31 марта 1948 года Давид Бен-Гурион, возглавлявший ишув, встретился в Тель-Авиве со старшими офицерами Хаганы и элитной ударной силой Пальмаха и приказал им начать наступление. «Дни, когда мы защищали уязвимые караваны машин от превосходящих сил противника, ушли в прошлое», – сказал Бен-Гурион. Все сионистские старания создать государство неминуемо рухнут, если не будет выиграна битва на дорогах и обеспечена безопасность внутри страны. И чтобы достичь этой цели, конфликт должен приобрести новый уровень жестокости. Арабские деревни, которые Шейх Асад и другие боевые командиры использовали в качестве баз для своих операций, должны быть захвачены и уничтожены, и если нет другого выхода, то население их должно быть выдворено. «Хагана» уже подготовила план такой операции. Ее назвали «Тохнит Дале» – «План Д». Бен-Гурион приказал начать его выполнение через два дня с «Операции Нахшон» – нападения на деревни, окружающие осажденный Иерусалимский коридор.

«И еще одно, – сказал Бен-Гурион своим командирам, распуская собрание. – Как можно быстрее найдите Шейха Асада… и убейте его».

Для охоты за Шейхом Асадом был назначен молодой офицер разведки Пальмаха по имени Ари Шамрон – он понимал, что Шейха Асада нелегко будет найти. Этот боевой командир не имел постоянного военного штаба и, судя по слухам, каждую ночь спал в другом доме. Шамрон, хотя он иммигрировал в Палестину из Польши в 1935 году, хорошо знал арабское мышление. Он знал, что для араба есть понятия более важные, чем независимая Палестина. За время своего восхождения к власти Шейх Асад наверняка приобрел врагов. И где-то в Палестине существует араб, жаждущий отомстить ему.

Шамрону потребовалось десять дней, чтобы найти такого человека – он был из Бейт-Сайеда и много лет тому назад потерял двух своих братьев, убитых Шейхом Асадом из-за оскорбления в деревенской кофейне. Шамрон предложил арабу сто палестинских фунтов, если он выдаст местонахождение боевого командира. Неделю спустя они вторично встретились на холме близ Бейт-Сайеда. Араб сообщил Шамрону, где можно найти их общего врага.

«Я слышал, он планирует провести ночь в хижине возле Лидды. Она находится в апельсиновом саду. Асад, этот пес-убийца, окружен охраной. Его люди прячутся в саду. Если вы попытаетесь атаковать хижину большим количеством людей, охрана поднимет тревогу и Асад сбежит как трус, каким он и является».

«А что бы вы посоветовали?» – спросил Шамрон, подыгрывая тщеславному арабу.

«Должен быть один-единственный убийца, человек, который может проскользнуть мимо охранников и убить Асада, прежде чем тот сбежит. Если дадите мне еще сотню фунтов, я могу быть таким человеком».

Шамрон, не желая оскорбить своего информатора, с минуту делал вид, будто обдумывает его предложение, хотя решение было им уже принято. Убийство Шейха Асада было слишком важным делом, и его нельзя было поручать человеку, который за деньги предает свой народ. Шамрон поспешил вернуться в штаб Пальмаха в Тель-Авиве и сообщил все заместителю командира, красивому рыжеволосому и голубоглазому мужчине по имени Ицхак Рабин.

«Кто-то должен сегодня ночью пойти один в Лидду и убить его», – сказал Шамрон.

«Очень мало шансов, чтобы тот, кого мы выберем, вышел из этого дома живым».

«Я знаю, – сказал Шамрон, – поэтому предлагаю выбрать меня».

«Ты слишком важная фигура, чтобы отправлять тебя с такой миссией».

«Если будет так продолжаться, мы потеряем Иерусалим… а потом проиграем и войну. А что может быть важнее этого, верно?»

Рабин увидел, что Шамрона не отговорить.

«Чем я могу тебе помочь?»

«Обеспечьте мне машину с шофером, чтобы она меня ждала возле этого апельсинового сада, после того как я его убью».

В полночь Шамрон сел на мотоцикл и поехал из Тель-Авива в Лидду. Он оставил мотоцикл в миле от города и остаток пути до апельсинового сада прошел пешком. Подобное нападение, как знал по опыту Шамрон, лучше всего осуществлять незадолго до восхода солнца, когда часовые уже устали и наименее внимательны. Он вошел в апельсиновый сад за несколько минут до восхода солнца с ружьем «стен» и ножом для рытья окопов. В сером свете первых часов дня он мог разглядеть слабые очертания охранников, сидевших, прислонясь к стволам деревьев. Один из них – тот, мимо которого прополз Шамрон, – крепко спал. В пыльном дворе хижины стоял один-единственный охранник. Шамрон тихо убил его ударом ножа, затем вошел в хижину.

Там была всего одна комната. Шейх Асад спал на полу. Два его главных помощника сидели, скрестив ноги, рядом с ним и пили кофе. Не заметив тихо подкравшегося Шамрона, они не отреагировали на открывшуюся дверь. Только подняв глаза и увидев перед собой вооруженного еврея, они попытались схватиться за оружие. Шамрон убил обоих одной очередью из своего «стена».

Шейх Асад, вздрогнув, проснулся и схватился за ружье. Шамрон выстрелил. Шейх Асад, умирая, посмотрел убийце в глаза.

«Кто-нибудь другой займет мое место», – сказал он.

«Я знаю», – ответил Шамрон и снова выстрелил.

Он выскочил из хижины, к которой уже бежали охранники. В предрассветных сумерках Шамрон бежал среди деревьев, пока не добрался до конца сада. Его ждала машина – за рулем сидел Ицхак Рабин.

«Он мертв?» – спросил Рабин, включив скорость и уже мчась прочь.

Шамрон кивнул: «Дело сделано».

«Отлично, – сказал Рабин, – И пусть псы лижут его кровь».

## Глава 7


Тель-Авив

Дина надолго умолкла. Иосси и Римона смотрели на нее как зачарованные маленькие дети. Даже Иаков, казалось, поддался ее обаянию – не потому что полностью принял сторону Дины, а потому, что хотел знать, куда ведет ее история. Габриэль, если б захотел, мог бы ему сказать. А когда Дина поставила на проектор новую фотографию поразительно красивого мужчины, сидевшего на улице возле кафе в больших темных очках, Габриэль увидел перед собой не зернистую черно-белую фотографию, а сцену, извлеченную из памяти: масло на полотне, покоробленном и пожелтевшем от многих лет. Дина снова заговорила, но Габриэль ее уже не слушал. Он соскребал грязную полировку со своей памяти и видел молодого себя, как он бежал по залитому кровью двору парижского многоквартирного дома с «береттой» в руке.

– Это Сабри аль-Халифа, – говорила Дина. – Место действия – бульвар Сен-Жермен в Париже, год – тысяча девятьсот семьдесят девятый. Фотография сделана командой наблюдения нашей Службы. Это последняя его фотография.


Амман, Иордания, июнь, 1967 г.

Было 11 часов утра, когда красивый молодой мужчина со светлой кожей и черными волосами вошел в Бюро рекрутирования «Фатах» в центре Аммана. Офицер, сидевший в приемной за столом, был в отвратительном настроении. Как и весь арабский мир. Вторая палестинская война только что закончилась. Вместо того чтобы освободить землю от евреев, она ускорила наступление еще одной катастрофы для палестинцев. За каких-то шесть дней израильская военщина наголову разбила объединенные армии Египта, Сирии и Иордании. Синай, Голанские Высоты и Западный Берег оказались теперь в руках евреев, и тысячи палестинцев стали беженцами.

«Имя?» – рявкнул вербовщик.

«Сабри аль-Халифа».

Член «Фатах» с удивлением поднял на него глаза.

«Да, конечно, – сказал он. – Я сражался с твоим отцом. Пойдем со мной».

Сабри тотчас посадили в машину, и шофер помчал их по столице Иордании на конспиративную квартиру. Там он представил Сабри маленькому невзрачному мужчине по имени Ясир Арафат.

«Я ждал тебя, – сказал Арафат. – Я знал твоего отца. Это был великий человек».

Сабри улыбнулся. Он привык слышать комплименты своему отцу. Всю свою жизнь он слышал рассказы о героических подвигах великого военачальника из Бейт-Сайеда и о том, как евреи, чтобы наказать крестьян, поддерживавших его отца, стерли с лица земли деревню и отправили ее обитателей в эмиграцию. У Сабри аль-Халифы было мало общего с большинством его братьев-беженцев. Он вырос в хорошем районе Бейрута и учился в лучших школах и университетах Европы. Помимо своего родного арабского, он свободно говорил по-французски, по-немецки и по-английски. Космополитическое воспитание делало его весьма ценным для палестинского дела. Ясир Арафат не собирался давать ему прохлаждаться.

«В „Фатах“ полно предателей и коллаборационистов, – сказал Арафат. – Всякий раз как мы отправляем команду в атаку через границу, евреи уже ждут нас. Если мы намерены стать эффективной боевой силой, нам надо очистить наши ряды от предателей. Я думаю, подобная работа была бы как раз по тебе, учитывая, что произошло с твоим отцом. Его ведь предал коллаборационист, верно?»

Сабри кивнул. Ему тоже рассказывали, как все произошло.

«Станешь работать на меня? – спросил Арафат. – Станешь сражаться ради твоего народа, как это делал твой отец?»

Сабри тотчас приступил к работе в Джихазаль-Рашд, разведывательной ветви «Фатах». За месяц после получения задания он выявил двадцать палестинцев-коллаборационистов. Сабри поставил себе целью присутствовать при казни и всегда лично производил последний выстрел в каждую жертву в качестве предупреждения тем, кто выбирал предательство революции.

После того как Сабри проработал полгода в Джихаз аль-Разд, Ясир Арафат снова вызвал его. Их встреча состоялась на другой конспиративной квартире. Лидер «Фатах», опасаясь израильских убийц, каждую ночь спал в другой постели. Хотя Сабри в тот момент и не знал этого, он вскоре будет жить такой же жизнью.

«У нас есть планы для тебя, – сказал Арафат. – Совсем особые планы. Ты станешь великим человеком. Твои достижения станут соперничать даже с деяниями твоего отца. Скоро весь мир узнает имя Сабри аль-Халифа».

«Какие же это планы?»

«Со временем узнаешь, Сабри. Для начала нам надо тебя подготовить».

Его направили на полгода в Каир для интенсивного обучения терроризму под присмотром египетской тайной полиции «Мухабарат». В Каире его познакомили с молодой палестинкой по имени Рима, дочерью старшего офицера «Фатах». Их брак выглядел идеальным, их быстро обвенчали в присутствии лишь членов «Фатах» и офицеров египетской разведки. Через месяц Сабри вызвали в Иорданию для начала следующей фазы обучения. Он оставил Риму в Каире с ее отцом, и хотя в тот момент понятия не имел об этом, она была уже беременна его сыном. Родился он в грозное для палестинцев время – в сентябре 1970 года.

Король Иордании Хуссейн уже какое-то время был обеспокоен растущей властью палестинцев в его среде. Западная часть его страны превратилась в настоящее государство в государстве, где выстроилась целая цепь лагерей для беженцев, которой правили вооруженные до зубов бойцы «Фатах», демонстративно не подчинявшиеся монарху из рода хашемитов. Хуссейн, уже потерявший половину своего царства, стал опасаться, что может потерять и все остальное, если не уберет палестинцев с иорданской земли. И в сентябре 1970 года он приказал своим жестоким солдатам-бедуинам именно это и сделать.

Бойцам Арафата было не сладить с бедуинами. Тысячи палестинцев были убиты, остальные снова бежали с насиженных мест – на сей раз в лагеря в Ливане и в Сирии. Арафат жаждал отомстить иорданскому монарху и всем тем, кто предал палестинский народ. Он собирался провести ряд кровавых и эффектных актов терроризма международного масштаба – таких, чтобы весь земной шар понял, какая участь постигла палестинцев, и чтобы жажда мщения палестинцев была удовлетворена. Нападения должен был совершить секретный отряд, с тем чтобы ПЛО могло поддерживать иллюзию, что это респектабельная революционная армия, сражающаяся за освобождение угнетенного народа. Командование операцией было поручено Абу Ияду, второму человеку после Арафата, но руководить операцией должен был сын великого палестинского командира из Бейт-Сайеда – Сабри аль-Халифа. Отряд этот будет назван «Черным сентябрем» в память о палестинцах, погибших в Иордании.

Сабри набрал небольшой элитный отряд из лучших бойцов подразделения «Фатах». Следуя традиции своего отца, он выбрал людей, подобных себе, – палестинцев из благородных семей, которые повидали в мире больше, чем в лагере беженцев. Затем он отправился в Европу, где собрал целую сеть образованных палестинцев-эмигрантов. Он установил также связь с левыми европейскими террористическими группами и с разведслужбами за Железным занавесом. К ноябрю 1971 года «Черный сентябрь» был уже готов выйти из тени. Первым в списке Сабри подлежал уничтожению король Иордании Хуссейн.

Сначала кровь пролилась в том городе, где обучался Сабри. Премьер-министр Иордании, приехавший с визитом в страну, был убит в вестибюле отеля «Шератон». За этим быстро последовала череда нападений. Машина посла Иордании попала в засаду в Лондоне. Был угнан иорданский самолет, и подложены фугасные бомбы под Бюро иорданских авиалиний. В Бонне, в погребе одного из домов, были зверски убиты пять иорданских разведчиков.

Сведя счеты с Иорданией, Сабри обратил свое внимание на настоящих врагов палестинского народа – израильских сионистов. В мае 1972 года «Черный сентябрь» захватил самолет авиакомпании «Сабена» и заставил его сесть в израильском аэропорту в Лоде. Через два-три дня террористы японской Красной армии, действуя в поддержку «Черного сентября», напали на пассажиров в зале прилета аэропорта в Лоде, открыв по ним пулеметный огонь и забросав их ручными гранатами; при этом было убито двадцать семь человек. Израильским дипломатам и известным евреям по всей Европе были разосланы письма-бомбы.

Но величайший триумф Сабри был еще впереди. Утром 5 сентября 1972 года, через два года после изгнания из Иордании, шесть палестинских террористов перелезли через ограду Олимпийской деревни в Мюнхене, в Германии, и вошли в жилое здание на Конноллиштрассе, 31, где жили члены израильской Олимпийской команды. Двое израильтян были сразу же убиты. Девять остальных были окружены и взяты в плен. В течение следующих суток на глазах у 900 миллионов людей, следивших во всем мире за развитием событий по телевизору, германское правительство вело переговоры с террористами об освобождении израильтян. Сроки назывались и проходили, пока наконец в десять часов десять минут вечера террористы и их заложники не сели на два вертолета и не отправились на аэродром «Фюрстенфельдбрюк». Вскоре после их прибытия туда вооруженные силы Западной Германии предприняли неверно спланированную и плохо придуманную спасательную операцию. Все девять заложников были убиты членами «Черного сентября».

Арабский мир ликовал. Сабри аль-Халифа, следивший за ходом операции из конспиративной квартиры в Восточном Берлине, был встречен как герой по возвращении в Бейрут.

«Ты – мой сын! – сказал Арафат, обнимая Сабри. – Теперь ты – мой сын».

А в Тель-Авиве премьер-министр Голда Меир приказала шефам своей разведки отомстить за Мюнхен, выследив и убив членов «Черного сентября». Этой операцией под кодовым названием «Гнев Господень» должен был руководить Ари Шамрон, тот самый человек, которому было поручено покончить с кровавым террором Шейха Асада в 1948 году. Второй раз за двадцать пять лет Шамрону приказывали убить человека по имени аль-Халифа.


Дина вышла из комнаты в темноте и рассказала конец истории так, словно Габриэль не сидел в десяти футах от нее, на другом конце стола.

– Один за другим члены «Черного сентября» были выслежены и убиты командами Шамрона из операции «Гнев Господень». В общем и целом двенадцать членов этой организации были убиты сотрудниками Службы, но Сабри аль-Халифа, человек, которого Шамрон больше всего хотел уничтожить, оставался ему недоступен. Сабри ответил на удары. Он убил агента Службы в Мадриде. Он напал на израильское посольство в Бангкоке и убил американского посла в Судане. Его нападения, как и поведение, становились все более непредсказуемыми. Арафат больше уже не мог скрывать свою связь с «Черным сентябрем», и на него посыпались осуждения даже от людей, симпатизировавших его делу. Сабри опозорил движение, но Арафат по-прежнему относился к нему как к сыну.

Дина помолчала и посмотрела на Габриэля. Его лицо, освещенное отсветом от проектора, передававшего портрет Сабри аль-Халифа, не выражало ничего. Взгляд был опущен на руки, которые он держал сложенными на столе.

– Вы не хотели бы досказать эту историю? – спросила она.

Габриэль минуту разглядывал свои руки, прежде чем по предложению Дины взять слово.

– Шамрон узнал через информатора, что Сабри содержит в Париже девицу, левую журналистку по имени Дениза, считавшую его палестинским поэтом и борцом за свободу. Сабри не потрудился сообщить Денизе, что женат и у него есть ребенок. Шамрон какое-то время думал, не попытаться ли завербовать ее, но отказался от этой мысли. Дело в том, что бедная девушка была по-настоящему влюблена в Сабри. И вот мы направили в Париж людей и стали за ней следить. Месяц спустя Сабри приехал в город повидать ее.

Габриэль умолк и посмотрел на экран.

– Он приехал к ней на квартиру среди ночи. Было слишком темно и невозможно рассмотреть человека, поэтому Шамрон решил подождать, пока мы не сумеем получше его разглядеть. Парочка, занимаясь любовью, пробыла на квартире, затем они отправились в кафе на бульваре Сен-Жермен. Вот тут-то мы и сделали виденную вами фотографию. Пообедав, они вернулись к ней на квартиру. Было еще светло, но Шамрон отдал приказ прикончить его.

Габриэль умолк и снова опустил взгляд на свои руки. Ненадолго закрыл глаза.

– Я шел за ними. Левой рукой он обнимал девушку за талию, а пальцы засунул в задний карман ее джинсов. Правую руку он держал в кармане пиджака. Там он всегда хранил револьвер. Один раз он повернулся и посмотрел на меня, но продолжал идти. За обедом они с девушкой выпили две бутылки вина – я полагаю, чувства его в эту пору не были слишком обострены.

Снова молчание, затем взгляд на лицо Сабри, и снова глаза в раздумье опущены вниз, на руки. Голос Габриэля, когда он заговорил, звучал бесстрастно, словно он рассказывал не о себе, а о другом человеке.

– Они приостановились у входа. Дениза, опьянев, смеялась. Она смотрела в сумочку в поисках ключа. Сабри говорил, чтобы она поспешила. Ему не терпелось снова раздеть ее. Я мог бы прикончить его там, но слишком много народа было на улице, поэтому я заставил себя ждать, пока она найдет этот чертов ключ. Я прошел мимо них, когда она вставляла его в замок. Сабри снова посмотрел на меня, и я посмотрел на него. Они вошли. А я повернулся и схватил дверь, прежде чем она закроется. Сабри и девица были уже на середине двора. Он услышал мои шаги и обернулся. Рука его показалась из кармана пиджака, и я увидел рукоятку оружия. У Сабри был «стечкин». Это был подарок от приятеля из КГБ. А я еще не вытащил своего оружия. Мы называли это «правилом Шамрона». «Мы не ходим по улицам как гангстеры, с оружием в руке, – говорил всегда Шамрон. – Одна секунда, Габриэль. Это все, что у тебя будет. Одна секунда. Только человек с действительно умелыми руками может за одну секунду выхватить револьвер с бедра и прицелиться».

Габриэль обвел взглядом комнату и ненадолго задержал его на каждом из присутствовавших, затем продолжил:

– Магазин в «беретте» рассчитан на восемь выстрелов, но я обнаружил, что, если плотно уложить снаряды, можно сделать десять выстрелов. Сабри так и не сумел прицелиться. Он еще только поворачивался лицом ко мне, когда я выстрелил. Он утратил способность целиться – мои первый и второй выстрелы, по-моему, попали ему в левую руку. Я шагнул вперед и уложил его на землю. Девица закричала, стала бить меня по спине сумкой. Я вложил в него десять выстрелов, затем высвободил магазин и заложил мой запас. У меня был всего один патрон – одиннадцатый. По одному патрону за каждого еврея, убитого Сабри в Мюнхене. Я вложил ствол ему в ухо и выстрелил. Девица рухнула на его труп и обозвала меня убийцей. А я вышел через проход на улицу. Подкатил мотоцикл. Я сел на заднее седло.

Только Иаков, внесший свой вклад в операции с убийствами на захваченных территориях, осмелился нарушить наступившее в комнате молчание:

– Какое отношение имели Асад аль-Халифа и его сын Сабри к тому, что произошло в Риме?

Габриэль посмотрел на Дину и взглядом задал ей тот же вопрос. Дина сняла с проектора фотографию Сабри и вместо нее поставила фотографию Халеда, сделанную на похоронах его отца.

– Когда Рима, жена Сабри, услышала, что его убили в Париже, она прошла в ванную своей бейрутской квартиры и вскрыла себе вены. Халед обнаружил мать, лежавшую на полу в луже собственной крови. Он стал сиротой – родители его умерли, весь клан развеяло ветром. Арафат усыновил мальчика, и после похорон Халед исчез.

– Куда же он делся? – спросил Иосси.

– Арафат усмотрел возможность сделать из мальчика символ революции и стремился любой ценой защитить его. Мы полагаем, что он отправил его под вымышленным именем в Европу и поселил в семье богатых палестинских эмигрантов. На протяжении двадцати пяти лет Халед аль-Халифа ни разу нигде не всплывал. Два года назад я попросила у Льва разрешения начать потихоньку поиски его. Я не смогла его найти. Такое впечатление, будто он растворился в воздухе после похорон. Будто и он уже мертв.

– А твоя теория?

– Я считаю, что Арафат готовит его для того, чтобы он пошел по следам своих знаменитых отца и деда. Я считаю, что он приведен в действие.

– Почему?

– Потому что Арафат пытается снова стать необходимым и старается достигнуть этого единственным известным ему способом – с помощью насилия и террора. И Халеда он использует в качестве своего орудия.

– У тебя нет никаких доказательств, – сказал Иаков. – В Европе существует террористическая ячейка, которая готовится снова нанести по нам удар. Мы не можем позволить себе тратить время на поиски призрака.

Дина поставила новую фотографию на верхний проектор. На снимке были развалины здания.

– Буэнос-Айрес, тысяча девятьсот девяносто четвертый год. Грузовик, начиненный бомбой, сровнял с землей Центр еврейской общины во время субботнего ужина. Восемьдесят семь убитых. Никто не взял на себя ответственности.

Новая фотография, еще большее разрушение.

– Стамбул, две тысячи третий год. У главной синагоги города одновременно взрываются две начиненные бомбами машины. Двадцать восемь убитых. Никто не взял на себя ответственности.

Дина повернулась к Иосси и попросила его включить свет.

– Ты говорила мне, что у тебя есть доказательство связи Халеда с произошедшим в Риме, – сказал Габриэль, щурясь от внезапно вспыхнувшего яркого света. – Но до сих пор ты ничего не представила, кроме предположений.

– О-о, у меня есть доказательство, Габриэль.

– Так где связь?

– В Бейт-Сайеде.


Они выехали с бульвара Царя Саула в транзитном автофургоне Службы за несколько минут до зари. Окна в фургоне были затемнены и стекла пуленепробиваемы, поэтому внутри было темно еще долго, после того как небо посветлело. Когда они добрались до Петах-Тиква, над Иудейскими холмами показалось солнце. Теперь это было современное предместье Тель-Авива, с большими домами и зелеными лужайками, но Габриэлю, смотревшему сквозь затемненные стекла, казалось, что он видит каменные домишки, в которых укрывались русские поселенцы в ожидании нового погрома, на этот раз устраиваемого Шейхом Асадом и его священными воинами.

За Петах-Тиква лежала широкая равнина сельских угодий. Дина велела шоферу ехать по двухполосной дороге, пролегавшей вдоль края нового сверхскоростного шоссе. Они проехали по этой дороге две-три мили, затем свернули на грунтовую дорогу, шедшую вдоль недавно разбитого фруктового сада.

– Стой, – неожиданно сказала Дина. – Остановись тут.

Фургон, проехав еще немного, остановился. Дина вылезла из него и быстро пошла среди деревьев. Габриэль вылез следующим. Иосси и Римона зашагали рядом с ним, Иаков – в нескольких шагах позади. Они дошли до конца сада. За ним ярдах в пятидесяти лежало поле с рядами посадок. Между фруктовым садом и полем был пустырь, поросший зеленой зимней травой. Дина остановилась и повернулась к остальным.

– С прибытием в Бейт-Сайед, – сказала она и жестом предложила идти дальше. Вскоре стало ясно, что они идут среди остатков деревни. Ее следы были различимы на серой земле – следы домиков и каменных стен, маленькой площади и круглых отверстий колодцев. Габриэль видел подобные деревни в долине Джезреель и в Галилее. Сколько ни стараются новые владельцы земли стереть следы арабских деревень, они остаются, как память об умершем ребенке.

Дина остановилась у отверстия колодца, и все собрались вокруг нее.

– Восемнадцатого апреля тысяча девятьсот сорок восьмого года, приблизительно в семь часов вечера бригада Пальмаха окружила Бейт-Сайед. После недолгой перестрелки арабская милиция бежала, оставив деревню беззащитной. Началась паника. Почему бы ей было не начаться? За три дня до того свыше сотни жителей Деир-Яссина были убиты членами Иргуна и шайки Стерна. Нечего и говорить, арабы Бейт-Сайеда не жаждали, чтобы их постигла та же участь. По всей вероятности, их не пришлось уговаривать, чтобы они собрали чемоданы и уехали. Когда деревня опустела, бойцы Пальмаха взорвали дома.

– А какая тут связь с Римом? – в нетерпении спросил Иаков.

– Дауд Хадави.

– Хадави еще не родился, когда это место было стерто с лица земли.

– Это правда, – сказала Дина. – Хадави родился в Дженине, в лагере беженцев, но его клан отсюда. Его бабушка, его отец и многочисленные тетки, дядья и двоюродные братья и сестры бежали из Бейт-Сайеда ночью восемнадцатого апреля тысяча девятьсот сорок восьмого года.

– А его дед? – спросил Габриэль.

– Его убили за несколько дней до того близ Лидды. Видите ли, дед Дауда Хадави был одним из самых доверенных людей Шейха Асада. Он сторожил Шейха в ту ночь, когда Шамрон убил его. Его-то и заколол Шамрон, прежде чем войти в дом.

– И это все? – спросил Иаков.

Дина отрицательно покачала головой.

– Взрывы бомб произошли в Буэнос-Айресе и Стамбуле одновременно восемнадцатого апреля в семь часов.

– Бог ты мой! – пробормотала Римона.

– Есть еще одно, – сказала Дина, поворачиваясь к Габриэлю. – Какого числа вы убили Сабри в Париже? Вы помните?

– Это было в начале марта, – сказал он, – но я не могу вспомнить, какого числа.

– Это было четвертого марта, – произнесла Дина.

– В тот же день, когда все произошло в Риме, – добавила Римона.

– Совершенно верно. – Дина окинула взглядом остатки деревни. – Все началось вот здесь, в Бейт-Сайеде, более пятидесяти лет назад. Все произошедшее в Риме спланировал Халед, и он снова нанесет по нам удар через двадцать восемь дней.

Часть вторая

Коллаборационист

## Глава 8


Близ Экс-ан-Прованса, Франция

– По-моему, мы нашли еще одного, профессор.

Поль Мартино, стоя на четвереньках в глубокой тени археологической выемки, медленно повернул голову в поисках происхождения голоса, нарушившего его работу. Взгляд его упал на знакомые очертания Иветты Дебрэ, девушки, недавно окончившей университет и добровольно нанявшейся на экскавацию. Дневное прованское солнце ярко светило позади нее, превращая ее в силуэт. Мартино всегда считал ее чем-то вроде хорошо скрытого артефакта. Коротко остриженные темные волосы и квадратная челюсть создавали впечатление, что это юноша, почти подросток. Только когда его взгляд проходился по телу – по высокой груди, тонкой талии, по округлым бедрам, – открывалась ее поразительная красота. Он обследовал ее тело своими умелыми руками, сбросил грязь со складочек и обнаружил скрытые прелести и боль старых ран. Никто на раскопках не подозревал об их отношениях, считая их не более чем отношениями между профессором и ученицей. Поль Мартино отлично умел хранить тайны.

– Где это?

– За домом собраний.

– Настоящая или каменная?

– Каменная.

– В каком положении?

– Лицом вверх.

Мартино поднялся. Затем положил ладони на обе стороны узкого разреза и могучим рывком мускулов плеч выбросил себя на поверхность. Он стряхнул красноватую провансальскую землю с ладоней и улыбнулся Иветте. Одет он был как всегда – в выцветшие джинсы и замшевые сапоги, чуть более модные, чем те, в каких ходили менее известные археологи. На нем был шерстяной пуловер темно-серого цвета, вокруг шеи был щеголевато повязан красный платок. Волосы у него были черные и кудрявые; глаза – большие и темно-карие. Коллега однажды заметил, что в лице Поля Мартино можно обнаружить следы всех народов, когда-то правивших в Провансе, – кельтов и галлов, греков и римлян, вестготов и тевтонов, франков и арабов. Он был бесспорно красив. Иветта Дебрэ была не первой восторженной студенткой, которую он соблазнил.

Официально Мартино был адъюнкт-профессором археологии в престижном университете Экс-Марсель III, но большую часть времени проводил в поле и служил советником свыше десяти местных археологических музеев, разбросанных по югу Франции. Он был знатоком доримской истории Прованса и, хотя ему было всего тридцать пять лет, считался одним из лучших французских археологов своего поколения. Его последняя работа – монография об окончании лигурийской гегемонии в Провансе – стала учебником по этому предмету. В данное время он вел переговоры с французским издателем о публикации работы для массового читателя о древней истории этого района.

Его успех, его женщины и слухи о его богатстве превратили Мартино в источник значительной профессиональной зависти и сплетен. Он редко говорил о своей личной жизни, но никогда не делал тайны из своих академических успехов. Его покойный отец, Анри Мартино, любительски занимался бизнесом и дипломатией и провалился в обеих областях. Мартино после смерти матери продал большой дом семьи в Авиньоне, а также вторую недвижимость в сельской местности в Воклюзе. И с тех пор уютно жил на полученные от этих продаж деньги. У него была большая квартира близ университета в Эксе, уютная вилла в селении Лакост и небольшое пристанище на Монмартре в Париже. Когда его спрашивали, почему он решил заняться археологией, Мартино отвечал, что его крайне заинтересовал вопрос о том, почему цивилизации появляются и исчезают и что приводит к их гибели. Иные люди чувствовали в нем известную норовистость, подспудную ярость, которую, казалось, утихомиривало – по крайней мере временно – физическое погружение его рук в прошлое.

Мартино прошел вслед за девушкой по извилистым переходам археологических траншей. Место это находилось на верху горы, высящейся над широкой долиной Шэн-де-л'Этуаль, и было oppidum – или обнесенным стенами фортом, – построенным могущественным кельто-лигурийским племенем, известным под названием сальес. Первоначально предпринятые раскопки привели к выводу, что в форте было две четко разделенные секции – одна для кельтской аристократии, а вторая, как считалось, для лигурийцев классом ниже. Но Мартино выдвинул новую теорию. Поспешное добавление более бедной части форта совпадало по времени с борьбой между лигурийцами и греками близ Марселя. Этой своей экскавацией Мартино убедительно показал, что дополнение к форту было похоже на лагерь беженцев в Железном веке.

Теперь он пытался ответить на три вопроса. Почему форт был заброшен, просуществовав всего сто лет? Какое значение имеет большое число отрубленных голов – настоящих и сделанных из камня, – которые он обнаружил вблизи центрального дома собраний? Были ли это боевые трофеи варваров Железного века, или они имели религиозное значение и каким-то образом связаны с таинственным кельтским культом «отрубленных голов»? Мартино подозревал, что этот культ, возможно, способствовал столь быстрому умиранию форта, вот почему он велел остальным членам своей команды сообщать ему, как только будет обнаружена еще одна «голова», и потому лично занимался раскопками. Мартино по опыту знал, что нельзя игнорировать ни один ключ, сколь малозначительным он бы ни казался. Как лежала голова? Какие еще артефакты или фрагменты обнаружены неподалеку? Есть ли какие-либо следы в окружающем грунте? Ответы на такие вопросы нельзя было оставить в руках студентов, даже столь талантливых, как Иветта Дебрэ.

Они подошли к археологической траншее приблизительно шести футов в длину и на ширину плеч поперек. Мартино спустился в траншею, стараясь не потревожить окружающую землю. Из твердой подпочвы торчал легко узнаваемый человеческий нос. Мартино достал из своего заднего кармана маленькие щипчики и щетку и приступил к работе.

Следующие шесть часов он не вылезал из ямы. Иветта сидела, скрестив ноги, на краю. Время от времени она предлагала ему минеральной воды или кофе, но он неизменно отказывался. Каждые две-три минуты кто-либо из другой команды, проходя мимо, осведомлялся, как идут дела. Их вопросы встречались молчанием. Из траншеи доносился лишь звук рабочих инструментов Мартино. Удар, удар, смахнуть щеткой, щеткой, обдуть. Удар, удар, смахнуть щеткой, щеткой, обдуть…

Медленно из глубин древних слоев земли перед ним возникало лицо – рот сжат в предсмертной агонии, глаза закрыты смертью. По мере того как утро переходило в день, Мартино все больше углублялся в землю и обнаружил, как и ожидал, что голову поддерживала рука. Собравшиеся на краю экскавационной траншеи не понимали, что для Поля Мартино это лицо было не просто загадочным артефактом из далекого прошлого. Мартино увидел в темной земле лицо врага и подумал, что настанет день, когда он вот так будет держать на ладони его отрубленную голову.


В середине дня из долины Роны пришла буря. Холодный, гонимый резким ветром дождь обрушился на экскавацию, словно налет вандалов. Мартино вылез из своей траншеи и быстро стал подниматься в гору, на вершине которой он обнаружил свою команду, укрывшуюся под древней стеной.

– Прекращаем работу, – сказал он. – Завтра продолжим.

Мартино пожелал им хорошего дня и направился на стоянку машин. Иветта отошла от своих товарищей и последовала за ним.

– Как насчет того, чтобы поужинать сегодня вечером?

– Я бы очень хотел, но, боюсь, не смогу.

– Почему?

– Еще один нудный прием профессорского состава, – сказал Мартино. – Декан потребовал, чтобы я был.

– А завтра вечером?

– Возможно. – Мартино дотронулся до ее руки. – Увидимся утром.

По другую сторону стены была заросшая травой стоянка для машин. Новый «мерседес» Мартино выделялся среди побитых машин и мотороллеров добровольцев и менее известных археологов, работавших на раскопках. Мартино сел за руль и направился по шоссе Д-14 в Экс. Через четверть часа он уже ставил машину на свое место перед многоквартирным домом, рядом с бульваром Мирабо, в центре города. Это был отличный дом восемнадцатого века с балконом, огражденным чугунной решеткой, перед каждым окном и дверью на левой стороне фасада, выходившего на улицу. Мартино вынул почту из ящика, затем на маленьком лифте поднялся на пятый этаж. Там был маленький вестибюль с мраморным полом. Пара римских сосудов для воды, стоявших у его двери, были настоящими, хотя, если кто спрашивал об их происхождении, им говорили, что это хорошие репродукции.

Квартира, в которую он вошел, пожалуй, больше подходила члену экской аристократии, чем археологу и профессору на полставке. Первоначально это были две квартиры, но Мартино после скоропостижной смерти от несчастного случая своего соседа-вдовца добился права соединить их в одну квартиру. Гостиная была большая и эффектная, с высоким потолком и большими, выходящими на улицу окнами. Обстановка была в провансальском стиле, хотя мебель здесь стояла более изящная, чем на вилле Мартино в Лакосте. На одной стене висел пейзаж Сезанна, на другой – пара эскизов Дега. Пара на удивление сохранившихся римских колонн стояла у входа в большой кабинет, в котором было несколько сотен археологических монографий и замечательная коллекция подлинных заметок и рукописей величайших умов в истории этого предмета. Дом Мартино был его убежищем. Он никогда не приглашал сюда коллег – только женщин, а последнее время – только Иветту.

Он быстро принял душ и переоделся. Через две минуты он уже снова сидел за рулем «мерседеса» и мчался по бульвару Мирабо. Ехал он не в университет. Вместо этого он пересек город и свернул на скоростное шоссе А-51 в направлении Марселя. Он солгал Иветте. И не впервые.


Большинство обитателей Экса смотрели на Марсель сверху вниз. А Полю Мартино Марсель всегда нравился. Город-порт, который греки звали Массалия, был теперь вторым крупным городом Франции и продолжал оставаться местом прибытия большинства иммигрантов в страну – в основном из Алжира, Марокко и Туниса. Город был разделен приблизительно пополам шумным бульваром Ла-Канебьер, и у него было два лица. К югу от бульвара, возле старого порта, лежал приятный французский город с широкими тротуарами, дорогими торговыми улицами и эспланадами, на которых располагались столики кафе. А к северу от бульвара находились районы Ле-Панье и квартал Бельзанс. Здесь люди ходили по мостовой и слышалась только арабская речь. Иностранцы и французы, легкая добыча для уличных преступников, редко появлялись в арабских кварталах после наступления темноты.

Поль Мартино не беспокоился о своей безопасности. Он поставил свой «мерседес» на бульваре д'Антенн, возле лестницы, что вела к вокзалу Сен-Чарльз, и пошел вниз с холма в направлении Ла-Канебьер. Еще не дойдя до бульвара, он свернул направо, в узкую улочку под названием рю де Конвалесан. Улица была настолько узкая, что по ней едва могла проехать машина, и спускалась вниз в направлении порта, в самый центр квартала Бельзанс.

На улице было темно, и Мартино почувствовал, как в спину ему задышал мистраль. В ночном воздухе пахло угольным дымом, куркумой и слегка медом. Двое стариков, сидевших на шатких стульях у входа в многоквартирный дом, курили кальян и безучастно посмотрели на Мартино, когда он проходил мимо. Через минуту футбольный мяч, спущенный и почти того же цвета, что и мостовая, поскакал к нему из темноты. Мартино подцепил его ногой и ловко отправил назад, туда, откуда он прилетел. Мальчишка в сандалиях подхватил его, а увидев высокого чужеземца в европейской одежде, повернулся и исчез в проулке. Мартино показалось, что он увидел себя тридцать лет тому назад. Угольный дым, тюмерик, мед… На секунду у него возникло такое чувство, что он идет по улицам южного Бейрута.

Он подошел к перекрестку. На одном углу был киоск с шаурмой, а на другом – крошечное кафе, обещавшее «Тунисскую кухню». Из двери в кафе за Мартино наблюдали трое парней. Он пожелал им по-французски доброго вечера, затем опустил глаза и свернул направо.

Здесь улица была еще уже, чем рю де Конвалесан. Бо́льшую часть мостовой занимали рыночные палатки с дешевыми товарами и алюминиевыми горшками. В конце была арабская кофейня. Мартино вошел в нее. В глубине кофейни, близ туалета, была узкая неосвещенная лестница. Мартино медленно из-за темноты поднялся по ней. Наверху была дверь. Мартино подошел к ней, и она неожиданно открылась. На площадку вышел бритый мужчина в галабии.

– Maa-salaamah,[21] – произнес он.

– As-salaam alaykum,[22] – ответил Мартино, проходя мимо мужчины в помещение.

## Глава 9


Иерусалим

Иерусалим – это в буквальном смысле город на холме. Он стоит высоко над Иудейскими горами, и в него попадают с Прибрежной равнины по похожей на лестницу дороге, которая карабкается по извилистому склону узкого ущелья, именуемому Шаар Ха'Гай. Габриэль, как большинство израильтян, по-прежнему именовал его по-арабски Баб аль-Вад. Он опустил окошко своей казенной «шкоды» и положил локоть на стекло. Вечерний воздух, прохладный и мягкий, пахнущий кипарисами и соснами, ласкал рукав его рубашки. Он проехал мимо заржавевшего каркаса бронетранспортера – реликвии, напоминавшей о сражениях 1948 года, и подумал о Шейхе Асаде и его кампании, нацеленной на то, чтобы перерезать жизнеснабжение Иерусалима.

Он включил радио в надежде найти немного музыки, которая отвлекла бы его мысли от дела, но вместо этого услышал сообщение о том, что террорист-смертник только что взорвал автобус в Рехавии, богатом районе Иерусалима. Он послушал «Новости», затем, когда началась мрачная музыка, выключил радио. Мрачную музыку включали, когда были жертвы. И чем дольше звучала музыка, тем больше было покойников. Шоссе номер 1 внезапно превратилось из четырехполосной трассы в широкий городской бульвар, знаменитую Дорогу Яффы, которая шла от северо-западного угла Иерусалима к стенам Старого города. Габриэль поехал по этой дороге влево, затем вниз по длинному мягкому спуску, мимо шумной Новой центральной автобусной станции. Несмотря на взрыв, пассажиры потоком шли через дорогу ко входу на станцию. У большинства не было иного выбора, кроме как сесть на автобус и надеяться, что сегодня вечером шарик рулетки не остановится на их номере.

Габриэль проехал мимо входа на широко раскинувшийся рынок Макане Иегуда. Девушка-эфиопка в полицейской форме стояла у металлической баррикады, проверяя сумки всех, кто входил на рынок. Когда Габриэль остановился на «красный свет», группки харедимов[23] в черных лапсердаках пробежали между машинами, словно листья, гонимые ветром.

Через несколько поворотов Габриэль добрался до Наркисс-стрит. Тут не было места для парковки, поэтому он оставил машину за углом и медленно пошел к своей квартире под навесом пышных эвкалиптов. Он с горечью и нежностью вспомнил Венецию – как возвращался домой, скользя по водам канала, и привязывал свою лодку позади дома.

Многоквартирный дом из иерусалимского известняка стоял в нескольких метрах от улицы, и к нему вела цементная дорожка, проложенная сквозь заросший садик. Вестибюль был освещен зеленым светом, и в нем сильно пахло новой краской на нефти. Габриэль не стал проверять почтовый ящик – никто ведь не знал, что он тут живет, а счета приходили на адрес мнимой компании, занимающейся недвижимостью, которой управлял Административно-хозяйственный отдел Службы.

В доме не было лифта. Габриэль устало поднялся по цементным ступеням на четвертый этаж и открыл дверь. Квартира была большая по израильским меркам – две спальни, кухня, как на самолете, небольшой кабинет, выделенный из гостиной и одновременно столовой, – но ей далеко было до piano nobile[24] того дома, где жил Габриэль на канале в Венеции. Жилищный отдел предложил ему купить эту квартиру. Стоимость квартир в Иерусалиме, похоже, сокращалась с каждым взрывом бомбы, и в данный момент ее можно было бы купить за хорошую цену. Кьяра решила не дожидаться удобного момента и купить ее. Поскольку делать ей было почти нечего, она проводила большую часть времени в магазинах и неуклонно превращала функциональную, но унылую квартиру в нечто, похожее на дом. С тех пор как Габриэля не было дома, здесь появился новый ковер, а также круглый медный кофейный столик с деревянным лакированным пьедесталом. Габриэль надеялся, что Кьяра купила его в каком-нибудь почтенном месте, а не у одного из этих маклаков, что продают в бутылке «Воздух Святой Земли».

Он позвал Кьяру, но в ответ была тишина. Он прошел по коридору в их спальню. Она была обставлена для оперативных работников, а не для любовников. Габриэль сдвинул кровати вместе, но всякий раз просыпался среди ночи с ощущением, что висит над пропастью, вцепившись в ее края. У изножья кровати стояла маленькая картонная коробка. Кьяра уже убрала большинство их вещей – осталась только эта коробка. Габриэль подумал, что психолог с бульвара Царя Саула узрел бы глубокий смысл в том, что он не вынул вещи из коробки. Истина была более прозаичной: он был слишком занят. И все же Габриэля угнетала мысль, что вся его жизнь укладывается в такую коробку – вот так же трудно представить себе, что маленькая металлическая урна может вместить в себя пепел целого человеческого существа. Большинство вещей даже не принадлежали ему. Они принадлежали Марио Дельвеккио, человеку, роль которого он некоторое время исполнял под скромные аплодисменты.

Габриэль сел и ногтем большого пальца вскрыл упаковочную ленту. И с облегчением увидел небольшой деревянный ящичек, инструментарий путешествующего реставратора, где лежали краски и кисти, которые подарил ему Умберто Конти по окончании обучения. Остальное было в основном барахло, то, с чем ему давным-давно следовало расстаться: старые корешки чеков, записи, касающиеся реставрации, резкий отзыв, который он получил в одном итальянском журнале по искусству за свою работу по реставрации картины «Христос на море Галилейском» Тинторетто. Габриэль удивился, зачем он его прочитал, не говоря уже о том, чтобы хранить.

На дне ящичка он обнаружил конверт не больше чековой книжки. Он вскрыл его и перевернул. Оттуда выпали очки. Они принадлежали Бенджамину Стерну, убитому агенту Службы. Габриэль все еще мог различить жирные отпечатки пальцев Бенджамина на грязных стеклах.

Он начал класть очки обратно в конверт, но тут заметил, что в глубине есть еще что-то. Перевернув конверт, он щелкнул по дну. На пол упал некий предмет – кожаный ремешок, на котором висела красная рука из коралла. Тут он услышал шаги Кьяры на лестничной площадке. Он взял талисман и сунул его в карман.

Когда он вошел в переднюю комнату, Кьяра уже сумела открыть дверь и втаскивала в комнату мешки с провизией. Она подняла глаза на Габриэля и улыбнулась, словно удивляясь тому, что он тут. Ее черные волосы были заплетены в толстую косу, и весеннее средиземноморское солнце уже слегка окрасило ее щеки. На взгляд Габриэля, она выглядела как настоящая сабра. Только когда она говорила на иврите, итальянский акцент выдавал, откуда она родом. Габриэль больше не говорил с ней по-итальянски. Итальянский был языком Марио, а Марио умер. Только в постели они говорили друг с другом по-итальянски, и это было уступкой Кьяре, которая считала иврит языком, не подходящим для любви.

Габриэль закрыл дверь и помог Кьяре перенести пластиковые пакеты с продуктами на кухню. Они были разные – одни белые, другие синие, и еще был красный мешок, на котором стояло имя хорошо известного кошерного мясника. Габриэль понял, что Кьяра снова проигнорировала его уговоры не ходить на рынок Макане Иегуда.

– Там все гораздо лучше, особенно продукты, – в свое оправдание сказала она, заметив неодобрение на его лице. – А кроме того, я люблю тамошнюю атмосферу. Там такие страсти.

– Да, – согласился Габриэль. – Видела бы ты, что там творится, когда происходит взрыв бомбы.

– Ты что же, хочешь сказать, что великий Габриэль Аллон боится террористов-смертников?

– Да, боюсь. Нельзя перестать хотеть жить, но есть разумные принципы, которым надо следовать. Как ты добралась домой?

Кьяра смущенно посмотрела на него.

– Черт бы побрал тебя, Кьяра!

– Я не смогла найти такси.

– Ты что же, не знаешь, что в Рейхавии был только что взорван автобус?

– Конечно, знаю. Мы слышали взрыв внутри Макане Иегуда. Потому-то я и решила ехать домой на автобусе. Я считала, что обстоятельства складываются в мою пользу.

Подобные расчеты, как знал Габриэль, были повседневной особенностью современной жизни израильтян.

– Отныне езди на автобусе номер одиннадцать.

– Это который?

Он опустил два пальца в пол и сделал ими шагающее движение.

– Это что же, один из примеров твоего фаталистического израильского юмора?

– В нашей стране необходимо иметь чувство юмора. Только так можно не сойти с ума.

– Ты больше нравился мне, когда был итальянцем. – Она тихонько толкнула его к двери из кухни. – Пойди прими душ. У нас сегодня к обеду будут гости.


Ари Шамрон отвратил от себя всех, кто больше всего любил его. Он был твердо уверен – как выяснилось, по глупости, – что служение в течение всей жизни обороне страны обеспечивает ему иммунитет в отношениях с детьми и друзьями. Его сын Ионатан был командиром танка в израильских силах обороны и, казалось, одержим поистине самоубийственной жаждой умереть в бою. Его дочь переехала в Новую Зеландию и жила на птицеферме с иноверцем. Она избегала отвечать ему, когда он звонил, и отказывалась последовать его многократным требованиям вернуться на родину.

Только Гила, его многострадальная жена, преданно оставалась возле него. Она была женщина тихая, а Шамрон – темпераментный и слепо видевший в себе только хорошее. Гила была единственным человеком, который осмеливался бранить Шамрона, хотя, чтобы не смущать его, она обычно высказывала свои претензии по-польски – так произошло и тогда, когда Шамрон попытался закурить за обеденным столом, покончив с жареным цыпленком и рисом. Гила знала лишь весьма смутно про работу мужа и подозревала, что руки его нечисты. Шамрон избавил ее от самого худшего, так как боялся, что Гила, узнав слишком много, отвернется от него, как отвернулись дети. В Габриэле она видела человека, способного оказать на мужа сдерживающее влияние, и по-доброму относилась к нему. Она чувствовала также, что Габриэль пылко любит Шамрона, как сын любит отца, и она любила за это Габриэля. Гила не знала, что Габриэль убил не одного человека по приказу ее мужа. Она считала, что он этакий клерк, занимающийся канцелярской работой, проводивший немало времени в Европе и хорошо знавший искусство.

Гила помогала Кьяре мыть посуду, в то время как Габриэль и Шамрон отправились в кабинет поговорить. Избавившись от глаз Гилы, Шамрон закурил сигарету. Габриэль открыл окно. Ночной дождь нежно стучал по камням улицы, и острый запах мокрых листьев эвкалипта наполнил комнату.

– Я слышал, ты охотишься за Халедом, – произнес Шамрон.

Габриэль кивнул. Он доложил Льву утром о находках Дины, и Лев немедленно отправился в Иерусалим повидать премьер-министра и Шамрона.

– Откровенно говоря, я никогда не верил в миф о Халеде, – сказал Шамрон. – Я всегда считал, что этот молодой человек поменял имя и предпочел жить, избавившись от тени своих деда и отца… от тени этой страны.

– Как и я, – сказал Габриэль, – но проблема требует дознания.

– Да, требует. Почему никто никогда не устанавливал связи между датами происшествий в Буэнос-Айресе и Стамбуле?

– Было решено, что это случайное совпадение, – сказал Габриэль. – К тому же не было достаточных доказательств, чтобы замкнуть круг. До сегодняшнего дня никому не приходило в голову посмотреть на Бейт-Сайед.

– Она очень хороший работник, эта девушка – Дина.

– Боюсь, у нее это стало навязчивой идеей.

– Ты имеешь в виду то, что она была на площади Дизенгофф в тот день, когда взорвался пятый номер?

– Откуда вам это известно?

– Я позволил себе просмотреть персональные дела твоей команды. Ты хорошо ее подобрал.

– Она много знает о вас, в том числе такие подробности, о которых вы никогда мне не говорили.

– Например?

– Я не знал, что это Рабин сидел за рулем в машине, на которой вы бежали, после того как убили Шейха Асада.

– Мы очень сблизились после этого – Рабин и я, но, боюсь, разошлись по поводу Осло. Рабин считал, что Арафат сник и пора договариваться. А я сказал ему, что Арафат готов договариваться, потому что его популярность поехала вниз, что Арафат намерен использовать Осло, намереваясь вести войну против нас иными методами. Я был, конечно, прав. Для Арафата Осло был лишь ступенью в его «стратегии фаз», которую он разработал для нашего уничтожения. Он так и сказал, когда выступал перед своим народом на арабском языке.

Шамрон закрыл глаза.

– Я не получаю никакого удовлетворения от того, что оказался прав. Смерть Рабина была для меня страшным ударом. Противники называли его предателем и нацистом, а потом убили его. Мы убили одного из наших. Мы подцепили арабскую болезнь. – Он медленно покачал головой. – И все равно, наверное, это было необходимо – эта призрачная попытка примириться с нашими заклятыми врагами. Это укрепило нас в решимости принять соответствующие меры, если мы хотим выжить в этой стране.

К следующей теме – уничтожению Бейт-Сайеда – Габриэль подошел с великой осторожностью.

– Это ведь была операция Пальмаха, верно?

– Что, собственно, ты хочешь знать, Габриэль?

– Вы были там?

Шамрон тяжело вздохнул и кивнул.

– У нас не было выбора. Бейт-Сайед был базой, откуда милиция Шейха Асада вела свои операции. Мы не могли оставить такое враждебное население среди нас. После смерти Шейха необходимо было нанести сокрушительный удар по остаткам его сил.

Взгляд Шамрона вдруг стал холодным. Габриэль видел, что ему не хотелось больше говорить об этом. Шамрон глубоко затянулся сигаретой, потом рассказал Габриэлю, как ночью перед бомбежкой его обуяло предчувствие беды.

– Я знал: что-то подобное случится. Я почувствовал это в тот момент, когда все произошло. – И поправился: – Я почувствовал прежде, чем оно произошло.

– Если Халед пытается наказать нас, почему он не убил меня в Венеции, когда у него был для этого шанс?

– Возможно, он и намеревался. Дауд Хадави был всего в двух-трех милях оттуда, на дороге в Милан, когда итальянцы обнаружили его. Может быть, Хадави должен был убить тебя.

– Ну а Рим? – спросил Габриэль. – Почему Халед выбрал Рим?

– Возможно, потому что в Риме был европейский штаб «Черного сентября». – И Шамрон посмотрел на Габриэля. – Или, может быть, он пытался поговорить непосредственно с тобой.

«Вадаль Абдель Цвейтер, – подумал Габриэль. – Пьяцца Аннабальяно».

– Учти еще одно, – сказал Шамрон. – Через неделю после взрыва в центре Рима состоялась массовая демонстрация – не против террора палестинцев, а против нас. Европейцы – лучшие друзья палестинцев. А нас цивилизованный мир предоставил нашей судьбе. Мы никогда не вернулись бы на эту землю, если бы нас не вытолкала сюда ненависть европейских христиан, а теперь, когда мы тут обосновались, они не дают нам сражаться, чтобы мы не вызвали антагонизма у живущих среди них арабов.

Воцарилась тишина. Из кухни донесся стук посуды и легкий смех женщин. Шамрон глубже сел в кресле. Постукиванье дождя и сильный аромат эвкалиптов, казалось, успокоительно действовали на него.

– Я тут принес несколько бумаг, чтобы ты подписал, – сказал он.

– Что за бумаги?

– Те, что позволят твоему браку с Лией тихо растаять. – Шамрон положил руку на плечо Габриэля. – Прошло ведь уже четырнадцать лет. Она утрачена для тебя. Она уже никогда не придет в себя. Пора тебе жить своей жизнью.

– Это не так просто, Ари.

– Я тебе не завидую, – сказал Шамрон. – Когда ты планируешь перевезти ее домой?

– Ее доктор против этого. Он опасается, что возвращение в Израиль только ухудшит ее состояние. Я под конец сумел дать ему понять, что этот вопрос не подлежит обсуждению, но он настаивает, что ей нужно дать время подготовиться к переезду.

– Сколько времени?

– Месяц, – сказал Габриэль. – Может быть, меньше.

– Скажи ее доктору, что за ней здесь будут хорошо ухаживать. К сожалению, у нас достаточно опыта по уходу за жертвами террористических взрывов. – И неожиданно переменил тему: – Тебе удобно в этой квартире?

Габриэль дал понять, что да.

– Она достаточно большая, чтобы иметь ребенка, а то и двух.

– Не будем загадывать, Ари. Я никогда не доживу до пятидесяти.

– Кьяра захочет иметь детей, если вы, конечно, поженитесь. К тому же тебе следует исполнить свой патриотический долг. Ты что, не слышал о демографической угрозе? Скоро мы станем малым народом между рекой Иордан и морем. Премьер-министр призывает всех нас рожать больше детей. Благодарение Богу, у нас есть харедимы. Только они и удерживают нас на плаву.

– Я постараюсь внести свой вклад в других областях.

– Она, знаешь ли, твоя, – сказал Шамрон.

– Кто?

– Квартира.

– О чем ты говоришь?

– Теперь она твоя собственность. Она была приобретена на твое имя одним из друзей нашей Службы.

Габриэль покачал головой. Его всегда поражало то, как Шамрон, точно гангстер, распоряжался чужими деньгами.

– Я не могу это принять.

– Слишком поздно. Сделка была совершена утром.

– Я не хочу быть у кого-либо в долгу.

– Это мы у тебя в долгу. Прими по-доброму этот дар, как по-доброму он был сделан. – Шамрон потрепал Габриэля по плечу. – И наполни квартиру детьми.

Гила просунула голову в полуоткрытую дверь.

– Десерт на столе, – сказала она, затем, взглянув на Шамрона, велела ему по-польски потушить сигарету.

– Восемнадцатое апреля, – пробормотал он, когда Гила исчезла. – Времени немного.

– Я уже слежу за часами.

– Мне пришло в голову, что есть один человек, который может знать, где Халед.

– Арафат?

– Он же отец Халеда. К тому же он тебе обязан. Ведь ты однажды действительно спас ему жизнь.

– Ясир Арафат – последний, кого я хочу видеть. К тому же он лгун.

– Да, но иногда его ложь может направить нас на правду.

– Он под запретом. Лев никогда не даст мне разрешения.

– Так не говори ему ничего.

– Мне кажется, было бы неразумно просто явиться и постучать в дверь Арафата. К тому же в Рамаллу я поеду только в бронетранспортере.

– У Арафата и двери-то нет. Об этом уж позаботились израильские силы обороны. – Шамрон разрешил себе улыбнуться при мысли об убывающей фортуне своего давнего противника. – А что до бронемашины, предоставь мне об этом позаботиться.


Габриэль залез в постель и осторожно передвинулся на середину кровати. Протянул руку в темноте и обнял Кьяру. Она не шевельнулась.

– О чем вы с Ари говорили в кабинете?

– О деле, – односложно ответил он.

– И это всё?

Он сказал ей, что квартира теперь принадлежит им.

– Как же это произошло?

– Благодаря Шамрону и его денежным друзьям. Я скажу жилищному отделу, чтобы забрали старую мебель. Завтра ты сможешь купить нам подходящую кровать.

Кьяра медленно подняла руку. Габриэль, невзирая на темноту, увидел талисман, который свисал, болтаясь, с ее пальцев.

– Что это?

– Корсиканский амулет на счастье. Говорят, он отвращает дурной глаз.

– Где ты его нашел?

– Это долгая история.

– Расскажи мне.

– Это секрет.

Он потянулся за талисманом. Кьяра ловким движением руки крутанула талисман, и он крепко обвился вокруг ее пальцев – так арабы часто играют с четками.

– Подарок одной из твоих бывших любовниц? – спросила она.

– Собственно, старого врага. Мужчины, которого наняли убить меня и женщину, которую я оберегал.

– Анну Рольфе?

– Да, – сказал Габриэль, – Анну Рольфе.

– Почему ты хранишь этот талисман? – спросила она. – В память о ней?

– Кьяра, не глупи.

Она швырнула в него талисман. Рука из красного коралла легла ему на грудь.

– Что-то не так, Кьяра?

– Что это за бумаги Шамрон дал тебе, перед тем как уйти? Или это тоже секрет?

Габриэль сказал правду.

– Ты их уже подписал?

– Я решил, что надо сначала прочесть их.

– Но ты же знаешь, что там сказано.

– Я подпишу их, – сказал Габриэль.

– Когда?

– Когда буду готов их подписать.

В этот момент весь дом содрогнулся от громового взрыва. Кьяра выскочила из постели и бросилась к окну. А Габриэль продолжал неподвижно лежать.

– Это где-то близко, – сказала она.

– Я бы сказал, в торговом центре Бена Иегуды. По всей вероятности, в кафе.

– Включи радио.

– Посчитай сирены, Кьяра. По количеству карет «скорой помощи» можно сказать, насколько это серьезно.

Прошла минута – в тишине и смертельном спокойствии. Габриэль закрыл глаза и представил себе – так ясно, словно смотрел видеопленку, – кошмар, творившийся в нескольких кварталах от его нового дома. Прозвучала первая сирена, за ней – вторая, третья, четвертая. После семнадцати он сбился со счета, ибо ночь превратилась в симфонию сирен. Кьяра вернулась в постель и прильнула к его груди.

– Подпиши бумаги, когда будешь готов, – сказала она. – Я буду здесь. Всегда буду.

## Глава 10


Иерусалим, 22 марта

Полковник, стоявший в ожидании у стен Старого города, вовсе не был похож на Ари Шамрона, но Габриэля это нисколько не удивило. Было в Израиле что-то такое – яркое солнце, крепкая сплоченность общества, напряженная до взрыва атмосфера, – что поразительно изменяло внешность граждан даже на протяжении одного поколения. Ионатан Шамрон был на шесть дюймов выше своего знаменитого отца, сногсшибательно красив и не обладал врожденными физическими данными для самозащиты, присущими старшему поколению, что, как понимал Габриэль, было следствием его воспитания здесь, а не в Польше. Только когда полковник выскочил из бронированного джипа и пошел к Габриэлю, вытянув руку, будто держа нож для рытья траншей, Габриэль заметил слабую схожесть с Шамроном-старшим. Он, собственно, не пошел, а словно рванул в смертельную схватку, и когда он крепко пожал Габриэлю руку и хлопнул его между лопаток, Габриэлю показалось, словно на него упал осколок Иродова камня.

Они пошли по дороге номер 1, старой границе между Восточным и Западным Иерусалимом. Город Рамалла, условное местопребывание палестинских властей, находился всего в десяти милях к северу. Перед ними возник пропускной пункт. На противоположной стороне находился лагерь беженцев Каландия – десять тысяч палестинцев, скученных на двух-трех сотнях квадратных ярдов в многоквартирных блочных домах. А направо, на невысоком холме, располагались расставленные в строгом порядке красные крыши еврейского поселения Псают. Надо всем этим вздымался огромный портрет Ясира Арафата. Под ним надпись по-арабски: «ВСЕГДА С ВАМИ».

Ионатан большим пальцем указал на заднее сиденье и сказал:

– Наденьте это.

Оглянувшись, Габриэль увидел бронежилет со стоячим воротничком и металлический боевой шлем. Он не носил такого шлема со времени своего краткого пребывания в израильских силах обороны. Шлем, привезенный Ионатаном, оказался слишком большим и упал ему на глаза.

– Вот теперь вы выглядите как настоящий солдат, – сказал Ионатан. И улыбнулся: – Ну, почти.

Солдат-пехотинец махнул им, чтобы они проезжали, затем, увидев, кто сидит за рулем, улыбнулся и произнес:

– Привет, Ионатан.

В израильских силах обороны, как и в Службе, дисциплина явно хромала. Называть друг друга по имени было нормой, и, уж конечно, никто не отдавал друг другу честь.

Тем временем Габриэль сквозь свое замутненное пуленепробиваемое стекло изучал происходившее по другую сторону пропускного пункта. Пара солдат, нацелив на мужчин ружья, приказывали им распахнуть куртки и поднять рубашки, чтобы они могли удостовериться, что под одеждой нет поясов с бомбами. Женщины проходили проверку за барьером, скрывавшим их от мужей. За пропускным пунктом стояла очередь в несколько сот ярдов длиной – Габриэль подсчитал, что им придется ждать часа три-четыре. Террористы-смертники сеяли беду по обе стороны Зеленой линии, но больше всего страдали от неудобств честные палестинцы – те, что старались найти работу в Израиле, и фермеры, стремившиеся продать свою продукцию.

Габриэль перевел взгляд с пропускного пункта на разделительную ограду.

– Что вы об этом думаете? – спросил Ионатан.

– Я считаю это уродливым шрамом на нашей прекрасной земле. Это наша новая Стена Плача, более длинная, чем первая, и иная, потому что теперь люди плачут по обе стороны стены. Но боюсь, у нас нет выбора. Обладая хорошей разведкой, мы сумели положить конец большинству атак террористов-смертников, но мы никогда не сможем остановить их всех. Нам необходима эта ограда.

– Но это не единственная причина, по которой мы ее строим.

– Это правда, – сказал Ионатан. – Когда мы ее достроим, мы сможем повернуться спиной к арабам и отойти. Потому-то они так и боятся ее. Ведь в их интересах не прекращать конфликта с нами. А стена позволит нам разъединиться, и они меньше всего хотят этого.

Дорога номер 1 перешла в шоссе 60, ленту гладкого черного асфальта, протянувшуюся на север по пыльному серому ландшафту Западного Берега. Прошло более тридцати лет с тех пор, как Габриэль в последний раз был в Рамалле. Тогда, как и сейчас, он приехал на бронемашине и в шлеме израильских сил обороны. Те первые годы оккупации были сравнительно спокойными, – собственно, самым сложным для Габриэля было найти раз в неделю машину, которая отвезла бы его с поста в долину Джезреель, где жила его мать. Для большинства арабов, живущих на Западном Берегу, окончание иорданской оккупации привело к заметному улучшению жизни. С израильтянами пришел доступ к жизнедеятельной экономике – это водопровод, электричество и образование. Уровень детской смертности, в свое время самый высокий в мире, понизился. Уровень грамотности, один из самых низких в мире, поразительно быстро возрос. Радикальный ислам и влияние ПОО со временем превратят Западный Берег в костер и вынудят солдат израильских сил обороны ежедневно иметь дело с детьми, бросающими в них камнями, но когда Габриэль служил в армии, здесь была скука и тягомотина.

– Значит, ты встречаешься с Изжившим себя, – произнес Ионатан, вторгаясь в мысли Габриэля.

– Твой отец устроил мне встречу с ним.

– Человеку семьдесят пять лет, а он по-прежнему дергает за веревочки, точно кукловод. – Ионатан улыбнулся и покачал головой. – Почему он не уйдет в отставку и не облегчит себе жизнь?

– Он с ума сойдет, – сказал Габриэль. – Как и твоя бедная мама. Твой отец просил меня, кстати, передать тебе привет. Он хотел бы, чтобы ты приехал на субботу в Тибериас.

– Я дежурю, – поспешил сказать Ионатан.

Дежурство, похоже, служило Ионатану оправданием, когда ему не хотелось проводить время с отцом. Габриэль старался не вмешиваться в сложные распри в семье Шамрона, хотя он знал, как обижен старик отдалением детей. Была у Габриэля и эгоистическая причина для вмешательства. Если Ионатан займет большее место в жизни Шамрона, тот меньше будет давить на Габриэля. Теперь, когда Габриэль жил не в Венеции, а в Иерусалиме, Шамрон считал возможным звонить ему в любое время и сообщать ходившие по Службе сплетни или обсуждать с ним последние политические новости. Габриэль же хотел вернуть себе прежнюю свободу. Ионатан, если его правильно наставить, мог выступить в качестве своего рода разделительной стены.

– Он хочет чаще видеть тебя, Ионатан.

– Я в состоянии воспринимать его лишь в малых дозах. – Ионатан отвел взгляд от дороги и посмотрел на Габриэля. – К тому же он всегда больше любил тебя.

– Ты знаешь, что это неправда.

– Ну хорошо, может, я немного преувеличил. Но это недалеко от правды. Он, конечно же, считает тебя своим сыном.

– Твой отец – великий человек.

– Да, – сказал Ионатан, – а великие люди требовательны к своим сыновьям.

Габриэль увидел пару больших, песочного цвета, бронетранспортеров, стоявших впереди у края дороги.

– Лучше не въезжать в город без силовиков, – сказал Ионатан.

Они построились в небольшую автоколонну – с джипом Ионатана посередине – и поехали.

Первым признаком приближения к большому городу была цепочка арабов, шедших по краю шоссе. Послеполуденный бриз играл хиджабами[25] женщин, и они развевались, словно знамена. Затем на иссушенной земле появился низкий и унылый город Рамалла. Улица Джерусалим привела их в самый центр города. С каждого фонаря, мимо которого они проезжали, на Габриэля смотрели лица «мучеников». Тут были улицы, названные в честь умерших, площади и рынки, названные в их честь. В киоске продавали цепочки для ключей, на которых болтались лица умерших. Среди машин прошел араб, продававший «Календарь мучеников». На самых последних плакатах была изображена прелестная девушка-арабка, взорвавшая себя в торговом центре Бен Иегуды два вечера тому назад.

Ионатан свернул направо на Бродкаст-стрит и с милю ехал по ней, пока они не добрались до блокпоста, в котором было с полдюжины палестинских офицеров безопасности. Технически Рамалла был снова под контролем палестинцев. Габриэль приехал по приглашению президента Палестинской автономии, а это было равносильно тому, как если бы он въехал в сицилийскую деревню с благословения местного дона. Легкое напряжение появилось, когда Ионатан заговорил свободно по-арабски с начальником палестинского подразделения.

Прошло несколько минут, пока палестинец консультировался с начальством по портативному радио. Затем он постучал по крыше джипа и жестом показал, что они могут ехать.

– Не спешите, полковник Шамрон, – предупредил он. – Несколько этих ребяток были здесь ночью, когда батальон Эгоца сломал ворота и открыл стрельбу. Нам не хотелось бы, чтоб вышло недопонимание.

Ионатан проехал по лабиринту из бетонных барьеров, затем слегка прибавил скорость. Справа от них возникла стена из цемента футов двенадцати в высоту со следами огня из крупнокалиберных пулеметов. В некоторых местах она была снесена, так что создавалось впечатление, будто перед вами рот с выпавшими зубами. По периметру ездили отряды палестинской безопасности – одни на джипах, другие в грузовиках. Они с вызовом посматривали на Габриэля и Ионатана, но не целились в них. Ионатан остановил машину у входа. Габриэль снял шлем и бронежилет.

Ионатан спросил:

– Сколько времени ты тут пробудешь?

– Я полагаю, это будет зависеть от него.

– Приготовься к длинной тираде. Он в эти дни обычно в дурном настроении.

– Разве можно его в этом винить?

– Винить он должен только себя, Габриэль, не забывай.

Габриэль открыл дверцу машины и вылез наружу.

– С тобой ничего не случится, пока ты будешь тут один?

– Без проблем, – сказал Ионатан. И, помахав на прощание Габриэлю, добавил: – Передай ему мои наилучшие пожелания.


Офицер палестинской безопасности поздоровался с Габриэлем сквозь прутья ворот. Он был в унылой, оливкового цвета форме, плоской шапочке и черной повязке, закрывавшей левый глаз. Он открыл ворота ровно настолько, чтобы Габриэль мог пройти, и жестом предложил следовать дальше. На руке у него не хватало трех последних пальцев. По ту сторону калитки Габриэля остановили двое других мужчин в форме и принялись усиленно и назойливо обыскивать, а одноглазый смотрел с ухмылкой, точно это был спектакль, специально устроенный для него.

Одноглазый представился – полковник Кемель – и повел Габриэля по территории. Габриэль не впервые был в «Мукате». Во время мандата это была крепость британской армии. После Шестидневной войны израильские силы обороны отобрали ее у иорданцев и на протяжении оккупации использовали в качестве командного поста на Западном Берегу. Габриэль, будучи солдатом, часто являлся с докладом в это место, которое Ясир Арафат превратил теперь в свой штаб.

Кабинет Арафата помещался в двухэтажном квадратном здании, прилепившемся к северной стене «Мукаты». Этот дом, сильно поврежденный, был одним из немногих, все еще стоявших на территории. В вестибюле Габриэля вторично обыскали – на этот раз обыск проводил усатый гигант в гражданском платье с маленьким пистолетом-пулеметом, висевшим на его груди.

Покончив с обыском, агент безопасности кивнул полковнику Кемелю, и тот подтолкнул Габриэля к узенькой лестнице. На площадке сидел на хрупком с виду стуле, качаясь на двух ножках, другой агент безопасности. Он бросил на Габриэля апатичный взгляд, затем протянул руку и постучал костяшками в деревянную дверь. Раздраженный голос по другую ее сторону произнес:

– Входите!

Полковник Кемель повернул ручку и впустил Габриэля.


Кабинет, куда вошел Габриэль, был не намного больше его собственного на бульваре Царя Саула. Здесь стояли скромный деревянный письменный стол и маленькая походная кровать, где на накрахмаленной белой наволочке лежал Коран в красивом кожаном переплете. Окно закрывали тяжелые занавески из вельветина; единственным источником света была настольная лампа, круто наклоненная вниз – на груду бумаг. На одной стене висели рядами почти неразличимые из-за густой тени фотографии в рамках, на которых вождь палестинцев был заснят со многими знаменитостями, включая американского президента, который де-факто признал его миниатюрное государство и которому Арафат нанес удар в спину в Кэмп-Дэвиде и вышел из договора о мире.

За письменным столом сидел сам Арафат, маленький и на вид больной. Он был в отутюженной форме и в клетчатой, черной с белым, кафие. По обыкновению, она лежала у него на правом плече и спускалась на грудь, напоминая по форме землю Палестины, – арафатский вариант этой земли, как отметил Габриэль, так как по форме кафия очень напоминала государство Израиль. Рука, которой Арафат указал Габриэлю на стул, сильно дрожала, как и отвисшая нижняя губа, когда он спрашивал Габриэля, не хочет ли тот чая. Габриэль был достаточно знаком с арабскими обычаями и понимал, что его отказ тотчас повернет разговор в дурную сторону, поэтому он принял предложение и не без удовольствия наблюдал, как Арафат отправил за чаем полковника Кемеля.

Оставшись впервые одни, они молча разглядывали друг друга поверх маленького стола. Над ними висела тень их последней встречи. Это было в кабинете квартиры на Манхэттене, где Тарик аль-Хурани, тот, кто подложил бомбу под машину Габриэля в Вене, пытался убить Арафата за предполагаемое «предательство» палестинского народа. Тарик, убегая из квартиры, всадил тогда пулю в грудь Габриэля, который чуть не умер от этой раны.

И сейчас, когда Габриэль сидел перед Арафатом, у него впервые за многие годы заболело в груди. Никто, кроме, пожалуй, Шамрона, не оказал большего влияния на жизнь Габриэля, чем Ясир Арафат. Вот уже тридцать лет они оба плавали в реке крови. Габриэль убил самых верных помощников Арафата; Арафат приказал принять против Габриэля ответные меры в Вене. Но была ли бомба нацелена на Лию и Дани или же на него? Вот уже тринадцать лет Габриэлю не давал покоя этот вопрос. Арафат безусловно знал ответ. Это было одной из причин, по которой Габриэль так охотно принял предложение Шамрона посетить Рамаллу.

– Шамрон сказал, что вы хотите обсудить со мной один важный вопрос, – сказал Арафат. – И я согласился принять вас, только желая оказать ему любезность. Мы с Шамроном одного возраста. История забросила нас обоих в эту страну, и, к сожалению, мы сражались друг против друга не в одной битве. Иногда я одерживал верх над ним, иногда – он надо мной. Теперь мы оба состарились. Я надеюсь, нам еще удастся увидеть несколько мирных дней, прежде чем мы помрем. Но надежды мои угасают.

«Если это так, – подумал Габриэль, – почему же ты отказался от соглашения, которое дало бы тебе отдельное государство в Газе и девяносто семь процентов Западного Берега с Восточным Иерусалимом в качестве столицы?» Габриэль, конечно, знал ответ. Это явствовало из карты Палестины, выложенной из кафии на плече Арафата. Он хотел иметь всё.

Габриэлю не удалось ничего сказать в ответ, так как вернулся полковник Кемель, неся небольшой серебряный поднос с двумя чашками чая. Затем полковник уселся в кресло и уставился на Габриэля своим единственным глазом. Арафат пояснил, что его помощник свободно владеет ивритом и при необходимости поможет с переводом. Габриэль надеялся встретиться с Арафатом наедине, тем не менее переводчик мог бы оказаться полезным. Хотя Габриэль прилично владел арабским, его язык не был достаточно выразителен для разговора с таким человеком, как Арафат.

Арафат дрожащей рукой поставил свою чашку на блюдце и спросил Габриэля, что привело его в Рамаллу. Односложный ответ Габриэля моментально вывел Арафата из равновесия, а именно этого и хотел Габриэль.

– Халед? – повторил Арафат, немного придя в себя. – Я знаю немало людей с этим именем. Боюсь, это весьма распространенное в Палестине имя. Тут требуются уточнения.

Габриэль прекрасно знал, что при переговорах любимой тактикой Арафата было изображать незнайку. Габриэль решил растолковать ему:

– Халед, которого я ищу, председатель Арафат, – это Халед аль-Халифа.

– Президент Арафат, – поправил его палестинец.

Габриэль с безразличным видом кивнул.

– Где Халед аль-Халифа?

Пятнистое лицо Арафата вдруг покраснело, и нижняя губа задрожала. Габриэль опустил взгляд на свой чай. Краешком глаза он заметил, как нервно заерзал в своем кресле полковник Кемель. Арафат же, когда он снова заговорил, сумел сдержать свой легендарный нрав.

– Насколько я понимаю, вы говорите о сыне Сабри аль-Халифа?

– Собственно, теперь ведь он ваш сын.

– Мой приемный сын, – сказал Арафат, – так как вы убили его отца.

– Его отец был убит на поле боя.

– Он был безжалостно убит на улицах Парижа.

– Это Сабри превратил Париж в поле боя, президент Арафат, с вашего благословения.

Наступило молчание. Арафат, казалось, тщательно подбирал следующие слова.

– Я всегда знал, что настанет день, когда вы явитесь с какой-нибудь провокацией, целью которой будет уничтожение Халеда. Поэтому после похорон Сабри я и отослал мальчика подальше отсюда. Я дал ему новую жизнь, и он принял ее. Я не видел Халеда и не слышал о нем, с тех пор как он стал взрослым молодым человеком.

– У нас есть доказательство, указывающее на то, что Халед аль-Халифа участвовал в нападении на наше посольство в Риме.

– Глупости, – отмахнулся Арафат.

– Если Халед не имеет никакого отношения к тому, что произошло в Риме, я уверен, вы не станете возражать и скажете нам, где мы можем его найти.

– Я уже сказал, что не знаю, где Халед.

– Как его настоящее имя?

Арафат сдержанно улыбнулся:

– Я принял чрезвычайные меры, чтобы защитить мальчика от вас и вашей мстительной Службы. Какого черта вы думаете, что я сообщу вам теперь его имя? Неужели вы в самом деле считаете, что я выступлю в роли Иуды Искариота и отдам вам моего сына, чтобы вы осудили и казнили его? – Арафат медленно покачал головой. – Среди нас немало предателей, многие из них работают прямо тут, в «Мукате», но я не такой. Если вы хотите найти Халеда, ищите его без моей помощи.

– Вскоре после взрыва бомб в Риме, был осуществлен рейд на pensione в Милане. Одним из тех, кто скрывался там, был человек по имени Дауд Хадави, палестинец из вашей Президентской службы безопасности.

– Это вы так говорите.

– Я был бы вам благодарен, если бы вы дали мне копию личного дела Хадави.

– Несколько сот человек состоят в Президентской службе безопасности. Если этот человек… – Он запнулся. – Как его звали?

– Дауд Хадави.

– Ах да, Хадави. Если он действительно работал в нашей службе и если у нас все еще есть его личное дело, я буду рад дать его вам. Но я думаю, весьма мало надежды на то, чтобы мы что-либо нашли.

– В самом деле?

– Разрешите вам пояснить, – сказал Арафат. – Мы, палестинцы, не имеем никакого отношения к нападению на ваше посольство. Возможно, это были люди «Хезболлы» и Осамы. А может, это были неонацисты. Одному Богу известно, сколько у вас врагов.

Габриэль положил ладони на ручки кресла и приготовился встать. Арафат поднял руку.

– Пожалуйста, Джибриль, – сказал он, назвав Габриэля по-арабски. – Не уходите. Побудьте еще немного.

Габриэль приостановился. Арафат поправил свою кафию, затем посмотрел на полковника Кемеля и тихо по-арабски велел ему оставить их одних.

– Вы не притронулись к своему чаю, Джибриль. Могу я предложить вам что-нибудь еще? Может, сладости?

Габриэль отрицательно покачал головой. Арафат сложил свои маленькие руки и молча уставился на Габриэля. На губах его играла легкая улыбочка. У Габриэля сложилось отчетливое впечатление, что Арафат получает от всего этого истинное удовольствие.

– Я знаю, что вы сделали для меня несколько лет назад в Нью-Йорке. Если бы не вы, Тарик вполне мог убить меня в той квартире. В другое время вы могли бы надеяться, что он преуспеет. – Печальная улыбка. – Кто знает? В другое время вы, Джибриль, могли стоять там с оружием в руке.

Габриэль молчал. Убить Арафата? В последовавшие за Веной недели, когда перед его глазами были лишь обожженная кожа жены и изуродованное тело сына, он много раз думал об этом. Собственно, в самые тяжелые минуты Габриэль с радостью отдал бы свою жизнь за жизнь Арафата.

– Как ни странно, Джибриль, но недолгое время мы с вами были союзниками. Мы оба хотели мира. Нам обоим был нужен мир.

– Да разве вы когда-либо хотели мира, или же это было частью вашей стратегии – уничтожить Израиль и захватить всю территорию?

На этот раз Арафат оставил вопрос без ответа.

– Я обязан вам жизнью, Джибриль, и потому готов помочь в этом деле. Халеда не существует. Халед – плод вашего воображения. Если вы будете продолжать преследовать его, то упустите настоящих убийц.

Габриэль резко поднялся, оканчивая встречу. Арафат вышел из-за стола и положил руки Габриэлю на плечи. Габриэля словно обожгло, но он не сделал ничего, чтобы высвободиться из объятия палестинца.

– Я рад, что мы наконец официально встретились, – сказал Арафат. – Если вы и я способны сидеть и мирно беседовать, возможно, для всех нас есть надежда, что все устроится.

– Возможно, – произнес Габриэль, хотя в самом его тоне звучал пессимизм.

Арафат снял руки с плеч Габриэля и пошел было к двери, потом вдруг остановился.

– Вы удивляете меня, Джибриль.

– Чем же?

– Я ожидал, что вы воспользуетесь этой возможностью, чтобы внести ясность в то, что произошло в Вене.

– Вы убили мою жену и сына, – сказал Габриэль, намеренно искажая для Арафата постигшую Лию судьбу. – Я не уверен, что мы когда-либо сумеем, как вы выразились, «внести в это ясность».

Арафат покачал головой:

– Нет, Джибриль. Я их не убивал. Я приказал Тарику убить вас, чтобы отомстить за Абу Джихада, но я специально сказал ему, что вашу семью не надо трогать.

– Зачем вы отдали такой приказ?

– Потому что вы этого заслуживали. Вы вели себя в известной мере как человек чести в ту ночь в Тунисе. Да, вы убили Абу Джихада, но вы сделали все, чтобы его жена и дети не пострадали. Уезжая из виллы, вы даже остановились, чтобы успокоить дочь Абу Джихада, и велели ей смотреть за матерью. Вы это помните, Джибриль?

Габриэль закрыл глаза и кивнул. Картины произошедшего в Тунисе, как и взрыв бомбы в Вене, висели в галерее его памяти, куда он приходил каждую ночь в своих снах.

– Я считал, вы заслуживаете такую же смерть, как Абу Джихад, – смерть солдата в присутствии вашей жены и ребенка. Тарик не соглашался со мной. Он считал, что вы заслуживаете более сурового наказания – такого, когда человек видит, как умирают его жена и ребенок, поэтому он и подложил бомбу под их машину и удостоверился, что вы будете поблизости и увидите взрыв. Вена – это дело рук Тарика, не моих.

На письменном столе Арафата зазвонил телефон и словно нож, разрезающий полотно, отрезал память Габриэля от Вены. Арафат неожиданно отвернулся, предоставляя Габриэлю самому выбираться из комнаты. На площадке его ждал полковник Кемель. Он без звука повел Габриэля по обломкам «Мукаты». Яркий свет после полутьмы арафатовского кабинета невыносимо бил по глазам. За взломанными воротами Ионатан Шамрон играл в футбол с несколькими палестинскими охранниками. Ионатан с Габриэлем снова сели в бронированный джип и поехали по мертвым улицам. Когда Рамалла остался позади, Ионатан спросил Габриэля, узнал ли он что-либо полезное.

– Халед аль-Халифа взорвал наше посольство в Риме, – уверенно заявил Габриэль.

– Что-нибудь еще?

«Да, – подумал Габриэль. – Ясир Арафат лично приказал Тарику аль-Хурани убить мою жену и сына».

## Глава 11


Иерусалим, 23 марта

В два часа ночи у кровати Габриэля зазвонил телефон. Это был Иаков.

– Похоже, ваш визит в «Мукату» разворошил осиное гнездо.

– О чем ты?

– Я у вашего дома на улице.

Телефон отключился. Габриэль сел на кровати и оделся в темноте.

– Кто это был? – спросила Кьяра сонным голосом.

Габриэль сказал ей.

– А в чем дело?

– Не знаю.

– Куда ты едешь?

– Не знаю.

Он нагнулся, чтобы поцеловать ее в лоб. Кьяра выпростала руку из-под одеяла, обвила шею Габриэля и прижалась ртом к его лицу.

– Будь осторожен, – прошептала она, легко касаясь губами его щеки.

А через минуту он уже сидел, пристегнувшись, на месте пассажира немеченого «фольксвагена» Иакова, и мчался через Иерусалим на запад. Иаков вел машину до нелепого быстро, как истинный сабр, когда руль в одной руке, а в другой – кофе и сигарета. Фары встречных машин бросали недобрый свет на его изрытое оспинами бескомпромиссное лицо.

– Его зовут Махмуд Арвиш, – сказал Иаков. – Это один из наших важнейших активов в Палестинской администрации. Он работает в «Мукате». Очень близок к Арафату.

– Кто предпринял подход?

– Арвиш пару часов назад подал сигнал, что хочет поговорить.

– О чем?

– О Халеде, конечно.

– Что ему известно?

– Он не сказал.

– Зачем тебе нужен я? Почему он не разговаривает со своим куратором?

– Куратор его – я, – сказал Иаков, – но говорить он хочет с вами.

Они доехали до западного края Нового города. Справа от Габриэля в серебристом свете только что взошедшей луны лежали плоскогорья Западного Берега. «Старики» называют эти места «Краем ШАБАКа». Это был край, где обычные правила не действовали и где те немногие договоренности, какие существовали, могли быть обойдены или нарушены всякий раз, когда считалось необходимым нанести удар по арабскому террору. Люди вроде Иакова были бронированным кулаком израильской безопасности, пехотой, занимавшейся грязной работой по искоренению терроризма. Шабакники могли арестовывать без причины и производить обыски без ордера, закрывать предприятия и взрывать дома. Они жили на нервах и никотине, пили много кофе и мало спали. Жены уходили от них, арабы-информаторы боялись их и ненавидели. Габриэль, хотя ему даны были государством величайшие полномочия, всегда считал себя счастливчиком, потому что его послали работать в Службу, а не в ШАБАК.

Методы, применяемые ШАБАКом, порой противоречили принципам демократического государства, а публичные скандалы испортили ему, как и Службе, репутацию и дома, и за границей. Наихудшей была безобразная история, случившаяся с автобусом номер 300. В апреле 1984 года автобус номер 300, следовавший из Тель-Авива в южный город Ашкелон, был захвачен четырьмя палестинцами. Когда военные стали освобождать автобус, двое палестинцев были убиты, а двух выживших террористов отвели в близлежащее ржаное поле, и больше никто их не видел. Позднее выяснилось, что они были забиты до смерти офицерами ШАБАКа, действовавшими по приказу генерал-директора. За этим быстро последовала целая серия скандалов, в ходе каждого из которых были выявлены безжалостные методы, какие применял ШАБАК: насилие, вынужденные признания, шантаж и обман. Защитники ШАБАКа любили говорить, что допросы подозреваемых в терроризме нельзя вести в приятной атмосфере, за чашкой кофе. Цели организации независимо от скандалов оставались неизменными. ШАБАК не заинтересован ловить террористов после того, как пролита кровь. Он хочет останавливать террористов прежде, чем они нанесут удар, и по возможности напугать молодых арабов, чтобы они никогда не становились на путь насилия.

Иаков вдруг резко затормозил, чтобы не столкнуться с медленно двигавшимся фургоном. Одновременно он замигал фарами и нажал на автомобильный гудок. Фургон в ответ переехал на другую полосу. Иаков промчался мимо, но Габриэль успел заметить двух харедимов, которые оживленно беседовали, точно ничего не произошло.

Иаков бросил на колени Габриэлю кипу. Она была больше многих других и неплотной вязки, с оранжево-янтарным рисунком по черному полю. Габриэль сразу понял значение рисунка.

– Границу мы пересечем, как переселенцы, на случай если кто-то из Палестинской безопасности или Хамаса следит за пропускным пунктом.

– А откуда мы?

– Из Кирьят-Девора, – ответил Иаков. – Это в Иорданской долине. Мы туда никогда не ступим.

Габриэль взял в руки шапочку.

– Я так понимаю, что мы не безумно популярны у местного населения.

– Давайте просто скажем, что жители Кирьят-Девора очень серьезно относятся к своему приобщению к Израильской земле.

Габриэль надел кипу на голову и приспустил сбоку. А Иаков, продолжая вести машину, наставлял Габриэля: процедуры при переезде на Западный Берег, какой дорогой они поедут в арабскую деревню, где их ждет Арвиш, как они будут добывать у него информацию. Окончив лекцию, Иаков протянул руку к заднему сиденью и вытащил миниатюрный вариант пулемета «узи».

– Я предпочитаю вот это, – сказал Габриэль, показывая свою «беретту».

Иаков рассмеялся.

– Это же Западный Берег, а не Левый. Не дурите, Габриэль. Берите «узи».

Габриэль нехотя взял оружие и вставил в него магазин с амуницией. А Иаков надел на голову такую же кипу, какую дал Габриэлю. Через две-три мили после аэропорта Бен-Гурион он съехал с автострады на двухполосную дорогу, ведущую на восток, к Западному Берегу. Разделительная стена, возникшая перед ними, отбрасывала на окрестность черную тень.

Возле контрольно-пропускного пункта среди солдат ИСБ стоял представитель ШАБАКа. Когда Иаков подъехал, представитель ШАБАКа пробормотал несколько слов солдатам, и «фольксваген» проехал без инспекции. Иаков, миновав контрольно-пропускной пункт, быстро поехал по залитой луной дороге. Габриэль оглянулся и увидел пару фар. Огни их какое-то время светили, потом растворились в ночи. Иаков же, казалось, не обратил на них никакого внимания. Вторая машина, как заподозрил Габриэль, принадлежала команде контрразведчиков ШАБАКа.

На указателе значилось, что до Рамаллы – четыре километра. Иаков свернул с дороги на немощеную тропу, пролегавшую по высохшему руслу старого вади. Он притушил передние фары и ехал по вади лишь при янтарном свете габаритных огней. Через минуту он остановил машину.

– Откройте отделение для перчаток.

Габриэль открыл, как было сказано. Внутри лежала пара кафий.

– Ты смеешься!

– Закройте ею лицо, – сказал Иаков. – Всё лицо, как они это делают.

Иаков умело обмотал голову кафией и завязал ее вокруг горла, так что все лицо было скрыто, за исключением глаз. Габриэль поступил так же. Иаков поехал дальше, вцепившись обеими руками в руль машины, занырявшей по темному вади, – у Габриэля возникло неприятное чувство, что он сидит рядом с боевиком-арабом, задумавшим покончить с жизнью. Через милю они добрались до узкой мощеной дороги. Иаков свернул на нее и поехал на север.

Селение было маленькое даже по меркам Западного Берега, и в нем царила атмосфера внезапного опустения – несколько приземистых мышиного цвета домишек стояли вокруг узкого шпиля минарета, но света почти нигде не было видно. В центре селения была маленькая рыночная площадь. Ни других машин, ни пешеходов – лишь отара коз принюхивалась среди отходов.

Домишко, возле которого остановился Иаков, был на северной окраине. Окошко, глядевшее на улицу, закрывали ставни. Одна половинка ставней висела на сломанной петле. В двух-трех футах от входа стоял трехколесный детский велосипед. Велосипед был повернут к двери – значит, встреча еще продолжалась. Будь он повернут в противоположном направлении, они вынуждены были бы все отменить и отправиться на поиски запасного варианта.

Иаков схватил пулемет «узи» с пола и выскочил из машины. Габриэль поступил так же, затем открыл заднюю пассажирскую дверь, как велел ему Иаков. Повернувшись спиной к домишке, он оглядел улицу, нет ли на ней движения. «Если кто-то станет подходить к машине, пока я буду внутри, – стреляй в их направлении, – сказал ранее Иаков. – Если не поймут – укладывай их на землю».

Иаков перепрыгнул через трехколесный велосипед и ударил правой ногой в дверь. Габриэль услышал треск разламывающегося дерева, но продолжал смотреть на улицу. Из дома раздался голос, закричавший по-арабски. Габриэль узнал голос Иакова. Раздавшийся следом голос был ему незнаком.

В ближайшем домике появился свет, за ним – в другом. Габриэль снял «узи» с предохранителя и положил палец на спусковую скобу. Он услышал за собой шаги и, вовремя обернувшись, увидел, что Иаков выводит через разбитую дверь Арвиша с черным мешком на голове и поднятыми руками, приставив к его голове «узи».

Габриэль снова взглянул на улицу. Мужчина в светло-серой галабии вышел из своего домишки и закричал на Габриэля по-арабски. Габриэль на том же языке велел ему не приближаться, но палестинец шагнул в его сторону.

– Стреляйте в него! – крикнул Иаков, но Габриэль был невозмутим и не открыл огонь.

Иаков втолкнул Арвиша головой вперед на заднее сиденье машины. Габриэль, подойдя к задней дверце, залез в машину и заставил информатора лечь на пол. А Иаков обежал машину спереди и, добравшись до дверцы со стороны водителя, успел по дороге выпустить очередь из «узи», легшую на расстоянии двух-трех ярдов от ног палестинца, поспешившего укрыться в своем домишке.

Иаков вскочил за руль и дал задний ход по узкой улице. Добравшись до рыночной площади, он развернул машину и помчался через селение. Звуки выстрелов и рев мотора машины дали знать жителям, что пришла беда. В окнах и дверях появились лица, но никто не попытался остановить их. Габриэль смотрел в заднее окошко, пока селение не исчезло в темноте. А через минуту Иаков уже снова мчался по изрытому колеями вади – только на этот раз в противоположном направлении. Их информатор по-прежнему лежал на полу, зажатый между передним и задним сиденьями.

– Дайте мне подняться, вы, болваны!

Габриэль нажал локтем на шею араба и грубо и тщательно обыскал его на предмет оружия или взрывчатки. Ничего не обнаружив, он втянул араба на сиденье и сорвал с него черный колпак. На него злобно уставился единственный глаз – глаз полковника Кемеля, переводчика Ясира Арафата.


Город Хадера, раннее сельское поселение сионистов, превратившееся в унылый израильский промышленный город, стоит на Прибрежной равнине, на полпути между Хайфой и Тель-Авивом. В той части города, где близ растянувшегося на большое расстояние шинного завода живут рабочие, стоят в ряд многоквартирные дома пшеничного цвета. В одном из этих домов, что стоит ближе к заводу, вечно пахнет горящей резиной. На верхнем этаже этого дома находится конспиративная квартира ШАБАКа. Для большинства офицеров она служит местом проведения встреч. Иаков предпочитал пользоваться ею. Едкий запах, по его мнению, ускорял процедуру, так как немногим из тех, кто сюда приходил, хотелось задерживаться. Но Иакова сюда влекли и призраки. Его предки, русские евреи из Ковно, были среди основателей Хадеры. Они превратили никчемные малярийные болота в землю, дававшую урожаи. Для Иакова Хадера была реальностью. Хадера была Израилем.

В квартире не было никакого комфорта. В гостиной стояли стальные металлические стулья, а линолеум на полу коробился и был вытерт. В кухне на рабочем столе стоял дешевый пластиковый электрический чайник; в покрытой ржавыми пятнами мойке – четыре грязные чашки. Махмуд Арвиш, он же полковник Кемель, отказался от лицемерно предложенного Иаковом чая. Он попросил также, чтобы Иаков не включал света. Отутюженную форму, в которой он был утром в «Мукате», сменили габардиновые брюки и хлопчатобумажная рубашка, мягко белевшая в лунном свете, струившемся из окна. Между двух оставшихся на его правой руке пальцев была зажата одна из американских сигарет Иакова. Другой рукой он массировал сбоку шею. Единственный глаз был устремлен на Габриэля, который, отказавшись от складного стула, сидел на полу, прислонившись к стене и скрестив перед собой ноги. Иаков был расплывчатой тенью на фоне окна.

– Я вижу, вы научились одному-двум приемам у вашего приятеля из ШАБАКа, – усмехнулся Арвиш, потирая челюсть. – У них репутация людей, хорошо владеющих кулаками.

– Вы сказали, что хотите видеть меня, – ответил Габриэль. – Я не люблю, когда люди говорят, что хотят меня видеть.

– Что, вы думали, я намерен сделать? Убить вас?

– Был такой прецедент, – спокойно ответил Габриэль.

Он знал, что агенты ШАБАКа наиболее уязвимы во время встреч со своими соратниками с другой стороны. В последние годы несколько человек были убиты во время таких встреч. Одного зарубили насмерть топором на иерусалимской конспиративной квартире.

– Если бы мы хотели вас убить, мы бы сделали это утром в Рамалле. Наш народ отпраздновал бы вашу смерть. Ваши руки в крови палестинских героев.

– Праздновать чью-то смерть – в этом вы преуспели в последние дни, – сказал Габриэль. – Иногда это кажется единственным, что вы празднуете. Предложите вашему народу что-то другое вместо самоубийств. Возглавьте свой народ, вместо того чтобы отдавать его на откуп экстремистам в вашем обществе. Создайте что-нибудь.

– Мы пытались кое-что создать, – сказал в ответ Арвиш, – а вы раздавили это своими танками и бульдозерами.

Габриэль заметил, что тень Иакова заколебалась на фоне окна. Агент ШАБАКа хотел, чтобы разговор перешел в менее дискуссионную плоскость. Однако Махмуд Арвиш, судя по тому, каким угрожающим жестом он поднес огонек к своей сигарете, не собирался отступать. Габриэль отвел взгляд от сверкающего глаза араба и рассеянно провел указательным пальцем по пыли на линолеуме. «Пусть он выговорится, – посоветовал бы Шамрон. – Пусть обзовет тебя деспотом и преступником. Это помогает облегчить вину предательства».

– Да, мы празднуем смерть, – сказал Арвиш, закрывая со щелчком старомодную зажигалку Иакова. – И некоторые из нас сотрудничают с нашим врагом. Но ведь так всегда бывает на войне, верно? К несчастью, нас, палестинцев, легко купить. ШАБАК называет это «Три К» – kesef, kavod, kussit. Деньги, уважение, женщина. Представьте себе: предать свой народ в обмен на любовь израильской шлюхи.

Габриэль молчал, продолжая чертить по пыли. Внезапно он понял, что воспроизводит картину Караваджо – Авраам с ножом в руке готовится убить своего сына, принося его в жертву Богу.

Арвиш продолжал:

– Вам известно, Джибриль, почему я с вами сотрудничаю? Я сотрудничаю, потому что у меня заболела жена. Доктор в больнице в Рамалле нашел у нее рак и сказал, что она умрет, если не отдать ее на лечение в Иерусалим. Я попросил разрешения у израильских властей приехать в город – так я вступил в контакт с ШАБАКом и моим дорогим другом. – Он кивком головы указал на Иакова, сидевшего теперь на подоконнике, сложив на груди руки. – В моем присутствии он называет себя Соломоном. Я-то знаю, что его настоящее имя Иаков, но всегда зову его Соломоном. Это одна из многих игр, в какие мы играем.

Арвиш уставился на кончик своей сигареты.

– Нечего и говорить, моя жена получила разрешение поехать в Иерусалим на лечение, но заплатили мы за это дорогой ценой – ценой сотрудничества с вами. Соломон время от времени сажает моих сыновей в тюрьму – просто чтобы не прекращался поток информации. Он даже посадил в тюрьму нашего родственника, который живет на израильской стороне Зеленой линии. Но когда Соломон по-настоящему хочет на меня нажать, он грозит, что скажет жене о моем предательстве. Соломон знает, что она никогда не простит мне этого.

Габриэль поднял глаза от своего Караваджо.

– Вы закончили свой рассказ?

– Да, по-моему, закончил.

– В таком случае почему бы вам не рассказать мне про Халеда?

– Про Халеда, – повторил Арвиш и покачал головой. – Халед – это наименьшая из ваших проблем. – Он помолчал и посмотрел вверх, на темный потолок. – Израиль озадачен. Израильтяне стали теперь среди других наций этаким ненужным судном, этаким одиноким диким ослом. – Взгляд его снова остановился на Габриэле. – Вы знаете, кто это написал?

– Осия,[26] – безразличным тоном заметил Габриэль.

– Верно, – сказал Арвиш. – Вы верующий?

– Нет, – откровенно ответил Габриэль.

– Я тоже, – признался Арвиш, – но, возможно, вам следует прислушаться к Осии. Какое Израиль предлагает решение всех проблем с палестинцами? Построить стену. То есть, по словам Осии, поступить, как поступают при перенесении границ на полях. Евреи горько жалуются на то, что провели столетия в гетто, а что вы делаете этой своей разделительной стеной? Вы создаете первое палестинское гетто. Хуже того, вы создаете гетто и для себя.

Арвиш стал было подносить к губам сигарету, но в эту минуту Иаков отошел от окна и выбил сигарету из покалеченной руки палестинца. Арвиш позволил себе улыбнуться высокомерной улыбкой жертвы, затем повернул голову и попросил у Иакова чашку чая. Иаков вернулся к окну и застыл там.

– Чая сегодня не будет, – сказал Арвиш. – Только деньги. А чтобы получить деньги, я должен расписаться в журнале Соломона и скрепить подпись отпечатком моего пальца. При таком порядке вещей, если я предам Соломона, он сможет наказать меня. В нашей части страны судьба у коллаборациониста одна. Смерть. И не джентльменская смерть. Смерть библейская. Меня забьют камнями или разрубят на куски фанатики-киллеры Арафата. Так Иаков уверен, что я говорю ему только правду и через определенные промежутки времени.

Иаков наклонился и что-то прошептал на ухо Арвишу, точно адвокат, дающий совет свидетелю, как отвечать на враждебные вопросы.

– Соломона раздражают мои речи. Соломон хотел бы, чтобы я перешел к делу. – Арвиш с минуту изучающе смотрел на Габриэля. – Но не вы, Джибриль. Вы человек терпеливый.

Габриэль поднял на него глаза.

– Где Халед?

– Я не знаю. Знаю только, что Арафат ввел вас в заблуждение сегодня утром. Вы правы. Халед существует, и он поднял меч своего отца и деда.

– В Риме его рук дело?

Арвиш помедлил, бросил взгляд на темную фигуру Иакова, затем кивнул.

– Он действует по приказу Арафата?

– Не могу сказать наверняка.

– А что вы можете сказать наверняка?

– Он поддерживает связь с «Мукатой».

– Каким образом?

– Разными путями. Иногда пользуется факсами. Их передают разные машины, и к тому времени, когда они приходят на Территории, их почти невозможно прочесть.

– Как еще?

– Иногда он пользуется закодированной электронной почтой, и сообщения приходят с разных адресов и разных серверов. Иногда он присылает Арафату сообщения с курьером или с приезжими делегациями. Однако большую часть времени он просто звонит по телефону.

– Вы могли бы определить его голос?

– Я вообще не уверен, что слышал, как он говорит.

– А вы его когда-либо видели?

– По-моему, я видел его однажды много лет назад в Тунисе. Тогда молодой человек приехал с визитом и жил у Арафата несколько дней. У него было французское имя и французский паспорт, но он говорил по-арабски как палестинец.

– Почему вы думаете, что это был Халед?

– То, как вел себя с ним Арафат. Он буквально сиял в присутствии этого молодого человека. Он был точно опьянен.

– И это все?

– Нет, насчет его внешности. Всегда говорили, что Халед похож на своего деда. И этот молодой человек был безусловно поразительно похож на Шейха Асада.

Арвиш вдруг встал. Иаков взмахнул рукой и нацелил свой «узи» на голову араба. Арвиш улыбнулся и вытащил рубашку из брюк. К нижней части его спины был прилеплен конверт. Габриэль пропустил его, когда на заднем сиденье машины быстро обыскивал Арвиша, проверяя, нет ли при нем оружия. Арвиш отодрал конверт и перебросил его Габриэлю, а тот, распечатав конверт, вытряхнул из него себе на колени фотографию. На ней поразительно красивый молодой человек сидел за столом рядом с Арафатом. Казалось, он не знал, что его снимают.

– У Арафата привычка тайно снимать всех, кто с ним встречается, – сказал Арвиш. – У вас есть фотографии Халеда в детском возрасте. Возможно, ваши компьютеры могут удостоверить, что этот человек – действительно он.

– Едва ли, – сказал Габриэль. – Что еще у вас есть?

– Когда он звонит в «Мукату», звучит не его голос.

– То есть?

– Кто-то говорит за него. Женщина… европейская женщина.

– Как ее имя?

– Она пользуется разными именами и разными телефонами.

– Откуда она звонит?

Арвиш пожал плечами.

– А ее родной язык?

– Трудно сказать, но по-арабски она говорит безупречно.

– Акцент?

– Классический. Иорданский из высших кругов. Может быть, бейрутский или каирский. Она называет Халеда Тони.

– А фамилия Тони? – спокойно спросил Габриэль. – Тони откуда?

– Не знаю, – сказал Арвиш, – но найдите эту женщину, и, может быть, вы найдете тогда Халеда.

## Глава 12


Тель-Авив

– Она зовет себя Мадлен, но только когда выступает как француженка. Когда же она хочет быть англичанкой, то зовет себя Александрой. А когда итальянкой – она Люнетта, то есть Маленькая Луна.

Натан посмотрел на Габриэля и поморгал. Свои длинные волосы он завязывал хвостом, очки висели слегка вбок на кончике его носа, а в спортивной футболке для сёрфинга в Малибу были дыры. Иаков предупредил Габриэля насчет внешности Натана.

– Он – гений. После того как он окончил Калифорнийский технологический, каждая высокотехничная фирма в Америке и Израиле хочет заполучить его. Он немного похож на вас, – в заключение произнес Иаков, и в голосе его прозвучала легкая нотка зависти человека, который умеет делать хорошо лишь что-то одно.

Габриэль посмотрел из стеклянной кабины, представлявшей собой кабинет Натана, на простор ярко освещенного пола, уставленного ряд за рядом компьютерами. За каждым из них сидел техник. Большинство были на удивление молоды и почти все – мизраимы, евреи, приехавшие из арабских стран. Это были невоспетые бойцы в войне Израиля против терроризма. Они никогда не видели противника, никогда не заставляли его предавать свой народ и не встречались с ним, сидя по другую сторону стола для допросов. Для них противник был электрическим разрядом на медной проволоке или шепотом в атмосфере. На Натана Хофи была возложена, казалось, немыслимая задача следить за всеми переговорами, какие идут по электронике между внешним миром и Территориями. Основную работу делал компьютер, отбирая перехваты определенных слов, фраз или голосов известных террористов, однако Натан по-прежнему считал свои уши наиболее надежным оружием в своем арсенале.

– Мы не знаем ее настоящего имени, – сказал он. – На данный момент она просто голос номер пять семь два дробь Б. Пока что мы перехватили пять телефонных разговоров между ней и Арафатом. Хотите послушать?

Габриэль кивнул.

Натан щелкнул по значку на экране своего компьютера, и запись зазвучала. Каждый раз женщина представлялась как иностранная активистка в борьбе за мир, которая звонит, чтобы выразить поддержку осажденному палестинскому лидеру или посочувствовать по поводу последнего насилия, совершенного сионистами. В каждом разговоре кратко упоминалось о друге по имени Тони, как и говорил Махмуд Арвиш.

Прослушав четыре разговора, Габриэль спросил:

– Что вы можете сказать о ней, исходя из звучания ее голоса?

– Ее арабский безупречен, но она не арабка. Французский – тоже. Можно было бы сказать, что она с юга, возможно, из района Марселя. Хорошо образована. Сексуальна. Кроме того, на копчике у нее татуировка в виде маленькой бабочки.

Иаков быстро поднял на него глаза.

– Я шучу, – сказал Натан. – Но прослушайте запись пятого разговора. Здесь она выступает в качестве француженки Мадлен, главы какой-то организации под названием «Центр за справедливый и прочный мир в Палестине». Тема разговора – предстоящий митинг в Париже.

– В Париже? – переспросил Габриэль. – Вы уверены, что в Париже?

Натан кивнул.

– Она говорит Арафату, что один из организаторов, человек по имени Тони, предсказывает, что соберутся тысяч сто. Затем она помедлила и поправилась. Тони предсказывает не сто тысяч, говорит она, а двести.

Натан прокрутил перехват. По окончании Иаков спросил:

– А что тут такого интересного?

– Вот это.

Натан открыл другой файл и проиграл несколько секунд неразборчивого бормотания.

– В тот момент с ней в комнате был еще кто-то. Он прослушивал разговор по другому компьютеру. Когда Мадлен сказала, что Тони ожидает увидеть сто тысяч человек, этот малый, прикрыв микрофон, говорил ей по-французски: «Нет, нет, не сто тысяч, придут двести тысяч». Он думал, что никто не может его услышать, но он прижал микрофон прямо к своим голосовым связкам. А это настоящая ошибка новичка. И у нас на пленке записана вибрация его голоса. Немножко пофильтровав и подчистив, я добился того, что это бормотание звучит вот так.

И Натан снова проиграл файл. На этот раз все было достаточно разборчиво – говорил мужчина на безукоризненном французском: «Нет, нет, не сто тысяч, их будет двести тысяч». Натан щелкнул мышкой и указал на верхний правый угол своего экрана, где была сетка, пересеченная извилистыми линиями.

– Это спектограф звука. Отпечатка голоса. Это математическое уравнение, основанное на физической конфигурации рта и горла говорящего. Мы сопоставили этот отпечаток с каждым голосом, какой есть у нас на файле.

– И?..

– Ни один не подходит. Мы назвали его «Голос шестьсот девяносто восемь дробь Д».

– Когда этот разговор был записан?

– Шесть недель тому назад.

– А вы знаете, откуда звонили?

Натан усмехнулся.


Произошел спор, но в конце концов ни одна операция Службы не состоялась без одного такого спора. Лев хотел запереть Габриэля в подвале и продержать его там на хлебе и воде, в чем ненадолго одержал верх. Габриэль засветился, и его нельзя больше использовать на оперативной работе, утверждал Лев. Кроме того телефонные перехваты давали понять, что Халед прячется в арабском мире – там, где европеец Габриэль, за исключением кратковременного пребывания в Тунисе, никогда не работал. И в качестве последнего довода Лев использовал бюрократическую отговорку, утверждая, что комиссия, в которой состоит Габриэль, не имеет права совершать операции за границей. Это дело дошло до Шамрона, как почти все со временем доходило. Лев отступил, но слишком поздно, и роковой удар настиг его, ибо рекомендация Шамрона была как Божья заповедь, выбитая в камне.

Одержав победу в бюрократических траншеях, Габриэль стал быстро решать проблемы своей личности и внешности. Он решил путешествовать в качестве немца, так как немецкий был его первым языком и во сне он говорил по-немецки. Он выбрал дизайн коммерческих интерьеров в качестве профессии и Мюнхен – в качестве места пребывания. Оперативный отдел снабдил его паспортом на имя Иоханнеса Клемпа и бумажником, набитым кредитными карточками и прочими личными мелочами, включая деловые карточки с мюнхенским номером телефона. По этому номеру телефон зазвонит на конспиративной квартире Службы, затем номер автоматически будет передан на телефонную подстанцию на бульваре Царя Саула, где записанный на пленку голос Габриэля сообщит, что он уехал отдохнуть и перезвонит по возвращении.

Что же до его внешности, то специалисты в Оперативном отделе предложили ему «отпустить» бороду, и Габриэль, считавший любого мужчину, заросшего волосами, недостойным доверия и скрывающим что-то, нехотя согласился. К его окончательному разочарованию, борода оказалась совсем седой. Зато это понравилось специалистам, выкрасившим его волосы в такой же цвет. Ко всему они добавили пару квадратных очков без оправы и дипломат, набитый кусками материи модных монохромовых цветов из Берлина и Милана. Умные головы из Технического отдела дали ему несколько невинных с виду электронных устройств, которые на самом деле были вовсе не такими уж невинными.

Теплым вечером, незадолго до своего отъезда, Габриэль, надев один из безобразных костюмов герра Клемпа, стал обходить дискотеки и ночные клубы на улице Шейнкин в Тель-Авиве. Герр Клеммп был полной противоположностью Габриэлю, а также и Марио Дельвеккио, – это был болтливый зануда, любитель женщин, дорогих напитков и техномузыки. Габриэль ненавидел герра Клемпа, однако в то же время был рад ему, так как никогда не чувствовал себя в безопасности, если не был в шкуре совсем другого человека.

Он вспомнил свою поспешную подготовку к операции «Гнев Господень» – как бродил по улицам Тель-Авива с Шамроном, крал бумажники и вламывался в номера в отелях, расположенных на Променаде. Только раз его поймали – это была римская еврейка, которая вцепилась в запястье Габриэля хваткой Шамрона и стала звать полицию.

«Ты был как овца, которую ведут на убой, – сказал тогда Шамрон. – А что, если бы это был жандарм? Или карабинер? Ты думаешь, я мог бы подойти и потребовать освободить тебя? Если тебя хватают – дерись. Если ты вынужден пролить невинную кровь – проливай ее без промедления. Но никогда не позволяй арестовать себя. Никогда!»

Существовавшая в Службе традиция требовала, чтобы Габриэль провел последнюю ночь в Израиле, в «стартовой площадке» – так именовали в Службе конспиративную квартиру, из которой уезжал агент. Все такие квартиры были грустным местом, где пахло сигаретами и провалом, поэтому Габриэль предпочел провести ночь на Наркисс-стрит с Кьярой. Они занимались любовью напряженно и неуклюже. Впоследствии Кьяра призналась, что Габриэль казался ей чужим.

Габриэлю никогда не удавалось заснуть перед операцией, и последняя ночь, проведенная им в Иерусалиме, не была исключением. Поэтому он был рад услышать вскоре после полуночи знакомый грохот бронированного «пежо», остановившегося на улице, и увидеть лысину Шамрона, промелькнувшего по саду вместе с Рами за спиной. Они провели остаток той ночи в кабинете Габриэля, с окнами, распахнутыми в ночную прохладу. Шамрон рассказывал о Войне за независимость, о том, как он искал Шейха Асада, и о том утре, когда он убил Асада в домике возле Лидды. Приближалась заря, и Габриэль почувствовал, как ему неохота расставаться с Шамроном, у него возникло чувство, что, быть может, следовало внять совету Льва и пусть кто-то другой отправился бы туда вместо него.

Только когда на улице совсем рассвело, Шамрон заговорил о предстоящем событии.

– И близко не подходи к нашему посольству, – сказал он. – «Мухабарат» считает, и не без основания, что все, кто там работает, являются шпионами. – Затем он дал Габриэлю визитную карточку. – Это наш человек – он куплен и оплачен. Он всех знает в городе. Я приказал ему, чтобы он ждал тебя. Будь осторожен. Он любит выпить.

А часом позже Габриэль сел в машину Службы, замаскированную под иерусалимское такси, и поехал по Баб аль-Баду в аэропорт Бен-Гурион. Он прошел таможенный досмотр в качестве герра Клемпа, выдержал нуднейший обыск со стороны сил безопасности и отправился в зал вылета. Когда объявили посадку на его самолет, он прошел по белоснежному гудрону к стоявшему наготове самолету и занял свое место в эконом-классе. Когда самолет взлетел, он стал смотреть в окно, как опускается под ним земля, и им овладел упорный страх, что он никогда больше не увидит эту землю или Кьяру. Он думал о предстоящем путешествии, о том, как он целую неделю будет плыть по Средиземному морю из Афин в Стамбул, а потом поедет в древний город на западном краю государства Благодатного Полумесяца, где он надеется найти женщину по имени Мадлен, или Александра, или Люнетта – Маленькая Луна, а также ее друга по имени Тони.

## Глава 13


Каир, 31 марта

Джентльмена из Мюнхена персонал отеля «Интерконтиненталь» не скоро забудет. Мистер Катуби, главный консьерж, в чьи карманы перепадало немало, видел много таких, как он, – очень обидчивого, маленького мужчину, бережно носящего на своих поистине узких плечиках марку маленького человека. Собственно, мистер Катуби так его возненавидел, что заметно менялся в лице при одном его виде. На третий день он приветствовал джентльмена сухой улыбочкой и вопросом: «А сейчас как, герр Клемп?»

Жалобы начали поступать буквально через несколько минут после его прибытия. Герр Клемп зарезервировал комнату для некурящих, но совершенно ясно, утверждал он, кто-то недавно там курил, хотя мистер Катуби, гордившийся способностью остро распознавать запахи, не мог почувствовать в воздухе даже и следа табака. Следующий номер, который дали герру Клемпу, находился слишком близко к бассейну, а следующий – слишком близко к ночному клубу. Под конец мистер Катуби дал ему безо всякой дополнительной платы номер люкс на верхнем этаже с террасой, выходящей на реку, которую герр Клемп объявил «безнадежно соответствующей всему остальному».

Вода в бассейне была слишком теплой, а в его ванне – слишком холодной. Он отворачивал нос от буфета, сервированного для завтрака, и, как правило, отправлял назад свою пищу за обедом. Лакеи испачкали отвороты одного из его пиджаков, а массажист повредил ему шею. Герр Клемп требовал, чтобы горничные убирали его номер ровно в восемь утра, и не выходил из комнаты, наблюдая за их работой: он утверждал, что у него украли наличные в стамбульском «Хилтоне» и он не собирается допустить, чтобы нечто подобное произошло в Каире. Как только горничные выходили из номера, на ручке его двери появлялось «Не беспокоить» и висело там подобно боевому флагу до конца каждого дня. Мистер Катуби мечтал лишь о том, чтобы вывесить аналогичную табличку у своей стойки в вестибюле.

Каждое утро, в десять часов, герр Клемп покидал отель, вооруженный туристскими картами и проспектами. Водители отеля тянули соломинки, чтобы решить, кому выпадет злополучная доля служить ему гидом, так как каждый выезд герра Клемпа, казалось, был еще большей бедой, чем предыдущий. Музей Египта, объявил он, нужно тщательно вычистить. Цитадель он счел грязным старым фортом. Возле пирамид Гиза в него ткнулся носом вздорный верблюд. После его возвращения из коптского Каира мистер Катуби спросил, понравилась ли ему церковь Святой Барбары.

– Интересная, – сказал герр Клемп, – но вовсе не такая красивая, как наши церкви в Германии.

На четвертый день мистер Катуби стоял у входа в отель, когда из крутящихся дверей вылетел герр Клемп на дувший с пустыни пыльный ветер.

– С добрым утром, герр Клемп.

– Еще следует определить, такое ли оно, мистер Катуби.

– Герру Клемпу сегодня утром потребуется машина?

– Нет, ему не потребуется.

И с этим он зашагал по краю горы – полы его якобы «испорченного» пиджака хлопали на ветру, как крылья грузовика. «Каир – город удивительно жизнерадостный, – подумал мистер Катуби, – но даже Каир не способен угодить такому человеку, как герр Клемп».


Габриэль увидел нечто похожее на Европу в закопченных, разваливающихся зданиях на улице Талаат-Гарб. Тут он вспомнил, что читал в путеводителях герра Клемпа, что в девятнадцатом веке правитель Египта Измаил задумал превратить Каир в «Париж у Нила» и нанял несколько лучших архитекторов Европы для выполнения своей мечты. Их работа была все еще видна в неоготических фасадах, чугунных решетках и высоких, прямоугольных, закрытых ставнями окнах, хотя все это немало пострадало за столетие загазованности, неблагоприятной погоды и отсутствия внимания.

Габриэль дошел до круглой площади, по которой с грохотом мчался транспорт. Мальчишка в сандалиях дернул его за рукав и предложил посетить парфюмерную лавку его семьи.

– Nein, nein, – произнес Габриэль на немецком языке герра Клемпа, а прошел мимо мальчишки с безразличием израильтянина, привыкшего избавляться от просителей в проулках Старого города.

Он прошел по площади против часовой стрелки и свернул на Кваср эль-Нил, каирский вариант Елисейских Полей. Некоторое время он шел, иногда останавливаясь, чтобы заглянуть в окна какой-нибудь лавки и проверить, не идет ли кто за ним. Он свернул с Каср эль-Нил на узкую боковую улочку. Идти по тротуарам было невозможно, так как они были забиты припаркованными машинами, поэтому он шел, как каирец, посреди улицы.

Шел он по адресу, указанному на визитной карточке, которую Шамрон дал ему вечером, накануне его отъезда. Это было здание, похожее на итальянские дома, с фасадом цвета нильской глины. Из окна третьего этажа долетали звуки новостей Би-би-си. В нескольких шагах от входа торговец на алюминиевой тележке предлагал бумажные тарелки со спагетти по-болонски. Рядом с торговцем женщина под чадрой продавала лаймы и лепешки. На другой стороне забитой народом улицы был киоск. В тени маленькой крыши, в темных очках и футболке, на которой написано «Только члены», стоял плохо замаскированный сыщик «Мухабарата», проследивший за тем, как Габриэль вошел в дом.

В вестибюле было прохладно и темно. Из тени на Габриэля зашипела тощая египетская кошка с ввалившимися глазами и огромными ушами, затем она исчезла в дырке в стене. На деревянном стуле неподвижно сидел нубиец-привратник в галабии лимонного цвета и белом тюрбане. Он протянул огромную черную руку за визитной карточкой человека, к которому пришел Габриэль.

– Третий этаж, – произнес он по-английски.

На площадке было две двери. Рядом с дверью направо была медная дощечка, на которой значилось: «Дэвид Киннелл – международная пресса». Габриэль нажал на звонок, и его тотчас впустил в маленькую переднюю юноша-суданец, к которому Габриэль обратился на английском с немецким акцентом.

– О ком я должен доложить? – спросил суданец.

– Мое имя Иоханнес Клемп.

– Мистер Киннелл ожидает вас?

– Я приятель Рудольфа Хеллера. Мистер Киннелл поймет.

– Одну минуту. Посмотрю, может ли мистер Киннелл принять вас сейчас.

И суданец исчез за высокими двойными дверями. Минута превратилась в две, затем в три. Габриэль подошел к окну и выглянул на улицу. Официант из кофейни на углу принес человеку из «Мухабарата» стакан чая на маленьком серебряном подносе. Тут Габриэль услышал, что позади него появился суданец, и повернулся.

– Мистер Киннелл примет вас сейчас.

Комната, в которую провели Габриэля, походила на запущенную римскую гостиную. Деревянный пол требовал натирки; лепнина наверху была почти не видна под толстым слоем пыли и грязи. Две из четырех стен были отданы книжным полкам, уставленным впечатляющим собранием работ по истории Ближнего Востока и ислама. На большом деревянном письменном столе грудами лежали пожелтевшие газеты и нечитаная почта.

Комната была погружена в тень, если не считать трапеции яркого солнечного света, падавшего в наполовину открытое окно-дверь и игравшего на поцарапанных замшевых туфлях некоего Дэвида Киннелла. Он опустил половину утреннего выпуска ежедневной правительственной газеты «Аль-Ахрам» и устремил на Габриэля мрачный взгляд. На нем были мятая рубашка из белой оксфордской ткани и рыжий пиджак с эполетами. Прядь блондинистых с проседью волос упала на его налитые кровью глаза-бусинки. Он почесал небрежно выбритый подбородок и прикрутил радио. Габриэль даже на расстоянии нескольких шагов почувствовал в его дыхании запах выпитого накануне виски.

– Любой друг Рудольфа Хеллера – мой друг. – Унылое лицо Киннелла никак не соответствовало его дружескому тону. У Габриэля возникло впечатление, что он стоит перед аудиторией слушателей «Мухабарата». – Герр Хеллер сказал мне, что вы можете зайти. Чем могу быть вам полезен?

Габриэль положил на захламленный стол фотографию – ту, что дал ему Махмуд Арвиш в Хадере.

– Я приехал сюда на отдых, – сказал Габриэль. – Герр Хеллер посоветовал мне встретиться с вами. Он сказал, что вы могли бы показать мне немного настоящего Каира. Он сказал, что вы знаете о Египте больше любого из живых.

– Как это любезно со стороны герра Хеллера. Как он, кстати, поживает?

– Как всегда, – сказал Габриэль.

Киннелл, не шевельнувшись – только опустив глаза, – посмотрел на фотографию.

– Я в данный момент немного занят, но, думаю, смогу вам помочь. – Он взял фотографию и положил ее в свою газету. – Давайте пройдемся, хорошо? Лучше всего выйти прежде, чем начнется жара.

* * *

– За вашей конторой ведется наблюдение.

Они шли по узкому тенистому проулку, где полно было лавочек и уличных торговцев. Киннелл приостановился, залюбовавшись рулоном кроваво-красного египетского хлопка.

– Время от времени всех трудяг-арендаторов берут под наблюдение, – безразличным тоном произнес он. – Когда у страны такой аппарат безопасности, как у египтян, надо же как-то его использовать.

– Да, но вы же не обычный трудяга.

– Верно, но они этого не знают. Для них я просто озлобленный старик англичанин, пытающийся прожить за счет печатного слова. Мы сумели достичь нечто вроде договора. Я попросил их прибирать мою квартиру после обыска, и они довольно прилично это делают.

Киннелл выпустил из рук материю и быстро двинулся враскачку по проулку. Габриэль, прежде чем последовать за ним, обернулся и заметил, что мужчина в футболке «Только члены» безучастно рассматривает арабскую медную кофеварку.

Когда Габриэль нагнал Киннела, лицо у того уже стало красным от дневной жары. Когда-то он был звездой – разъездным корреспондентом крупной ежедневной лондонской газеты, репортером того рода, что мчится в горячую точку мира и уезжает оттуда, прежде чем новость устареет и публика потеряет к ней интерес. Надорвав здоровье от слишком большого количества спиртного и перепробовав слишком много женщин, он приехал в Израиль с заданием освещать первую интифаду и приземлился на «Острове Шамрона». За приватным ужином в Тибериасе Шамрон прощупал его и нашел слабости – гору долгов и еврейское происхождение, скрываемое под презрительной ухмылкой сильно пьющего англичанина. К тому времени, когда на террасу принесли кофе, Шамрон уже сделал свой ход. Они станут партнерами, обещал Шамрон, так как он считал «партнером» каждого, кого ему удавалось соблазнить или при помощи шантажа заставить выполнять его поручения. Киннелл использует свою широкую палитру арабских связей, чтобы обеспечивать Шамрона информацией и доступом к людям. Время от времени он будет печатать «черную пропаганду» Шамрона. Взамен тихонько растает весьма внушительный долг Киннелла. Он получит также в качестве привилегии несколько эксклюзивных новостей, чтобы подправить свою слинявшую репутацию, и ему найдут издателя для книги, которую он всегда хотел написать, хотя Шамрон так и не выдал, откуда ему известно про рукопись, лежавшую в ящике Киннелла. Брак состоялся, и Киннелл, подобно Махмуду Арвишу, стал на путь предательства, наказанием за что является профессиональная смерть. В качестве публичного наказания за свои личные грехи Киннелл полностью перешел на сторону арабов. На Флит-стрит[27] его называли «Голосом Палестины», апологетом террористов-смертников и исламо-фашистов. «Империалистический, пожирающий нефть Запад и его незаконнорожденное дитя Израиль пожали то, что посеяли, – часто разражался тирадой Киннелл. – На Пиккадилли не будет безопасно, пока справедливость не воцарится в Палестине». Он был излюбленным комментатором по Западу на «Аль-Джазире» и пользовался большим спросом на сборищах в Каире. Ясир Арафат однажды назвал его «храбрым человеком, который осмеливается писать правду, – единственным человеком на Западе, действительно понимающим положение арабов».

– В Замалеке есть одно местечко, где вам следует побывать. Оно называется «У Мими». Хорошая еда, хорошая музыка. – Киннелл помолчал и подстрекательски добавил: – Интересное общество.

– А кто это – Мими?

– Мими Феррере. Своего рода старожил в замалекском обществе. Приехала сюда почти двадцать лет назад и больше не уезжала. Все знают Мими, и Мими знает всех.

– А что привело ее в Каир?

– Гармоническое соитие.

Встретив непонимающий взгляд Габриэля, Киннелл пояснил:

– Малый по имени Хосе Аргельес некоторое время назад написал книгу «Фактор майя». Он утверждал, что обнаружил в Библии, а также в ацтекских календарях и календарях майя указание на то, что в августе тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года создастся критическая конъюнктура в истории человечества. Дальнейшее развитие мира может пойти одним из двух путей. Мир может вступить в новую эру или быть уничтожен. Для того чтобы избежать уничтожения, сто сорок четыре тысячи людей должны собраться в так называемых энергетических центрах по всему земному шару и распространить позитивную энергию. Мими отправилась к пирамидам вместе с несколькими тысячами других заблудших душ. Она тогда была – глаз не отвести. И все еще так выглядит, если хотите знать мое мнение. Она вышла замуж за богатого египтянина и осела в Замалеке. Брак продержался около полутора недель. И когда он распался, Мими потребовались деньги – вот она и открыла кафе.

– Откуда она?

Киннелл пожал плечами.

– Мими отовсюду. Мими – гражданка мира.

– А какие у нее собираются люди?

– Главным образом экспатрианты. Несколько ушлых туристов. Арабы с деньгами, которые по-прежнему любят Запад. Время от времени я вижу там одного малого. По имени Тони.

– Тони? Вы уверены?

– Во всяком случае, так он себя называет. Красивый чертяка. – Киннелл передал Габриэлю газету. – Только не ходите туда слишком рано. Там все начинается не раньше полуночи. И будьте осторожны с Мими. Она может показаться фруктовым тортом, но она никогда своего не упустит.


Мистер Катуби заказал столик герру Иоханнесу Клемпу в винном и джазбаре «У Мими» на десять часов того вечера. В девять Габриэль вышел из своего номера и, отказавшись от стоявших такси, пошел по мосту Тахрир к острову Гезира. Дойдя до острова, он свернул направо и отправился по дороге вдоль реки на север, по краю старого спортклуба, где английские колониалисты играли в крикет и пили джин, тогда как вокруг них рассыпалась империя.

Слева от герра Клемпа возникли высокие дорогие многоквартирные дома – первый признак, что он попал в самое желанное место в Каире. Здесь жили иностранцы, а также богатые египтяне, которые не придерживались традиций ислама, а следовали эталонам новой моды, пришедшей из Нью-Йорка и Лондона. В Замалеке было сравнительно чисто, и непрекращающийся грохот Каира доносился сюда с противоположного берега реки в виде отдаленного рокота. Здесь в кафе и барах можно было потягивать капуччино и говорить по-французски в эксклюзивных бутиках. Это был оазис, место, где богачи могли делать вид, что они не окружены морем невероятной нищеты.

Ресторан «У Мими» находился на первом этаже старого дома на углу улицы 26 Июля. Неоновая вывеска в стиле ар-деко была на английском, как и целиком вегетарианское меню под стеклом в разрисованной вручную деревянной рамке. Рядом с меню висела большая фотография вечернего дивертисмента, на которой было изображено пятеро молодых людей с шелковыми шарфами и множеством бижутерии. В такое место Габриэль вошел бы лишь под дулом револьвера. А герр Клемп распрямил плечи и вошел.

Его встретила чернокожая женщина в оранжевой атласной пижаме и повязке такого же цвета. Она заговорила с ним по-английски, и он ответил ей на том же языке. Услышав имя «Иоханнес Клемп», она опасливо улыбнулась, словно мистер Катуби предупредил ее, что следует ждать самого худшего, и провела к столику возле оркестра. Столик был по-арабски низкий, окруженный мягкими креслами, обитыми яркой материей. У Габриэля возникло отчетливое ощущение, что вечер он проведет не в одиночестве. Через двадцать минут его опасения подтвердились – трое арабов присоединились к нему. Они заказали шампанское и не обращали внимания на мрачного немца, с которым делили стол.

Зал был приятный – длинный и овальный, с шершавыми белыми оштукатуренными стенами и свисающими с высокого потолка шелковыми полотнищами. В воздухе пахло восточными специями, благовониями сандалового дерева и слегка гашишем. В конце помещения было несколько куполообразных, едва видимых в притушенном свете ниш, где завсегдатаи могли есть и пить в относительном уединении. Габриэль тыкал вилкой в арабские закуски и тщетно выискивал человека, похожего на того, что запечатлен на фотографии.

Как и говорил Киннелл, музыканты заиграли лишь в одиннадцать. Первым выступил перуанец в саронге, исполнивший на гитаре с нейлоновыми струнами навеянные инками мелодии Новой эры. Между мелодиями он рассказывал на едва понятном английском предания Высоких Анд. В полночь появились объявленные на этот вечер артисты – группа марокканцев, игравших атональный арабский джаз в ключе и ритмах, не доступных уху западного человека. Трое арабов, не уделяя никакого внимания музыке, провели вечер в беседе, сдобренной выпивкой. Герр Клемп улыбался и аплодировал замечательным солистам, а Габриэль их вовсе не слышал – все его внимание было сосредоточено на женщине, которая приветствовала своих почитателей у стойки бара.

«Она была тогда – глаз не отведешь, – сказал ему Киннелл. – Если хотите знать мое мнение – и сейчас тоже».

На ней были белые капри и бледно-голубая атласная блузка, завязанная узлом на тонкой талии. Сзади ее можно было принять за девушку лет двадцати. Только когда она поворачивалась, выявлялись морщинки вокруг глаз и седая прядь в черных волосах и становилось ясно, что это женщина средних лет. На запястьях она носила браслеты, а на шее висел большой серебряный медальон. Кожа у нее была оливковая, а глаза – почти черные. Она встречала всех одинаково – целовала в обе щеки и что-то шептала. Габриэль видел раньше много разновидностей ее – женщин, что перемещаются с виллы на виллу и с одного приема на другой, они всегда загорелые и всегда тоненькие и никогда не обременяют себя ни мужем, ни детьми. «Интересно, – подумал Габриэль, – какого черта она делает в Каире?»

Квинтет марокканцев устроил перерыв и пригрозил вернуться через десять минут. Огни в ресторане стали немного ярче, и разговоры громче. Женщина отошла от бара и начала обрабатывать зал, легко передвигаясь от столика к столику, от ниши к нише – так бабочка перелетает с цветка на цветок. Со старыми знакомыми она целовалась и что-то шептала. С новыми друзьями обменивалась долгим рукопожатием. Она говорила с ними по-арабски и по-английски, по-итальянски и по-французски, по-испански и на респектабельном немецком. Она принимала комплименты, как женщина, привыкшая к ним, и не оставляла после себя смятения. Для мужчин она была предметом осторожного желания, для женщин – восхищения.

Она подошла к столику герра Клемпа, когда музыканты возвращались на сцену после антракта. Он встал и, слегка склонившись в талии, взял ее протянутую руку. Ее пожатие было крепким, кожа – прохладная и сухая. Выпустив его руку, она отбросила с лица прядь волос и игриво посмотрела на него своими темно-карими глазами. Если бы Габриэль не видел, что она так смотрела на всех мужчин в зале, он мог бы решить, что она флиртует с ним.

– Я так рада, что вы смогли присоединиться к нам сегодня вечером. – Она произнесла это по-английски тоном хозяйки, устроившей небольшой званый ужин. – Надеюсь, вам нравится музыка. Не правда ли, поразительные музыканты! Кстати, меня зовут Мими.

И, произнеся это, отошла. Габриэль обратил взгляд на сцену, а мыслями вернулся в потаенную нору Натана Хофи, где он слушал запись разговора таинственной женщины со своим другом Тони.

«Кстати, меня зовут Мими».

«Нет, – подумал Габриэль, – тебя не так зовут. Ты – Мадлен. И Александра. И Люнетта. Ты – Маленькая Луна».


На другое утро мистер Катуби стоял на своем посту в вестибюле отеля, когда зазвонил телефон. Он взглянул на определитель и тяжело вздохнул. Затем медленно поднял трубку, словно сапер, обезвреживающий бомбу, и поднес ее к уху.

– Доброе утро, герр Клемп.

– Оно действительно доброе, мистер Катуби.

– Вам нужно помочь с чемоданами?

– Нет, помощь не требуется, Катуби. Есть изменение в планах. Я решил продлить свое пребывание. Я просто очарован этим местом.

– Какая для нас удача, – ледяным тоном произнес мистер Катуби. – На сколько еще ночей вам понадобится ваш номер?

– Это подлежит выяснению, Катуби. Ждите дальнейших указаний.

– Буду ждать, герр Клемп.

## Глава 14


Каир

– Я никогда не брался ни за что подобное, – мрачно произнес Киннелл.

Время было после полуночи; они сидели в видавшем виды маленьком «фиате» Киннелла. На той стороне Нила в центре Каира не прекращалось движение, а в Замалеке в этот час было тихо. Потребовалось два часа на то, чтобы туда добраться. Габриэль был уверен, что никто за ними не следовал.

– Вы уверены, что у вас верный номер квартиры?

– Я был там, – сказал Киннелл. – Учтите, не в том качестве, в каком надеялся, – просто был на одной из вечеринок Мими. Она живет в квартире шесть «А». Все знают адрес Мими.

– Вы уверены, что у нее нет собаки?

– Только ангорская перекормленная кошка. Я уверен, что для того, кто утверждает, что он друг великого герра Хеллера, не будет проблемы справиться с толстой кошкой. А вот на мою долю выпадет семифутовый нубиец-привратник. Как такое может быть?

– Вы – один из лучших в мире журналистов, Киннелл. Уж привратника-то вы, конечно, сумеете обмануть.

– Верно, но это не совсем по части журналистики.

– Считайте это шуткой английского школьника. Скажите привратнику, что у вас заглохла машина. И вам нужна помощь. Дайте ему денег. Пять минут – и ни минутой дольше. Понятно?

Киннелл кивнул.

– А если появится ваш приятель из «Мухабарата»? – спросил Габриэль. – Какой вы подадите сигнал?

– Два коротких гудка, затем длинный.

Габриэль вышел из машины, перешел через улицу и спустился по каменным ступеням на набережную. Он на миг приостановился, глядя на изящную прямоугольную мачту фелукки, медленно плывшей вверх по реке. Затем повернулся и пошел на юг – красивая кожаная сумка герра Клемпа свисала с его правого плеча. Через несколько шагов над холмом появились верхние этажи дома Мими – старого замалекского здания, белого, оштукатуренного, с большими террасами, выходящими на реку.

В сотне ярдов от здания другая лестница вела с набережной на улицу. Габриэль, прежде чем подняться, бросил взгляд вдоль реки, проверяя, не следует ли кто за ним, но на набережной было пусто. Он поднялся по лестнице и, перейдя через улицу, направился к темному проулку, шедшему вдоль задней стороны многоквартирных домов. Если бы он был тут впервые, он мог бы не найти того места, куда направлялся, но он прошел по этому проулку днем и знал наверняка, что через сто тридцать нормальных шагов подойдет к служебному входу в дом Мими Феррере.

На поцарапанной металлической двери арабскими буквами были выведены слова: «Не входить». Габриэль взглянул на свои часы. Как он и предполагал, ему понадобилось четыре минуты и тридцать секунд, чтобы дойти сюда от машины. Он подергал дверь и обнаружил, что она заперта, как было и днем. Он вынул из бокового кармана сумки пару тонких металлических инструментов и присел так, чтобы замок находился на уровне глаза. Через пятнадцать секунд замок сдался.

Габриэль открыл дверь и заглянул внутрь. Перед ним был короткий коридор с цементным полом. В другом его конце была приоткрытая дверь в вестибюль. Габриэль прокрался по коридору и притаился за второй дверью. Он услышал голос Дэвида Киннелла, предлагавшего привратнику двадцать фунтов за то, что он сдвинет с середины улицы его поломанную машину. Когда переговоры прекратились, Габриэль выглянул за дверь и увидел, как в темноте исчезает развевающееся одеяние нубийца.

Он вошел в вестибюль и остановился у почтовых ящиков. На ящике квартиры 6-А было написано: «М. Феррере». У двери стояли две пальмы в кадках. Габриэль приложил ухо к двери и не услышал внутри ни звука. Он достал из кармана приборчик в виде электрической бритвы и провел им вокруг по краю двери. Глазок горел зеленым светом – значит, приборчик не обнаружил наличия электронной системы безопасности.

Габриэль положил аппаратик обратно в карман и всунул в отверстие для ключа старомодный лобзик. Только он приступил к работе, как внизу, на лестнице, раздались голоса. Он спокойно продолжал начатое, кончиками пальцев чувствуя легкие изменения в сопротивляемости и вращении, а в уме прокручивая все варианты того, что может произойти. В доме было одиннадцать этажей. Женщины на лестнице могли направляться не обязательно на шестой этаж или выше. У него было два выбора: прекратить на время работу и пойти вниз в направлении вестибюля или укрыться на верхнем этаже. У обоих планов были потенциальные западни. Женщины могут счесть присутствие в доме незнакомца подозрительным, а если они живут на верхнем этаже, он может лишиться возможности сбежать.

Габриэль решил продолжать начатое. Он вспомнил про муштру в академии, про то, как Шамрон стоял у его плеча, побуждая работать так, будто от этого зависела его жизнь и жизни товарищей по команде. Теперь он уже слышал стук высоких каблуков по лестнице, а когда одна из женщин захохотала, у него даже сердце ушло в пятки.

Когда наконец последний шуруп выскочил, Габриэль положил руку на затвор и почувствовал движение. Он толкнул дверь и, проскользнув внутрь, снова закрыл ее, как раз когда женщины дошли до площадки. Он прислонился спиной к двери и, не имея другого оружия, кроме лобзика, затаил дыхание, а женщины со смехом прошли мимо. На миг он возненавидел их за веселость.

Он запер дверь. Достав из сумки фонарик величиной с сигару, Аллон обвел тоненьким лучиком помещение. Он находился в маленькой прихожей, за которой была гостиная. Прохладная и вся белая, с низкой удобной мебелью и обилием ярких подушек и ковриков, она слегка напомнила Габриэлю ночной клуб Мими. Он медленно двинулся вперед и вдруг остановился – свет фонарика упал на пару неоновых желтых глаз. На оттоманке лежала, свернувшись, толстая кошка Мими. Она без интереса посмотрела на Габриэля, потом положила морду на лапы и закрыла глаза.

У него был список объектов, составленный по степени важности. Первым номером шли телефоны Мими. Первый аппарат он обнаружил в гостиной на приставном столике. Второй он нашел на ночном столике в спальне; третий – в комнате, служившей Мими кабинетом. К каждому аппарату он прилепил миниатюрное устройство, именуемое на лексиконе Службы «стеклышком», – которое будет передавать все, что говорят по телефону и в комнате. Он покрывает пространство приблизительно в тысячу ярдов, что позволит Габриэлю вести прослушивание в своем номере в «Интерконтинентале».

В кабинете был номер второй по списку – компьютер Мими. Он сел, включил компьютер в сеть и вставил в него компакт-диск. Оборудование автоматически включилось и начало перекачивать то, что хранилось в памяти: почту, документы, фотографии, даже аудио- и видеофайлы.

Пока файлы скачивались, Габриэль осмотрел кабинет. Пролистал стопку писем, открыл ящики письменного стола, просмотрел файлы. Из-за отсутствия времени он мог лишь бегло знакомиться со всем, что видел, и не обнаружил ничего такого, что привлекло бы его внимание.

Он проверил, как идет перекачка, затем встал и провел лучиком по стенам. На одной было несколько фотографий в рамках. На большинстве была запечатлена Мими с какими-то красавцами. На одной он увидел молодую Мими в кафие на плечах. Снимок был сделан на фоне пирамид Гиза. Они, как и ее лицо, были цвета охры от заходящегося солнца – Мими, поклонница Новой эры, пытающаяся спасти мир от уничтожения силой позитивного мышления.

Вторая фотография привлекла внимание Габриэля – голова Мими лежала на зеленой подушке, и она смотрела прямо в аппарат. Щекой она прижалась к лицу мужчины, притворившегося спящим. Глаза его закрывала шляпа, так что видны были лишь нос, рот и подбородок, но Габриэль знал, что специалистам-физиономистам этого достаточно для идентификации. Габриэль вытащил из сумки герра Клемпа маленькую цифровую камеру и сделал с этой фотографии снимок.

Подойдя к письменному столу, он увидел, что перекачка закончена. Он вынул диск из компьютера и выключил его. Затем взглянул на свои часы. Он пробыл в квартире семь минут – на две минуты дольше, чем планировал. Он бросил диск в сумку, затем подошел к входной двери, постоял с минуту, удостоверяясь, что на лестничной площадке никого нет, и вышел из квартиры.

На лестнице никого не было, как и в вестибюле, кроме нубийца-привратника, пожелавшего Габриэлю приятного вечера, когда тот проходил мимо него на улицу. Киннелл, олицетворение безразличия, сидел на капоте своей машины и курил сигарету. Как хороший профессионал, он смотрел в землю, пока Габриэль, свернув налево, направлялся к мосту Тахрир.


На другое утро герр Клемп заболел. Мистер Катуби, получив крайне неприятное описание симптомов во всех подробностях, изрек, что это бактериальное заражение, и предсказал, что болезнь будет тяжелой, но недолгой.

– Каир предательски отнесся ко мне, – жаловался герр Клемп. – Я был так очарован этой столицей, а она отплатила мне местью за доброе отношение.

Предсказанное мистером Катуби быстрое выздоровление оказалось ошибкой. Буря, разразившаяся в кишках герра Клемпа, не утихала много дней и ночей. Были призваны доктора, были прописаны лекарства, но ничто, казалось, не действовало. Мистер Катуби отбросил свои недобрые чувства к герру Клемпу и принял на себя ответственность за его выздоровление. Он прописал больному проверенное временем лекарство – вареный картофель с лимонным соком и солью – и трижды в день самолично приносил это варево.

Болезнь смягчила характер герра Клемпа. Он мило держался с мистером Катуби и даже извинялся перед горничными за безобразное состояние своей ванной комнаты. Порой, заходя к нему в номер, мистер Катуби обнаруживал герра Клемпа в кресле у окна – он сидел там и устало смотрел на реку. Однако большую часть времени апатично лежал на кровати. Сглаживая скуку своей затворнической жизни, он слушал по своему приемнику музыку и «Новости» на немецком языке через крошечные наушники, чтобы не тревожить других постояльцев. Мистер Катуби обнаружил, что ему недостает старого Иоханнеса Клемпа. Иной раз он посматривал со своего поста в вестибюль, и ему так хотелось увидеть вздорного немца, шагающего по мраморному полу, хлопая по ногам фалдами.

Однажды утром, ровно через неделю после того, как герр Клемп заболел, мистер Катуби постучал в дверь его номера и, к своему удивлению, услышал сильный голос, приказавший ему войти. Он вложил свой ключ в замок и вошел. Герр Клемп укладывал чемоданы.

– Буря окончилась, Катуби.

– Вы уверены?

– Настолько, насколько можно быть уверенным в подобной ситуации.

– Мне очень жаль, что Каир так плохо к вам отнесся, герр Клемп. По-видимому, ваше решение продлить свое пребывание было ошибочным.

– Возможно, Катуби, но я никогда не живу прошлым и вам не советую.

– Это арабская болезнь, герр Клемп.

– Я не страдаю этим недугом, Катуби. – Герр Клемп поставил в сумку свой коротковолновый приемник и закрыл молнию. – Завтра будет новый день.


В тот вечер во Франкфурте шел дождь – пилот многословно и ясно сообщил об этом. Он сказал про дождь, когда они все еще были на земле в Каире, и дважды во время полета довел до их сведения нудные подробности. Габриэль для разнообразия вслушивался в настырный голос пилота, чтобы не смотреть все время на часы и не считать, сколько еще осталось времени до очередного массового убийства Халедом невинных людей. Они подлетали к Франкфурту, и он, припав головой к стеклу, стал смотреть, когда появятся первые огоньки на юге германской равнины, но видел лишь черноту. Самолет нырнул в облако, и окно залили горизонтальные потоки дождя, а Габриэль в этих текущих каплях увидел команды Халеда, выдвигающиеся на позиции для нанесения очередного удара. Затем вдруг появилась взлетно-посадочная полоса – широкая полоса полированного черного мрамора медленно стала подниматься им навстречу, и они сели.

В аэропорту Габриэль подошел к телефонам и набрал номер компании по грузоперевозкам в Брюсселе. Он назвался Стивенсом, одной из фамилий, какими пользовался для телефонных переговоров, и попросил соединить его с мистером Парсонсом. Послышалась серия щелчков и шумов, затем женский голос, далекий, со слабым эхом. Габриэль знал, что ответившая ему девушка сидит на бульваре Царя Саула на контроле операций.

– Что вам нужно? – спросила она.

– Опознать голос.

– У вас есть запись?

– Да.

– Качество?

Габриэль на иврите, который ни один прослушиватель не мог бы понять, вкратце сообщил девушке, какой техникой он пользовался, чтобы уловить и записать голос.

– Проиграйте, пожалуйста, пленку.

Габриэль нажал на «Воспроизведение» и поднес свой магнитофончик к трубке. Мужской голос, безупречный французский язык: «Это я. Позвони мне, когда сможешь. Ничего срочного. Чао».

Он опустил магнитофончик и приложил трубку к уху.

– У нас ничего похожего нет.

– Сравните с неопознанным голосом на пленке шестьсот девяносто восемь дробь Д.

– Подождите. – И через минуту: – Совпадают.

– Мне нужен номер телефона этого человека.

Габриэль определил второй номер, затем нажал на «Воспроизведение» и снова поднес магнитофончик к телефону. Мими Феррере звонила за границу с телефона в своем кабинете. Когда она набрала последнюю цифру, Габриэль нажал на «Паузу».

Женщина на другом конце линии повторила номер: 00 33 91 54 67 98. А Габриэль знал, что 33 – код Франции и 91 – код Марселя.

– Прокрутите это, – сказал он.

– Подождите.

Через две минуты женщина сказала:

– Этот телефон числится за месье Полем Вераном, бульвар Сен-Реми, пятьдесят шесть, Марсель.

– Мне нужно опознать еще один голос.

– Качество?

– Такое же, как и первый.

– Прокрутите запись.

Габриэль нажал на «Воспроизведение», но на этот раз голос заглушило объявление на немецком языке, загрохотавшее из громкоговорителя над его головой: «Achtung! Achtung!»[28] Когда громкоговоритель умолк, Габриэль снова нажал на «Воспроизведение». На сей раз голос – а это был женский голос – звучал отчетливо: «Это я. Где ты? Позвони, когда сможешь. С любовью».

Стоп.

– Ничего похожего в файлах нет.

– Сравните с неопознанным голосом на пленке пятьсот семьдесят два дробь Б.

– Подождите. – Затем: – Совпадают.

– Пожалуйста, пометьте: субъект проходит под именем Мими Феррере. Ее адрес: Бразиль-стрит, двадцать четыре, квартира 6-А, Каир.

– Я добавила это на файл. Продолжительность звонка – четыре минуты тридцать две секунды. Еще что-нибудь?

– Мне надо, чтобы вы передали сообщение Езекилу.

Езекил было кодовым обозначением директората Операционного отдела.

– Сообщение?

– «Наш друг проводит время в Марселе по адресу, который мне дан».

– Бульвар Сен-Реми, пятьдесят шесть?

– Совершенно верно, – сказал Габриэль. – Мне нужны указания Езекила, куда дальше ехать.

– Вы звоните из франкфуртского аэропорта?

– Да.

– Я заканчиваю разговор. Перейдите в другое место и перезвоните через пять минут. У меня тогда будут для вас инструкции.

Габриэль положил трубку. Он подошел к киоску, купил немецкий журнал, затем прошел по аэропорту до следующих телефонов. Тот же номер, та же процедура, та же девушка в Тель-Авиве.

– Езекил хочет, чтобы вы поехали в Рим.

– В Рим? Почему в Рим?

– Вы же понимаете, что я не могу ответить на этот вопрос.

Это не имело значения. Габриэль знал ответ.

– А там куда?

– На квартиру близ площади Испании. Вы знаете, где это?

Габриэль знал. Это была прелестная конспиративная квартира наверху Испанской лестницы, недалеко от церкви Тринита-деи-Монти.

– Есть самолет, вылетающий из Франкфурта в Рим через два часа. Мы заказали для вас место на нем.

– Вам нужен номер моей карточки часто летающего пассажира?

– Что?

– Не важно.

– Желаю благополучного полета, – сказала девушка, и телефон отключился.

Часть третья

Вокзал Гар-де-Лион

## Глава 15


Марсель

Второй раз за десять дней Поль Мартино совершил поездку из Экс-ан-Прованса в Марсель. Снова он зашел в кофейню на маленькой улочке, ответвляющейся от рю дэ Конвалесан, и поднялся по узкой лесенке в квартиру на втором этаже, где снова был встречен на площадке фигурой в просторных одеждах, тихо заговорившей с ним по-арабски. Они уселись на шелковые подушки на полу крошечной гостиной. Мужчина медленно наполнил гашишем примитивный кальян и поднес к нему зажженную спичку. В Марселе он был известен как Хаким эль-Бакри, иммигрант, недавно приехавший из Алжира. Мартино же знал его под другим именем – Абу Саддик. Но Мартино не обращался к нему по этому имени, как и Абу Саддик не называл Мартино тем именем, какое дал ему родной отец.

Абу Саддик сильно втянул в себя содержимое трубки, затем наклонил ее к Мартино. Мартино затянулся гашишем и проследил за направлением дыма, вырвавшегося из его ноздрей. Затем допил остававшийся кофе. Женщина под покрывалом взяла у него пустую чашку и предложила другую. Мартино отрицательно покачал головой, и она молча выскользнула из комнаты.

Волна наслаждения прошла по его телу, и он закрыл глаза. Все тут по-арабски, подумал он: немного курнуть, выпить чашечку сладкого кофе, быть обслуженным женщиной, которая знает свое место в жизни. Хотя он был воспитан как настоящий француз, в жилах его текла арабская кровь и арабский легче всего слетал с его языка. Язык поэтов, язык завоеваний и страдания. Порой жизнь вне своего народа становилась слишком мучительной. В Провансе его окружали такие, как он, люди, однако у него не было с ними ничего общего. Он был словно приговорен бродить среди них, как проклятая душа среди живущих. Только здесь, в крошечной квартирке Абу Саддика, мог он быть тем, кем был на самом деле. Абу Саддик понимал это – очевидно, поэтому и не спешил приступить к делу. Он добавил гашиша в кальян и снова чиркнул спичкой.

Мартино снова затянулся трубкой – глубже, чем в прошлый раз, и удерживал в себе дым, пока легкие, казалось, не лопнут. Теперь мозг его затуманился. Он увидел Палестину – не своими глазами, а такой, какой ее описывали ему те, кто действительно ее видел. Мартино, как и его отец, никогда там не бывал. Лимонники и оливковые рощи – такой он себе представлял ее. Источники пресной воды и козы, бродящие по рыжим холмам Галилеи. Немного похоже, думал он, на то, как выглядел Прованс до появления греков.

Картинка растаяла, и теперь он бродил среди кельтских и римских развалин. Он пришел в деревню – деревню на Прибрежной равнине Палестины. Она называлась Бейт-Сайед. От нее не осталось ничего, кроме следов на пыльной земле. Мартино в своей галлюцинации упал на колени и принялся ковырять землю лопатой. Она не выдала ему ничего – ни орудий, ни горшков, ни монет, ни человеческих останков. Такое было впечатление, будто люди, жившие здесь, просто исчезли.

Он заставил себя открыть глаза. Видение рассеялось. Его миссия вскоре будет окончена. Убийства его отца и деда будут отомщены, и его жизнь оправдана. Мартино был уверен, что свои последние дни проведет не как француз в Провансе, а как араб в Палестине. Его народ, потерпевший поражение и разбросанный по всему миру, вернется на свою землю, и Бейт-Сайед снова восстанет из своей могилы. Дни евреев сочтены. Они уйдут, как все, кто приходил в Палестину до них – греки и римляне, персы и ассирийцы, турки и англичане. Настанет день – и скоро, был убежден Мартино, – когда он будет искать артефакты среди развалин еврейского поселения.

Абу Саддик дергал его за рукав рубашки и звал настоящим именем. Мартино медленно повернул голову и уставился на Абу Саддика тяжелым взглядом.

– Зови меня Мартино, – сказал он по-французски. – Я – Поль Мартино. Доктор Поль Мартино.

– Вы были сейчас далеко.

– Я был в Палестине, – пробормотал Мартино, еле ворочая языком под действием наркотика. – В Бейт-Сайеде.

– Мы все там скоро будем, – сказал Абу Саддик.

Мартино позволил себе улыбнуться – не самоуверенно, а со спокойной верой в свои силы. Буэнос-Айрес, Стамбул, Рим – три нападения, все безупречно спланированные и выполненные. Команды доставили взрывчатку к объекту и исчезли без следа. Во всех этих операциях Мартино прикрывался археологической работой и руководил издали. Операцию в Париже проводил Абу Саддик. Мартино задумал и спланировал ее, а Абу Саддик из своей кофейни в квартале Бельзанс передвигал на шахматной доске фигуры по команде Мартино. Когда все будет позади, Абу Саддика ждет та же участь, что и всех, кого использовал Мартино. Он кое-чему научился на ошибках предков. Он никогда не допустит, чтобы предатель-араб выдал его.

Абу Саддик предложил Мартино трубку. Мартино, сдаваясь, поднял руку. Затем кивком дал понять Абу Саддику, чтобы тот продолжил рассказ о последних приготовлениях. Следующие полчаса Мартино молчал, а Саддик говорил: местонахождение команд, адреса в Париже, где собирают бомбы в чемоданах, эмоциональное состояние трех шахидов. Абу Саддик перестал говорить, когда женщина под покрывалом вошла, чтобы разлить им кофе. Когда она снова вышла, Абу Саддик сказал, что последний член команды приедет в Марсель через два дня.

– Она хочет увидеть вас, – сказал Абу Саддик. – Перед операцией.

Мартино отрицательно покачал головой. Он знал девушку – они когда-то были любовниками – и понимал, почему она хочет видеть его. Сейчас им лучше не быть вместе. Иначе Мартино может передумать в отношении нее.

– Мы держимся первоначального плана, – сказал он. – Где я с ней встречаюсь?

– В кафе «Интернет», что выходит на гавань. Вы знаете это кафе?

Мартино знал.

– Она будет там в двенадцать тридцать.

В этот момент с минарета мечети выше по улице раздался призыв муэдзина к молитве. Мартино закрыл глаза, вслушиваясь в знакомые слова.

«Бог велик. Свидетельствую, что нет бога, кроме Бога. Свидетельствую, что Мохаммед – его Пророк. Придите к молитве. Придите к преуспеянию. Бог велик. Нет бога, кроме Бога».

Когда призыв к молитве закончился, Мартино встал, готовясь уйти.

– А где Хадави? – спросил он.

– В Цюрихе.

– Он нас подставляет, верно?

Абу Саддик кивнул.

– Передвинуть его?

– Нет, – сказал Мартино. – Просто убей.

* * *

К тому времени, когда Мартино достиг площади Префектуры, голова у него прояснилась. «Как все выглядит иначе в этой части Марселя», – подумал он. Улицы здесь были чище, магазины ломились от товаров. Археолог Мартино не мог не размышлять о характере двух миров, существовавших бок о бок в этом древнем городе. Один был ориентирован на веру, другой – на потребление. В одном было полно детей, в другом дети считались финансовым бременем. Мартино знал, что французы скоро станут меньшинством в своей стране, поселенцами на собственной земле. Настанет день – и скоро, через век, быть может, немного дольше, – и Франция станет мусульманской страной.

Он свернул на бульвар Сен-Реми. Эта улица, обсаженная деревьями и разделенная посредине платной парковкой, шла слегка вверх к маленькому зеленому скверу, откуда открывался вид на старый порт. Все здания по обе стороны бульвара были одной высоты и все облицованы серым камнем. На окнах первого этажа были решетки. Многие здания занимали конторы – адвокатов, врачей, агентов по продаже недвижимости, а дальше по улице была пара банков и большой магазин дизайна интерьеров. В начале улицы, на краю площади Префектуры, стояло друг против друга два киоска – один продавал газеты, другой – сандвичи. Днем на улице размещался небольшой рыночек, но сейчас, с наступлением сумерек, торговцы уже упаковали свои сыры и свежие овощи и отправились по домам.

Дом номер 56 был только жилым. Вестибюль был чистый, лестница широкая, с деревянными перилами и новой ковровой дорожкой. В квартире было пусто, если не считать белого дивана и телефона на полу. Мартино нагнулся, поднял трубку и набрал номер. Послышался, как он и ожидал, автоответчик.

– Я – в Марселе. Позвони мне, когда сможешь.

Он положил трубку, сел на диван – и почувствовал тяжесть револьвера, упершегося ему в поясницу. Он нагнулся и вытащил его из-за пояса джинсов. Девятимиллиметровый «стечкин» – оружие отца. После смерти отца в Париже оружие много лет пролежало в полиции, собирая пыль, как вещественное доказательство для суда, который так и не состоялся. В 1985 году агент французской разведки привез его в Тунис и подарил Арафату. Арафат дал его Мартино.

Зазвонил телефон. Мартино ответил.

– Месье Веран?

– Мими, любовь моя, – произнес Мартино. – Как приятно слышать твой голос.

## Глава 16


Рим

Телефон разбудил его. Как у всех телефонов на конспиративных квартирах, у него не было звонка – лишь вспыхивали огни, яркие, словно на буйке в канале, у него от них краснели веки. Он протянул руку и поднес трубку к уху.

– Просыпайтесь, – сказал Шимон Познер.

– Который час?

– Половина девятого.

Габриэль проспал двенадцать часов.

– Одевайтесь. Вам надо кое-что посмотреть, раз уж вы в городе.

– Я изучил фотографии, прочел все отчеты. Мне нет нужды это видеть.

– Нет, есть.

– Зачем?

– Это вас обозлит.

– И что хорошего?

– Иногда нужно, чтобы что-то нас разозлило, – сказал Познер. – Я буду ждать вас через час на ступенях галереи Боргезе. Не заставляйте меня стоять там как идиот.

И Познер повесил трубку. Габриэль вылез из постели и долго стоял под душем, раздумывая, не сбрить ли бороду. В конце концов он решил просто подстричь ее. Он надел один из темных костюмов герра Клемпа и отправился на виа Венето пить кофе. Через час, после того как прекратился разговор с Познером, он уже шел по затененной гравиевой дорожке к лестнице галереи. Римский katsa сидел на мраморной скамье перед входом и курил сигарету.

– Славная бородка, – сказал Познер. – Но вид у вас – Бог ты мой! – просто жуткий.

– Мне нужно было оправдание, чтобы не выходить из своего номера в Каире.

– Как же вы этого добились?

Габриэль ответил: с помощью общеизвестного фармацевтического средства, который, если его заглатывать, а не принимать, как надо, производит опустошительное – правда, временно – действие в тракте.

– Сколько же доз вы приняли?

– Три.

– Бедняга.

Они пошли на север через сады. Познер шагал словно под бой барабана, который только он слышал, а Габриэль рядом с ним устало передвигался после долгих переездов и стольких волнений. По периметру парка, возле ботанических садов, был выход в скверик. Здесь после взрывов обитала, разбив лагерь, мировая пресса. Земля вокруг была все еще усеяна окурками и раздавленными пластмассовыми стаканчиками из-под кофе. Место это показалось Габриэлю похожим на поляну после ежегодного праздника урожая.

Они вышли на улицу и пошли вниз под уклон, пока перед ними не возникла временно установленная стальная баррикада, охраняемая итальянскими полицейскими и израильскими сотрудниками безопасности. Познера тотчас пропустили вместе с бородатым немцем, его знакомым.

За оградой они увидели первые следы причиненного ущерба: обгоревшие пинии, лишившиеся игл; зияющие пустотой окна соседних вилл; куски искореженного металла, валявшиеся словно выброшенная бумага. Еще несколько шагов, и появился кратер от взрыва бомбы по крайней мере десяти футов глубиной, окруженный ореолом сгоревшего тротуара. Мало что осталось от зданий, ближе всего стоявших к месту взрыва; здания немного дальше остались стоять, но стены, обращенные к взрыву, снесло, так что казалось, будто смотришь на кукольный домик. Габриэль увидел сохранившийся кабинет с фотографиями в рамках на письменном столе и ванную, где все еще висело на палке полотенце. Воздух был тяжелый от сильного запаха пепла и, как опасался Габриэль, все еще не выветрившегося запаха горелой плоти. Из глубины территории доносился скрежет и грохот порожняка и бульдозеров. Место преступления, подобно убитой жертве, выдало последние ключи к разгадке. Теперь пора было все это похоронить.

Габриэль пробыл там дольше, чем предполагал. Никакая рана в прошлом, реальная или вымышленная, никакая обида или политическое несогласие не могли оправдать убийство такого масштаба. Познер был прав – самый вид всего этого вверг Габриэля в невероятный гнев. Внушил ему ненависть. Габриэль повернулся и пошел назад в гору. Познер молча следовал за ним.

– Кто приказал вам привести меня сюда?

– Это была моя идея.

– Кто?

– Старик, – тихо произнес Познер.

– Зачем?

– Я не знаю.

Габриэль остановился.

– Зачем, Шимон?

– Вчера вечером, после того как вы прилетели из Франкфурта, заседал Вараш.[29] Возвращайтесь на конспиративную квартиру. Ждите дальнейших инструкций. Кто-нибудь скоро вступит с вами в контакт.

С этими словами Познер перешел через улицу и исчез на вилле Боргезе.


Но Габриэль не вернулся на конспиративную квартиру. Вместо этого он пошел в противоположном направлении, в спальные районы северного Рима. Он нашел виа Триесте и пошел по ней на запад, пока минут через десять не дошел до грязной маленькой площади под названием пьяцца Аннабольяно.

Мало что тут изменилось за те тридцать лет, когда Габриэль впервые увидел ее – все та же печальная группка деревьев в центре площади, те же унылые лавочки, обслуживающие рабочий класс. А в северном ее конце, зажатый между двумя улицами, все тот же многоквартирный дом в виде куска пирога с острием, обращенным к площади, и баром «Триесте» на первом этаже. Цвайтер любил заходить в этот бар, чтобы воспользоваться телефоном, прежде чем подняться в свою комнату.

Габриэль пересек площадь, прокладывая путь среди машин и мотоциклов, припаркованных как придется посреди площади, и вошел в многоквартирный дом через дверь, на которой значилось: «Подъезд В». В вестибюле было холодно и темно. Габриэль вспомнил, что свет здесь включается таймером, чтобы беречь электричество. Сыщики отметили, что обитатели – включая Цвайтера – редко включают свет, и Габриэля, по оперативным соображениям, это устраивало, по сути, обеспечивая ему возможность работать в темноте.

Сейчас он остановился перед лифтом. Рядом с лифтом было зеркало. Сыщики об этом не упомянули. А Габриэль, увидев тогда свое отражение, чуть не выхватил «беретту» и не выстрелил. Вместо этого он сунул руку в карман пиджака в поисках монеты и уже поднес ее к щели для оплаты лифта, когда Цвайтер в клетчатом пиджаке и с бумажным пакетом в руке, в котором была бутылка фигового вина, вошел последний раз в «Подъезд В».

«Извините, вы не Вадаль Цвайтер?»

«Нет! Пожалуйста, не надо!»

Габриэль выпустил монету из пальцев. Она еще не долетела до пола, как он выхватил «беретту» и дважды выстрелил. Одна из пуль прошла сквозь бумажный мешок, прежде чем попасть в грудь Цвайтера. Кровь смешалась с вином у ног Габриэля, а он все стрелял в осевшее тело палестинца.

Сейчас он посмотрел в зеркало и увидел себя таким, каким был в ту ночь – юношей в кожаной куртке, актером, не понимавшим, как то, что он совершил, навсегда изменит ход его жизни. Он стал другим. И с тех пор был таким. Шамрон не потрудился сказать ему, что это произойдет. Он научил его в одну секунду выхватывать оружие и стрелять, но никак не подготовил к тому, что произойдет потом. За то, чтобы схватиться с террористом на его условиях, на его поле, приходится дорого платить. Люди, которые это делают, – меняются, как меняется и общество, посылающее их на такое дело. Таково конечное оружие террористов. И Габриэлю эти изменения были заметны. К тому времени, когда он отправился в Париж для выполнения очередного задания, у него поседели виски.

Он снова взглянул в зеркало и увидел смотревшего на него бородатого герра Клемпа. В мозгу Габриэля промелькнули составные дела: разбомбленное посольство, собственное досье, Халед… Был ли прав Шамрон? Посылает ли Халед ему предупреждение? Выбрал ли Халед Рим из-за того, что натворил там Габриэль тридцать лет тому назад, на том же месте?

Он услышал позади легкие шаркающие шаги – пожилая женщина в черном вдовьем одеянии шла, сжимая пластиковый пакет с продуктами. И смотрела прямо на него. Габриэль на секунду испугался, подумав, что она почему-то помнит его. Он пожелал ей приятного утра и вышел на залитую солнцем площадь.

Его вдруг залихорадило. Он прошел немного по виа Триесте, затем остановил такси и попросил шофера отвезти его на площадь Испании. Войдя в конспиративную квартиру, он увидел на полу в прихожей номер утреннего выпуска газеты «Ля Република». На шестой странице была большая реклама итальянской спортивной машины. Габриэль внимательно посмотрел на рекламу и понял, что она была вырезана из другого выпуска газеты и наклеена на соответствующую страницу. Он оборвал края страницы и обнаружил между двумя листками бумагу с закодированным посланием. Прочитав его, Габриэль сжег бумагу в кухонной раковине и снова вышел из дома.

На виа Кондотти он купил новый чемодан и следующий час посвятил приобретению одежды, подходящей для его очередного местопребывания. Он вернулся на конспиративную квартиру только для того, чтобы упаковать чемодан, затем отправился на виа Боргоньеона пообедать у «Нико». В два часа он взял такси и поехал в аэропорт Фьюмичино, а в пять тридцать сел в самолет, вылетавший на Сардинию.

* * *

Когда самолет Габриэля направлялся к взлетно-посадочной полосе, Амира Ассаф подъехала к воротам Стратфордской клиники и показала охраннику свое удостоверение личности. Он тщательно его проверил и жестом разрешил ей проехать. Она нажала на педаль своего мотоцикла и промчалась с четверть мили по гравиевой дороге к особняку. Доктор Эвери как раз уезжал на ночь и направлялся к воротам на своем большом серебристом «ягуаре». Амира нажала на клаксон и помахала, но он, не обратив на нее внимания, промчался мимо, вздымая пыль и гравий.

Паркинг для сотрудников находился на заднем дворе. Амира поставила свой мотоцикл на стойку для велосипедов, затем сняла рюкзак с задней сетки для багажа и положила на его место шлем. Две девушки как раз уходили с дежурства. Амира пожелала им доброй ночи, затем своей карточкой открыла вход для сотрудников безопасности. В стену вестибюля были вмонтированы часы. Она достала свою карточку, вложила ее в третью снизу прорезь и отметилась: 5.56 вечера.

Раздевалка находилась в двух шагах по коридору. Амира прошла туда и переоделась в белые брюки, белые туфли и тунику персикового цвета, который, по мнению доктора Эвери, успокоительно действует на пациентов. Через пять минут она отметилась у окошечка старшей сестры. Джинджер Холл, крашеная блондинка с ярко-малиновыми губами, подняла на Амиру глаза и улыбнулась:

– Новая прическа, Амира? Очень идет. Бог мой, чего бы я только не сделала, чтобы иметь такие густые, цвета воронова крыла волосы, как у тебя!

– Вы можете иметь такие вместе со смуглой кожей, черными глазами и всем остальным дерьмом.

– Какие глупости, дорогуша. Мы все тут медсестры. Делаем свое дело и стараемся прилично заработать.

– Пожалуй, но за этими стенами все иначе. Что у вас для меня?

– Ли Мартинсон. Она в солярии. Приведи ее назад в ее комнату. И уложи.

– Этот большой дубина все еще при ней?

– Охранник? Да, тут. Доктор Эвери считает, что он еще какое-то время здесь пробудет.

– Зачем такой женщине, как мисс Мартинсон, нужен охранник?

– Это секрет, милочка. Большой секрет.

Амира пошла по коридору. Через минуту она подошла ко входу в солярий. Она вошла в него, и сырость словно накрыла ее мокрым одеялом. Мисс Мартинсон сидела в своем инвалидном кресле и смотрела на потемневшие окна. Охранник, услышав шаги Амиры, поднялся на ноги. Это был крупный мускулистый мужчина лет двадцати с небольшим, коротко остриженный и голубоглазый. Он говорил с английским акцентом, но Амира сомневалась, чтобы он был англичанином. Амира посмотрела вниз, на мисс Мартинсон.

– Становится поздно, дорогая. Пора идти наверх и готовиться ко сну.

Она повезла инвалидное кресло из солярия, затем – по коридору к лифтам. Охранник нажал кнопку вызова. Через минуту они вошли в лифт и молча поехали к комнате мисс Мартинсон на четвертом этаже. Прежде чем войти в комнату, Амира остановилась и посмотрела на охранника.

– Я собираюсь купать ее. Почему бы вам не подождать здесь, пока я не закончу процедуру?

– Где она – там и я.

– Но мы ведь делаем это каждый вечер. Надо же бедной женщине хоть немного побыть одной.

– Где она – там и я, – повторил он.

Амира покачала головой и повезла мисс Мартинсон в ее комнату, а охранник молча зашагал за ними.

## Глава 17


Боза, Сардиния

Целых два дня Габриэль ждал, чтобы с ним вступили в контакт. Маленький, окрашенный охрой отель находился в старом порту, близ того места, где река Темо втекает в море. Номер Габриэля был на верхнем этаже, с маленьким балконом, окруженным чугунной оградой. Габриэль встал поздно, позавтракал в столовой и провел утро за чтением. На ленч он поел макароны и рыбу в одном из ресторанчиков порта, затем прогулялся по дороге до пляжа к северу от городка, разложил на песке полотенце и еще поспал. За два дня он гораздо лучше стал выглядеть. Он прибавил в весе, набрался сил, и кожа под глазами уже не была желто-коричневой. Ему стало даже нравиться, как он выглядит с бородой.

На третье утро зазвонил телефон. Габриэль молча выслушал инструкции и положил трубку. Приняв душ, он оделся и упаковал чемодан, затем спустился вниз к завтраку. После завтрака он расплатился по счету, положил свой чемодан в багажник машины, нанятой в Кагльяри и поехал на север, где в тридцати милях находился портовый город Альгеро. Он оставил машину на той улице, какая была ему названа, затем пошел по затененному проулку к берегу моря.

Дина сидела в кафе на набережной и пила кофе. На ней были солнечные очки, сандалии и платье без рукавов; черные, до плеч, волосы блестели в ярком свете, отраженном от моря. Габриэль спустился по каменным ступеням набережной и сел в пятнадцатифутовую шлюпку, по борту которой шла надпись: «Верность». Он включил мотор – девяностосильную «Ямаху» – и отвязал канаты. Через минуту Дина присоединилась к нему и на довольно приличном французском сказала, чтобы он ехал к большой белой моторной яхте, стоявшей на якоре в полумиле от берега среди бирюзового моря.

Габриэль медленно поплыл на лодке из порта, затем, выйдя в открытое море, увеличил скорость и поскакал по небольшим волнам к яхте. Когда он приблизился к ней, на палубу вышел Рами в шортах цвета хаки и белой рубашке. Он сошел вниз на ступеньку для пловцов и ждал там, а когда Габриэль подъехал, протянул ему руку.

Главный салон, куда они вошли, походил на штаб-квартиру команды в подвале на бульваре Царя Саула. Стены были увешаны крупномасштабными картами и фотографиями с воздуха, а помимо электроники, тут были аппараты специальной связи, каких Габриэль не видел со времени убийства Абу Джихада. Иаков поднял глаза от компьютера и протянул руку. Шамрон в брюках цвета хаки и белой рубашке с короткими рукавами сидел за обеденным столом. Он сдвинул очки для чтения на лоб и внимательно оглядел Габриэля, словно это был документ или еще одна карта.

– С прибытием на «Верность», – сказал он, – на комбинацию командного поста и конспиративной квартиры.

– Где вы раздобыли такую яхту?

– У одного приятеля на нашей Службе. Яхта была в Канне. Мы вывели ее в море и добавили оборудование, необходимое для нашего путешествия. Изменили также ее название.

– Кто выбрал такое?

– Я, – сказал Шамрон. – Оно означает лояльность и преданность.

– А также верность долгу, или своим обязательствам, или клятвам, – сказал Габриэль. – Я знаю, что значит это слово. И знаю, почему вы выбрали его – по той же причине, по какой вы приказали Шимону Познеру сводить меня на развалины посольства.

– Я считал важным, чтобы ты увидел их. Иногда в середине такой вот операции противник начинает казаться чем-то вроде абстракции. Легко забыть его подлинную натуру. Вот я и решил, что тебе, пожалуй, требуется немного такого напоминания.

– Я занимался этим долгое время, Ари. Я знаю натуру моего врага и знаю, что значит быть лояльным. – Габриэль сел за стол напротив Шамрона. – Я слышал, Вараш заседал после того, как я уехал из Каира. Я полагаю, принятое им решение довольно очевидно.

– Халеду был устроен суд, – сказал Шамрон, – и Вараш вынес приговор.

Габриэль выполнял подобные решения, но никогда не присутствовал при их вынесении. Это были своего рода решения суда, но они принимались с большим перевесом в сторону прокурора, и суд проходил в атмосфере такой секретности, что обвиняемый даже не знал о нем. У обвиняемых на этом суде не было защитников: их судьбы решались не коллегией равных, а коллегией их смертельных врагов. Доказательство вины не подвергалось сомнению. Оправдывающие обстоятельства никогда не приводились. Протоколы не велись, и не было возможности подать апелляцию. Приговор мог быть лишь один, и он был окончательный.

– Поскольку я являюсь офицером, ведущим расследование, вы не возражаете, если я выскажу свое мнение об этом деле?

– Если ты считаешь это необходимым.

– Дело против Халеда построено исключительно на несущественных доводах, во всяком случае, слабых.

– Цепочка доказательств ясна, – сказал Шамрон. – И мы пошли по этой цепочке на основе информации, полученной из палестинского источника.

– Это-то меня и беспокоит.

С ними за стол сел Иаков.

– Теперь уже несколько лет Махмуд Арвиш является нашим главным козырем в Палестинской автономии. Все, что он нам сообщал, оказывалось верным.

– Но даже Арвиш не уверен в том, что мужчина на той фотографии – Халед. Обвинение против него похоже на карточный домик. Если одна из карт окажется фальшивой, тогда все дело рухнет, и у нас будет мертвец на французской улице.

– Нам известно о внешности Халеда лишь то, что, по слухам, он поразительно похож на своего деда, – сказал Шамрон. – Я – единственный в этой комнате, кто видел Шейха лицом к лицу, и я видел его в обстоятельствах, которые невозможно забыть. – Шамрон поднял руку, показывая всем фотографию. – Человек на этой фотографии мог бы быть двойняшкой Шейха Асада.

– Все равно это не доказывает, что он – Халед. Мы ведь говорим об убийстве человека.

Шамрон повернул фотографию непосредственно к Габриэлю.

– Если этот человек войдет в дом номер пятьдесят шесть по бульвару Сен-Реми, ты признаешь, что он, по всей вероятности, – Халед аль-Халифа?

– Признаю.

– Значит, мы ставим этот дом под наблюдение. И ждем. И надеемся, что он явится туда до очередного массового убийства. Если он появится, мы снимаем, как он входит в дом. Если наши эксперты будут чертовски уверены, что это тот самый человек, мы берем его в расчет. – Шамрон сложил руки на груди. – Существует, конечно, и другой метод идентификации – тот, что мы использовали в операции «Гнев Господень».

В памяти Габриэля высветилась картинка.

«Извините, вы – Вадаль Цвайтер?»

«Нет! Нет, пожалуйста!»

– Нужно быть человеком очень хладнокровным, чтобы не откликнуться, когда тебя в подобной ситуации называют по имени, – сказал Шамрон. – И еще более хладнокровным, чтобы не схватиться за оружие, когда перед тобой человек, собирающийся тебя убить. Так или иначе, если это действительно Халед, он выдаст себя, и ты совершенно спокойно нажмешь на курок.

Шамрон поднял очки на лоб.

– Я хочу, чтобы «Верность» пришла к вечеру в Марсель. Ты будешь на ней?


– Мы используем модель «Гнева Господня», – начал Шамрон. – Aleph, Bet, Ayin, Qoph. В этом есть два преимущества. Она знакома тебе, и она работает.

Габриэль кивнул.

– По необходимости мы внесли в нее несколько незначительных изменений и объединили несколько ролей, но когда операция начнется, она покажется тебе прежней. Ты, конечно, будешь Aleph – стрелком. Команды Ayin – наблюдателей – уже едут к месту. Если Халед явится на ту квартиру, двое наблюдателей возьмут на себя роль Bet и прикроют твое исчезновение.

– А Иаков?

– Между вами двумя, похоже, установилось нечто вроде взаимопонимания. Иаков будет твоим заместителем по руководству командой. В ночь удара, если нам повезет, он будет твоим шофером.

– А как насчет Дины?

– Qoph, – сказал Шамрон. – Связь. Она будет держать связь с бульваром Царя Саула насчет идентификации объекта. Она будет также bat leveyha при Иакове. Ты будешь сидеть на яхте до момента удара. Когда Халед будет уничтожен, все уедут из города разными дорогами и выберутся из страны. Ты и Иаков поедете в Женеву и оттуда полетите домой. Дина выведет яхту из порта. Как только она доберется до открытого моря, мы посадим на борт команду и пригоним яхту домой.

Шамрон разложил на столе карту центра Марселя.

– Вот здесь, – и он постучал по карте своим тупым указательным пальцем, – для тебя приготовлено место укрытия на восточной стороне старого порта, на набережной Рив-Нёв. Бульвар Сен-Реми находится тут, – снова постучал пальцем по карте, – на шесть улиц восточнее. Он идет от площади Префектуры на юг, к саду Пьера Пюже.

Шамрон положил на карту фотографию улицы, снятую сателлитом.

– Откровенно говоря, это идеальная улица для нашей операции. Дом номер пятьдесят шесть находится вот здесь, на восточной стороне улицы. В нем всего один вход, так что мы не упустим Халеда, если он появится. Как видно на фотографии, это деловая улица – много транспорта, люди на тротуарах, магазины и офисы. Вход в дом пятьдесят шесть виден с этой большой эспланады перед Дворцом правосудия. В парке устроилась колония бездомных. У нас там есть пара наблюдателей.

Шамрон повернул фотографию под другим углом.

– А вот тут самое лучшее место – платный паркинг на осевой линии. В этом месте стоит теперь машина, арендованная одним из наблюдателей. У нас есть еще пять машин. В данный момент все они оборудованы миниатюрными камерами высокой детализации. Эти камеры передают снимки по зашифрованному радиосигналу. Раскодирование имеется только у тебя.

Шамрон кивнул Иакову, и тот нажал на кнопку. Из консоли медленно вылез большой плазменный телеэкран.

– Отсюда ты будешь наблюдать за входом, – сказал Шамрон. – Наблюдатели будут менять машины через разные интервалы, на случай если Халед или кто-то из его людей следит за платной стоянкой. Они разработали календарь смены машин, так что как только одна машина уезжает, другая встает на ее место.

– Как просто, – пробормотал Габриэль.

– Вообще-то это предложил Иаков. Он держался такой процедуры в местах, где гораздо труднее скрывать команды наблюдения. – Шамрон закурил сигарету. – Покажи ему программу, подготовленную компьютером.

Иаков сел перед переносным компьютером и отстучал команду. На экране появились оживленный бульвар Сен-Реми и окружающие улицы.

– Поскольку они знают тебя в лицо, тебе нельзя покидать яхту до ночи нападения. Это значит, что ты не сможешь ознакомиться с окружающими улицами. Но по крайней мере ты можешь сделать это с помощью компьютера. Техника позволяет тебе прогуляться по бульвару Сен-Реми, сидя здесь, в салоне «Верности».

– Это не то же самое.

– Согласен, – сказал Шамрон, – но придется этим довольствоваться. – И он погрузился в умозрительное молчание. – Так что произойдет, когда ты увидишь араба лет тридцати с небольшим, входящего в дом номер пятьдесят шесть? – Он дал вопросу повисеть в воздухе и затем сам на него ответил: – Вы с Диной определите, может ли это быть он. Если вы это определите, вы пошлете по надежному каналу «молнию» на бульвар Царя Саула. Затем вы передадите видео. Если это видео нас удовлетворит, мы дадим вам приказ действовать. Вы с Иаковом покинете «Верность» и направитесь на мотоцикле на площадь Префектуры – Иаков будет, конечно, за рулем, а ты – сзади. Ты найдешь место, где укрыться. Можешь просто припарковаться на площади или посидеть в кафе на тротуаре и выпить пива. Если Халед пробудет в доме лишь какое-то время, вам придется ехать за ним. Это оживленная часть города, где люди поздно ложатся. Вы оба – опытные оперативники. Вы знаете, как быть. Когда Дина увидит, что Халед вышел из той двери, она просигналит тебе по радио. Тебе надо быть на бульваре Сен-Реми не позже чем через тридцать секунд.

Шамрон медленно раздавил сигарету.

– Меня не волнует, если это произойдет днем, – ровным тоном продолжил он. – Меня не волнует, если с ним будет приятель. Меня не волнует, если самый акт будет засвидетельствован целой толпой. Когда Халед аль-Халифа выйдет из этого дома, я хочу, чтобы ты уложил его и дело было с концом.

– А дорога ухода?

– Вверх по бульвару Нотр-Дам, затем по авеню Прадо. Поезжай на большой скорости на восток. Ayin оставит для тебя машину в паркинге велодрома. Затем как можно быстрее добирайся до Женевы. Мы поместим тебя в квартиру и переправим оттуда, как только будет безопасно.

– Когда мы уезжаем с Сардинии?

– Сейчас, – сказал Шамрон. – Держи направление на север, к Корсике. В северо-западном углу острова есть порт Проприано. Оттуда ходит паром на Марсель. Можешь следом за ним пересечь Средиземное море. Путь из Проприано займет девять часов. Проскользните в порт в темноте и зарегистрируйтесь у начальника порта. Затем вступите в контакт с наблюдателями и установите связь с камерой наблюдения.

– А вы?

– Последнее, что тебе нужно в Марселе, – это чтобы старик смотрел из-за твоего плеча. Мы с Рами расстанемся с тобой здесь. Завтра к вечеру мы будем в Тель-Авиве.

Габриэль взял снятую сателлитом фотографию бульвара Сен-Реми и стал внимательно ее изучать.

– Aleph, Bet, Ayin, Qoph, – сказал Шамрон. – Все будет, как в былые дни.

– Да, – сказал Габриэль. – Какого черта, что может пойти не так?

* * *

Иаков и Дина ждали на борту «Верности», пока Габриэль отвозил Шамрона и Рами на берег. Рами выпрыгнул на набережную и удерживал шлюпку, пока Шамрон вылезал из нее.

– Это конец, – сказал Габриэль. – Последний раз. После этого – всё.

– Боюсь, это конец для нас обоих, – сказал Шамрон. – Ты вернешься домой, и мы вместе будем стареть.

– Мы уже постарели.

Шамрон передернул плечами.

– Но еще не слишком – мы можем провести последнюю битву.

– Посмотрим.

– Если тебя подстрелят, не медли. Исполни свой долг.

– По отношению к кому?

– Ко мне, конечно.

Габриэль развернул шлюпку и стал выводить ее из гавани. Он раз оглянулся и увидел, что Шамрон неподвижно стоит на набережной, подняв в прощальном жесте руку. Когда Габриэль обернулся вторично, старика уже не было. А «Верность» тронулась в путь. Габриэль прибавил скорости и последовал за ней.

## Глава 18


Марсель

Через двадцать четыре часа после того, как «Верность» прибыла в Марсель, Габриэль уже ненавидел вход в многоквартирный дом номер 56 по бульвару Сен-Реми. Он ненавидел самую дверь. Ненавидел ручку и раму двери. Ненавидел серый камень дома и железные решетки на окнах первого этажа. Он возмущался всеми, кто проходил мимо него по тротуару, особенно мужчинами – с виду арабами лет тридцати с половиной. Однако еще больше презирал он других жильцов дома – благородного джентльмена в блейзере от Кардена, занимавшегося юриспруденцией в конторе выше по улице; седовласую даму, чей терьер каждое утро первым делом испражнялся на тротуаре; и женщину по имени Софи, которая зарабатывала тем, что ходила за покупками, и была немного похожа на Лию.

Они сидели у экрана по очереди – час смотрели, два часа отдыхали. Каждый держался при этом по-своему. Иаков курил и, насупясь, смотрел на экран, словно силой воли мог заставить Халеда появиться на нем. Дина сидела в задумчивости на диване салона, скрестив ноги, положив руки на колени и застыв в неподвижности, – лишь постукивала по колену правым указательным пальцем. А Габриэль, привыкший часами стоять перед предметом своего поклонения, медленно расхаживал перед экраном, прижав правую руку к подбородку, поддерживая правый локоть левой рукой, склонив на бок голову. Появись вдруг на «Верности» Франческо Тьеполо из Венеции, он сразу узнал бы Габриэля по этой позе, ибо именно в такой позе Габриэль размышлял, закончена ли работа над картиной.

Смена машин с сыщиками вносила приятное разнообразие в скукоту наблюдения. Ayin улучшили распорядок, и теперь машины сменялись по четко отработанному графику, как в балете. Сменная машина подходит к платной стоянке с юга. Старая машина пятится со своего места и уезжает, а новая машина въезжает на ее место. Как-то раз два Ayin намеренно стукнулись бамперами и весьма убедительно закричали друг на друга, устроив перебранку для возможных наблюдателей со стороны противника. Всегда на несколько секунд возникало напряжение, когда старая камера прекращала работу, а новая еще не включалась. Габриэль давал указания о необходимой смене угла и фокуса, и работа налаживалась.

Сам Габриэль оставался узником «Верности», Дине же и Иакову он велел вести себя, как обычные туристы. Он дежурил у экрана по две и по три смены, чтобы они могли поесть в ресторане на набережной или прокатиться по дальним районам города на мотоцикле. Иаков в разное время дня ездил по дороге отхода, чтобы ознакомиться с потоками транспорта. Дина отправлялась делать покупки в один из бутиков на пешеходных улицах или, надев купальный костюм, загорала на кормовой палубе. На ее теле остались следы кошмара на Дизенгофф-стрит – толстый красный рубец на правой стороне живота и длинный неровный шрам на правом бедре. На улицах Марселя она скрывала их одеждой, а на борту «Верности» и не пыталась утаить это от Габриэля и Иакова.

Ночью Габриэль установил трехчасовую смену, чтобы те, кто не сидел у экрана, могли выспаться. Он очень скоро пожалел о своем решении, так как три часа казались вечностью. Улица замирала. Каждая фигура, мелькавшая на экране, казалась возможным объектом. Стремясь разогнать скуку, Габриэль перешептывался с офицерами, дежурившими на эспланаде перед Дворцом правосудия, или будил дежурного в Оперативном отделе на бульваре Царя Саула под предлогом, будто ему надо проверить связь с сателлитом, а на самом деле – просто, чтобы услышать голос из дома.

Дина сменяла Габриэля. Как только она усаживалась в позе йоги перед экраном, он возвращался в свою кабину и пытался уснуть, но перед его мысленным взором вставала дверь того дома; или он видел Сабри, шагавшего по бульвару Сен-Жермен, держа руку в кармане своего любовника; или арабов из Бейт-Сайеда, уходящих в изгнание; или Шамрона на берегу моря в Сардинии, напоминавшего ему о необходимости исполнить свой долг. А иногда Габриэль начинал сомневаться, обладает ли он еще запасом хладнокровия, необходимого для того, чтобы подойти на улице к человеку и всадить в его тело довольно много разрывающего плоть металла. В такие минуты самоанализа он начинал надеяться, что Халед никогда больше не появится на бульваре Сен-Реми. А потом перед ним представали руины посольства в Риме, вспоминался запах горелой плоти, витавший в воздухе, как души мертвецов, и он видел Халеда мертвым, великолепным и изящно застывшим, как в исполненных страсти творениях Беллини. Он убьет Халеда. Халед не оставлял ему выбора, и за это Габриэль ненавидел его.

В четвертую ночь он не спал вообще. В семь сорок пять утра он встал с кровати, чтобы быть готовым к своему восьмичасовому дежурству. Он выпил в кубрике кофе и уставился на календарь, висевший на дверце холодильника. Завтра – годовщина падения Бейт-Сайеда. Сегодня – последний день. Он прошел в салон. Иаков, окутанный сигаретным дымом, смотрел на экран. Габриэль похлопал его по плечу и сказал, чтобы он поспал пару часов. Он постоял несколько минут, допивая кофе, затем принял свою обычную позу – правая рука подперла подбородок, левая поддерживает правый локоть – и заходил по ковру перед экраном. Адвокат вышел из двери в восемь пятнадцать. Дама появилась десятью минутами позже. Ее терьер опорожнился специально для камеры Габриэля. Последней вышла Софи – копия Лии. Она приостановилась на минуту перед дверью, достала из сумочки солнечные очки и красиво поплыла куда-то.


– Вы выглядите ужасно, – сказала Дина. – Отдохните остаток ночи. Мы с Иаковом подежурим за вас.

Был ранний вечер; в гавани царила тишина – лишь французская поп-музыка доносилась с другой яхты. Габриэль, зевая, признался Дине, что почти не спал – если спал вообще – со времени их приезда в Марсель. Дина посоветовала ему что-нибудь принять.

– А если Халед появится, когда я буду лежать поленом у себя в каюте?

– Возможно, вы правы. – Она уселась, скрестив ноги, на диване и устремила взгляд на экран телевизора. Тротуар на бульваре Сен-Реми был заполнен вечерними пешеходами. – Но почему же вам не спалось?

– Ты действительно считаешь, что мне надо тебе это объяснять?

– Потому что вы волнуетесь, что он не явится? – не отрывая взгляда от экрана телевизора, спросила она. – Потому что беспокоитесь, что не сможете пристрелить его? Потому что боитесь, как бы всех нас не поймали и не арестовали?

– Не люблю я такую работу, Дина. Никогда не любил.

– Никто из нас не любит. Если б мы любили, нас выкинули бы со службы. Мы этим занимаемся, потому что другого выбора нет. Мы этим занимаемся, потому что они заставляют нас. Скажите мне вот что, Габриэль. Что будет, если завтра они решат прекратить взрывы, и покушения, и обстрелы? Настанет мир, верно? Но они не хотят мира. Они хотят уничтожить нас. Единственная разница между ХАМАС и Гитлером состоит в том, что у ХАМАС нет власти и средств, чтобы уничтожить евреев. Но они над этим работают.

– Между палестинцами и нацистами есть четкая моральная разница. В поступках Халеда есть определенная справедливость. Только средства, к которым он прибегает, отвратительны и аморальны.

– Справедливость? Да Халед и его банда давно жили бы в мире, но они этого не хотят. Его цель – уничтожить нас. Вы обманываете себя, если считаете, что он хочет мира. – Она указала на экран. – Если он придет на эту улицу, вы имеете право – даже морально обязаны – сделать так, чтобы он не ушел отсюда снова убивать и калечить людей. Убейте его, Габриэль, или с Божьей помощью я сделаю это за вас.

– В самом деле? Ты действительно считаешь, что сможешь хладнокровно убить его вот тут, на этой улице? Тебе в самом деле легко будет нажать на курок?

Она какое-то время молчала, устремив взгляд на мерцающий экран телевизора.

– Мой отец – выходец из Украины, – сказала она. – Из Киева. Он единственный из семьи выжил в войне. Остальных отправили в Бабий Яр и расстреляли вместе с тридцатью тысячами других евреев. После войны он перебрался в Палестину. Он принял имя Сарид, что означает «осколок». Он женился на моей матери, и у них родилось шестеро детей – по одному на миллион убитых в холокосте. Я была последним ребенком. Они назвали меня Дина – «отомщенная».

Музыка вдруг загремела и замерла. Когда она исчезла, остался лишь плеск волн о корпус яхты. Глаза Дины вдруг сузились, словно она вспомнила физическую боль. Она продолжала смотреть на картинку бульвара Сен-Реми, но Габриэль понимал, что в мыслях ее была Дизенгофф-стрит.

– Утром девятнадцатого октября тысяча девятьсот девяносто четвертого года я стояла на углу улиц Дизенгофф и Королевы Эстер с мамой и двумя моими сестрами. Когда подошел автобус номер пять, я поцеловала мать и сестер и проследила за тем, как они сели. Пока дверцы были раскрыты, я видела его. – Она помолчала и, повернув голову, посмотрела на Габриэля. – Он сидел как раз за шофером, и у ног его стояла сумка. Собственно, он даже смотрел на меня. У него было наиприятнейшее лицо. «Нет, – подумала я, – этого не может быть. Не в автобусе номер пять на Дизенгофф-стрит». Поэтому я ничего не сказала. Дверцы закрылись, и автобус стал отъезжать.

Слезы застлали ей глаза. Она положила руки на шрам на ноге.

– Так что же было у этого юноши в сумке – у юноши, которого я видела и про которого ничего не сказала? У него была египетская мина – вот что было у него в сумке. У него было двадцать килограммов используемого военными тротила и болты, вымоченные в крысином яде. Сначала была вспышка, потом раздался взрыв. Автобус подбросило на несколько футов в воздух, затем он снова упал на улицу. Меня сбило с ног. Я видела кричавших вокруг меня людей, но ничего не слышала – взрывная волна повредила мне ушные перепонки. Рядом со мной на улице я увидела человеческую ногу. Я было решила, что это моя нога, но потом увидела, что обе мои ноги все еще при мне. А та нога принадлежала кому-то, сидевшему в автобусе.

Габриэль, слушая ее, внезапно вспомнил Рим – как он стоял рядом с Шимоном Познером и смотрел на развалины посольства. И подумал: случайно ли присутствие Дины на борту «Верности», или же Шамрон намеренно поместил ее туда, как живое напоминание о том, сколь важно, чтобы он, Габриэль, выполнил свой долг?

– Первым полицейским, прибывшим на место происшествия, стало плохо от вида крови и запаха горелой плоти. Они упали на улице на колени, и их стало рвать. А я лежала и ждала, чтобы кто-то помог мне, и тут на меня стала капать кровь. Я посмотрела вверх и увидела кровь и куски мяса, висевшие на ветвях персидской сирени. Над Дизенгофф-стрит в то утро шел кровавый дождь. Потом приехали раввины из Хевра Кадиша. Они руками собрали самые крупные куски тел и те, что висели на деревьях. Затем щипцами стали собирать маленькие. Я видела, как раввины щипцами собрали остатки моей матери и двух сестер и положили в пластиковый мешок. Это мы и похоронили. Куски. Остатки.

Она обхватила руками ноги и притянула колени к подбородку. Габриэль сел с ней рядом на диван и уставился на экран, чтобы ничего не пропустить. Он протянул к Дине руку. Она взяла ее, и слеза покатилась у нее по щеке.

– Я винила себя. Если бы я знала, что приятный юноша на самом деле был Абделем Рахимом аль-Сауви, членом бригад ХАМАСа Иззедин аль-Квассам, я смогла бы предупредить их. Если бы я знала, что брат Абделя был убит в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году в перестрелке с израильскими солдатами, я бы поняла, зачем он ехал на автобусе номер пять в Северный Тель-Авив с сумкой. И я решила бороться с ними не с помощью револьвера, а с помощью моих мозгов. Я дала себе слово, что когда в следующий раз увижу одного из них, я буду знать, что надо делать, и сумею предупредить людей, прежде чем станет поздно. Поэтому я добровольно пошла работать в Службу. Поэтому я сумела установить связь между тем, что произошло в Риме, и Бейт-Сайедом. Я знаю их лучше, чем они знают себя.

Скатилась еще одна слеза. На этот раз Габриэль вытер ее.

– Почему они убили мою мать и сестер, Габриэль? Из-за того, что мы украли их землю? Из-за того, что мы – оккупанты? Нет, из-за того, что мы хотели мира. И если я ненавижу их, – ты простишь мне мои преступления. Я – Дина Сарид, выжившая, чтобы мстить. Я – шестой миллион. И если Халед сегодня ночью тут появится, не смей пропускать его на автобус.


Лев предложил ему воспользоваться конспиративной квартирой в Иерусалиме. Шамрон вежливо отклонил это предложение. Вместо этого он велел Тамаре найти раскладушку в чулане и попросил Гилу прислать чемодан с чистыми вещами и бритвенным прибором. Он, как и Габриэль, мало спал на прошлой неделе. В иные ночи он часами шагал по коридору или сидел на улице и курил с охранниками ШАБАКа. По большей части он лежал на складной кровати, глядя на светящийся красным циферблат электронных часов на его письменном столе и считая минуты, оставшиеся до годовщины уничтожения Бейт-Сайеда. Часы ничегонеделания он заполнял воспоминаниями о прошедших операциях. Ждать. Вечно ждать. Некоторых офицеров это ожидание доводило до сумасшествия. А для Шамрона это было наркотиком сродни первым волнениям сильной любви. Внезапный жар, неожиданный холод, посасывание в желудке – за годы он перенес это бесчисленное множество раз. В глухих проулках Дамаска и Каира, на мощеных улицах Европы и в заброшенном предместье Буэнос-Айреса, где он ждал Адольфа Эйхмана, режиссера холокоста, чтобы тот вышел из автобуса и попал в руки тех, кого пытался уничтожить. «Самый подходящий конец», – подумал Шамрон. Последняя ночь бдения. Последнее ожидание телефонного звонка. Когда он наконец раздался, резкий электронный звонок прозвучал музыкой для его уха. Он закрыл глаза и дал телефону прозвонить вторично. Затем протянул в темноте руку и поднес к уху трубку.


Электронные цифры на телеэкране показывали двенадцать двадцать семь ночи. Формально наступала смена Иакова, но это была последняя перед установленным сроком ночь, и никто не собирался спать. Они все сидели в салоне на диване – Иаков в своей обычной напряженной позе, Дина в позе медитации и Габриэль с таким видом, будто ждал известия о смерти. На бульваре Сен-Реми в эту ночь было тихо. Пара, прошедшая мимо двери в двенадцать двадцать девять, была первой, появившейся на экране почти за пятнадцать минут. Габриэль взглянул на Дину, а та смотрела на экран.

– Вы видели это?

– Я видел.

Габриэль встал и подошел к консоли. Он вынул из видеомагнитофона кассету и вставил на ее место новую ленту. Затем поставил кассету на деку воспроизведения и прокрутил ленту. Дина в это время смотрела через его плечо, и он нажал на кнопку «Воспроизведение». Появилась снова та пара и прошла мимо двери, даже не взглянув на нее.

Габриэль нажал на «Стоп».

– Посмотри, как он поставил девушку справа, в сторону мостовой. Он использует ее как щит. И посмотри на его правую руку. Она в кармане девушки – в точности, как это делал Сабри.

Прокрутить. Воспроизведение. Стоп.

– Бог ты мой, – сказал Габриэль, – он же ходит совсем как отец.

– Вы уверены?

Габриэль подошел к радиоприемнику и вызвал наблюдателя у Дворца правосудия.

– Ты видел эту пару, что только что прошла мимо здания?

– Угу.

– Где они сейчас?

– Подождите. – Тишина, пока Ayin менял позицию. – Идут по улице к садам.

– Можешь за ними последовать?

– Здесь очень тихо. Я бы не советовал.

– Черт подери.

– Минутку.

– В чем дело?

– Постойте-ка.

– Да что там происходит?

– Они поворачивают обратно.

– Ты уверен?

– Безусловно. Они возвращаются.

Габриэль перевел взгляд на экран телевизора, как раз когда та пара снова появилась на нем, – только теперь они шли в обратном направлении. И снова женщина шла ближе к мостовой, и снова рука мужчины была в заднем кармане ее джинсов. Они остановились у двери дома номер 56. Мужчина вынул из своего кармана ключ.

## Глава 19


Суррей, Англия

В Стратфордской клинике часы показывали десять вечера, когда Амира Ассаф вышла из лифта и пошла по коридору четвертого этажа. Завернув за первый угол, она увидела охранника, сидевшего на стуле возле палаты мисс Мартинсон. Он поднял глаза на приближавшуюся Амиру и закрыл книгу, которую читал.

– Я хочу убедиться, что ей удобно спать, – сказала Амира.

Охранник кивнул и поднялся на ноги. Просьба Амиры его не удивила. Она в последний месяц каждый вечер в это время заходила в палату.

Она открыла дверь и вошла в палату. Охранник вошел следом и закрыл за собой дверь. Мягко светила лампа – свет ее был максимально приглушен. Амира подошла к кровати и посмотрела на спящую. Мисс Мартинсон крепко спала. Неудивительно – ведь Амира дала ей в два раза больше обычной дозы успокоительного. Она проспит еще несколько часов.

Амира поправила одеяла, затем открыла верхний ящик ночного столика. Револьвер лежал на том же месте, где она положила его, пока мисс Мартинсон была в солярии. Амира схватила револьвер, повернулась и нацелилась на грудь охранника. Он молниеносно сунул руку в куртку. Но прежде чем его рука появилась из кармана, Амира дважды выстрелила двойным прицелом натренированного киллера. Оба выстрела попали в верхнюю половину груди. Охранник рухнул на спину. Амира встала над ним и еще дважды выстрелила.


Она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы подавить сильный приступ тошноты, подступившей к горлу. Затем подошла к телефону и набрала номер работавших в больнице интернов.

– Будьте добры, попросите Хамида прийти в палату мисс Мартинсон. Тут надо забрать белье до того, как уедет грузовик.

Она положила трубку, затем взяла мертвеца за руки и потащила в ванную. На ковре остались пятна крови. Амиру это не волновало. В ее намерения не входило скрыть преступление, а лишь отсрочить на несколько часов его обнаружение.

Раздался стук в дверь.

– Да?

– Это Хамид.

Она отперла дверь и впустила его. Хамид ввез тележку для грязного белья.

– Ты в порядке?

Амира кивнула. Хамид подкатил тележку к кровати, а Амира сбросила одеяла и простыни. Мисс Мартинсон, истощавшая, вся в шрамах, лежала не шевелясь. Хамид подвел руки ей под спину, Амира взяла за ноги, и совместными усилиями они осторожно опустили ее на тележку. Амира набросала на нее простыней.

Она вышла в коридор, чтобы удостовериться, что там никого нет, затем посмотрела на Хамида и жестом дала понять, чтобы он следовал за ней. Хамид выкатил тележку из палаты и направился к лифту. Амира закрыла дверь в палату и затем заперла своим ключом.

Она присоединилась к Хамиду у лифта и нажала на кнопку «Вызов». Ожидание, казалось, длилось вечно. Когда дверцы лифта наконец раскрылись, они втолкнули тележку в пустую кабину. Амира нажала на кнопку первого этажа, и они медленно поехали вниз.

В вестибюле первого этажа было пусто. Хамид вышел первым и повернул направо, к выходу на задний двор. Амира следовала за ним. Во дворе стоял фургон с открытыми задними дверцами и с названием местной прачечной компании на боку. Водитель фургона лежал в куще берез в двух милях от больницы с пулей в шее.

Хамид поднял с тележки груду простынь для стирки и осторожно положил в глубь фургона, затем закрыл дверцы и залез на пассажирское сиденье впереди. Амира проследила за отъездом фургона, затем вернулась в больницу и прошла к старшей сестре. Дежурила Джинджер.

– Я не слишком хорошо себя чувствую сегодня, Джинджер. Сумеешь справиться без меня?

– Без проблем, дорогуша. Тебе нужна машина?

Амира отрицательно покачала головой.

– Доберусь и на велике. Увидимся завтра вечером.

Амира прошла в раздевалку персонала. Прежде чем снять с себя форму, она спрятала револьвер в свой рюкзачок. Затем переоделась в джинсы, толстый шерстяной свитер и кожаную куртку. А через минуту уже шла по заднему двору с рюкзачком на спине.

Она села на мопед, включила мотор и понеслась со двора. Огибая старинный особняк, она взглянула вверх, на окно палаты мисс Мартинсон – мягкий свет, никакого признака беды. Она проехала по подъездной дороге и остановилась у сторожки. Дежурный пожелал ей доброй ночи и открыл ворота. Амира свернула на дорогу и переключила скорость. Десятью минутами позже она уже мчалась по шоссе А-24, направляясь на юг, к морю.

## Глава 20


Марсель

Габриэль вошел в свою каюту и закрыл дверь. Он подошел к стенному шкафу и, отбросив кусок ковра, обнажил дверцу сейфа в полу. Повращав тумблер, он поднял крышку. Внутри лежали три револьвера: «Беретта 92-ФС», специальный полицейский «Жерико 941-ПС» и «Барак СП-21». Габриэль осторожно, по очереди, вынул каждый из них и положил на койку. «Беретта» и «жерико» были девятимиллиметровыми. Магазин «беретты» вмещал пятнадцать зарядов, магазин «жерико» – шестнадцать. «Барак» – квадратный, черный и уродливый – стрелял более крупными и более убойными 45-калибровыми пулями, но делал всего восемь выстрелов.

Габриэль разобрал револьверы, начав с «беретты» и закончив «бараком». Каждый из них, похоже, был в отличном рабочем состоянии. Он снова собрал их и зарядил, затем проверил каждый на вес и устойчивость, решая, каким из них воспользоваться. Едва ли все пройдет тихо и спокойно. По всей вероятности, произойдет это на шумной улице, возможно, днем. Главное – надо быть уверенным, что Халед мертв. Для этого Габриэлю нужно мощное и надежное оружие. Он выбрал «барак» в качестве главного оружия и «беретту» – в качестве вспомогательного. Он решил также, что будет работать без глушителя. С глушителем оружие трудно прятать и слишком неудобно вытаскивать и стрелять. К тому же какой смысл в глушителе, если выстрел произойдет в присутствии толпы на улице?

Он прошел в ванную и, остановившись на минутку перед зеркалом, стал рассматривать свое лицо. Затем открыл шкафчик и вынул ножницы, бритву и баночку крема для бритья. Он подстриг бороду, оставив лишь щетину, затем сбрил ее. Но волосы у него так и остались седыми. Тут уж ничего не поделаешь.

Он сбросил одежду и быстро принял душ, затем вернулся в каюту и стал одеваться. Надел белье и носки, затем темно-синие бумажные брюки и замшевые, на каучуке, туфли. Он прикрепил радио к поясу джинсов на левом бедре, затем одну проволочку воткнул в ухо, а вторую протянул к левому запястью. Закрепив проволочки черной клейкой лентой, он надел черную рубашку с длинными рукавами. «Беретту» он засунул за пояс джинсов на спине. «Барак» можно было поместить в карман кожаной куртки. Свой переносной фонарик, маленький диск размером с одно евро, он сунул в передний карман джинсов.

Он сел в ногах койки и стал ждать. Через пять минут в дверь постучали. На часах было 2.12 ночи.


– Насколько уверены ваши эксперты?

Премьер-министр поднял глаза на видеомониторы и ждал ответа. На одном из мониторов был Лев. На втором – генеральный директор ШАБАКа Моше Ярив; на третьем – генерал Амос Шаррет, начальник АМАНа.

– Нет ни малейшего сомнения, – ответил Лев. – Человек на фотографии, которую дал нам Махмуд Арвиш, тот самый, что сию минуту вошел в многоквартирный дом в Марселе. Нам нужно теперь лишь ваше согласие, чтобы начать последнюю фазу операции.

– Вы его имеете. Отдавайте приказ на «Верность».

– Да, господин премьер-министр.

– Я полагаю, вы можете слушать радиоперехват?

– «Верность» будет поддерживать с нами связь по надежному каналу. Мы будем контролировать операцию до последней секунды.

– Переправляйте сообщения также сюда, – сказал премьер-министр. – Я не хочу узнавать все последним.

И он нажал кнопку на своем письменном столе – все три экрана потухли.


Мотоцикл был темно-серый с ручкой скорости, которую надо повернуть и отпустить, и пределом скорости – 160 км в час, хотя Иаков, отрепетировавший накануне пути отхода, довел скорость до 190 км. Седло в мотоцикле было сильно наклонено вперед, таким образом пассажир сидел на несколько дюймов выше водителя, что делало эту машину идеальной для убийцы, хотя проектировщики наверняка не думали об этом, когда ее разрабатывали. Мотор, как всегда, тотчас включился. Иаков направился к тому месту на набережной, где его ждал Габриэль в шлеме. Габриэль залез на пассажирское сиденье и устроился поудобнее.

– Вези меня на бульвар Сен-Реми.

– Вы уверены?

– Проедем разок мимо, – сказал он. – Я хочу посмотреть на здание.

Иаков наклонил мотоцикл влево и помчался вверх по холму.


Дом, стоявший на Корниш, был хороший, с мраморным полом в вестибюле и почти бесперебойно работавшим лифтом. Из квартир, выходивших окнами на улицу, открывался прекрасный вид на Нил. Те, что были на противоположной стороне, смотрели на огражденный стенами участок американского посольства. Это был дом для иностранцев и богатых египтян, совсем другой мир, не то что унылые дома из цементных блоков в Гелиополисе, где жил Зубаир, но полицейским в Египте мало платили, даже служившим в секретной полиции – в разведке «Мукабарат».

Зубаир пошел по лестнице. Лестница была широкая и изогнутая, медные прутья в пятнах держали на ней выцветший коврик. Квартира находилась на верхнем, десятом, этаже. Шагая вверх, Зубаир тихонько ругнулся. Две пачки сигарет «Клеопатра» в день повредили его легкие. Он трижды останавливался на площадках, чтобы перевести дыхание. На то, чтобы добраться до квартиры, у него ушло целых пять минут.

Он приложил ухо к двери – ни звука. Неудивительно. Зубаир шел за англичанином накануне вечером во время его алкогольной экскурсии по барам отелей и ночных клубов, расположенных вдоль реки. Зубаир был уверен, что англичанин все еще спит.

Он сунул руку в карман и достал ключ. У «Мукабарата» была отличная коллекция клиентов: дипломаты, диссиденты, исламисты и в особенности иностранные журналисты. Зубаир вставил ключ в замок и повернул, затем толчком открыл дверь и вошел.

В помещении было прохладно и темно – занавески плотно закрыты, защищая квартиру от раннего утреннего солнца. Зубаир много раз бывал здесь и, не зажигая света, нашел дорогу в спальню. Киннелл спал под мокрыми от пота простынями. В душном воздухе висел сильный запах виски. Зубаир достал револьвер и, медленно пересекая комнату, подошел к изножью кровати. Сделав два-три шага, он почувствовал под правой ногой что-то небольшое и твердое. И не успел поднять ногу, как под ее тяжестью что-то с резким звуком треснуло. В глубокой тишине комнаты это прозвучало так, будто сломалась ветка. Зубаир посмотрел вниз и увидел, что наступил на часы Киннелла. Англичанин, хоть и был пьян, сел в постели. «Вот дерьмо», – подумал Зубаир. Он не был профессиональным убийцей и рассчитывал убить Киннелла во сне.

– Какого черта вы тут делаете?

– Принес весть от нашего общего друга, – спокойно произнес Зубаир.

– Я больше не желаю иметь с ним дело.

– Он разделяет это чувство.

– В таком случае что, ради всего святого, вы делаете в моей квартире?

Зубаир поднял пистолет. А через минуту вышел из квартиры и пошел вниз по лестнице. На половине спуска он уже дышал как марафонец и был весь в поту. Он остановился, прислонившись к балюстраде. Чертовы «Клеопатры». Если он скоро не бросит курить, эти сигареты его в могилу сведут.

* * *

Марсель, 5.22 утра. Дверь многоквартирного дома распахивается. На улицу выходит человек. Сигнал тревоги Дины услышан в Оперативном центре на бульваре Царя Саула и в Иерусалиме Шамроном и премьер-министром. Услышан он и на грязной эспланаде, идущей вдоль дворов Бельзанс, где на краю вонючего фонтана сидят Габриэль и Иаков в окружении наркоманов и иммигрантов, которым негде ночевать.

– Кто это? – спросил Габриэль.

– Девица, – говорит Дина и быстро добавляет: – Девушка Халеда.

– В каком направлении она пошла?

– На север, в направлении площади Префектуры.

За этим следует несколько минут мертвой тишины. В Иерусалиме Шамрон шагает по ковру перед письменным столом премьер-министра и, нервничая, ждет, что предпримет Габриэль.

– Ничего не предпринимай, – шепчет он. – Если она заметит сыщика, то предупредит Халеда, и ты потеряешь его. Дай ей уйти.

Проходит больше десяти секунд, прежде чем раздается голос Габриэля.

– Это слишком рискованно, – шепотом произносит он. – Дадим ей уйти.


В Рамалле совещание окончилось на заре. Ясир Арафат был в отличном настроении. Присутствующим он казался немного похожим на Арафата былых времен – Арафата, который мог проспорить по идеологическим и стратегическим вопросам всю ночь со своими ближайшими товарищами, а потом отправиться на встречу с главой государства. Его соратники стали выходить из комнаты, и Арафат жестом велел Махмуду Арвишу остаться.

– Началось, – сказал Арафат. – Теперь мы можем лишь надеяться, что Аллах благословил священную затею Халеда.

– Это и твоя затея, Абу Амар.

– Верно, – сказал Арафат, – и она не была бы возможна без тебя, Махмуд.

Арвиш предусмотрительно кивнул. Арафат продолжал смотреть на него в упор.

– Ты хорошо сыграл свою роль, – сказал Арафат. – То, как ты умно обманул израильтян, почти может служить оправданием предательства меня и остального палестинского народа. Меня так и подмывает простить твое преступление, но я не могу.

Арвиш почувствовал, как у него все сжалось внутри. Арафат улыбнулся:

– Неужели ты действительно думал, что твое предательство будет когда-либо прощено?

– Моя жена, – пробормотал Арвиш. – Евреи заставили меня…

Арафат повел рукой, отметая его слова.

– Ты говоришь как ребенок, Махмуд. Не увеличивай своего унижения, прося пощады.

В этот момент дверь распахнулась и в комнату вошли двое сотрудников безопасности в форме, с ружьями наготове. Арвиш попытался вытащить из кобуры пистолет, но прикладом ружья его ударили по почке, и от ослепляющей боли он рухнул на пол.

– Ты умрешь сегодня, как коллаборационист, – сказал Арафат. – Собачьей смертью.

Сотрудники безопасности подняли Арвиша на ноги и, вытащив его из комнаты, спустили вниз по лестнице. Арафат подошел к окну и посмотрел вниз, во двор, где появились Арвиш и сотрудники безопасности. Новый удар прикладом по почкам заставил Арвиша вторично упасть. Потом по нему открыли огонь. Медленно и ритмично начали обстрел с ног и пошли вверх по телу. По «Мукате» эхом разносились хлопки «Калашниковых» и крики умирающего предателя. Для Арафата это были самые приятные звуки – звуки революции. Звуки отмщения.

Когда крики прекратились, был произведен последний выстрел – в голову. Арафат опустил ставню. С одним врагом покончено. Скоро и другого постигнет такая же участь. Он выключил лампу и сел в темноте ждать следующей новейшей информации.

## Глава 21


Марсель

Потом, когда все будет уже позади, Дина станет тщетно выискивать символ в том, что Халед выбрал именно это время для своего появления. Что же до слов, какими она сообщила эту новость командам, – она их не помнила, но они были навечно запечатлены на аудиоленте: «Это он. Он на улице. Направляется на юг – к парку». Все, кто слышал призыв Дины к действию, были поражены его краткостью и отсутствием эмоций. Она произнесла это так спокойно, что Шамрон не сразу понял, какое произошло событие. Только услышав рев мотоцикла Иакова и учащенное дыхание Габриэля, он уразумел, что Халед вот-вот получит по заслугам.

Через пять секунд после того, как Иаков и Габриэль услышали голос Дины, они уже надели шлемы и помчались на восток вдоль дворов Бельзанса. На площади Префектуры Иаков сильно наклонил мотоцикл вправо и помчался через площадь ко входу на бульвар Сен-Реми. Габриэль обхватил талию Иакова левой рукой. Его правая рука в кармане куртки держала толстую рукоять «барака». Только начинало светать, и улица была еще окутана сумраком. Габриэль впервые видел Халеда – он шел по тротуару как человек, опаздывающий на важную встречу.

Мотоцикл вдруг сбавил скорость. Иакову приходилось решать – пересечь ли улицу и подъехать к Халеду сзади или оставаться на правой стороне и, развернувшись, убить Халеда. Габриэль стволом револьвера подтолкнул Иакова вправо. Он повернул рычаг, и мотоцикл рванул вперед. Габриэль не спускал глаз с Халеда. Палестинец зашагал быстрее.

В этот момент темно-серый «мерседес» вынырнул из поперечной улицы и заблокировал им путь. Иаков нажал на тормоза, чтобы избежать столкновения, и, погудев, начал махать «мерседесу», чтобы тот пропустил его. Водитель – молодой, похожий на араба мужчина – холодно посмотрел на Иакова и в наказание за его удаль стал медленно убирать машину с его дороги. К тому времени, когда Иаков снова помчался, Халед уже свернул за угол и исчез из поля зрения Габриэля.

Иаков домчался до конца улицы и свернул налево – на бульвар Андре Он. Бульвар шел резко вверх от старого порта в направлении высокой башни церкви Нотр-Дам-де-ля-Гард. Халед уже перешел через улицу и в этот момент входил в крытый переход. Габриэль с помощью компьютерной программы запомнил, куда ведут все улицы в этом районе. Он знал, что крытый переход ведет к крутой каменной лестнице под названием Монтэ-де-л'Оратуар. Халед постарался, чтобы они не могли больше пользоваться мотоциклом.

– Остановись здесь, – сказал Габриэль. – Никуда не двигайся.

Габриэль соскочил с мотоцикла и, не снимая шлема, пошел за Халедом. Проход не был освещен, и после нескольких шагов Габриэль очутился в полнейшей тьме. На другом конце прохода он снова вышел на пыльный розовый свет. Тут начиналась лестница – широкая и очень старая, с окрашенным металлическим поручнем, установленным посредине. Слева от Габриэля был оштукатуренный охровый фасад многоквартирного дома; справа – высокая каменная стена, вдоль которой росли оливковые деревья и цветущие лозы.

Лестница заворачивала влево. Повернув за угол, Габриэль снова увидел Халеда. Он находился на половине лестницы и уже бежал, перепрыгивая через ступеньки. Габриэль стал было вытаскивать «барак», но заставил себя остановиться. На верху лестницы стоял еще один многоквартирный дом. Если Габриэль промахнется, то пули наверняка попадут в дом. В шлемофоне звучали голоса: Дина спрашивала Иакова, что происходит; Иаков говорил Дине про машину, которая заблокировала им путь, и про лестницу, которая вынудила их расстаться.

«Ты его видишь?»

«Нет».

«Как давно он исчез из виду?»

«Несколько секунд назад».

«Куда пошел Халед? Почему он так далеко идет пешком? Где его охрана? Мне все это не нравится. Сейчас скажу ему, чтобы отступал».

«Оставь его в покое».

А Халед добрался до верха лестницы и исчез. Габриэль, шагая через ступеньку, выбрался наверх через десять секунд после Халеда. Перед ним был V-образный перекресток двух улиц. Одна из них – та, что справа от Габриэля, – шла вверх по холму, прямо ко входу в церковь. На ней не было ни машин, ни прохожих. Габриэль бросился налево и окинул взглядом вторую улицу. Там тоже не было и признака Халеда – лишь пара красных хвостовых огней быстро исчезала вдали.


– Извините, месье. Вы не заблудились?

Габриэль повернулся и поднял козырек шлема. Она стояла на верху лестницы, молодая, не старше тридцати, коротко остриженная брюнетка, с большими карими глазами. Она заговорила с ним по-французски. Габриэль ответил на том же языке:

– Нет, я не заблудился.

– Вы, может быть, кого-то ищете?

«И почему это ты, хорошенькая женщина, заговорила с незнакомым мужчиной в мотоциклетном шлеме?» Он шагнул к ней. Она не двигалась с места, но Габриэль заметил настороженность, появившуюся в ее темных глазах.

– Нет, я никого не ищу.

– Вы уверены? А я могла бы поклясться, что вы кого-то ищете. – Она слегка склонила голову на бок. – Возможно, вы ищете свою жену.

У Габриэля словно опалило огнем затылок. Он внимательнее вгляделся в лицо женщины и понял, что уже видел ее. Это была та женщина, что шла на квартиру с Халедом. Правая рука Габриэля крепче сжала «барак».

– Ее зовут Лия, верно? И она живет в психиатрической больнице на юге Англии – по крайней мере жила. Стратфордская клиника – кажется, так она называется? Ваша жена числилась там под именем Ли Мартинсон.

Габриэль бросился к женщине и схватил ее за горло.

– Что вы с ней сделали? Где она?

– Она у нас, – прохрипела женщина, – но я не знаю, где именно.

Габриэль толкнул ее назад, к верху лестницы.

– Где она? – повторил он по-арабски. – Отвечай мне! И не говори со мной по-французски. Говори со мной на своем языке. Говори по-арабски.

– Я сказала тебе правду.

– Значит, ты можешь говорить по-арабски. Где же она? Отвечай мне или полетишь вниз.

Он толкнул ее чуть ближе к краю. Она завела руку назад, пытаясь нащупать перила, но там был лишь воздух. Габриэль сильно встряхнул ее.

– Если ты убьешь меня, тебе конец – тебе и твоей жене. Я – твоя единственная надежда.

– А если я поступлю так, как ты говоришь?

– То спасешь ей жизнь.

– А что будет с моей жизнью?

Она промолчала.

– Вели остальным в твоей команде отступить. Вели им немедленно покинуть Марсель. Иначе мы сообщим французам, что ты здесь, и это лишь ухудшит ситуацию.

Он взглянул поверх ее плеча и увидел Иакова, медленно поднимавшегося по ступеням. Габриэль левой рукой махнул ему, показывая, чтобы он остановился. В этот момент по радио раздался голос Дины: «Отпустите ее, Габриэль. Мы найдем Лию. Не играйте на руку Халеду».

Габриэль снова посмотрел женщине в глаза.

– А если я прикажу им отступить?

– Я отвезу тебя к ней.

Габриэль снова встряхнул ее.

– Значит, ты знаешь, где она?

– Нет, просто нам скажут, куда ехать. Будем продвигаться маленькими шажками – всякий раз нам будут говорить, куда надо ехать. Если мы в определенное время не появимся в определенном месте – твоя жена умрет. Если твои агенты попытаются следовать за нами – твоя жена умрет. Если ты убьешь меня – твоя жена умрет. Если же ты в точности выполнишь все, что мы скажем, – она останется жива.

– А со мной что будет?

– Разве она достаточно не настрадалась? Спаси свою жену, Аллон. Пойдем со мной и делай то, что я скажу. Это твой единственный шанс.

Он посмотрел вниз и увидел, что Иаков отрицательно качает головой. А Дина шептала ему в ухо: «Пожалуйста, Габриэль, скажите ей „нет“».

Он посмотрел женщине в глаза. Шамрон научил его читать чужие чувства, отличать правду от обмана, и в темных глазах девицы Халеда он увидел лишь неистребимую убежденность фанатички, веру в то, что пережитые страдания оправдывают любую акцию, какой бы жестокой она ни была. Он заметил также непрочность ее спокойствия. Эта женщина была натренирована, а не просто обучена. Натренированность делала ее стоящим противником, а фанатизм делал уязвимой.

Правда ли, что Лия действительно у них? У Габриэля не было оснований в этом сомневаться. Халед уничтожил посольство в центре Рима. Уж конечно, он мог похитить больную женщину из английской психиатрической больницы. Бросить Лию сейчас, после того как она столько выстрадала, было немыслимо. Быть может, она умрет. Быть может, они оба умрут. Быть может, им посчастливится и Халед разрешит им умереть вместе.

Хорошо он все разыграл, этот Халед. Он вовсе не собирался убивать Габриэля в Венеции. Миланское досье было лишь первым ходом в сложном замысле вытащить Габриэля сюда, на это место в Марселе, и наметить для него путь, по которому он не может не пойти. Преданность жене подталкивала его. Габриэль оттянул женщину от края лестницы и разжал пальцы на ее горле.

– Отбой, – произнес Габриэль в микрофончик на запястье. – Уезжайте из Марселя.

Иаков отрицательно покачал головой, и Габриэль рявкнул:

– Делай, как я говорю!

От церкви вниз по холму спускалась машина. Это был «мерседес», перегородивший им дорогу несколько минут тому назад на бульваре Сен-Реми. Машина остановилась перед ними. Женщина открыла заднюю дверцу и села в машину. Габриэль в последний раз посмотрел на Иакова и залез в машину следом за ней.

* * *

– Он вне связи, – сказал Лев. – Его радио не работает уже пять минут.

«Его маячок, – подумал Шамрон, – лежит в марсельском водостоке». Габриэль исчез с их экранов. Столько времени они строили планы, столько времени готовились, а Халед побил их, применив старейшую хитрость арабов – выкрав его.

– Это правда насчет Лии? – спросил Шамрон.

– Резидентура в Лондоне несколько раз звонила охранявшему ее офицеру. До сих пор им не удалось связаться с ним.

– Значит, они захватили ее, – сказал Шамрон. – И я подозреваю, что где-то в Стратфордской клинике у нас есть мертвый охранник.

– Если все это правда, в ближайшие минуты в Англии разразится серьезный скандал. – На взгляд Шамрона, голос Льва звучал слишком спокойно, но Лев всегда высоко ценил умение контролировать себя. – Нам необходимо добраться до наших друзей в английской разведке и в министерстве внутренних дел, чтобы они как можно дольше не поднимали шума. Нам нужно также поставить в известность министерство иностранных дел. Послу придется серьезно постараться придержать руки.

– Согласен, – сказал Шамрон, – но, боюсь, мы должны прежде кое-что сделать.

Он посмотрел на свои часы. Было 7.28 утра по местному времени, 6.28 во Франции – оставалось двенадцать часов до годовщины эвакуации Бейт-Сайеда.


– Но не можем же мы оставить его здесь, – сказала Дина.

– А его уже нет здесь, – возразил Иаков. – Он уехал. И решение поехать с ней принял он сам. Он приказал нам эвакуироваться, как приказал и Тель-Авив. У нас нет выбора. Мы уезжаем.

– Но должны же мы что-то сделать, чтобы помочь ему.

– Едва ли ты сможешь чем-то помочь ему, если будешь сидеть во французской тюрьме.

Иаков поднес к губам свой микрофончик на запястье и приказал командам айинов уходить. Дина нехотя сошла на пристань и отвязала швартовы. Отвязав последний, она вернулась на «Верность» и встала на мостике рядом с Иаковом, направившим яхту в канал. Когда они проходили мимо форта Святого Николая, она спустилась в салон. Там она села в отсек связи, отстучала команду доступа к «Памяти», затем установила время – шесть двенадцать утра. Через две-три секунды она услышала собственный голос: «Это он. Он на улице. Идет на юг, к парку».

Она прослушала все снова: вот Иаков и Габриэль молча садятся на мотоцикл; Иаков включает мотор и мчится прочь; звук визга шин по асфальту бульвара Сен-Реми; спокойный, лишенный эмоций голос Габриэля: «Остановись тут. Не двигайся».

Двадцатью секундами позже женский голос: «Извините, месье. Вы не заблудились?»

Стоп.

Сколько времени Халед планировал это? Не один год, подумала Дина. Он оставлял для нее ключи, и она собирала их – Бейт-Сайед, потом Буэнос-Айрес, Стамбул, потом Рим, а теперь у них в руках Габриэль. Они убьют его, и виновата в этом она.

Она нажала на кнопку «Воспроизведение» и снова прослушала перебранку Габриэля с палестинкой, затем взяла подсоединенный к сателлиту телефон и по надежной линии позвонила на бульвар Царя Саула.

– Мне нужна идентификация голоса.

– У вас есть запись?

– Да.

– Качество?

Дина объяснила, в каких условиях была сделана запись.

– Прокрутите, пожалуйста, запись.

Она нажала на кнопку «Воспроизведение».

«Если мы в определенное время не появимся в определенном месте – твоя жена умрет. Если твои агенты попытаются следовать за нами – твоя жена умрет. Если ты убьешь меня – твоя жена умрет. Если же ты в точности выполнишь все, что мы скажем, – она останется жива».

Стоп.

– Подождите, пожалуйста.

И двумя минутами позже:

– В наших файлах такого голоса нет.


Мартино в последний раз встретился с Абу Саддиком на бульваре д'Атэн, у широких ступеней, что вели к вокзалу Сен-Шарль. Абу Саддик был в западноевропейской одежде: отутюженные габардиновые брюки и наглаженная рубашка из хлопка. Он сообщил Мартино, что из порта на большой скорости только что отплыло судно.

– Как его название?

Абу Саддик ответил.

– «Верность», – повторил Мартино. – Интересное выбрано название.

Он повернулся и пошел вверх по ступеням – Абу Саддик шел рядом.

– Шахидам дан последний приказ, – сказал Абу Саддик. – Они, как предусмотрено, направляются к своей цели. Теперь уже ничто не может остановить их.

– А ты?

– Дневным паромом в Алжир.

Они дошли до верха лестницы. Вокзал был бурый и уродливый и нуждался в серьезном ремонте.

– Должен сказать, – произнес Абу Саддик, – я не буду скучать по этому месту.

– Отправляйся в Алжир и закопайся поглубже. Мы вернем тебя на Западный Берег, когда будет безопасно.

– После сегодняшнего дня… – Он передернул плечами. – Никогда уже не будет безопасно.

Мартино пожал Абу Саддику руку.

– Maa-salaamah.

– As-salaam alaykum, брат Халед.

Абу Саддик повернулся и пошел вниз по ступеням. А Мартино вошел в вокзал и остановился перед расписанием отправления поездов. Скорый поезд отправлялся в Париж в 8.15 с пути «Ф». Мартино пересек вокзал и вышел на платформу. Он прошел вдоль поезда до своего вагона и залез в него.

Прежде чем занять свое место, он прошел в туалет и долго стоял перед зеркалом, рассматривая свое отражение. Пиджак от Ива Сен-Лорана, темно-синяя рубашка на пуговицах, дизайнерские очки – словом, Поль Мартино, благородного вида француз, известный археолог. Но не сегодня. Сегодня Мартино был Халедом, сыном Сабри, внуком Шейха Асада. Халедом – мстителем за прошлые злодеяния, мечом Палестины.

«Шахидам дан последний приказ. Теперь уже ничто не может остановить их».

И еще один был отдан приказ. Тот, кто встретит вечером Абу Саддика в Алжире, убьет его. Мартино научился на ошибках предков. Он никогда не допустит, чтобы арабский предатель погубил его.

Минуту спустя он уже сидел в вагоне первого класса – поезд выехал со станции и помчался на север сквозь мусульманские трущобы Марселя. До Парижа было 539 миль, но высокоскоростной поезд покроет это расстояние немногим более, чем за три часа. «Чудо западной техники и французской изобретательности», – подумал Халед. Затем закрыл глаза и скоро уснул.

## Глава 22


Мартиг, Франция

Дом находился в арабском рабочем квартале на южной окраине города. У него была красная черепичная крыша, потрескавшиеся оштукатуренные стены и заросший травой палисадник, на котором валялись ломаные игрушки наиболее распространенных цветов. Габриэль, когда его втолкнули в разбитую входную дверь, ожидал увидеть некое семейство. Вместо этого он обнаружил разграбленные комнаты без мебели, с голыми стенами. Его ждали двое мужчин – оба арабы, оба в отличной физической форме. У одного в руках был полиэтиленовый пакет с маркой дешевого универмага, популярного у французской бедноты. Другой размахивал ржавой клюшкой для гольфа.

– Раздевайся.

Женщина произнесла это по-арабски. Габриэль стоял не шевелясь, свесив руки вдоль швов на брюках, как солдат по стойке «смирно». Женщина повторила приказ, на этот раз подчеркнуто громко. Поскольку Габриэль никак не реагировал, тот, что сидел за рулем «мерседеса», изо всей силы закатил ему затрещину.

Габриэль снял пиджак и черный пуловер. Радио и пистолетов у него уже не было: женщина отобрала их, когда они еще были в Марселе. Она оглядела шрамы на его груди и спине и приказала ему снять остальную одежду.

– А как насчет вашей мусульманской скромности?

За такую дерзость он получил второй удар по лицу – на этот раз обратной стороной ладони. Габриэль, чувствуя, как закружилась голова, вынул ноги из туфель и сбросил носки. Потом расстегнул джинсы и спустил их на голые ноги. Через секунду он стоял перед четырьмя арабами в шортах. Женщина протянула руку и оттянула резинку.

– Это тоже, – сказала она. – Снимай.

Его нагота позабавила их. Мужчины прокомментировали его пенис, а женщина совершила несколько обходов вокруг него, оценивая его тело, словно он был статуей на пьедестале. Габриэль подумал, что, наверное, он для них своего рода легенда, зверь, появлявшийся среди ночи и убивавший молодых воинов. «Вы только посмотрите на него, – казалось, говорили их глаза. – Он такой маленький, такой обыкновенный. Как же он мог убить столько наших братьев?»

Женщина буркнула что-то по-арабски, чего Габриэль не разобрал. Трое мужчин, вооружившись ножами и ножницами, взялись за его сброшенную одежду и изрезали ее в клочья. Ни один шов, ни одна подшивка, ни один ворот не избежали их резни. Одному Богу известно, что они искали. Второй радиомаяк? Спрятанный радиопередатчик? Какое-то дьявольское изобретение евреев, которое позволит ему, выбрав время и место, умертвить их всех, а самому бежать? Какое-то время женщина с самым серьезным видом наблюдала этот идиотизм, потом посмотрела на Габриэля. Дважды она снова обошла его голое тело, задумчиво прижав маленькую руку к губам. И всякий раз, как она проходила перед Габриэлем, он смотрел ей в глаза. В ее взгляде было что-то клиническое, это был взгляд профессионала и аналитика. Он чуть ли не ожидал, что она сейчас вытащит диктофон и начнет диктовать свой диагноз: «Шрам со вздутиями в квадрате верхней левой груди – след пули, выпущенной в него Тариком аль-Хурани, да восславит Аллах его доблестное имя. На большей части спины шрамы, похожие на наждачную бумагу. Происхождение шрамов неизвестно».

Обыск его одежды не дал ничего, кроме груды изрезанной хлопчатобумажной ткани. Один из арабов собрал обрезки и бросил их на каминную решетку, затем облил керосином и поджег. Когда одежда Габриэля превратилась в пепел, они снова окружили его: женщина стояла впереди, двое арабов встали по бокам, а тот, что был шофером, – сзади. Араб, стоявший справа, лениво помахивал клюшкой для гольфа.

Для подобных ситуаций существовал ритуал. И Габриэль знал, что в него входило избиение. Начала женщина с церемониального удара по лицу. Затем она отступила и предоставила право мужчинам. Хорошо рассчитанный удар по коленям клюшкой для гольфа свалил его на пол. А там началось и настоящее избиение – град пинков и ударов, нацеленных, казалось, на каждую частицу его тела. Габриэль сдержал крики. Он не хотел дать им почувствовать удовлетворение, как и не хотел заставить их изменить планы, подняв по тревоге соседей – хотя в этой части города никто не попытается вмешаться, увидев, что трое мужчин избивают до полусмерти еврея. Все кончилось так же внезапно, как и началось. В ретроспекте все выглядело не так уж и страшно – ему пришлось пережить кое-что и похуже от рук Шамрона и его головорезов в Академии. Эти по крайней мере не слишком поработали над его лицом – это дало Габриэлю основание считать, что он должен выглядеть презентабельно.

Его оставили в покое, когда он лежал на правом боку, защищая руками гениталии и подобрав колени к груди. Он чувствовал на губах кровь, и левое плечо одеревенело от того, что самый крупный из трех арабов несколько раз пинал его ногой. Женщина швырнула ему на лицо полиэтиленовый пакет и велела одеваться. Он попытался сдвинуться с места, но не смог ни перекатиться на другой бок, ни сесть, ни поднять руки. Наконец один из арабов схватил его за левую руку и заставил сесть. Раненое плечо дало себя знать, и Габриэль впервые застонал от боли. Это, как и его нагота, вызвало смех.

Ему помогли одеться. Арабы явно ожидали, что к ним попадет более крупный мужчина. Неоново-желтая рубашка с надписью «Марсель!» поперек груди была ему велика. Белые брюки слишком широки в талии и слишком длинны. Дешевые кожаные шлепанцы едва держались на ногах.

– Можешь встать? – спросила женщина.

– Нет.

– Если мы сейчас же не выедем, то опоздаем на твой следующий контрольный пункт. А если ты опоздаешь на следующий контрольный пункт, ты знаешь, что произойдет с твоей женой.

Перекатившись так, чтобы встать на четвереньки, Габриэль после двух неудавшихся попыток сумел подняться. Женщина пихнула его между лопаток, и он, спотыкаясь, двинулся к двери. Он подумал о Лие и о том, где она сейчас? Упакована в спальный мешок? Заперта в багажнике машины? Заколочена в деревянном ящике? Понимает ли она, что с ней происходит, или – благодарение Богу – считает, что это еще один из эпизодов бесконечно терзающего ее кошмара? Это ради Лии он держится стоя и ради Лии ставит одну ногу перед другой.

Трое мужчин остались в доме. Женщина шла на полшага позади Габриэля, перекинув через плечо кожаную сумку. Она снова подтолкнула его – на этот раз к «мерседесу». Он прошел, спотыкаясь, через пыльный палисадник, где валялись игрушки. Перевернутые машинки, ржавая пожарная машина, кукла без рук и солдатик без головы – Габриэлю все это казалось следствием одной из искусно сооруженных бомб Халеда. Он инстинктивно подошел к машине со стороны пассажира.

– Нет, – сказала женщина. – Машину поведешь ты.

– Я не в состоянии.

– Но ты должен, – сказала она. – Иначе мы опоздаем, и твоя жена умрет.

Габриэль нехотя сел за руль. Женщина села рядом с ним. Закрыв дверцу, она сунула руку в сумку и, вытащив оттуда «Танфольджо ТА-90», направила его в Габриэля.

– Я понимаю, что ты можешь в любую минуту отобрать его у меня, – улыбнулась она. – Если ты так поступишь, тебе от этого не станет лучше. Уверяю тебя, я не знаю, где находится твоя жена, как не знаю и нашего конечного пункта. Мы вместе совершаем это путешествие – ты и я. Мы с тобой партнеры в этом предприятии.

– Как благородно с твоей стороны.

Она ударила его пистолетом по щеке.

– Осторожней, – сказал он, – эта штука может выстрелить.

– Ты хорошо знаешь Францию, да? Ты здесь работал. Ты убил здесь много палестинцев.

Габриэль молчал, и она ударила его вторично.

– Отвечай же! Ты работал здесь, да?

– Да.

– Ты убивал здесь палестинцев, да?

Он кивнул.

– Тебе стыдно? Скажи громко.

– Да, – сказал он. – Я убивал здесь палестинцев. Я убил здесь Сабри.

– Так что ты хорошо знаешь дороги Франции. Тебе не нужно тратить время на консультации с картой. Это хорошо, потому что у нас немного времени. – Она дала ему ключи. – Поезжай в Ним. У тебя на это час.

– Но это же по крайней мере в ста километрах отсюда.

– Вот я и предлагаю тебе прекратить разговоры и вести машину.


Он поехал через Арль. Рона, серебристо-голубая, вся в водоворотах, текла под ними. Переехав через реку, Габриэль нажал на акселератор и приступил к последнему броску на Ним. Погода была как назло великолепная: ярко-синее небо без облаков, в полях цветут лаванда и подсолнечники, холмы купаются в таком ясном свете, что Габриэль на расстоянии двадцати миль видел абрис скал и провалы в них.

Женщина спокойно сидела, скрестив щиколотки, на коленях у нее лежал пистолет. Габриэль недоумевал, почему Халед выбрал именно ее сопровождать его на смерть. Потому что ее молодость и красота так резко контрастировали с изувеченной Лией? Или это было своеобразным оскорблением по-арабски? Хотел ли Халед еще больше унизить Габриэля тем, что ему отдавала приказы красивая молодая женщина? Чем бы ни был мотивирован поступок Халеда, она была хорошо натренирована. Габриэль убедился в этом при их первой встрече в Марселе и снова – в доме в Мартиге, да видел это и сейчас по ее мускулистым рукам и плечам и по тому, как она держала револьвер. Но больше всего его заинтриговали ее руки. У нее были коротко обрезанные грязные ногти гончара или человека, работающего на воздухе.

Она снова – без предупреждения – ударила его. Машину занесло, и Габриэлю пришлось потрудиться, чтобы снова совладать с ней.

– Зачем ты это сделала?

– Ты смотрел на револьвер.

– Не смотрел.

– Ты замышляешь отобрать его у меня.

– Нет.

– Враль! Еврейский враль!

Она подняла револьвер, чтобы снова его ударить, но на этот раз Габриэль, защищаясь, поднял руку и сумел отвести удар.

– Лучше поторапливайся, – сказала она, – не то мы не приедем вовремя в Ним.

– Я делаю почти двести километров в час. Если я поеду быстрее, то убью нас обоих. В следующий раз, когда позвонит Халед, скажи ему, чтобы он дал больше времени на переезды.

– Кто?

– Халед, – повторил Габриэль. – Тот, на кого ты работаешь. Тот, кто возглавляет эту операцию.

– Я никогда не слышала про человека по имени Халед.

– Значит, я ошибся.

Она с минуту изучающе смотрела на него.

– Ты очень хорошо говоришь по-арабски. Ты вырос в долине Джезреель, правда? Недалеко от Афулы. Я слышала, там много арабов. Тех, кто отказался уехать и воспротивился высылке.

Габриэль не клюнул на это.

– Ты никогда там не была?

– В Палестине? – На миг вспыхнула улыбка. – Я видела ее издали, – сказала женщина.

«Из Ливана, – подумал Габриэль. – Она видела Палестину из Ливана».

– Если уж мы пустились в это странствие вместе, я должен знать, как тебя зовут.

– У меня нет имени. Я просто палестинка. Нет ни имени, ни лица, ни страны, ни дома. Мой чемодан – это моя страна.

– Отлично, – сказал он. – Так я буду звать тебя Палестиной.

– Это не женское имя.

– Хорошо, в любом случае я буду звать тебя Палестиной.

Она посмотрела на дорогу и кивнула:

– Можешь звать меня Палестиной.


За милю до Нима она велела ему свернуть на гравиевую парковку возле придорожной лавки, торговавшей глиняными цветочными горшками и садовыми статуями. Целых пять невыносимо долгих минут они молча ждали, пока зазвонит ее подключенный к сателлиту телефон. Когда наконец это произошло, электронный звонок показался Габриэлю сигналом пожарной тревоги. Женщина слушала, не произнося ни слова. По замкнутому выражению ее лица Габриэль не мог определить, приказывают ли ей ехать дальше или убить его. Она выключила телефон и кивнула на дорогу.

– Выезжай на автостраду.

– В каком направлении?

– На север.

– Куда мы едем?

– В Лион.

Габриэль исполнил приказ. Когда они стали приближаться к месту, где на автостраде взимают плату за проезд, женщина сунула свой «танфольджо» в сумку. Затем дала Габриэлю мелочь для расплаты. Как только они поехали дальше, револьвер был снова вынут. Она положила его к себе на колени. Ее указательный палец с коротким грязным ногтем легко лежал на гашетке.

– Какой он?

– Кто?

– Халед, – сказал Габриэль.

– Я уже говорила тебе, что не знаю никого по имени Халед.

– Ты провела с ним ночь в Марселе.

– Я провела ночь с мужчиной, которого зовут месье Веран. Лучше следи за тем, чтобы ехать быстрее.

– Знаешь, он ведь убьет нас. Убьет обоих.

Она молчала.

– Тебе говорили, что это миссия смертника? Ты готова умереть? Ты помолилась и приготовила прощальную видеопленку для своей семьи?

– Пожалуйста, веди машину и не разговаривай больше.

– Мы – шахиды, ты и я. Мы умрем вместе – учти: по разным причинам, но вместе.

– Заткнись, пожалуйста.

«Вот оно, – подумал он, – сломалась. Халед лгал ей».

– Мы умрем сегодня вечером, – сказал он. – В семь часов. Он тебе об этом не говорил?

Снова молчание. Палец ее гладил поверхность гашетки.

– Наверное, он забыл сказать тебе, – добавил Габриэль. – Впрочем, всегда так было. За Палестину умирают бедняги малолетки – малолетки из лагерей и трущоб. А элита – она отдает приказания со своих вилл в Бейруте, Тунисе и Рамалле.

Она снова нацелила револьвер на его лицо. На этот раз он схватил его и выдернул из ее руки.

– Когда ты ударяешь меня этой штукой, мне становится трудно вести машину.

Он протянул ей револьвер. Она взяла его и положила к себе на колени.

– Мы – шахиды, Палестина. Мы приближаемся к своей гибели, и Халед направляет нас. В семь часов, Палестина. В семь часов.


По дороге между Балансом и Лионом Габриэль выбросил мысли о Лие из головы и стал думать только о своем задании. Инстинктивно он подошел к решению этой проблемы словно перед ним была картина. Он снял лакировку и размыл краски, пока не осталось ничего, кроме фрагментарных линий углем; затем начал выстраивать все снова, накладывая слой за слоем тона и воспроизводя текстуру. На данный момент он не мог определить достоверную идентификацию. Халед – художник или же всего лишь ученик в мастерской самого Старого Мастера – Ясира Арафата? Дал ли ему такой приказ Арафат, чтобы отомстить за ликвидацию его власти и авторитета, или Халед предпринял это по собственной инициативе, чтобы отомстить за смерть отца и деда? Была ли это еще одна битва в войне между двумя народами или просто проявление давно тлевшей вражды между двумя семьями – аль-Халифа и Шамроном-Аллоном? Габриэль подозревал, что это было комбинацией обеих, скрещением одинаковых нужд и целей. Два великих художника сотворили одно произведение – Тициан и Беллини, подумал Габриэль. Пиршество богов.

Правда, дата, когда картина должна быть закончена, оставалась ему не ясна. В одном он был уверен: работа заняла несколько лет и было пролито много крови. Он был введен в заблуждение, и весьма умело. Они все были введены в заблуждение. Обнаруженное в Милане досье было подброшено Халедом, чтобы заманить Габриэля на поиски. Халед оставил цепь ключей к разгадке и завел часы, не дав Габриэлю иного выбора, кроме как следовать по ним. Махмуд Арвиш, Дэвид Киннелл, Мими Феррере – все они были частью замысла. Габриэль увидел их теперь – молчащих и застывших – в виде фигур по краям беллиниевой картины, аллегоричных по своей природе, но играющих вспомогательную роль в главном замысле. А в чем этот главный замысел? Габриэль понимал, что картина не закончена. У Халеда был в запасе еще один удар – более эффектный по количеству крови и огня. И Габриэль должен был как-то в нем выжить. Он был уверен, что ключ к выживанию находится где-то на уже пройденном им пути. И сейчас, мчась на север к Лиону, он видел перед собой не автостраду, а свое задание – каждую минуту, каждое место, каждую встречу, краски, нанесенные на полотно. Он выживет, думал Габриэль, и настанет день, когда он вновь встретится с Халедом на своих условиях. И дверью к нему будет эта женщина, Палестина.


– Прижмись к краю дороги.

Габриэль поступил как было сказано. До центра Лиона оставалось лишь несколько миль. На этот раз всего через две минуты позвонил телефон.

– Выезжай на дорогу, – сказала она. – Мы едем в Шалон. Это…

– Я знаю, где Шалон. Он южнее Дижона.

Габриэль выждал, чтобы в потоке транспорта образовалось свободное место, и помчался по автостраде.

– Не могу понять – ты очень храбрый мужчина или дурак, – сказала она. – Ты же мог уйти от меня в Марселе. Мог себя спасти.

– Это моя жена, – сказал он. – И всегда будет моей женой.

– И ты готов умереть ради нее?

– Ты тоже умрешь ради нее.

– В семь часов?

– Да.

– Почему ты выбрал именно это время? Почему семь часов?

– Ты ничего не знаешь про человека, на которого работаешь, нет? Мне жаль тебя, Палестина. Ты очень глупая женщина. Твой начальник предал тебя, и расплатишься ты.

Она подняла было револьвер, чтобы ударить его, но передумала. Габриэль не сводил глаз с дороги. Дверь приоткрылась.


Они остановились заправиться к югу от Шалона. Габриэль наполнил бак и расплатился деньгами, которые дала ему женщина. Когда он снова сел за руль, она велела ему остановиться у туалетов.

– Я выйду.

– Я подожду.

Она отсутствовала всего с минуту. Габриэль включил скорость, но женщина, достав из сумки свой подключенный к сателлиту телефон, велела ему подождать трогаться с места. Было два часа пятьдесят пять минут.

– Мы поедем в Париж, – сказал он.

– В самом деле?

– Он пошлет нас по одному из двух направлений. Автострада разделяется в Боне. Если мы срежем в этом направлении, то приедем прямо в южные окраины. Или можем держаться восточного направления – из Дижона в Трою, из Трои в Реймс – и тогда приедем в город с северо-востока.

– Похоже, ты все знаешь. А ну скажи, каким путем он велит нам ехать?

Габриэль сделал вид, что подсчитывает по своим часам.

– Он захочет, чтобы мы продолжали ехать, и не захочет, чтобы мы оказались слишком рано у цели. Я ставлю на восточную дорогу. Я считаю, он пошлет нас в Трою и скажет, чтобы мы ждали там инструкций. У него будет из чего выбирать, если он пошлет нас в Трою.

Тут зазвонил телефон. Она молча послушала и отключилась.

– Возвращайся на автостраду.

– Куда мы едем?

– Просто поезжай вперед, – сказала она.


Он попросил разрешения включить радио.

– Конечно, – любезно разрешила она.

Он нажал на кнопку включения, но ничего не произошло. Легкая улыбка появилась на ее губах.

– Красиво разыграно, – сказал Габриэль.

– Благодарю.

– Зачем ты это делаешь?

– Ты, конечно, шутишь.

– Да нет, я вполне серьезен.

– Я ведь Палестина, – сказала она. – И у меня нет выбора.

– Ты ошибаешься. У тебя есть выбор.

– Я понимаю, чем ты занимаешься, – сказала она. – Ты пытаешься сломать меня своими разговорами о смерти и самоубийстве. Ты считаешь, что сможешь заставить меня изменить мои взгляды, можешь заставить меня потерять самообладание.

– Да я и мечтать о таком не могу. Слишком долго мы сражаемся друг с другом. Я знаю, что ты очень храбрая и редко теряешь самообладание. Я просто хочу знать почему, почему ты здесь? Почему не выходишь замуж и не создаешь семью? Почему не живешь своей жизнью?

Снова улыбка – на этот раз насмешливая.

– Евреи, – сказала она. – Вы считаете, что запатентовали боль. Вы считаете, что в ваших руках рынок человеческого страдания. Мой холокост так же реален, как ваш, однако же вы отрицаете мои страдания и избавляете себя от чувства вины. Вы утверждаете, что я сама наношу себе раны.

– Так расскажи мне о себе.

– Мой рассказ – это рассказ об утраченном рае. Мой рассказ – это рассказ о простом народе, которого цивилизованный мир принудил отдать свою землю, чтобы христиане могли искупить свою вину за холокост.

– Нет, нет, – сказал Габриэль. – Мне не нужна лекция пропагандиста. Я хочу услышать рассказ о тебе. Откуда ты?

– Из лагеря, – сказала она и добавила: – Из лагеря в Ливане.

Габриэль потряс головой.

– Я не спрашиваю, где ты родилась или где росла. Я спрашиваю, откуда ты.

– Из Палестины.

– Конечно, ты из Палестины. Из какой ее части?

– С севера.

– Теперь мне ясно насчет Ливана. Ты откуда с севера?

– Из Галилеи.

– Западной? Верхней?

– Из Западной Галилеи.

– Из какой деревни?

– Ее больше не существует.

– Как она называлась?

– Я не имею права…

– У нее было имя?

– Конечно, было.

– Это не Басса?

– Нет.

– Может быть, Зиб?

– Нет.

– Может быть, Сумайрийя?

Она молчала.

– Значит, это была Сумайрийя.

– Да, – сказала она. – Мои родные из Сумайрийи.

– У нас дальний путь до Парижа, Палестина. Расскажи мне о себе.

## Глава 23


Иерусалим

Когда Вараш снова собрался, все явились в кабинет премьер-министра. Сообщение Льва заняло всего минуту, поскольку почти ничего не изменилось с их последней встречи на видеоконференции. Только стрелки часов передвинулись. Сейчас в Тель-Авиве было пять часов дня и четыре часа дня – в Париже. Льву хотелось поднять тревогу.

– Можно предположить, что через три часа во Франции, по всей вероятности в Париже, произойдет крупное нападение террористов и что наш агент в центре этого нападения. Учитывая ситуацию, у нас, боюсь, нет иного выхода, кроме как сообщить об этом французам.

– А как же быть с Габриэлем и его женой? – спросил Моше Ярив из ШАБАКа. – Если французы объявят в стране тревогу, Халед вполне может использовать это в качестве предлога и убить их обоих.

– Ему не нужен никакой предлог, – сказал Шамрон. – Именно так он и собирается поступить. Лев прав. Мы должны сообщить французам. Морально – и политически – у нас нет другого выбора.

Премьер-министр с трудом передвинул в кресле свое крупное тело.

– Но я не могу сообщить им, что мы отправили команду агентов в Марсель, чтобы убить палестинского террориста.

– В этом нет необходимости, – сказал Шамрон. – Но как бы мы ни сыграли, окончание этой истории будет скверным. У нас есть соглашение с французами не действовать на их территории без предварительной консультации. Это соглашение мы все время нарушаем при молчаливом понимании со стороны наших братьев во французских спецслужбах. Но молчаливое понимание – это одно, а когда вас ловят за руку – другое.

– Так что же мне им сказать?

– Я рекомендую как можно ближе придерживаться правды. Мы сообщим им, что одного из наших агентов захватила палестинская террористическая ячейка, действующая в Марселе. Мы сообщим им, что этот агент находился в Марселе, где расследовал взрыв бомбы в нашем посольстве в Риме. Мы сообщим им, что у нас есть достоверное доказательство того, что сегодня в семь часов вечера Париж станет объектом выступления террористов. Кто знает, если французы достаточно громко объявят тревогу, это может вынудить Халеда отложить или отменить нападение.

Премьер-министр посмотрел на Льва.

– А как обстоит дело с остальной командой?

– «Верность» пересекла границу международных вод. Единственный оставшийся на французской земле – это Габриэль.

Премьер-министр нажал кнопку на своей телефонной консоли.

– Соедините меня с президентом Франции. И вызовите переводчика. Я не могу допустить недопонимания.

* * *

Президент Французской республики в этот момент встречался с канцлером Германии в пышном Парадном зале Елисейского дворца. В зал тихо вошел помощник и что-то прошептал ему на ухо. Глава Франции не мог скрыть раздражения от того, что его прерывает ненавистный ему человек.

– Это что, не может подождать?

– Он говорит, это по неотложному вопросу, связанному с безопасностью.

Президент встал и посмотрел на канцлера.

– Прошу извинить меня, канцлер!

Высокий и элегантный, в темном костюме, француз вышел вслед за своим помощником в личную приемную. Через минуту туда был переключен телефонный звонок.

– Добрый день, господин премьер-министр. Насколько я понимаю, это звонок вежливости?

– Нет, господин президент. Боюсь, я узнал о большой опасности, грозящей вашей стране.

– Я полагаю, это террористическая угроза?

– Да, именно так.

– Насколько близкая? До нее недели? Дни?

– Часы, господин президент.

– Часы? Почему же мне сообщают об этом только сейчас?

– Мы сами только что узнали об этой угрозе.

– Вам известны какие-либо оперативные подробности?

– Только время. Мы полагаем, что некая палестинская террористическая ячейка намерена нанести удар сегодня вечером, в семь часов. Целью является скорее всего Париж, но мы в этом не уверены.

– Пожалуйста, господин премьер-министр, скажите мне все, что вам известно.

Премьер-министр говорил две минуты. Когда он умолк, президент Франции сказал:

– Почему у меня сложилось впечатление, что мне рассказали только часть истории?

– Боюсь, нам только часть и известна.

– Почему вы не сказали нам, что преследовали подозреваемого на французской земле?

– Не было времени для официальной консультации, господин президент. Преследование велось по горячим следам.

– А как вы поступили с итальянцами? Вы сообщили им, что нашли подозреваемого во взрыве бомбы на итальянской земле?

– Нет, господин президент, мы ничего им не сообщали.

– Удивительно, – произнес француз. – У вас есть фотографии, которые могли бы помочь нам установить личность потенциальных террористов?

– Боюсь, что нет.

– Я полагаю, вы не захотите прислать нам фотографию вашего пропавшего агента?

– В данных обстоятельствах…

– Я так и думал, что получу от вас подобный ответ, – сказал француз. – Я отправляю к вам моего посла. Убежден, что он получит полную и откровенную информацию по этой проблеме.

– Безусловно, господин президент.

– Что-то говорит мне, что это дело будет иметь последствия, но сейчас прежде всего – главное. Я буду на связи.

– Удачи, господин президент.

Глава Франции с треском положил трубку и посмотрел на своего помощника.

– Немедленно созовите группу «Наполеон», – сказал он. – А я разберусь с канцлером.


Через двадцать минут после того, как президент Франции положил трубку, он уже сидел на своем обычном месте за столом заседаний в зале Мюрата. Вокруг него сидели члены группы «Наполеон», команды, созданной из высших чинов разведки и службы безопасности, а также кабинет министров для принятия решений при неминуемой угрозе родине. На другой стороне большого стола сидел премьер-министр. Между ним и президентом стояли роскошные медные часы с двойным циферблатом. Они показывали четыре часа тридцать пять минут.

Президент открыл совещание, пересказав вкратце то, что он только что узнал. После этого несколько минут шли жаркие дебаты, так как источник информации – израильский премьер-министр – был явно непопулярной фигурой в Париже. Тем не менее, в конце обсуждения все члены группы пришли к заключению, что угроза слишком реальна и ее нельзя игнорировать.

– Нам явно необходимо, господа, повысить уровень опасности и принять меры предосторожности, – сказал президент. – До какого уровня мы повышаем опасность?

После нападения Аль-Каиды на Всемирный торговый центр и Пентагон правительство Франции разработало цветную систему кодов четырех уровней, аналогичную той, что существует в США. В тот день указатель стоял на Оранжевом уровне, то есть втором – ниже был только Желтый. Когда указатель стоит на третьем, Красном, уровне, большие пространства французских аэротрасс автоматически закрываются и дополнительные меры предосторожности принимаются на транспорте и на французских архитектурных памятниках, таких как Лувр и Эйфелева башня. При самом высоком уровне – Малиновом – страна будет, по сути, закрыта, включая подачу воды и электроэнергии. Никто из членов группы «Наполеон» не был готов пойти на такое, исходя из предупреждения израильтян.

– Объектом атаки будут скорей всего израильтяне или евреи, – сказал министр внутренних дел. – Даже если это будет нечто вроде римского масштаба, установление Малинового уровня опасности было бы не оправдано.

– Согласен, – сказал президент. – Поднимем уровень до Красного.

Пятью минутами позже, когда заседание группы «Наполеон» было закрыто, французский министр внутренних дел, выйдя из зала Мюрата, появился перед камерами и микрофонами.

– Дамы и господа, – начал он, лицо его было мрачно, – правительство Франции получило достоверное, по его мнению, доказательство того, что этим вечером в Париже будет совершен террористический акт…


Многоквартирный дом находился на рю де Соль, в тихом северном конце Монмартра, на расстоянии нескольких улиц от толкучки туристов вокруг церкви Сакре-Кёр. Квартира была маленькая, но удобная, идеальное место на тот случай, когда дела или романтическая авантюра приводили Поля Мартино из Прованса в столицу. Приехав в Париж, он отправился в Люксембургский квартал на ленч с коллегой из Сорбонны. Затем поехал на бульвар Сен-Жермен на встречу с перспективным издателем своей книги о доримской истории древнего Прованса. В 4.45 он неторопливо прошел по тихому двору дома и попал в вестибюль. Мадам Тузэ, консьержка, высунула голову из своей двери при появлении Мартино.

– Bonjour,[30] профессор Мартино.

Мартино поцеловал ее в обе напудренные щеки и вручил букетик лилий, купленный у торговца на рю Коленкур. Мартино никогда не приходил на свою парижскую квартиру без маленького подарка мадам Тузэ.

– Это мне? – спросила она. – Не надо было, профессор.

– Ничего не могу с собой поделать.

– Вы надолго в Париж?

– Всего на одну ночь.

– Какая трагедия! Сейчас принесу вашу почту.

Она вернулась через минуту с кипой карточек и писем, перевязанной, как всегда, надушенной розовой лентой. Мартино поднялся к себе в квартиру. Он включил телевизор, перевел его на второй канал и пошел на кухню сварить себе кофе. Поверх звука бегущей воды он услышал знакомый голос министра внутренних дел Франции. Он выключил воду и спокойно прошел в гостиную. Следующие десять минут он стоял там, застыв перед телевизором.

Израильтяне решили предупредить французов. Мартино ожидал такого шага с их стороны. Он знал, что увеличение уровня опасности будет означать изменение в тактике и мерах безопасности в критических местах по всему Парижу, а это потребует небольшого изменения в его планах. Он взял телефонную трубку и набрал номер.

– Пожалуйста, измените мой заказ.

– Ваше имя?

– Доктор Поль Мартино.

– Номер билета?

Мартино назвал номер.

– В данный момент вы записаны на возвращение из Парижа в Экс-ан-Прованс завтра утром.

– Совершенно верно, но, боюсь, кое-что произошло и мне надо вернуться раньше. Могу ли я еще попасть на поезд сегодня, ранним вечером?

– Есть места на семь пятнадцать.

– В первом классе?

– Да.

– Одно место, пожалуйста.

– Вы знаете о предупреждении правительства про террор?

– Я никогда не обращаю большого внимания на подобные сообщения, – сказал Мартино. – К тому же, если мы перестанем жить, значит, террористы победили, ведь верно?

– Совершенно справедливо.

Мартино услышал стук пальцев по клавишам компьютера.

– Хорошо, доктор Мартино. Ваш заказ изменен. Ваш поезд уходит в семь пятнадцать с вокзала Гар-де-Лион.

Мартино положил трубку телефона.

## Глава 24


Труа, Франция

– Сумайрийя? Ты хочешь знать про Сумайрийю? Это был рай на земле. Эдем. Фруктовые сады и оливковые рощи. Арбузы и бананы, огурцы и пшеница. В Сумайрийе жил простой народ. Чистый. Посадки, потом сбор урожая – таким был ритм нашей жизни. Дожди и засухи. В Сумайрийе нас было восемьсот человек. У нас была мечеть. Была школа. Мы были бедны, но Аллах даровал нам все, в чем мы нуждались.

«Нет, вы только послушайте ее, – думал Габриэль, ведя машину. – Мы… Наша…» Она родилась через двадцать пять лет после того, как Сумайрийя была стерта с карт мира, а говорит о деревне так, точно прожила там всю жизнь.

– Мой дед был важным человеком, имевшим влияние среди старейшин деревни. У него было сорок дунамов земли и большое стадо овец. Он считался богачом. – Ироническая улыбка. – Быть богачом в Сумайрийе значило, что ты хоть и бедный, но не слишком.

Глаза ее потемнели. Она посмотрела на лежавший на коленях револьвер, потом на поля французов, мелькавшие за ее окошком.

– Тысяча девятьсот сорок седьмой год был началом конца моей деревни. В ноябре ООН проголосовала за раздел моей земли и половину отдала евреям. Сумайрийя, как и остальная Западная Галилея, должна была стать частью Арабского государства в Палестине. Но так, конечно, не произошло. На другой день после голосования в ООН началась война, и евреи считают теперь, что могут забрать себе всю Палестину.

«Это же арабы начали войну, – хотел сказать Габриэль, – это шейх Асад аль-Халифа, военачальник из Бейт-Сайеда, открыл шлюзы крови своим террористическим нападением на автобус, шедший из Нетаньи в Иерусалим». Но сейчас не время было препираться по поводу фактов истории. Рассказ про Сумайрийю завладел женщиной, и Габриэль не хотел разрушать чары.

Она обратила на него взгляд.

– Ты о чем-то думаешь.

– Я слушаю твой рассказ.

– Лишь частью своего мозга, – сказала она, – а другая часть думает о чем-то другом. Уж не думаешь ли ты отобрать у меня револьвер? Не планируешь ли побег?

– Никакого побега быть не может, Палестина… ни для тебя, ни для меня. Рассказывай дальше.

Она посмотрела в окошко.

– Тринадцатого мая тысяча девятьсот сорок восьмого года колонна бронемашин Хаганы выехала по прибрежной дороге из Акры. Это была операция под кодовым названием «Бен-Ами». Это было частью «Тохнит Дале». – Она взглянула на Габриэля. – Тебе известно это название – «Тохнит Дале»? План «Д»?

Габриэль кивнул и вспомнил, как Дина стояла среди развалин Бейт-Сайеда. Как давно это было? Всего месяц назад, а казалось, прошла целая жизнь.

– Объявленной целью операции «Бен-Ами» было укрепление нескольких изолированных еврейских поселений в Западной Галилее. Настоящей же целью было завоевание и аннексия. Собственно, приказы были отданы уничтожить три арабские деревни: Басса, Зиб и Сумайрийя. – Она помолчала, посмотрела, какую реакцию вызывает ее рассказ, и продолжила его: – Сумайрийя была обречена погибнуть первой из трех деревень. «Хагана» окружили деревню перед зарей и осветили ее фарами своих бронированных машин. На некоторых мужчинах были красные клетчатые кафии. Часовой в деревне увидел кафии и решил, что это не евреи нападают, а подошли арабские подкрепления. Он сделал несколько приветственных выстрелов в воздух и был немедленно скошен огнем «Хаганы». Весть о том, что в деревне евреи, переодетые под арабов, породила панику. Защитники Сумайрийи храбро сражались, но они не могли противостоять лучше вооруженной «Хагане». Через несколько минут начался исход.

Евреи хотели, чтобы мы ушли, – вздохнула она. – Они намеренно не поставили охрану в восточной части деревни, чтобы дать нам возможность уйти. У нас не было времени ни упаковать одежду, ни взять какую-либо еду. Мы просто бросились бежать. Но это не удовлетворило евреев. Они стреляли по нам, пока мы бежали по полям, которые обрабатывали не одну сотню лет. Пять поселян погибли на этих полях. А в деревню вошли саперы «Хаганы». Убегая, мы слышали позади взрывы. Евреи превращали наш рай в груду необитаемых развалин.

Крестьяне Сумайрийи вышли на дорогу и пошли на север, к Ливану. К ним вскоре присоединились жители Бассы и Зиба, а также нескольких менее крупных поселений на востоке.

– Евреи говорили нам, чтоб мы шли в Ливан, – сказала она. – Они говорили, чтоб мы переждали там несколько недель, пока не прекратятся бои, и тогда нам разрешат вернуться. Вернуться? Куда было нам возвращаться? Наши дома были уничтожены. Вот мы и шли дальше. И перешли через границу – в изгнание. В забвение. А за нашей спиной навсегда закрылись для нас ворота Палестины, чтобы мы не могли вернуться.


Реймс. Пять часов.

– Остановись, – сказала она.

Габриэль вывел «мерседес» на обочину автострады. Они сидели молча в подрагивавшей от проходящего транспорта машине. Затем зазвонил телефон. На этот раз она слушала дольше обычного. Габриэль подозревал, что ей давали последние инструкции. Не произнеся ни слова, она выключила телефон и положила его обратно в сумку.

– Куда мы едем?

– В Париж, – сказала она. – Как ты и подозревал.

– По какой дороге он хочет, чтобы я ехал?

– По «А-четыре». Знаешь такую?

– Знаю.

– Она приведет тебя…

– …на юго-восток Парижа. Я знаю, куда она приведет меня, Палестина.

И Габриэль вывел машину на автостраду. На приборной доске часы показывали 5.05. Мимо промелькнула надпись: «Париж. 145». Значит, сто сорок пять километров до Парижа. Девяносто одна миля.

– Закончи свой рассказ, Палестина.

– На чем мы остановились?

– Ливан, – сказал Габриэль. – Забвение.


– Мы разбили лагерь в горах. Стали искать еду. Мы жили на щедроты наших арабских братьев и ждали, когда откроют ворота Палестины, ждали, чтобы евреи выполнили обещания, которые они дали нам в то утро, когда мы бежали из Сумайрийи. Но в июне Бен-Гурион сказал, что беженцы не могут вернуться домой. Он сказал, что мы «пятая колонна» и нас нельзя пускать назад. Что мы будем шипом в боку нового еврейского государства. Мы поняли тогда, что никогда больше не увидим Сумайрийи. Потерянного рая.

Габриэль взглянул на часы. 5.10 вечера. Еще 80 миль до Парижа.


– Мы пошли на север, в Сидон. Провели долгое жаркое лето в палатках. Затем похолодало и полили дожди, а мы все равно жили в палатках. Мы назвали наш новый дом Айн аль-Хильве – «благоухающая весна». Тяжелее всего пришлось моему деду. В Сумайрийе он был человеком, с которым считались. Он обрабатывал поля и имел стада. Он кормил семью. А теперь его семья жила на подаяния. У него был документ на право собственности, а земли не было. У него были ключи от двери, но не было дома. В первую же зиму он заболел и умер. Он не хотел жить – жить в Ливане. Мой дед умер, когда умерла Сумайрийя.

5.25 вечера. До Парижа – 62 мили.


– Мой отец был совсем мальчиком, когда ему пришлось взвалить на себя ответственность за мать и двух сестер. Работать он не мог – ливанцы не позволяли. В школу пойти он тоже не мог – ливанцы и этого не позволяли. Ни ливанского страхования, ни ливанского здравоохранения. И уехать оттуда мы не могли – у нас не было паспортов. Мы были людьми без гражданства. Мы вообще не были людьми. Мы были никем.

5.38 вечера. До Парижа – 35 миль.


– Когда мой отец женился на девушке из Сумайрийи, остатки жителей нашей деревни собрались в Айн аль-Хильве на свадебную церемонию. Было совсем как дома, только все вокруг было другое. Вместо рая нас окружали открытые помойки и лагерные домишки из шлакобетона. Моя мать родила отцу двоих сыновей. Каждый вечер он рассказывал им про Сумайрийю, чтобы они не забыли свой настоящий дом. Он рассказал им про аль-Накба – катастрофу и заронил в них мечту об аль-Авда – возвращении. Мои братья росли, чтобы стать борцами за Палестину. Другого выбора не было. Как только они выросли настолько, чтобы держать оружие, «Фатах» начал их тренировать.

– А ты?

– Я была последним ребенком. Я родилась в тысяча девятьсот семьдесят пятом году, как раз когда в Ливане начиналась гражданская война.

5.47 вечера. До Парижа – 25 миль.


– Мы никогда не думали, что они снова к нам явятся. Да, мы потеряли всё – наши дома, нашу деревню, нашу землю, – но по крайней мере мы чувствовали себя в безопасности в Айн аль-Хильве. Евреи никогда не придут в Ливан. Верно ведь?

5.52 вечера. До Парижа – 19 миль.


– Операция «Мир для Галилеи» – вот как они это назвали. Боже мой, даже Оруэлл не мог бы придумать лучшего названия. Четвертого июня тысяча девятьсот восемьдесят второго года израильтяне вторглись в Ливан, чтобы раз и навсегда покончить с Организацией освобождения Палестины. Всем нам это казалось таким знакомым. Вооруженная колонна израильтян двигалась по дороге вдоль берега на север, только на этот раз дорога вдоль берега шла в Ливане, а не в Палестине, и солдаты принадлежали к израильским силам обороны, а не к Хагане. Мы понимали, что будет худо. Айн аль-Хильве был известен как земля «Фатах», столица палестинской диаспоры. Восьмого июня началась битва за лагерь. Израильтяне послали своих парашютистов. Наши люди сражались как львы – от одного проулка до другого, от дома до дома, отбивались из мечетей и больниц. Если кто-то из бойцов пытался сдаться, его тут же убивали. Был дан приказ: в битве за Айн аль-Хильве будем сражаться до последнего человека.

Израильтяне изменили свою тактику. С помощью авиации и артиллерии они ровняли лагерь с землей – квартал за кварталом, сектор за сектором. Затем появлялись их парашютисты и истребляли наших бойцов. Через каждые два-три часа израильтяне устраивали передышку и требовали, чтобы мы сдались. И всякий раз получали один и тот же ответ: никогда. Так продолжалось целую неделю. В первый же день боев я потеряла одного из моих братьев, а другого брата – на четвертый день. В последний день сражения израильтяне приняли мою мать за бойца, когда она вылезала из-под обломков, и застрелили ее.

Когда бои наконец прекратились, Айн аль-Хильве стал пустырем. Евреи вторично превратили мой дом в развалины. Я потеряла братьев, потеряла мать. Ты спрашиваешь, почему я тут. Я тут из-за Сумайрийи и Айн аль-Хильве. Вот что сионизм значит для меня. Я должна сражаться – иного выбора нет.

– А что было после Айн аль-Хильве? Куда ты отправилась?

Женщина отрицательно покачала головой.

– Я достаточно тебе уже рассказала, – произнесла она. – Даже слишком много.

– Я хочу услышать и остальное.

– Веди машину, – сказала она. – Почти настало время встречи с твоей женой.

Габриэль взглянул на часы: 6 часов вечера. Оставалось 10 миль до Парижа.

## Глава 25


Сен-Дени, Северный Париж

Амира Ассаф закрыла за собой дверь квартиры. Коридор – длинный серый туннель из цемента – был в полутьме, освещенный лишь то тут, то там мигающей флюоресцентной трубкой. Амира повезла кресло на колесиках к лифтам. Какая-то женщина – судя по акценту, марокканка – кричала на двоих маленьких детей. Дальше – трое африканских парней слушали американскую музыку по портативному стереоприемнику. «Вот и все, что осталось от Французской империи, – подумала она. – Несколько островов в Карибском море да склады в Сен-Дени, набитые людьми».

Она подошла к лифту и нажала на кнопку вызова, затем посмотрела вверх и увидела, что одна из кабинок идет к ней. «Слава Богу», – подумала она. Это была единственная часть пути, которая выпадала из-под ее контроля, – разболтанные старые лифты дома. Дважды за время подготовки ей пришлось спускаться двадцать три этажа пешком, потому что лифты не работали.

Звякнул звоночек, дверцы со скрипом открылись. Амира ввезла кресло в кабину, где можно было задохнуться от запаха мочи. Спускаясь вниз, она размышляла, почему бедняки писают в лифте. Когда дверцы отворились, она вытолкала кресло в вестибюль и перевела дух. Здесь было не намного лучше. Лишь очутившись на улице, на холодном свежем воздухе, она избавилась от запаха множества людей, живущих в тесноте.

В этом просторном четырехугольнике, окруженном четырьмя большими блоками домов, было что-то от деревенской площади Третьего мира – группки мужчин, разделенные по странам своего происхождения, болтали в прохладе сумерек; женщины несли пакеты из бакалеи; дети играли в футбол. Никто не обратил внимания на красивую молодую палестинку, толкавшую кресло на колесиках, в котором сидела фигура неопределенного пола и возраста.

Амире потребовалось ровно семь минут, чтобы дойти до станции метро «Сен-Дени». Это была большая станция – сочетание железнодорожной станции и метро, и в этот час из всех выходов на улицу выливались толпы. Амира вошла в зал продажи билетов и тотчас увидела двух полицейских – первый признак того, что объявлена тревога. Она следила за новостями и знала, что в метро и на железнодорожных станциях по всей стране ужесточена система безопасности. Но знали ли они про «Сен-Дени»? Искали ли они женщину-инвалида, похищенную предыдущей ночью из психиатрической больницы в Англии? Амира продолжала идти.

– Извините, мадемуазель.

Она обернулась – перед ней был служащий станции, молодой и услужливый, в хорошо отутюженной форме.

– Куда вы направляетесь?

У нее в руке были билеты – говорить надо было правду.

– На поезд, – сказала она. И добавила: – На Гар-де-Лион.

Служащий улыбнулся:

– Вон там есть лифт.

– Да, я знаю дорогу.

– Могу я вам помочь?

– Я вполне справлюсь.

– Пожалуйста, – сказал он, – разрешите помочь.

«Такое уж везение, – подумала она. – Единственный приятный служащий на всем метро, и как раз сегодня вечером он работает на станции „Сен-Дени“. Отказ от его помощи может выглядеть подозрительно». Она кивнула и протянула служащему билеты. Он провел ее через турникет, затем по заполненному людьми залу к лифту. Они в молчании спустились на железнодорожную станцию. Служащий провел Амиру на нужную платформу. На какой-то миг она испугалась, что он пробудет с ней до приезда поезда. А он пожелал ей доброго вечера и поехал наверх.

Амира посмотрела на расписание прибытия поездов. Двенадцать минут. Она бросила взгляд на свои часы, произвела подсчет. Никаких проблем. Она села на скамейку и стала ждать. Через двенадцать минут поезд прибыл на станцию и остановился. Двери с пневматическим шипением открылись. Амира встала и вкатила женщину в вагон.

## Глава 26


Париж


Где я? В поезде? И кто эта женщина? Это она работала в больнице? Я говорила доктору Эйвери, что она мне не нравится, но он меня не слушал. Слишком много времени она крутилась вокруг меня. Чересчур тщательно за мной следила. «Вам просто все не нравится, – сказал доктор Эйвери. – Ваша реакция на нее – следствие вашей болезни. Ее зовут Амира. Она очень добрая и высококвалифицированная». – «Нет, – пыталась я сказать ему, – она следит за мной. Что-то случится. Она ведь палестинка. Я вижу это по ее глазам». Почему доктор Эйвери не послушал меня? Да пыталась ли я в самом деле все это сказать ему? Я не уверена. Я ни в чем не могу быть уверена. Посмотри телевизор, Габриэль. Ракеты снова падают на Тель-Авив. Ты не думаешь, что Саддам на этот раз начинил их химикалиями? Мне неприятно сидеть в Вене, когда на Тель-Авив падают ракеты. Ешь макароны, Дани. Посмотри на него сейчас, Габриэль. Он так на тебя похож. Я чувствую себя в этом поезде, будто я в Париже, но окружают меня арабы. Куда привезла меня эта женщина? Почему ты не ешь, Габриэль? Ты хорошо себя чувствуешь? Что-то ты неважно выглядишь. Бог мой, ты же весь горишь! Ты заболел? Смотри, еще одна ракета. Господи, пожалуйста, пусть она упадет на пустой дом. Только не на дом мамы. Я хочу уйти из этого ресторана. Я хочу домой, хочу позвонить маме. Я думаю, что случилось с тем парнем, который в больнице стерег меня. Как я тут очутилась? Кто меня сюда привел? И куда этот поезд едет? Снег. Господи, до чего я ненавижу этот город, но снег делает его таким красивым. Снег очищает Вену от ее грехов. Снег падает на Вену, а ракеты сыплются на Тель-Авив. Ты сегодня вечером работаешь? Как поздно ты придешь? Извини, сама не знаю, почему я об этом спрашиваю. Вот дерьмо. Машину накрыло снегом. Помоги мне счистить снег с окон, прежде чем уйти. Удостоверься в том, что Дани хорошо пристегнут. Улицы такие скользкие. Да, я буду осторожна. Да ну же, Габриэль, поторопись. Я хочу поговорить с мамой. Я хочу услышать ее голос. Поцелуй меня последний раз, а потом повернись и уходи. Я люблю смотреть, как ты идешь, Габриэль. Ты идешь будто ангел. Мне ненавистно то, что ты делаешь для Шамрона, но все равно я тебя люблю. Вот черт, машина не заводится. Попробую еще раз. Почему ты вдруг возвращаешься, Габриэль? Куда эта женщина везет меня? Почему ты кричишь и бежишь к машине? Снова поворачиваю ключ. Тишина. Дым и огонь. Вытаскивай сначала Дани! Торопись, Габриэль. Пожалуйста, вытащи его! Я горю! Я сгораю! Куда эта женщина везет меня? Помоги мне, Габриэль. Пожалуйста, помоги.

## Глава 27


Париж

Вокзал Гар-де-Лион находится в Двенадцатом округе Парижа, на расстоянии нескольких улиц к востоку от Сены. Перед вокзалом – большая круглая площадь, а за ней пересекаются две основные магистрали – рю де Лион и бульвар Дидро. Там, в многолюдном кафе на тротуаре, популярном у приезжих, сидел в ожидании Поль Мартино. Он прикончил остатки «Кот-дю-Рон» в тонком бокале и жестом дал понять официанту, чтобы тот принес счет. Прошло пять минут, прежде чем счет появился. Мартино положил нужную сумму вместе с чаевыми и направился ко входу в вокзал.

На площади было несколько полицейских машин, и две пары полицейских стояли у входа. Мартино присоединился к небольшой группе и вошел вместе с ней в вокзал. Он уже почти дошел до зала отправления поездов, когда почувствовал, что кто-то постучал ему по плечу. Он обернулся. Это был один из полицейских, стоявших на охране у главного входа.

– Могу я посмотреть ваши документы?

Мартино достал из бумажника свое французское удостоверение личности и протянул полицейскому. Полицейский долго вглядывался в лицо Мартино, прежде чем опустить глаза на удостоверение.

– Куда вы едете?

– В Экс.

– Могу я посмотреть ваш билет?

Мартино вручил его.

– Тут указано, что вы должны завтра вернуться.

– Я сегодня изменил заказ.

– Почему?

– Мне нужно вернуться раньше. – Мартино решил продемонстрировать немного раздражения. – Послушайте, в чем дело? Какая необходимость во всех этих расспросах?

– Боюсь, что необходимо, месье Мартино. Что привело вас в Париж?

Мартино ответил: ленч с коллегой из Парижского университета, встреча с потенциальным издателем.

– Вы – писатель?

– Собственно, я археолог, но работаю сейчас над книгой.

Полицейский вернул ему удостоверение личности.

– Приятного вам вечера.

– Благодарю.

Мартино повернулся и направился к платформам. Постояв у доски отправления, он поднялся по лестнице в «Трэн блю», знаменитый ресторан над залом. Метрдотель встретил его у двери.

– У вас заказан столик?

– Собственно, у меня встреча кое с кем в баре. По-моему, она должна уже быть тут.

Метрдотель отступил. Мартино прошел в бар, а там – к столику у окна, выходящего на платформы. За столиком сидела привлекательная женщина лет сорока с седой прядью в длинных черных волосах. Она подняла глаза на Мартино. Он нагнулся и поцеловал ее в шею сбоку.

– Привет, Мими.

– Поль, – прошептала она. – Так чудесно снова тебя видеть.

## Глава 28


Париж

В двух кварталах к северу от Гар-де-Лион – рю Парро. 6.53 вечера.

– Сверни сюда, – сказала женщина. – Припаркуй машину.

– Да тут же нет места. Улица полностью забита.

– Поверь мне. Мы найдем место.

В этот момент от отеля «Лион-Бастиль» отъехала машина. Габриэль, решив не перестраиваться, въехал на ее место носом вперед. Женщина сунула «танфольджо» в сумку и повесила ее через плечо.

– Открывай багажник.

– Зачем?

– Делай, что я говорю. Взгляни на часы. У нас не так много времени.

Габриэль нажал на рычаг, высвобождающий багажник, и крышка с глухим стуком открылась. Женщина выхватила ключ из зажигания и бросила его в сумку, где уже лежали револьвер и сателлитовый телефон. Затем она открыла дверцу и вылезла из машины. Она прошла назад, к багажнику, и жестом дала понять Габриэлю, чтобы он следовал за ней. Он посмотрел вниз. Там лежал большой черный нейлоновый чемодан с колесиками и утопленной ручкой.

– Вытащи его.

– Нет.

– Если ты его не возьмешь, твоя жена умрет.

– Я не повезу бомбу на вокзал.

– Ты идешь в здание вокзала. Лучше выглядеть обычным пассажиром. Бери чемодан.

Он нагнулся и посмотрел на молнию. Заперто.

– Бери же его.

В отделении для инструментов был хромированный закрепитель шин.

– Ты что делаешь? Хочешь, чтобы твоя жена умерла?

Два резких удара, и висячий замок открыт. Габриэль открыл молнию основного отделения – свертки упаковочной бумаги. Он взялся за отделения с внешней стороны. Пусто.

– Удовлетворен? Посмотри на часы. Бери чемодан.

Габриэль вынул чемодан из багажника и поставил его на тротуар. Женщина уже пошла прочь. Он вытянул ручку и закрыл чемодан, затем зашагал следом за ней. Дойдя до угла рю де Лион, они свернули налево. Перед ними возник вокзал, построенный на небольшом возвышении.

– У меня нет билета.

– У меня есть для тебя билет.

– Куда мы направляемся? В Берлин? В Женеву? В Амстердам?

– Да иди же!

Подойдя к углу бульвара Дидро, Габриэль увидел полицейских, патрулировавших по периметру вокзала, и голубые огни, мерцавшие в потоке транспорта.

– Их предупредили, – сказал он. – Мы попадаем прямиком в атмосферу тревоги.

– Все будет отлично.

– У меня нет паспорта.

– Тебе он не потребуется.

– А что, если нас остановят?

– Он у меня. Если полицейский попросит у тебя удостоверение личности, посмотри на меня, и я его покажу.

– Это из-за тебя нас остановят.

У бульвара Дидро они подождали, пока изменятся огни светофора, затем в толпе пешеходов перешли через улицу. Чемодан был слишком легким. Он даже без звука катился по мостовой. Им следовало положить туда хотя бы одежду, чтобы у него был какой-то вес. Что, если его остановят? Что, если вскроют чемодан и обнаружат, что он набит бумагой? Что, если они осмотрят сумку Палестины и найдут «танфольджо»? «Танфольджо»… Габриэль приказал себе забыть про пустой чемодан и про револьвер в сумке у женщины. Вместо этого он стал думать о посетившем его ранее чувстве – впечатлении, что ключ к выживанию лежит где-то на уже проделанном пути.

У входа в вокзал стояло несколько полицейских и двое солдат в камуфляжной форме с автоматами через плечо. Они эпизодически останавливали пассажиров, проверяли удостоверения личности, осматривали чемоданы. Женщина просунула руку под локоть Габриэля и заставила его идти быстрее. Он почувствовал на себе взгляды полицейских, но никто не остановил их.

Они вошли в вокзал с высоким сводчатым потолком. На миг задержались у эскалатора, спускавшегося вниз, к метро. Габриэль использовал это время, чтобы оглядеться. Слева был киоск с общественными телефонами; за его спиной – лестница, которая вела в ресторан «Трэн блю». На противоположных концах платформы стояли газетные киоски. В нескольких футах вправо от него был бар, над которым висела большая черная доска отправления поездов. Как раз в этот момент показания на ней изменились. Щелканье надписей звучало в ушах Габриэля как непристойные аплодисменты Халеду за идеально сыгранный гамбит. Часы показывали 6.57.

– Ты видишь ту девушку, что говорит по первому телефону с этой стороны киоска?

– Которую?

– В джинсах, сером свитере – возможно, француженка, а возможно, арабка, как я.

– Вижу.

– Когда часы на доске отправления поездов покажут шесть пятьдесят восемь, она повесит трубку. Мы с тобой подойдем туда и займем ее место. Она минутку постоит, чтобы дать нам время дойти.

– А что, если кто-то подойдет туда первым?

– Мы с девушкой позаботимся, чтобы этого не случилось. Ты наберешь номер. Готов это сделать?

– Да.

– Не забудь номер. Если забудешь, я снова не повторю его и твоя жена умрет. Ты уверен, что готов?

– Давай же мне этот чертов номер.

Она назвала его и дала Габриэлю несколько монет, когда часы переключились на 6.58. Девушка освободила место. А Габриэль подошел, снял трубку и вложил монеты в отверстие. Он старательно набрал номер, опасаясь, что если ошибется, то не сможет снова правильно его вспомнить. Где-то зазвонил телефон. Один звонок, второй, третий…

– Не отвечают.

– Потерпи. Кто-нибудь снимет трубку.

– Было уже шесть звонков. Никто не отвечает.

– Ты уверен, что набрал верный номер? Может, ошибся? Может, твоя жена умрет, потому что ты…

– Заткни пасть! – рявкнул Габриэль.

Трубку взяли.

## Глава 29


Париж

– Добрый вечер, Габриэль.

Женский голос – невероятно знакомый.

– Или мне следует называть вас герр Клемп? Это было имя, под которым вы приходили в мой клуб, верно? И это было имя, которым вы пользовались, когда обследовали мою квартиру.

Мими Феррере. Молодая Луна.

– Где она? Где Лия?

– Недалеко.

– Где же? Я не вижу ее.

– Вы обнаружите ее через минуту.

Через минуту… Он взглянул вверх, на доску отправления. Показатели часов переместились: 6.59 вечера. Мимо прошли двое солдат. Один из них посмотрел на него. Габриэль отвернулся и понизил голос:

– Вы сказали, если я приеду, вы оставите ей жизнь. Так где же она?

– Все станет вам ясно через несколько секунд.

Этот голос – он цеплялся за него. Он возвращал его в Каир, в тот вечер, который он провел в винном баре в Замалеке. Его привело в Каир желание установить подслушку на телефон Мими, чтобы можно было слышать ее разговор с мужчиной по имени Тони и узнать номер телефона на квартире в Марселе. А не привело ли его в Каир что-то другое?

Она снова заговорила, но голос ее потонул в грохоте объявления по вокзальному радио: «Посадка на поезд номер семьсот шестьдесят пять, отправляющийся в Марсель, происходит на пути Д…» Габриэль прикрыл микрофон трубки. «Посадка на поезд номер семьсот шестьдесят пять, отправляющийся в Марсель, происходит на пути Д…» Он слышал это в телефон – сомнений не было. Значит, Мими находится где-то на вокзале. Он обернулся и успел заметить ее юношескую фигуру, спокойно двигавшуюся к выходу. Слева от нее, держа руку в заднем кармане ее брюк, шел широкоплечий мужчина с черными вьющимися волосами. Габриэль уже видел подобное раньше, тем утром в Марселе. Халед пришел на вокзал Гар-де-Лион, чтобы увидеть, как умрет Габриэль.

«Посадка на поезд номер семьсот шестьдесят пять, отправляющийся в Марсель, происходит на пути Д…»

Габриэль взглянул на Палестину. Она смотрела на часы. Судя по выражению ее лица, она теперь уже знала, что Габриэль сказал ей правду. Через несколько секунд она станет шахидкой в джихаде Халеда в знак отмщения.

– Ты меня слушаешь, Габриэль?

Шум отъезжающей машины: Мими с Халедом спешили уехать подальше от вокзала.

– Слушаю, – сказал он. «И думаю о том, почему ты посадила меня с тремя арабами в своем ночном клубе».

«Посадка на поезд номер семьсот шестьдесят пять, отправляющийся в Марсель, происходит на пути Д…»

«Путь Д… Путь Дале… Тохнит Дале…»

– Где она, Мими? Скажите мне, что…

И тут Габриэль увидел его – он стоял возле газет у киоска в восточном конце вокзала. Рядом с ним стоял чемодан из черного нейлона на колесиках, такой же, как у Габриэля. В тот вечер в Каире его звали Башир. Башир любил виски «Джонни Уокер» с красной этикеткой со льдом и курил сигареты «Силк кат». Башир носил на правой руке золотые часы «Нойер» и был неравнодушен к одной из официанток Мими. Башир был также шахидом. Через две-три секунды чемодан Башира взорвется, как и несколько десятков человек вокруг него.

Габриэль посмотрел налево, в противоположную сторону платформы – еще один газетный киоск и еще один шахид с чемоданом, таким же, как у Габриэля. В тот вечер его звали Наджи. Наджи – значит: выживший. Но не сегодня, Наджи.

В нескольких шагах от Габриэля находился Тайиб, покупавший бутерброд, который он никогда не доест. Такой же чемодан, тот же остекленелый взгляд смерти. Он стоял достаточно близко от Габриэля, так что тому была видна конфигурация бомбы. Вдоль одной стороны ручки тянулся черный провод. Габриэль решил, что нажим на кнопку в ручке и произведет взрыв. Нажми на кнопку, и она ударит в контактную пластину. Значит, трое шахидов должны одновременно нажать на кнопки. Но как они просигнализируют друг другу? Сигналом служит, конечно, время. Габриэль перевел взгляд на глаза Тайиба и увидел, что он сфокусировал их на электронных часах на доске отправления. 6.59.28…

– Где она, Мими?

Мимо снова прошли, переговариваясь, солдаты. Трое арабов вошли в вокзал с чемоданами, набитыми взрывчаткой, а силы безопасности и не заметили этого. Сколько времени понадобится солдатам, чтобы сбросить автоматы с плеча и открыть огонь? Если бы это были израильтяне? Самое большее – две секунды. А этим французским мальчикам? У них реакция будет замедленнее.

Габриэль взглянул на Палестину. Она занервничала. Глаза у нее увлажнились, и она дергала ремень своей сумки через плечо. Габриэль обежал взглядом вокзал, прикидывая углы и траектории огня.

В его мысли проник голос Мими:

– Вы меня слушаете?

– Слушаю.

– Как вы, наверное, теперь уже догадались, вокзал вот-вот будет взорван. По моим подсчетам, у вас будет пятнадцать секунд. И будет два выбора. Вы можете предупредить людей вокруг вас и попытаться спасти возможно больше жизней или вы можете эгоистично спасти жизнь вашей жены. Но то и другое вы сделать не сможете, так как, если вы предупредите людей, начнется свалка и вы никогда не сумеете вынести жену из вокзала до взрывов. Единственная возможность спасти ее – это дать погибнуть сотням других людей – сотни смертей, чтобы спасти одну ущербную жизнь. Перед вами дилемма морального характера, верно?

– Где она?

– Это вы мне скажете.

– На пути Д, – сказал Габриэль. – Пути Дале.

– Очень хорошо.

– Но ее там нет. Я ее не вижу.

– Смотрите внимательнее. Пятнадцать секунд, Габриэль. Пятнадцать секунд.

И телефон отключился.

Время, казалось, ползло и остановилось. Он увидел это, как уличную сценку на красочной картине Ренуара: шахиды, впившиеся глазами в часы на доске отправления; солдаты с автоматами через плечо; Палестина, вцепившаяся в сумку, где лежит заряженный девятимиллиметровый «танфольджо». А в центре всего этого он увидел хорошенькую арабскую девушку, уходящую от женщины в инвалидном кресле. На пути стоял поезд, отправлявшийся в Марсель, и в пяти футах от того места, где находилась женщина, которую ждала смерть, была открытая дверь последнего вагона. Часы над Габриэлем показывали 6.59.50. Мими обманула его, но Габриэль знал лучше многих мужчин, что десять секунд – это целая вечность. За десять секунд он прошел следом за отцом Халеда на парижский двор и всадил в его тело одиннадцать пуль. Меньше чем за десять секунд в заснеженный вечер в Вене его сын был убит, а жена навеки утрачена для него.

Его первое движение было столь целенаправленным и стремительным, что никто, казалось, этого не заметил, а он нанес удар по черепу Палестины слева с такой силой, что, снимая сумку с ее плеча, не был уверен, жива ли она. Девушка свалилась у его ног, а он сунул руку в сумку и обхватил пальцами ствол «танфольджо». Тайиб, шахид, сидевший за стойкой бара ближе всего к нему, ничего не заметил, так как глаза его были прикованы к часам. Габриэль извлек из сумки оружие и нацелил его на человека с бомбой. Он дважды нажал на спусковой крючок – тап-тап. Обе пули попали мужчине в грудь, отбросив его назад, в сторону от чемодана со взрывчаткой.

Звук выстрелов в вокзале с гулким эхо произвел то действие, какого и ожидал Габриэль. На платформе люди съежились или попадали на землю. В двадцати футах от него двое солдат стаскивали с плечей свои автоматы. А в двух концах платформы оставшиеся двое шахидов – Башир и Наджи – продолжали стоять, устремив взгляд на часы. Время для обоих было уже кончено.

Габриэль крикнул по-французски:

– Бомба! Ложитесь! Ложитесь!

Для Габриэля, нацелившего «танфольджо» на того, которого звали Наджи, открылась линия огня. Французские солдаты, не разобравшись в происходящем, медлили. Габриэль нажал на спусковой крючок, увидел красную вспышку и проследил, как Наджи безжизненно повалился на пол.

И бросился бежать к пути Д, к тому месту, где сидела Лия, открытая для взрывной волны. Он крепко держал сумку Палестины, где были ключи к его свободе. И оглянулся только раз. Башир, последний из шахидов, шел к центру вокзала. Должно быть, он видел, как были сражены двое его товарищей, и теперь пытался максимально увеличить убойную силу своей единственной бомбы, поместив ее в центре платформы, где было больше всего народа.

Остановиться сейчас означало наверняка умереть самому и Лие, поэтому Габриэль продолжал бежать. Он добежал до выхода на путь Д и свернул вправо. На платформе было пусто – стрельба и предупреждение Габриэля заставили пассажиров сесть в поезд или устремиться к выходу из вокзала. На платформе оставалась только Лия, беспомощная и неподвижная.

Цифры часов переместились: 7.00.00.

Габриэль схватил Лию за плечи, поднял с кресла ее обмякшее тело и сделал последний бросок к двери стоявшего поезда – в этот момент чемодан взорвался. Ослепительно яркая вспышка, грохот и опаляющая взрывная волна, казалось, выжавшая из него самую жизнь. Отравленные болты и гвозди. Разлетевшееся стекло и кровь.

Черный дым, невыносимая тишина. Габриэль заглянул в глаза Лии. Она смотрела на него, и взгляд ее был странно спокоен. Он сунул «танфольджо» в сумку, поднял Лию на руки и встал. Она казалась ему невесомой.

Из разбитого вагона начали раздаваться крики. Габриэль огляделся. Окна вагона с обеих сторон были выбиты. Пассажиры, сидевшие на своих местах, были изрезаны вылетевшими стеклами. Габриэль увидел по крайней мере шестерых смертельно раненных.

Он сошел по ступенькам и двинулся по платформе. Все, что находилось здесь всего несколько секунд назад, сейчас было неузнаваемо. Он посмотрел вверх и увидел, что большой кусок крыши исчез. Если бы все три бомбы взорвались одновременно, вокзала скорее всего уже не было бы.

Он поскользнулся и тяжело упал. Платформа была залита кровью. Вокруг валялись руки, ноги, куски человеческой плоти. Он поднялся на ноги, подхватил Лию и, спотыкаясь, пошел. На что он наступает? Габриэль не в силах был посмотреть. Он поскользнулся вторично – возле телефонного киоска – и вдруг понял, что смотрит в безжизненные глаза Палестины. Она умирала от удара Габриэля или от шрапнели Тайибской бомбы? Габриэлю это было безразлично.

Он снова поднялся на ноги. Выходы из вокзала были забиты: перепуганные пассажиры пытались выйти, полиция стремилась войти. Если Габриэль попробует пойти этим путем, кто-то может узнать в нем человека, стрелявшего до взрыва бомбы. Так что надо было найти какой-то другой путь. Он вспомнил, как шел от машины до вокзала и ждал у перекрестка, где встречаются рю де Лион и бульвар Дидро, когда переменятся огни светофора. Там был вход в метро.

Он понес Лию к эскалатору. Эскалатор стоял. Он перешагнул через два трупа и пошел вниз. На станции метро царила сутолока, пассажиры кричали, служащие тщетно пытались установить спокойствие, но по крайней мере там не было дыма и пол не был мокрым от крови. Габриэль, ориентируясь по надписям, пошел по сводчатым коридорам к рю де Лион. Дважды его спрашивали, не нужна ли ему помощь, и оба раза он отрицательно качал головой и шел дальше. Огни вдруг задрожали и притушились, а потом каким-то чудом снова ожили.

Через две минуты он подошел к лестнице. Он зашагал по ней, неуклонно поднимаясь вверх, и вышел под мелкий холодный дождь. Он находился на рю де Лион. Габриэль оглянулся на вокзал. Круглая площадь была ярко освещена огнями бедствия, и из крыши вокзала шел дым. Он отвернулся и зашагал прочь.

Еще одно предложение помощи:

– Вы в порядке, месье? Этому человеку нужен врач?

«Нет, спасибо, – подумал он. – Просто, пожалуйста, уйдите с дороги, и хоть бы тот „мерседес“ ждал меня».

Он свернул за угол на рю Паро. Машина стояла на месте – единственная ошибка Халеда. Габриэль перенес Лию через улицу. Она на секунду боязливо прижалась к его шее. Понимала ли она, что это он, или считала его санитаром в своей больнице в Англии? Через минуту она уже сидела на пассажирском сиденье и спокойно смотрела в окошко, а Габриэль, отъехав от обочины, повел машину к углу рю де Лион. Он только раз посмотрел влево, в направлении горящего вокзала, затем свернул направо и помчался по широкому проспекту к Бастилии. Он снова сунул руку в сумку девушки и вытащил ее сателлитный телефон. К тому времени, когда он завершал объезд площади Бастилии, на линии уже был бульвар Царя Саула.

Часть четвертая

Сумайрийя

## Глава 30


Париж

Мелкий дождик, встретивший Габриэля, когда он вышел из вокзала Гар-де-Лион, превратился в весенний ливень. Стемнело, и Габриэль был рад этому. Он припарковал машину на тихой зеленой улице возле площади Колумбии и выключил мотор. Поскольку было темно и шел проливной дождь, он был уверен, что никто не заглянет в машину. Он протер часть запотевшего переднего стекла и посмотрел наружу. Дом, в котором находилась конспиративная квартира, стоял на противоположной стороне улицы. Габриэль хорошо знал квартиру. Он знал, что это квартира 4-Б и что на табличке у звонка выцветшие синие буквы гласили: «Гусман». Знал он и то, что прятать ключ негде, а это значило, что квартира должна быть отперта заранее кем-то из парижской резидентуры. Обычно такими вещами занимался bodel – так на языке Службы именовали местных, нанимаемых для выполнения черной работы в иностранной резидентуре. Но через десять минут Габриэль, к своему облегчению, увидел, как мимо его окошка протопал парижский katsa Узи Навот с прилипшими к большой круглой голове светлыми волосами и с ключом от квартиры в руке.

Навот вошел в дом, и через минуту в окне четвертого этажа появился свет. Лия зашевелилась. Габриэль обернулся и посмотрел на нее – на миг взгляды их, казалось, встретились. Он протянул руку и взял то, что осталось от ее руки. От прикосновения к жесткой, покрытой шрамами коже по телу Габриэля пробежал холод. Лия была неспокойна всю поездку. А теперь, казалось, успокоилась и выглядела как всегда, когда Габриэль посещал ее в солярии. Он снова выглянул наружу и посмотрел на окно на четвертом этаже.

– Это ты?

Габриэль вздрогнул от голоса Лии и резко перевел на нее взгляд – должно быть, слишком резко, потому что в глазах ее вдруг появилась паника.

– Да, это я, Лия, – спокойно произнес он. – Это Габриэль.

– Где мы? – Голос у нее был тоненький и сухой, как шелест листвы. Он был совсем не похож на тот, каким Габриэль помнил его. – У меня такое чувство, что это Париж. Мы в Париже?

– Да, мы в Париже.

– Меня привезла сюда та женщина, верно? Моя медсестра. Я пыталась сказать доктору Эйвори… – Она умолкла, не докончив фразы. – Я хочу домой.

– Я и везу тебя домой.

– В больницу?

– В Израиль.

Мелькнула улыбка, легкое пожатие его руки.

– У тебя горячая рука. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Отлично, Лия.

Она погрузилась в молчание и посмотрела в окошко.

– Посмотри, какой снег, – сказала она. – Господи, до чего же я ненавижу этот город, но снег делает его таким красивым. Снег очищает Вену от ее грехов.

Габриэль поискал в памяти, когда впервые он услышал эти слова, и вспомнил. Они шли из ресторана к машине. На плечах у него сидел Дани. «Снег очищает Вену от ее грехов. На Вену падает снег, а на Тель-Авив сыплются ракеты».

– Красиво, – согласился он, постаравшись, чтобы голос не звучал безнадежно. – Но мы ведь не в Вене. Мы – в Париже. Помнишь? Тебя привезла сюда та женщина.

Но она уже не слышала его.

– Поспеши, Габриэль, – сказала она. – Я хочу поговорить с мамой. Я хочу услышать мамин голос.

«Пожалуйста, Лия, – подумал он. – Вернись. Не делай с собой такого».

– Мы сейчас ей позвоним, – сказал он.

– Позаботься, чтобы Дани был крепко пристегнут. Улицы такие скользкие.

«Он в порядке, Лия, – сказал в тот вечер Габриэль. – Поезжай домой осторожно».

– Я буду осторожна, – сказала она. – Поцелуй меня.

Он перегнулся и прижался губами к пораненной щеке Лии.

– Поцелуй на прощание, – прошептала она.

Глаза ее вдруг широко раскрылись. Габриэль держал ее израненную руку и смотрел в сторону.


Мадам Тузэ высунула голову из своего жилища, когда Мартино вошел в вестибюль.

– Профессор Мартино, слава Богу, это вы. Я до смерти беспокоилась. Вы там были? Это было ужасно?

Он находился в нескольких сотнях метров от вокзала в момент взрыва, правдиво сказал ей Мартино. Да, это было ужасно, но не так ужасно, как он надеялся. Вокзал должно было снести взрывной волной от трех бомб в чемоданах. Что-то явно пошло не так.

– Я только что сварила немного шоколада. Вы не хотите посидеть со мной и посмотреть телевизор? Я терпеть не могу смотреть на такой ужас в одиночестве.

– Боюсь, у меня был ужасно долгий день, мадам Тузэ. Я собираюсь пораньше лечь.

– Эмблема Парижа в развалинах. Что дальше, профессор? Кто мог такое сделать?

– Наверное, мусульмане, хотя никто не может знать мотивы того, кто мог совершить столь варварский поступок. Я подозреваю, что мы никогда не узнаем правды.

– Вы думаете, это мог быть заговор?

– Пейте ваш шоколад, мадам Тузэ. Если вам что-то понадобится, я буду наверху.

– Спокойной ночи, профессор Мартино.


Bodel, желтоглазый марокканский еврей из района Марэ по имени Моше, явился через час на конспиративную квартиру. Он принес две сумки. В одной была смена одежды для Габриэля, в другой – продукты. Габриэль прошел в спальню и снял с себя то, что дала ему девушка в Мартиге, потом долго стоял под душем и смотрел, как стекает по трубам кровь жертв Халеда. Он надел свежую одежду, а старую положил в сумку. Гостиная, когда он вышел туда, тонула в полумраке. Лия спала на диване. Габриэль поправил на ней цветастое стеганое одеяло и прошел на кухню. Навот стоял у плиты с лопаточкой в руке, – за пояс его брюк было заткнуто чайное полотенце. Bodel сидел за столом, глядя на бокал красного вина. Габриэль протянул ему сумку с грязной одеждой.

– Избавься от этих вещей, – сказал он. – Брось их в такое место, где никто их не найдет.

Bodel кивнул и исчез из конспиративной квартиры. Габриэль занял его место за столом и посмотрел на Навота. Парижский katsa был плотно сбитым мужчиной, не выше Габриэля, с мускулистыми плечами и толстыми руками борца. Габриэль всегда видел в Навоте что-то от Шамрона, и он подозревал, что и Шамрон это видит. Они ссорились в прошлом – Габриэль и Навот, но со временем Габриэль понял, что молодой офицер вполне компетентен в оперативной работе. Совсем недавно они работали вместе по делу Радека.

– По этому поводу разразится черт знает какая буря. – И Навот вручил Габриэлю бокал вина. – Стоит уже сейчас ударить по хлыщам.

– Как задолго мы их предупреждаем?

– Французов? За два часа. Премьер-министр звонил прямо Грею Пупону. Грей Пупон произнес несколько отборных слов, а потом поднял уровень тревоги до Красного. Ты об этом не слышал?

Габриэль сказал Навоту, что в машине отказало радио.

– Я впервые услышал о повышении уровня безопасности, когда входил в вокзал. – Он сделал несколько глотков вина. – Много ли премьер-министр рассказал им?

Навот сообщил Габриэлю известные ему подробности разговора.

– Как они объяснили мое присутствие в Марселе?

– Они сказали, что ты ищешь человека, связанного со взрывом бомбы в Риме.

– Халеда?

– Не думаю, чтобы они пускались в подробности.

– Что-то говорит мне, что нам необходимо уравнять наши истории. Почему они так долго не предупреждали французов?

– Они явно надеялись, что ты объявишься. Они хотели также убедиться в том, что все члены марсельской команды покинули французскую землю.

– А они покинули?

Навот кивнул.

– Я полагаю, нам повезло, что премьер-министр разговаривал с Елисейским дворцом.

– Почему?

Габриэль рассказал Навоту про трех шахидов.

– Мы вместе сидели за одним столом в Каире. Я уверен, что кто-то сделал очень милую фотографию этого события.

– Подстава?

– С умыслом, чтобы это выглядело так, будто я причастен к заговору.

Навот кивнул в сторону гостиной.

– Она будет что-нибудь есть?

– Пусть поспит.

Навот сбросил со сковородки на тарелку омлет и поставил перед Габриэлем.

– Приметы нашего дома: грибы, сыр, свежие травы.

– Я тридцать шесть часов ничего не ел. Когда покончу с яйцами, съем тарелку.

Навот стал бить в миску новые яйца. Деятельность его прервал красный огонек, замигавший на телефоне. Он схватил трубку, послушал, затем пробормотал несколько слов на иврите и повесил трубку. Габриэль поднял глаза от пищи.

– Кто это был?

– Бульвар Царя Саула. План выезда будет готов через час.


Оказалось, что им пришлось ждать плана всего сорок минут. Его передали на конспиративную квартиру безопасным факсом – три страницы текста на иврите, составленного с помощью «Нака», оперативного кода Службы. Навот, сидя рядом с Габриэлем за кухонным столом, расшифровал текст.

– Сейчас в Варшаве на земле стоит чартерный самолет компании «Эль-Аль».

– Польские евреи решили посетить родину?

– Собственно, решили посетить место преступления. Это тур по лагерям смерти. – Навот покачал головой. Он был в Треблинке в тот вечер с Габриэлем и Радеком и бродил среди гор пепла рядом с убийцей. – Не понимаю, как можно хотеть посетить такое место?

– Когда самолет вылетает?

– Завтра вечером. Одного из пассажиров попросят согласиться выполнить спецзадание – поехать домой по фальшивому израильскому паспорту из другого места.

– А Лия займет ее место на чартерном рейсе?

– Совершенно верно.

– У бульвара Царя Саула есть кандидат?

– Даже три. Они сейчас принимают окончательное решение.

– Как они объяснят состояние Лии?

– Заболела.

– А как мы доставим ее в Варшаву?

– Мы? – Навот покачал головой. – Ты поедешь домой другой дорогой – наземным транспортом по Италии, затем ночью тебя заберут с берега в Фьюмичино. Кажется, ты знаком с этим местом?

Габриэль кивнул. Он хорошо знал берег.

– Так как же Лия доберется до Варшавы?

– Я довезу ее. – Навот увидел по глазам Габриэля, что он против. – Не беспокойся, я не допущу, чтобы что-то случилось с твоей женой. Я буду сопровождать ее в полете. В том туре есть трое врачей. Она будет в хороших руках.

– А когда она прилетит в Израиль?

– Ее будет встречать команда из психиатрической больницы на горе Херцль.

Габриэль с минуту обдумывал услышанное. Он был не в том положении, чтобы возражать против такого плана.

– А как я переберусь через границу?

– Ты помнишь фургон «фольксваген», каким мы пользовались в деле Радека?

Габриэль помнил. Там был тайник под задней складной кроватью. Туда упрятали накачанного лекарствами, лишенного сознания Радека, когда Кьяра везла его через австро-чешскую границу.

– Я перегнал фургон обратно в Париж после операции, – сказал Навот. – Он стоит в одном из гаражей семнадцатого округа.

– Ты его растаможил?

Навот рассмеялся.

– Он чист, – сказал он. – Куда важнее то, что я переправлю тебя через границу и дальше – в Фьюмичино.

– А кто повезет меня в Италию?

– Это может сделать Моше.

– Он? Да он же мальчишка!

– Он знает, как себя вести, – сказал Навот. – К тому же кто лучше Моисея приведет тебя домой, на Благословенную Землю?

## Глава 31


Фьюмичино, Италия

– Сигнал! Две коротких вспышки и долгая.

Моше включил «дворники» и согнулся над рулем «фольксвагена». Габриэль спокойно сидел на пассажирском месте. Его так и подмывало сказать парню, чтобы успокоился, но он решил все же позволить ему получить удовольствие от происходящего. Предшествующие поручения Моше состояли в том, чтобы заполнять кладовки конспиративных квартир и убирать после того, как агенты покинут город. Полуночная встреча на исхлестанном дождем итальянском пляже станет величайшим событием в том, что он делал для Службы.

– Вот опять! – воскликнул bodel. – Две короткие вспышки…

– …и вслед за ними – долгая. Я это уже слышал. – Габриэль похлопал парня по спине. – Извини, что эти два дня тянулись так долго. И спасибо, что довез. Будь осторожен на обратном пути и измени…

– …место пересечения границы, – сказал Моше. – Я это слышал от вас уже четыре раза.

Габриэль вылез из фургона и перешел через стоянку для машин возле пляжа, затем перелез через невысокую каменную стену и пошел по песку к краю воды. Он остановился там, глядя, как волны накатывают на его туфли, а к берегу приближается лодка. Через минуту он уже сидел на носу, спиной к Иакову, устремив взгляд на «Верность».

– Не следовало тебе приезжать сюда, – крикнул Иаков, перекрывая гудение мотора.

– Если бы я остался в Марселе, я никогда бы не вытащил Лию.

– Неизвестно. Возможно, Халед разыграл бы все иначе.

Габриэль повернул голову.

– Ты прав, Иаков. Он, безусловно, разыграл бы все иначе. Для начала он убил бы Лию и бросил ее тело где-нибудь на дороге на юге Англии. Затем он послал бы своих трех шахидов на Гар-де-Лион и превратил бы вокзал в руины.

Иаков притормозил.

– Это была глупейшая затея, какую я когда-либо видел, – сказал он и примирительно добавил: – И наихрабрейшая. Когда мы вернемся на бульвар Царя Саула, им следует дать вам медаль.

– Я попал в расставленную Халедом ловушку. А офицерам, попавшим в ловушку, медалей не дают. Их оставляют в пустыне на съедение стервятникам и скорпионам.

Иаков подвел лодку к боку «Верности». Габриэль вылез на площадку для пловцов и поднялся по лесенке на палубу. Там его ждала Дина. Она была в толстом свитере, ветер трепал ее черные волосы. Она бросилась к Габриэлю и обвила руками его шею.

– Ее голос, – произнес Габриэль. – Я хочу услышать звук ее голоса.


Дина вложила диск в машину и нажала на кнопку «Воспроизведение».

«Что вы с ней сделали? Где она?»

«Она у нас, но я не знаю, где она».

«Где она? Отвечай же! И не говори со мной по-французски. Говори со мной на своем языке. Говори по-арабски».

«Я говорю тебе правду».

«Значит, ты умеешь говорить по-арабски. Где же она? Отвечай, или тебе конец».

«Если ты убьешь меня, то уничтожишь себя… и свою жену. Я – твоя единственная надежда».

Габриэль нажал на кнопку «Стоп», затем на «Перемотку», затем на «Воспроизведение».

«Если ты убьешь меня, то уничтожишь себя… и свою жену. Я – твоя единственная надежда».

Стоп. Перемотка. Воспроизведение.

«Я – твоя единственная надежда».

Стоп.

Он посмотрел на Дину.

– Ты провела это через базу данных?

Она кивнула.

– В наших файлах такого голоса нет.

– Не важно, – сказал Габриэль. – У меня есть кое-что получше ее голоса.

– Что же это?

– Ее рассказ о себе.

И он рассказал Дине, как та женщина на последних милях перед Парижем выложила ему свою историю, полную горя и утрат. Что семья ее была из Сумайрийи в Западной Галилее; что их выгнали оттуда при проведении «Операции Бен-Ами» и заставили эмигрировать в Ливан.

– Сумайрийя? Это совсем маленькое местечко, так? Тысяча жителей.

– Восемьсот, судя по рассказу женщины. А она, казалось, знала свою историю.

– Не все обитатели Сумайрийи послушались и бежали оттуда, – сказала Дина. – Некоторые остались.

– А кое-кто сумел пересечь границу и вернуться, прежде чем ее закрыли. Если дед этой женщины был действительно старейшиной деревни, кто-то должен его помнить.

– Но даже если мы сумеем узнать имя женщины, какой от этого прок? Она мертва. Как она может помочь нам найти Халеда?

– Она была влюблена в него.

– Она это вам сказала?

– Я просто знаю.

– Какой же вы проницательный. Что еще вам известно об этой женщине?

– Я помню, как она выглядела, – сказал он. – Я доподлинно помню, как она выглядела.


Блокнот нелинованной бумаги она нашла на мосту; два обычных черных карандаша – в мусорном ящике. Габриэль устроился на диване и принялся за работу при свете галогеновой лампы для чтения. Дина попыталась заглянуть ему через плечо, но он строго посмотрел на нее и отослал на овеваемую ветром палубу дожидаться, пока он закончит. Она встала у поручней и стала смотреть, как исчезают огни итальянского берега на горизонте. Десять минут спустя она вернулась в салон и обнаружила, что Габриэль спит на диване. Портрет мертвой женщины лежал рядом. Дина погасила лампу и не стала его будить.

* * *

На третьи сутки, днем, у надветренной стороны «Верности» появился израильский фрегат. А через два часа Габриэль, Иаков и Дина уже садились на вертолетной площадке воздушной базы к северу от Тель-Авива. Представители Службы встречали их. Они стояли кружком и явно чувствовали себя скованно, как посторонние на похоронах. Льва среди них не было, впрочем, Лев никогда не потрудился бы совершить нечто столь заурядное, как отправиться встречать агентов, возвращающихся с опасного задания. Габриэль, выходя из вертолета, с облегчением увидел, как в ворота въехал бронированный «пежо» и помчался к ним на большой скорости. Не произнеся ни слова, он отделился от остальных и пошел к машине.

– Куда вы, Аллон? – крикнул один из людей Льва.

– Домой.

– Босс хочет немедленно вас видеть.

– В таком случае он мог бы отменить одну-две встречи и приехать сюда, чтобы лично встретить нас. Скажи Льву, что завтра утром я постараюсь обменяться с ним рукопожатием. А пока мне надо парочку вещей передвинуть. Скажи ему это.

Задняя дверца «пежо» распахнулась, и Габриэль залез в машину. Шамрон молча смотрел на него. Он заметно постарел за время отсутствия Габриэля. Он поднес огонек к очередной сигарете рукой, которая дрожала больше обычного. Машина рванула с места, и он положил Габриэлю на колени газету «Монд». Габриэль опустил глаза и увидел две свои фотографии: одна – на Гар-де-Лион за несколько минут до взрыва и другая – в ночном клубе Мими Феррере в Каире, где он сидел за столиком с тремя шахидами.

– Все это наводит на разные мысли, – сказал Шамрон, – и потому в итоге более опасно. Намек на то, что ты каким-то образом причастен к организации взрыва железнодорожного вокзала.

– И какие же у меня могли быть для этого причины?

– Дискредитировать палестинцев, конечно. Халед нанес удар что надо. Сумел взорвать бомбу на Гар-де-Лион и обвинить нас в этом.

Габриэль прочел первые два-три абзаца статьи.

– У него явно есть друзья в высших сферах – для начала в египетской и французской разведках. Из «Мукабарата» за мной следили с той минуты, как я ступил на землю Каира. Это они сфотографировали меня в ночном клубе, а после взрыва послали эту фотографию французам. Но организовал все Халед.

– К сожалению, на этом дело не кончается. Дэвид Киннелл был найден мертвым на своей каирской квартире вчера утром. Вполне возможно, что нас и в этом обвинят.

Габриэль вернул газету Шамрону, и тот положил ее обратно в дипломат.

– Выпад осадков уже начался. Министр иностранных дел должен был на будущей неделе посетить Париж, но приглашение отозвано. Поговаривают о временном разрыве отношений и высылке дипломатов. Нам надо обелить себя, чтобы избежать серьезного разрыва отношений с Францией и остальным Европейским Сообществом. Я полагаю, что со временем мы сумеем возместить понесенный ущерб, но лишь до некоторой степени. Ведь большинство французов до сих пор считают, что это мы послали те самолеты на Всемирный торговый центр. Как же нам их убедить, что мы не имеем никакого отношения к взрыву на Гар-де-Лион?

– Но вы же предупреждали их до взрыва.

– Верно, но конспираторы увидят в этом лишь еще одно доказательство нашей вины. Откуда мы могли знать, что бомба взорвется в семь часов, если не имели никакого отношения к заговору? Нам придется в какой-то момент раскрыть наши карты, а значит, и тебя.

– Меня?

– Французы захотят поговорить с тобой.

– Скажите им, что я буду во Дворце правосудия в понедельник утром. Попросите их зарезервировать мне номер в отеле «Крийон». Мне никогда не удавалось получить хороший номер в «Крийоне».

Шамрон рассмеялся.

– Я уберегу тебя от французов, а вот Лев – другое дело.

– Смертный приговор, вынесенный комиссией?

Шамрон кивнул.

– Расследование начнется завтра. Ты – первый свидетель. Считай, что твои показания займут несколько дней, и это будет чрезвычайно неприятно.

– У меня есть кое-что поважнее присутствия на комиссии Льва.

– А именно?

– Найти Халеда.

– И как же ты намерен это сделать?

Габриэль рассказал Шамрону про девушку из Сумайрийи.

– Кто еще знает об этом?

– Только Дина.

– Иди втихую по этому пути, – сказал Шамрон, – и, ради Бога, не оставляй следов.

– К этому причастен Арафат. Он подослал к нам Махмуда Арвиша, а потом убил его, чтобы замести следы. А теперь он получит дарованные общественностью награды за наше мнимое участие в заговоре по поводу вокзала Гар-де-Лион.

– Он уже их получает, – сказал Шамрон. – Представители средств информации всего мира толпятся у «Мукаты» в ожидании интервью. Мы сейчас не в том положении, чтобы указать на него.

– Значит, мы не делаем ничего и каждое восемнадцатое апреля, затаив дыхание, ждем, когда взорвут очередное посольство или синагогу? – Габриэль покачал головой. – Нет, Ари, я намерен найти его.

– Постарайся не думать об этом сейчас. – И Шамрон по-отечески похлопал его по плечу. – Отдохни. Навести Лию. Потом проведи какое-то время с Кьярой.

– Да, – сказал Габриэль, – провести вечер без осложнений пойдет мне на пользу.

## Глава 32


Иерусалим

Шамрон отвез Габриэля на гору Херцль. Начинало темнеть, когда Габриэль шел по обсаженной деревьями дороге ко входу в больницу. В вестибюле его ждал новый доктор Лии. Он был толстенький, в очках, с длинной, как у раввина, бородой и неизменно приятными манерами. Он представился – Мордехай Бар-Цви, затем взял Габриэля за локоть и повел по коридору, выложенному прохладным иерусалимским камнем. Своими жестами и интонацией он дал понять Габриэлю, что знает многое из весьма необычной истории болезни пациентки.

– Должен сказать, она выбралась поразительно хорошо.

– Она разговаривает?

– Немного.

– А она понимает, где находится?

– Иногда. Одно могу сказать несомненно: она очень хочет видеть вас. – Доктор взглянул на Габриэля поверх грязных стекол очков. – Вы, похоже, удивлены.

– Она тринадцать лет не разговаривала со мной.

Доктор пожал плечами:

– Сомневаюсь, чтобы это повторилось.

Они подошли к двери. Доктор постучал и впустил Габриэля. Лия сидела в кресле у окна. Она обернулась, когда Габриэль вошел в комнату, и улыбнулась. Он поцеловал ее в щеку и сел на край кровати. Лии с минуту молча смотрела на него, потом отвернулась и снова стала смотреть в окно. Так, точно его тут и не было.

Врач извинился и, выйдя, закрыл за собой дверь. Габриэль сидел с ней, радуясь тому, что ничего не надо говорить, а за окном сосны постепенно исчезали в сгущавшейся тьме. Габриэль просидел так целый час, пока не появилась медсестра и не сказала, что Лие пора спать. Габриэль встал, и Лия повернула голову.

– Куда ты?

– Сказали, что тебе надо отдохнуть.

– Я ведь только этим и занимаюсь.

Габриэль поцеловал ее в губы.

– Еще раз… – И умолкла. – Ты снова придешь ко мне завтра?

– И на следующий день.

Она отвернулась и стала смотреть в окно.

На горе Херцль не было такси, поэтому он сел в автобус, переполненный людьми, едущими с работы. Все сидячие места были заняты; он стоял в центре и чувствовал, как сорок пар глаз впились в него. На Яффа-роуд он вышел и стал ждать на остановке автобус, идущий на восток. Затем решил не делать этого – после одной поездки он остался жив, другая может оказаться гибельной, поэтому он пошел пешком, подгоняемый ночным ветром. Он на секунду остановился у входа на рынок Макаде Иегуда, затем пошел дальше – на Наркисс-стрит. Кьяра, должно быть, услышала его шаги на лестнице, потому что ждала его на площадке у их квартиры. Ее красота – после изрезанного шрамами лица Лии – поражала еще больше. Когда Габриэль нагнулся, чтобы поцеловать ее, она подставила ему только щеку. От ее недавно вымытых волос пахло ванилью.

Она повернулась и вошла в квартиру. Габриэль последовал было за ней и остановился. Квартира выглядела совсем иначе: новая мебель, новые ковры и светильники, свежеокрашенные стены. Стол был накрыт, и на нем горели свечи. Они были совсем маленькие, и это указывало на то, что они горели уже какое-то время. Кьяра, проходя мимо стола, задула их.

– Как красиво, – сказал Габриэль.

– Я потрудилась, чтобы закончить все до твоего приезда. Я хочу, чтобы это был настоящий дом. Где ты был? – Она постаралась – не очень успешно – задать этот вопрос без конфронтации.

– Ты же это не серьезно, Кьяра?

– Твой вертолет сел три часа назад. И я знаю, что ты не был на бульваре Царя Саула, потому что от Льва звонили и спрашивали тебя. – Она помолчала. – Ты ездил к ней, да? Ты ездил повидать Лию.

– Конечно.

– А тебе не пришло в голову сначала приехать сюда и повидать меня?

– Она ведь в больнице. И не знает, где она находится. Она в смятении. Напугана.

– Видимо, у нас с Лией много общего.

– Не надо так, Кьяра.

– Как?

Он прошел по коридору к ним в спальню. Здесь тоже все было переделано. На ночном столике Габриэля лежали бумаги, которые, когда он их подпишет, разорвут его брак к Лией. Рядом с ними Кьяра положила ручку. Габриэль поднял глаза и увидел, что она стоит в дверях. Она смотрела на него, пытаясь понять по глазам, что он чувствует, – так детектив, подумал он, смотрит на представляющего интерес человека на месте преступления.

– Что с твоим лицом?

Габриэль рассказал, как его избивали.

– Болит? – Она не казалась очень озабоченной.

– Чуть-чуть. – Он сел на край кровати и стал стаскивать туфли. – Как много тебе известно?

– Шамрон сразу мне сказал, что разделаться не удалось. Он весь день держал меня в курсе. И когда я услышала, что ты в безопасности, это был счастливейший момент в моей жизни.

Габриэль отметил про себя, что Кьяра не упомянула про Лию.

– Как она?

– Лия?

Кьяра закрыла глаза и кивнула. Габриэль сообщил прогноз доктора Бар-Цви: Лия справилась поразительно хорошо. Он снял рубашку. Кьяра прикрыла рот рукой. Синяки после трех дней путешествия по морю стали темно-лиловыми и черными.

– На вид это хуже, чем на самом деле.

– Ты был у доктора?

– Нет еще.

– Раздевайся. Я приготовлю тебе горячую ванну. Хорошенько помокнешь – тебе станет лучше.

И она вышла из комнаты. Через несколько секунд он услышал плеск воды по эмали. Он разделся и прошел в ванную. Кьяра снова осмотрела его ушибы, затем взъерошила его волосы и посмотрела на корни.

– Они достаточно длинные – надо подстричь. Я не хочу сегодня ночью заниматься любовью с седым мужчиной.

– Так подстриги их.

Он сел на край ванны. Кьяра стала стричь его, напевая, как всегда, одну из этих дурацких поп-песенок, которые она так любила. Габриэль, нагнув голову, смотрел на то, как последние посеребренные остатки волос герра Клемпа полетели на пол. Он вспоминал Каир и то, как его провели, и в нем снова закипела ярость.

– Вот теперь ты опять выглядишь сам собой. Черноволосый, с сединой на висках. Как это Шамрон говорил про твои виски?

– Он называл их следами пепла, – сказал Габриэль. «Следы пепла на властителе огня».

Кьяра проверила температуру воды в ванне. Габриэль снял полотенце с талии и соскользнул в воду. Она была слишком горячая – Кьяра всегда делала ее слишком горячей, – но после двух-трех секунд боль из тела ушла. Кьяра какое-то время посидела с ним. Она рассказала про квартиру и про вечер, проведенный с Гилой Шамрон, – обо всем, кроме Франции. Затем она прошла в спальню и разделась. При этом она тихонько напевала. Кьяра всегда напевала, раздеваясь.

От ее поцелуев, обычно таких нежных, у него заболели губы. Она так лихорадочно любила его, словно пыталась изгнать из его крови яд Лии, а пальцы ее оставили новые царапины на его плечах.

– Я думала, что ты умер, – сказала она. – Я думала, что никогда больше не увижу тебя.

– Я и был мертвецом, – сказал Габриэль. – Долгое время был мертвецом.

Стены их спальни в Венеции были увешаны картинами. В отсутствие Габриэля Кьяра перевесила их сюда. Некоторые из картин были нарисованы дедом Габриэля, известным немецким экспрессионистом Виктором Фрэнкелем. Нацисты в 1936 году объявили его работы «дегенеративными». Обнищавший, лишенный возможности писать или хотя бы преподавать, он был в 1942 году депортирован в Аушвиц и по прибытии туда отправлен в газовую камеру вместе с женой. Мать Габриэля Ирен была депортирована вместе с ними, но Менгеле послал ее на работы, и она выживала в женском лагере Биркенау, пока его не эвакуировали перед наступлением русских. Некоторые ее работы висели тут, в личной галерее Габриэля. Под впечатлением воспоминаний о виденном в Биркенау она создала такие картины, какие по своей напряженности не уступали даже полотнам ее знаменитого отца. В Израиле она носила имя Аллон, что означает на иврите «дуб», но свои полотна всегда подписывала «Фрэнкель» в память об отце. Только теперь Габриэль мог смотреть на ее картины как таковые, а не видеть перед собой сломленную женщину, создавшую их.

Одна работа была без подписи – портрет молодого человека в стиле Эгона Шиле. Художником была Лия, а натурой – Габриэль. Она написала его вскоре после того, как он вернулся в Израиль с кровью шести палестинских террористов на руках, и это был единственный раз, когда он согласился ей позировать. Этот портрет никогда ему не нравился, так как он был изображен таким, каким видела его Лия, – молодой человек, весь во власти пережитого, преждевременно состарившийся под грузом тени смерти. Кьяра же считала, что это – автопортрет.

Она включила свет над кроватью и посмотрела на бумаги, лежавшие на ночном столике. Этот ее взгляд был демонстрацией – она знала, что Габриэль не подписал их.

– Я подпишу их утром, – сказал он.

Она подала ему ручку.

– Подпиши сейчас.

Габриэль выключил свет.

– Сейчас я хочу заняться кое-чем другим.

Кьяра впустила его в себя и проплакала в течение всего акта.

– Ты никогда их не подпишешь, да?

Габриэль попытался поцелуем заставить ее умолкнуть.

– Ты лжешь мне, – сказала она. – И используешь свое тело в качестве орудия обмана.

## Глава 33


Иерусалим

Его дни быстро обрели свой уклад. Он рано просыпался утром и сидел в заново обставленной Кьярой кухне за кофе и газетами. Статьи о выходке Халеда удручали его. «Хааретц» окрестила происшедшее «провалом», а Служба признала свой проигрыш, чтобы имя Габриэля не попало в печать. В Париже французская пресса осаждала правительство и израильского посла, требуя объяснить таинственные фотографии, появившиеся в «Монде». Министр иностранных дел Франции, иссохший бывший поэт, подлил масла в огонь, выразив уверенность в том, «что в холокосте на Гар-де-Лион действительно присутствовала рука Израиля». На следующий день Габриэль с тяжелым сердцем прочел, что на рю де Розье была разгромлена кошерная пиццерия. Затем группа французских мальчишек напала на девочку, шедшую домой из школы, и вырезала на ее щеке свастику.

Кьяра обычно просыпалась через час после Габриэля. Она читала о событиях во Франции скорее с беспокойством, чем с огорчением. Каждый день она звонила своей матери в Венецию, чтобы удостовериться, что ее родные в порядке.

В восемь утра Габриэль покидал Иерусалим и ехал по Бабаль-Вад на бульвар Царя Саула. Заседания проходили в конференц-зале на верхнем этаже, так что Льву не приходилось далеко ходить, когда ему хотелось заглянуть и посмотреть, чем они занимаются. Габриэль был, конечно, звездным свидетелем. Его поведение с момента, когда он вернулся в лоно служебной дисциплины, и до его побега с Гар-де-Лион было рассмотрено до мельчайших подробностей. Несмотря на страшные предсказания Шамрона, никакого кровопускания не было. Результат подобного рода расследований был обычно предопределен, и Габриэль с самого начала понял, что из него не собираются делать козла отпущения. Здесь была допущена коллективная ошибка – это почувствовалось в самом тоне допросов членов комиссии, – простительное прегрешение, совершенное аппаратом разведки, чтобы избежать еще одной катастрофической потери жизней. Тем не менее вопросы порой звучали целенаправленно. У Габриэля не было подозрений относительно мотивации поведения Махмуда Арвиша? Или лояльности Дэвида Киннелла? События приняли бы другой оборот, если бы он послушался своих коллег в Марселе и вернулся, вместо того чтобы поехать с той женщиной? По крайней мере, тогда план Халеда уничтожить доверие к Службе провалился бы.

– Вы правы, – сказал Габриэль, – и моя жена была бы мертва, и погибло бы гораздо больше невинных людей.

Остальные – по одному – тоже предстали перед комиссией: сначала Иосси и Римона, затем Иаков и последней – Дина, чьи открытия в первую очередь подстегнули расследование деятельности Халеда. Габриэлю больно было видеть, как их – одного за другим – вытаскивают на допрос. Его карьере пришел конец, а что же до остальных, то «История с Халедом», как это стали называть, поставит нестираемое черное пятно в их биографиях.

В конце дня, когда комиссия расходилась, Габриэль ехал на гору Херцль провести время с Лией. Иногда они сидели в ее комнате, а иногда, если было еще светло, он сажал ее в инвалидное кресло и медленно возил вокруг. Она всегда замечала его присутствие и обычно говорила ему несколько слов. Галлюцинации, связанные с поездкой в Вену, стали менее заметными, хотя Габриэль никогда не был уверен, о чем именно она думает.

– Где похоронен Дани? – спросила она однажды, когда они сидели под развесистой сосной.

– На Оливковой горе.

– Ты когда-нибудь свозишь меня туда?

– Если разрешит твой доктор.

Однажды Кьяра поехала с ним в больницу. Когда они вышли, она села в вестибюле и сказала Габриэлю, чтобы он не спешил.

– Ты не хочешь с ней познакомиться?

Кьяра никогда не видела Лии.

– Нет, – сказала она, – я считаю, будет лучше, если я подожду тут. Не для меня, а для нее.

– Она ничего не поймет.

– Поймет, Габриэль. Женщина всегда знает, когда мужчина влюблен в другую.

Они больше не ссорились из-за Лии. Их битва с этого момента стала черной операцией, засекреченным делом, которое протекало в атмосфере долгих молчаний и высказываний, окрашенных двойным смыслом. Кьяра никогда не ложилась в постель, не проверив, подписаны ли бумаги. Ее любовь была полна конфронтации, как и ее молчание. «Мое тело ничем не запятнано, – казалось, говорила она Габриэлю. – Я действительно существую, а Лия – лишь в воспоминаниях».

Квартира стала их душить, и они все чаще ели не дома. В иные вечера они шли на Бен-Иегуда-стрит или в «Мону», модный ресторан, помещавшийся в погребе на старом кампусе Безалельской академии искусства. Как-то вечером они поехали по автостраде номер 1 в Абу-Гош, одну из единственных арабских деревень на этой дороге, выживших после эвакуации по плану Дале. Они ели гумус и жареного ягненка в открытом ресторане на деревенской площади и на какой-то миг сумели представить себе, как все могло бы быть, если бы дед Халеда не превратил эту дорогу в зону убийства. Кьяра в память об этой поездке купила Габриэлю дорогой серебряный браслет у деревенского мастера. На следующий вечер она купила ему на улице Короля Георга серебряные часы к браслету. «Памятки, – назвала она их. – Мелочи, чтобы помнил обо мне».

Когда они в тот вечер вернулись домой, на автоответчике было сообщение. Габриэль нажал на кнопку «Воспроизведение» и услышал голос Дины Сарид, сообщившей ему, что она нашла человека, который был в Сумайрийе в ту ночь, когда она пала.


На следующий день, когда комиссия разошлась, Габриэль поехал на Шейнкин-стрит и забрал Дину и Иакова из кафе на улице. Они отправились на север в пыльном красноватом свете по идущему вдоль берега шоссе, мимо Нетаньи. Через несколько миль после Казарии перед ними встала гора Кармель. Они объехали залив Хайфы и направились в Акко. Габриэль, продолжая путь на север – к Нахарийе, вспомнил об «Операции Бен-Ами», когда колонна «Хаганы» ехала ночью по этой дороге, получив приказ уничтожить арабские деревни в Западной Галилее. Тут он увидел странное коническое сооружение, сверкавшее белизной над зеленым покровом апельсиновой рощи. Габриэль знал, что это необычное здание создано в память о детях Яд-Лайеледа, это музей в память о холокосте в кибуце Лохамей-Хагетаот. Это поселение было основано после войны людьми, пережившими восстание в Варшавском гетто. Рядом с кибуцем, едва видимые в высокой, дико разросшейся траве, были развалины Сумайрийи.

Габриэль свернул на проселочную дорогу и поехал в глубь страны. Когда они въехали в аль-Макр, затем начало быстро темнеть. Габриэль остановился на главной улице, не выключая мотора, вошел в кофейню и спросил у хозяина, как проехать к дому Хамзы аль-Самара. Последовала минута молчания, пока араб холодно рассматривал Габриэля с противоположной стороны стойки. Он явно решил, что этот еврей является офицером ШАБАКа, и Габриэль не попытался исправить это впечатление. Араб вывел Габриэля назад на улицу и целой серией жестов указал ему, куда ехать.

Дом был самым большим в деревне. Казалось, несколько поколений аль-Самара жили тут, судя по тому, сколько маленьких детей играло на небольшом пыльном дворе. В центре его сидел старик. На нем были серая галабия и белая кафия, и он курил кальян. Габриэль и Иаков остановились у входа во двор и ждали разрешения войти. Дина осталась в машине – Габриэль знал, что старик никогда не станет говорить откровенно в присутствии еврейки с непокрытой головой.

Аль-Самара поднял глаза и взмахом руки поманил их. Он произнес несколько слов, обращаясь к старшему из детей, и через минуту появилось два стула. Затем пришла женщина – по-видимому, дочь – и принесла три стакана чая. Все это произошло еще прежде, чем Габриэль объяснил ему цель своего визита. Какое-то время они сидели в молчании, прихлебывая чай и слушая стрекот цикад в окрестных полях. На двор забрела коза и тихо боднула Габриэля в щиколотку. Босой мальчишка в халате отогнал животное. Время, казалось, остановилось. Если бы в доме не зажегся электрический свет, а на крыше не было сателлитного блюдца, Габриэль легко мог бы счесть, что Палестиной все еще правит Константинополь.

– Я в чем-то провинился? – спросил по-арабски старик. Это прежде всего приходило в голову многим арабам, если двое крепких мужчин из правительственных кругов неожиданно появлялись у их двери.

– Нет, – сказал Габриэль, – мы просто хотим с вами поговорить.

– О чем?

Старик, услышав ответ Габриэля, задумчиво затянулся своей трубкой. У него были серые, гипнотизирующие глаза и аккуратно подстриженные усы. Ноги в сандалиях выглядели так, будто никогда не знали пемзы.

– Откуда ты? – спросил он.

– Из долины Джезреель, – ответил Габриэль.

Аль-Сарама медленно кивнул.

– А раньше где находился?

– Мои родители приехали из Германии.

Серые глаза с Габриэля переместились на Иакова.

– А ты?

– Хадера.

– А раньше?

– Россия.

– Немцы и русские, – покачивая головой, произнес аль-Самара. – Если бы не немцы и русские, я бы все еще жил в Сумайрийе, а не здесь, в аль-Макре.

– Вы были там в ту ночь, когда пала деревня?

– Не совсем. Я шел по полю недалеко от деревни. – Он помолчал и доверительно добавил: – С девушкой.

– А когда начался налет?

– Мы спрятались в поле и видели, как наши семьи уходили на север, к Ливану. Мы видели, как саперы-евреи динамитом взрывали наши дома. Мы пробыли в полях весь следующий день. А когда снова стемнело, мы пошли сюда, в аль-Макр. Вся моя семья – отец и мать, братья и сестры – все остались в Ливане.

– А девушка, с которой вы были в ту ночь?

– Она стала моей женой. – Еще одна затяжка кальяном. – Я тоже беженец – только внутренний беженец. У меня все еще есть право на землю отца в Сумайрийе, но я не могу туда вернуться. Евреи конфисковали ее и не потрудились компенсировать мои потери. Подумай только: кибуц, построенный выжившими в холокосте на развалинах арабской деревни.

Габриэль окинул взглядом большой дом.

– Вы ведь неплохо устроились.

– Куда лучше тех, кто эмигрировал. Мы все могли бы так жить, если б не было войны. Я не виню тебя в моих потерях. Я виню арабских руководителей. Если бы Хадж-Амин и другие согласились на раздел, Западная Галилея была бы частью Палестины. Но они выбрали войну, а когда ее проиграли, стали кричать, что арабы – жертвы. Точно так же поступил и Арафат в Кэмп-Дэвиде, да? Он отвернулся от новой возможности раздела. Он начал новую войну, а когда евреи ответили ударом, закричал, что он – жертва. И когда только мы чему-нибудь научимся?

Коза вернулась. На этот раз аль-Самара ударил ее по носу концом своего кальяна.

– Вы, конечно, проделали весь этот путь не за тем, чтобы услышать рассказ старца.

– Я ищу семью из вашей деревни, но я не знаю их имени.

– Мы все знали друг друга, – сказал аль-Самара. – Если бы мы с тобой пошли сейчас на развалины Сумайрийи, я мог бы показать тебе мой дом… и мог бы показать дом моего друга и дома моих двоюродных братьев. Расскажи мне что-нибудь про эту семью, и я скажу тебе, как их звали.

Габриэль пересказал старику то, что рассказывала ему та женщина, когда они подъезжали к Парижу: что ее дед был старейшиной деревни – важным человеком, что у него было сорок дунамов земли и большое стадо коз. Был у него по крайней мере один сын. После падения Сумайрийи они пошли на север, в Айн аль-Хильве в Ливане. Аль-Самара внимательно слушал Габриэля, но был, казалось, озадачен. Он что-то крикнул через плечо в дом. Оттуда вышла женщина, такая же пожилая, как он, с головой, покрытой шарфом. Она что-то сказала аль-Самаре, тщательно избегая встречаться взглядом с Габриэлем и Иаковом.

– Ты уверен, что у него было сорок дунамов? – спросил старик. – Не двадцать, не тридцать, а сорок?

– Так мне сказали.

Старик задумчиво затянулся кальяном.

– Ты прав, – сказал он. – Эта семья поселилась в Ливане, в Айн аль-Хильве. Во время ливанской гражданской войны худо им стало. Мальчики стали бойцами. Все они погибли, как я слышал.

– И вы знаете их фамилию?

– Их звали аль-Тамари. Если встретишь кого-нибудь из них, пожалуйста, передай от меня привет. Скажи им, что я бывал в их доме. Но не говори про мою виллу в аль-Макре. Это только разобьет им сердце.

## Глава 34


Тель-Авив

– Айн аль-Хильве? Ты что, не в своем уме?

Было раннее утро следующего дня. Лев сидел за своим пустым стеклянным столом, держа кофейную чашечку между блюдцем и губами. Габриэль умудрился проникнуть в Контору, пока секретарша Льва была в дамской комнате. Когда Габриэль уйдет, девушка дорого заплатит за такой недосмотр по части безопасности.

– Айн аль-Хильве находится в запретной зоне и точка, конец дискуссии. Там сейчас хуже, чем было в восемьдесят втором. Там окопалось с полдюжины исламистских террористических организаций. Это не место для слабонервных… или для агента, чья фотография была распечатана во всей французской прессе.

– Но кому-то следует туда поехать.

– Ты ведь даже не уверен, что старик все еще жив.

Габриэль насупился, затем без приглашения сел в одно из гладких кожаных кресел у стола Льва.

– Но если он жив, он может сказать нам, куда поехала его дочь после лагеря.

– Может сказать, – согласился Лев, – а может и не знать ничего. Халед наверняка сказал девице не говорить правды семье из соображений безопасности. Судя по тому, что нам действительно известно, вся история насчет Сумайрайи может быть ложью.

– У нее не было оснований лгать мне, – сказал Габриэль. – Она считала, что будет убита.

Лев долгое время задумчиво смотрел на свой кофе.

– В Бейруте есть человек, который, возможно, сумеет нам в этом деле помочь. Его зовут Набиль Азури.

– Кто он?

– Он ливанец и палестинец. Занимается понемногу всем. Работает на несколько западных новостных компаний. Владеет ночным клубом. Немного занимается продажей оружия, известно, что время от времени переправляет морем гашиш. Ну и конечно, работает на нас.

– Похоже, настоящий столп своего сообщества.

– Дерьмо, – сказал Лев. – Ливанец до мозга костей. Настоящий ливанец. Но как раз такой человек, какой нам нужен для отправки в Айн аль-Хильве и для разговора с отцом той женщины.

– А чего ради он работает на нас?

– Ради денег, конечно. Набиль любит деньги.

– Как мы с ним общаемся?

– Мы оставляем сообщение на телефоне его ночного клуба в Бейруте и авиабилет у консьержа отеля «Комодор». Мы редко разговариваем с Набилем на его территории.

– Куда же он полетит?

– На Кипр, – сказал Лев. – Набиль любит также и Кипр.


Пройдет три дня, прежде чем Габриэль будет готов двинуться в путь. Отдел командировок позаботился обо всем. Ларнака – популярное место поездок израильских туристов, поэтому не было необходимости делать фальшивый иностранный паспорт. Правда, путешествовать под своим настоящим именем Габриэль не мог, поэтому Отдел командировок приготовил ему израильский паспорт на весьма обычное имя Майкла Нойманна. За день до отъезда Оперативный отдел разрешил ему посидеть час в безопасном читальном зале и посмотреть досье Набиля Азури. Когда он закончил чтение, ему дали конверт с десятью тысячами долларов и пожелали удачи. На следующее утро, в семь часов, он сел в аэропорту Бен-Гурион на самолет компании «Эль-Аль», чтобы совершить часовой перелет на Кипр. По прибытии он арендовал в аэропорту машину и проехал небольшое расстояние до прибрежного отеля «Палм-Бич». Там его ждало сообщение с бульвара Царя Саула. Набиль Азури приезжал в тот день. Остаток утра Габриэль провел в своем номере, затем вскоре после часа спустился в ресторан у бассейна на ленч. Азури уже сидел за столиком. В серебряном ведерке стояла выпитая ниже этикетки бутылка дорогого французского шампанского.

У Азури были черные кудрявые волосы с первыми прядками седины и густые усы. Сняв солнечные очки, Габриэль увидел перед собой пару больших сонных карих глаз. На левом запястье у Азури были непременные золотые часы; на правом – несколько золотых браслетов, которые зазвенели, когда он подносил бокал шампанского к губам. На нем были хлопчатобумажная кремовая рубашка и мятые после полета из Бейрута поплиновые брюки. Он поднес золотую зажигалку к американской сигарете и стал слушать предложение Габриэля.

– Айн аль-Хильве? Вы в своем уме?

Габриэль ожидал такую реакцию. Азури рассматривал свои отношения с израильской разведкой, словно это была часть его бизнеса. Он был торговцем на базаре и клиентом Службы. Торговаться о цене было неотъемлемой частью процесса. Ливанец пригнулся к столу и устремил на Габриэля сонный взгляд.

– Вы были там недавно? Это же как Дикий Запад в стиле Хомейни. Там все пошло к черту, после того как вы, ребята, ушли оттуда. Все мужчины в черном, благодарения Аллаху всемилостивому. У пришлых нет ни малейшего шанса. Пошли все к черту, Майк. Выпей шампанского и забудь об этом.

– Но вы же не пришлый, Набиль. Вы всех знаете, вы можете всюду пройти. Потому мы так щедро вам и платим.

– Денежки на чаевые, Майк, вот все, что я от вас получаю, – на сигареты, да шампанское, да немножко на девочек.

– Должно быть, у вас вкус на дорогих девочек, Набиль, потому что я видел ваши расходные ордера. Ваши отношения с моей фирмой принесли вам кругленькую сумму.

Азури поднял свой бокал, чествуя Габриэля.

– Мы хорошо поработали вместе, Майк. Я не стану это отрицать. И я хотел бы продолжать работать с вами. Поэтому пусть лучше кто-нибудь другой поедет для вас в Айн аль-Хильве. Это слишком сильное вливание для моей крови. Слишком опасное.

Азури поманил официанта и заказал еще бутылку шампанского. Отказ от предложенной работы не мог воспрепятствовать ему хорошо поесть за счет Службы. Габриэль бросил на стол конверт. Азури задумчиво посмотрел на него, но не сделал ни движения, чтобы взять его.

– Сколько тут, Майк?

– Две тысячи.

– Чем пахнут?

– Долларами.

– Так сколько предлагаете? Половину сейчас, половину по исполнении? Я просто тупой араб, но две тысячи и две тысячи – получается четыре тысячи, а я не поеду в Айн аль-Хильве за четыре тысячи долларов.

– Две тысячи – это всего лишь аванс.

– А сколько за представленную информацию?

– Еще пять.

Азури покачал головой:

– Нет, еще десять.

– Шесть.

Снова покачал головой:

– Девять.

– Семь.

– Восемь.

– Согласен, – сказал Габриэль. – Две тысячи аванса и еще восемь по получении информации. Не так плохо за работу в течение одного дня. Если будете хорошо себя вести, мы можем даже прибавить на бензин.

– О, за бензин, Майк, вы, конечно, заплатите. Мои расходы всегда отделены от гонорара. – Тут официант принес вторую бутылку шампанского. Когда он отошел, Азури спросил: – Так что же вы хотите узнать?

– Я хочу, чтобы вы кое-кого нашли.

– В этом лагере, Майк, сорок пять тысяч беженцев. Так что помогите мне немножко.

– Это старик по фамилии аль-Тамари.

– А его имя?

– Этого мы не знаем.

Азури глотнул вина.

– Фамилия не слишком распространенная. Большой проблемы быть не должно. Что еще вы можете сказать мне о нем?

– Он беженец из Западной Галилеи.

– Большинство оттуда. Из какой деревни?

Габриэль сказал, из какой.

– Семейные подробности?

– Двое его сыновей были убиты в восемьдесят втором.

– В лагере?

Габриэль кивнул.

– Они были из «Фатах». Кажется, жена его тоже была убита.

– Прекрасно. Продолжайте.

– У него была дочь. Она уехала в Европу. Я хочу знать все, что вы сумеете выяснить о ней. Где она училась? Что изучала? Где жила? С кем спала?

– Как зовут девушку?

– Я не знаю.

– А возраст?

– Я бы сказал, тридцать с небольшим. Прилично говорит по-французски.

– Почему вы ее ищете?

– Мы думаем, что она участвовала в атаке на Гар-де-Лион.

– Она еще жива?

Габриэль отрицательно покачал головой. Азури долго смотрел на берег.

– Значит, вы считаете, что, узнав прошлое этой женщины, вы доберетесь до большого босса? До мозга, затеявшего эту операцию?

– Нечто вроде этого, Набиль.

– Какую игру мне вести со стариком?

– Какую хотите, – сказал Габриэль. – Только добудьте для меня то, что мне нужно.

– Эта женщина, – сказал ливанец, – как она выглядела?

Габриэль протянул ему журнал, который он принес из своего номера. Азури раскрыл его и начал листать, пока не наткнулся на рисунок, сделанный Габриэлем на борту «Верности».

– Вот как она выглядела, – сказал Габриэль. – Она точно так выглядела.

* * *

Три дня он ничего не слышал от Набиля Азури. Габриэль мог думать, что ливанец сбежал с деньгами или был убит при попытке проникнуть в Айн аль-Хильве. А на четвертое утро зазвонил телефон. Звонил Азури из Бейрута. Он приедет к ленчу в отель «Палм-Бич». Габриэль положил трубку, спустился на берег и предпринял долгую пробежку до края воды. Его синяки начали бледнеть, и тело уже так не болело. После пробежки он вернулся в свой номер принять душ и переодеться. Когда он появился в ресторане у бассейна, Азури уже поглощал второй бокал шампанского.

– Мерзопакостнейшее место, Майк. Ад на земле.

– Я плачу вам десять тысяч долларов не за отчет о состоянии Айн аль-Хильве, – сказал Габриэль. – Это дело ООН. Вы нашли старика? Он еще жив?

– Я нашел его.

– И?..

– Девица уехала из Айн аль-Хильве в тысяча девятьсот девяностом. И больше туда не возвращалась.

– Ее имя?

– Феллах, – сказал Азури. – Феллах аль-Тамари.

– Куда она поехала?

– Судя по всему, она неглупа. Заработала стипендию ООН для обучения в Европе. Старик приказал ей взять стипендию и никогда не возвращаться в Ливан.

– А где она училась? – спросил Габриэль, хотя подозревал, что знает ответ.

– Во Франции, – сказал Азури. – Сначала в Париже, потом где-то на юге. Старик не был уверен. Судя по всему, они подолгу не контактировали.

– А я уверен, что контактировали.

– Не похоже, чтобы он винил свою дочь. Просто хотел для нее лучшей жизни в Европе. Не хотел, чтобы она погружалась в палестинскую трагедию, как он мне сказал.

– А она ни на минуту не забывала Айн аль-Хильве, – с отсутствующим видом произнес Габриэль. – Что она изучала?

– Она была археологом.

Габриэль вспомнил, как выглядели ногти на ее руках. У него тогда возникло впечатление, что она была горшечницей или работала руками на улице. Археолог, безусловно, мог иметь такие руки.

– Археологом? Вы уверены?

– Он на этот счет был безусловен.

– Еще что-нибудь?

– Угу, – сказал Азури. – Два года назад она прислала ему очень странное письмо. Она просила его уничтожить все письма и фотографии, которые за годы присылала ему из Европы. Старик не выполнил пожелания дочери. Ведь у него только и оставались от нее письма и фотографии. А через пару недель в комнате у него появился этакий грубый парень и сжег все это вместо него.

«Друг Халеда, – подумал Габриэль. – Халед пытался стереть ее прошлое».

– Какую же игру вы вели с ним?

– Вы получили информацию, какую хотели. Детали операции оставьте за мной, Майк.

– Вы показывали ему рисунок?

– Показывал. Он заплакал. Он не видел дочери пятнадцать лет.


Через час Габриэль выписался из отеля и поехал в аэропорт, где прождал до вечера самолета на Тель-Авив. На Наркисс-стрит он вернулся уже после полуночи. Кьяра спала. Она пошевелилась, когда он залез в постель, но не проснулась. А когда он прижался губами к ее голому плечу, прошептала что-то нечленораздельное и отодвинулась. Он взглянул на ночной столик. Бумаг там не было.

## Глава 35


Тель-Мегиддо, Израиль

На другое утро Габриэль поехал на Армагеддон.

Он оставил свою «шкоду» на парковке для посетителей и пошел по дорожке под палящим солнцем вверх по холму. На минуту остановился посмотреть на долину Джезреель. Габриэль воспринимал долину как место своего рождения, но ученые, работавшие с Библией и приверженные предсказаниям о Конце Света, считали, что именно тут произойдет апокалиптическая конфронтация между силами добра и зла. Независимо от того, какая беда маячила впереди, Тель-Мегиддо видел уже немало пролитой крови. Он находился на перекрестке между Сирией, Египтом и Месопотамией и был тем местом, где за тысячелетия произошли десятки крупных битв. Ассирийцы, израильтяне, ханааниты, египтяне, греки, римляне и крестоносцы – все пролили кровь у этого холма. Наполеон одержал здесь победу над Оттоманской империей в 1799 году, а немногим больше века спустя генерал британской армии Алленби снова нанес им поражение.

Земля на вершине холма была изрезана траншеями и ямами. Свыше века Тель-Мегиддо становился то и дело местом археологических раскопок. Пока что исследователи обнаружили доказательство того, что находившийся на вершине город был раз двадцать пять разрушен и снова отстроен. В данный момент там шли раскопки. Из одной из траншей донеслась английская речь с американским акцентом. Габриэль подошел туда и заглянул вниз. Двое американских студентов – юноша и девушка – стояли, нагнувшись над чем-то в земле. «Кости», – подумал Габриэль, но не был в этом уверен.

– Я ищу профессора Лавона.

– Он сегодня утром работает на «К», – ответила ему девушка.

– Не понял.

– Траншеи раскопок расположены сеткой. Каждый участок имеет свою букву. Это помогает нам знать местонахождение каждого артефакта. Вы стоите рядом с «Ф». Видите надпись? А профессор Лавон работает на «К».

Габриэль прошел к выемке «К» и посмотрел вниз. В глубине ее, в двух метрах от поверхности земли, стоял согнувшись карлик в широкополой соломенной шляпе. Он скреб твердую подпочву маленьким ледорубом и был, казалось, всецело погружен в свою работу – впрочем, так было всегда.

– Нашли что-нибудь интересное, Эли?

Поскребывание прекратилось. Человек обернулся.

– Всего лишь несколько кусочков разбитых горшков, – сказал он. – А у вас как дела?

Габриэль протянул в траншею руку. Эли Лавон ухватился за нее и вылез на поверхность.


Они сели в тени, под синим навесом, и стали пить минеральную воду за складным столом. Габриэль, глядя на долину внизу, спросил Лавона, что он делает тут, в Тель-Мегиддо.

– Существует нынче популярная школа археологической мысли, именуемой библейским минимализмом. Минималисты, среди прочего, считают, что царь Соломон – фигура мифическая, нечто вроде еврейского короля Артура. Мы пытаемся доказать, что они не правы.

– А он существовал?

– Конечно, – сказал Лавон, – и построил город тут, в Мегиддо.

Лавон снял широкополую шляпу и стал сбивать ею серую пыль со своих брюк цвета хаки. Он, как всегда, казалось, носил на себе всю свою одежду – судя по подсчетам Габриэля, три рубашки и красный бумажный платок вокруг горла. Легкий бриз трепал его редкие нечесаные волосы. Он отбросил прядку со лба и внимательно посмотрел на Габриэля смышлеными карими глазами.

– Не слишком ли рано тебе торчать здесь в такую жару?

Последний раз Габриэль видел Лавона на больничной койке в Медицинском центре Хадассы.

– Я всего лишь доброволец. Работаю только два-три часа ранним утром. Мой доктор говорит – это хорошая терапия. – Лавон глотнул минеральной воды. – А кроме того, я считаю, что в этом месте учишься смирению.

– Каким же это образом?

– Люди сюда приходят и уходят, Габриэль. Очень давно наши предки недолго правили здесь. А сейчас мы снова тут правим. Но настанет день, когда и мы уйдем. Вопрос лишь в том, как долго на сей раз мы тут пробудем и что оставим после себя, чтобы такие, как я, люди могли это отрыть в будущем. Надеюсь, это будет нечто большее, чем отпечаток Разделительной Стены.

– Я еще не готов что-либо оставить, Эли.

– Полагаю, что да. Ты – мальчик занятой. Я читал о тебе в газетах. Для твоей работы не очень это хорошо – попадать в газеты.

– Ты ведь этим тоже занимался.

– Однажды, – сказал он, – и давно.

Лавон был многообещающим молодым археологом в сентябре 1972 году, когда Шамрон завербовал его в команду «Гнева Господня». Он был ayin – филер. Он следил за членами «Черного сентября» и изучал их привычки. Во многих отношениях его занятие было наиболее опасным, потому что он целыми днями находился на виду у террористов без всякого прикрытия. Эта работа привела к нервному расстройству и хроническим проблемам с кишечником.

– Насколько ты осведомлен о том, чем я занимаюсь, Эли?

– До меня дошли слухи, что ты вернулся в страну и это как-то связано со взрывом в Риме. Затем однажды вечером ко мне явился Шамрон и сказал, что ты гоняешься за одним юным сабри. Это правда? Неужели этот малыш Халед совершил то, что произошло в Риме?

– Он уже больше не малыш. Это он натворил то, что произошло в Риме и на Гар-де-Лион. А также в Буэнос-Айресе и Стамбуле до того.

– Меня это не удивляет. Терроризм – в жилах Халеда. Он впитал его с молоком матери. – Лавон покачал головой. – Знаешь, если бы я оберегал тебя во Франции, как это было в прошлом, ничего этого не случилось бы.

– По-видимому, это верно, Эли.

О мастерском поведении Лавона на улице ходили легенды. Шамрон всегда говорил, что Эли Лавон мог исчезнуть, пожимая вам руку. Раз в год он отправлялся в Академию учить секретам своего мастерства следующее поколение. Сыщики, которые были в Марселе, наверняка провели какое-то время, сидя у ног Лавона.

– Так что же привело тебя в Армагеддон?

Габриэль выложил на стол фотографию.

– Красивый черт, – сказал Лавон. – Кто это?

Габриэль положил на стол второй вариант фотографии.

На ней рядом с объектом сидел Ясир Арафат.

– Халед?

Габриэль кивнул.

– А какое это имеет ко мне отношение?

– Я думаю, что у вас с Халедом есть нечто общее.

– Что же?

Габриэль посмотрел вдаль, на раскопки.


Трое американских студентов присоединились к ним, ища тень под навесом. Лавон и Габриэль извинились и медленно пошли по периметру раскопок. Габриэль рассказал Лавону все, начиная с обнаруженного в Милане досье и кончая информацией, привезенной Набилем Азури из Айн аль-Хильве. Лавон слушал, не задавая вопросов, но Габриэль видел по умным карим глазам Лавона, что он уже устанавливает связь и ищет пути дальнейших разведок. Он ведь был не только мастером сыска. Подобно Габриэлю, Лавон был дитя выживших в холокосте. После операции «Гнев Господень» он обосновался в Вене и открыл маленькую контору расследований под названием «Рекламации за период войны и справки». Имея крошечный бюджет, он умудрился выследить миллионы долларов, украденных у евреев, и сыграл значительную роль в изъятии из швейцарских банков многомиллиардных сумм. Пять месяцев тому назад в конторе Лавона взорвалась бомба. Две помощницы Лавона были убиты; сам Лавон, тяжело раненный, несколько недель был в коме. Человек, заложивший бомбу, работал на Эриха Радека.

– Так ты думаешь, что Феллах аль-Тамари знала Халеда?

– Безусловно.

– Это как-то не вяжется с характером Халеда. Надо быть очень осторожным малым, чтобы столько лет оставаться в тени.

– Это верно, – сказал Габриэль, – но он знал, что Феллах погибнет при взрыве на Гар-де-Лион и его тайна будет сохранена. Она была влюблена в него, и он солгал ей.

– Я понимаю ход твоих рассуждений.

– Но главное доказательство того, что они знали друг друга, исходит от ее отца. Феллах велела отцу сжечь письма и фотографии, которые она посылала ему на протяжении многих лет. Это означает, что на них был Халед.

– Под своим именем?

Габриэль отрицательно покачал головой.

– Это представляло собой еще большую угрозу для него. Она, должно быть, называла его другим именем – его французским именем.

– Так ты думаешь, что Халед встретил девушку в обычных обстоятельствах и потом завербовал ее?

– Именно так он поступил бы, – сказал Габриэль. – Так же поступил бы и его отец.

– Он мог с ней познакомиться где угодно.

– Или они могли познакомиться где-нибудь вроде этого места.

– На раскопках?

– Она изучала археологию. Возможно, и Халед тоже. Или, может быть, он был, как ты, профессором.

– Или, может быть, она просто познакомилась с красавцем арабом в баре.

– Мы знаем ее имя, Эли. Мы знаем, что она была студенткой и изучала археологию. Если мы будем держаться Феллах, это приведет нас к Халеду. Я уверен.

– Так и держись этого направления.

– По вполне очевидным соображениям я не могу сейчас вернуться в Европу.

– Так почему не передать это в руки Службы, и пусть их сыщики поработают?

– Потому что после провала в Париже напасть на Халеда на европейской земле никто не захочет. К тому же я и есть Служба, и я передаю его тебе. Я хочу, Эли, чтобы ты нашел его. Тихонько. А на это у тебя есть особый дар. Ты знаешь, как делать подобные вещи, не поднимая шума.

– Это правда, но я поотстал на шаг-другой.

– Ты способен путешествовать?

– Если только речь не идет о насилии. Это уж твоя вотчина. Я – книгочей. А ты – еврей-боец.

Лавон выудил сигарету из кармана рубашки и закурил, оградив ее рукой от ветерка. Он с минуту смотрел на долину Джезреель, прежде чем произнести:

– Ты всегда им был, верно, Габриэль?

– Кем это?

– Евреем-бойцом. Ты любишь играть роль тонкого художника, но глубоко внутри ты больше похож на Шамрона, чем тебе кажется.

– Халед снова начнет убивать. Может, он подождет до апреля, а может, цель появится раньше – что-то такое, что позволит ему удовлетворить свою жажду еврейской крови.

– Может быть, ты тоже страдаешь подобной жаждой?

– Немного, – согласился Габриэль, – но сейчас дело не в мщении. Речь идет о справедливости. И о защите невинных людей. Найдешь его мне, Эли?

Лавон кивнул:

– Не волнуйся, Габриэль. Я найду его… прежде чем он сможет снова кого-то убить.

Они постояли молча, глядя вниз – на страну.

– Изгнали мы их, Эли?

– Ханаанитов?[31]

– Нет, Эли. Арабов.

– Мы, безусловно, не упрашивали их остаться, – сказал Лавон. – Возможно, так было легче.


Голубая машина медленно ехала по Наркисс-стрит. Габриэль узнал человека, сидевшего за рулем. Габриэль вошел в дом и быстро поднялся по лестнице. На площадке, возле полуоткрытой двери, стояли два чемодана. Кьяра сидела в гостиной в элегантном черном европейском костюме и в туфлях на высоком каблуке. На лице ее был макияж. Габриэль никогда прежде не видел Кьяры с макияжем.

– Куда это ты собралась?

– Ты прекрасно знаешь – мог бы и не спрашивать.

– На работу?

– Да, конечно, на работу.

– Как долго ты будешь отсутствовать?

Ее молчание подсказало ему, что она не вернется.

– Когда покончу с работой, вернусь в Венецию. – И добавила: – Заботиться о родных.

Он стоял и смотрел на нее. По щекам Кьяры потекли слезы, черные от туши. Они показались Габриэлю грязными потеками дождя на статуе. Кьяра смахнула их рукой и стала смотреть на почерневшие пальцы, злясь на свою неспособность справиться с чувствами. Потом выпрямилась и поморгала несколько раз.

– Ты разочаровался во мне, Габриэль.

– Из-за чего?

– Из-за того, что я заплакала. Ты ведь никогда не плачешь, верно?

– Больше не плачу.

Он сел с ней рядом и попытался взять ее руку. Она отдернула руку и стала бумажной салфеткой промокать макияж, затем открыла пудреницу и посмотрела на себя в зеркало.

– Я не могу в таком виде войти в самолет.

– Вот и отлично.

– Не строй иллюзий. Я все равно уеду. К тому же ведь ты хочешь этого. Ты никогда не прогонишь меня – для этого ты слишком приличный человек, но я знаю, что ты хочешь, чтобы я уехала. – Она захлопнула пудреницу. – Я не виню тебя. Как ни странно, я тебя еще больше люблю. Я хотела бы только, чтобы ты не говорил, что хочешь жениться на мне.

– А я и хотел.

– Хотел?

– Я действительно хочу жениться на тебе, Кьяра, – и помолчал, – но не могу. Я ведь женат на Лие.

– Лояльность, так, Габриэль? Верность долгу или своим обязательствам. Преданность. Верность.

– Я не могу оставить ее теперь – после того, что она пережила по милости Халеда.

– Через неделю она и не вспомнит об этом. – Кьяра, заметив, как покраснел Габриэль, взяла его руку. – Господи, извини. Пожалуйста, забудь, что я это сказала.

– Уже забыл.

– Ты глупо поступаешь, давая мне уйти. Никто никогда не будет любить тебя так, как я любила. – Она поднялась с места. – Но я уверена, что мы еще увидимся. Кто знает, может быть, я скоро буду работать на тебя.

– Что ты имеешь в виду?

– На Службе полно слухов.

– Как всегда. Не надо обращать внимание на слухи, Кьяра.

– Однажды до меня дошел слух, что ты никогда не бросишь Лию и не женишься на мне. Жаль, что я не обратила на это внимания.

Она перекинула сумку через плечо, потом нагнулась и поцеловала Габриэля в губы.

– Последний поцелуй, – прошептала она.

– По крайней мере разреши мне отвезти тебя в аэропорт.

– Нам меньше всего нужно политое слезами прощание в аэропорту. Помоги мне унести чемоданы.

Он снес вниз чемоданы и погрузил их в багажник машины. Кьяра забралась на заднее сиденье и, не взглянув на него, захлопнула дверцу. А Габриэль стоял в тени эвкалипта и смотрел, как отъезжала машина. Поднимаясь по лестнице в пустую квартиру, он осознал, что не попросил Кьяру остаться. Эли был прав. Так было легче.

## Глава 36


Тибериас, Израиль

Через неделю после отъезда Кьяры Габриэль отправился в Тибериас на ужин к Шамронам. Там был Ионатан вместе с женой и тремя маленькими детьми. А также Римона с мужем. Они оба приехали прямо со службы и были еще в форме. Шамрон, окруженный семьей, выглядел таким счастливым, каким Габриэль не видел его многие годы. После ужина он повел Ионатана и Габриэля на террасу. В спокойной поверхности Галилейского моря отражалась яркая, на три четверти полная, луна. За морем чернели бесформенные Голанские Высоты. Шамрон любил сидеть на террасе, потому что она выходила на восток, где находились его враги. Он получал удовольствие от того, что имел возможность тихо посидеть и помолчать, пока Габриэль и Ионатан пессимистично обсуждали ситуацию. По прошествии некоторого времени Шамрон взглядом дал понять Ионатану, что ему надо поговорить с Габриэлем без свидетелей.

– Я понял, Абба, – сказал Ионатан, вставая. – Я вас оставляю.

– Он ведь полковник в израильских силах обороны, – сказал Габриэль, когда Ионатан ушел. – И не любит, когда с ним так обращаются.

– У Ионатана своя работа, а у нас – своя. – Шамрон ловко перевел разговор со своих личных проблем на проблемы Габриэля. – Как Лия?

– Я везу ее завтра на Оливковый холм, на могилу Дани.

– Я полагаю, ее доктор разрешил такой выезд?

– Он едет с нами вместе с половиной штата психиатрической больницы на горе Херцль.

Шамрон закурил сигарету.

– Кьяра давала о себе знать?

– Нет, и я не жду от нее ничего. Вам известно, где она?

Шамрон преднамеренно посмотрел на свои часы.

– Если операция развивается, как планировалось, Кьяра скорей всего попивает сейчас коньяк в гостинице для лыжников в Зерматте с неким швейцарским джентльменом сомнительного поведения. Этот джентльмен собирается отправить морем довольно большое количество оружия группе ливанских партизан, действующих отнюдь не в наших интересах. Мы хотим знать, когда это оружие уходит из порта и куда отправляется.

– Пожалуйста, скажите мне, что Оперативный отдел не использует мою бывшую невесту в качестве медовой приманки.

– Мне неизвестны детали операции – только ее главные цели. Что же до Кьяры, то она девушка с высоким представлением о морали. Уверен, она поведет себя жестко с нашим гельвецийским другом.

– Все равно мне это не нравится.

– Не волнуйся, – сказал Шамрон. – Скоро ты будешь решать, как нам ее использовать.

– Куда вы клоните?

– Премьер-министр намерен с тобой поговорить. У него есть место, которое он хочет, чтобы ты занял.

– Быть Джавелином, мастером улова?

Шамрон откинул голову и расхохотался, а потом долго боролся с приступом кашля.

– Собственно, он хочет сделать тебя директором операций.

– Меня? Да к тому времени, когда комиссия Льва покончит со мной, мне еще повезет, если я получу место охранника в кафе на Бен-Иегуда-стрит.

– Ты выйдешь в полном порядке из этой передряги. Сейчас не время устраивать публичные порки. Пусть этим занимаются американцы. Если нам надо говорить кое-кому полуправду, если мы должны лгать такой стране, как Франция, которая не заинтересована в том, чтобы мы выжили, – пусть так и будет.

– «Обманывая, ты воюешь», – процитировал Габриэль лозунг Службы.

Шамрон кивнул и произнес:

– Аминь.

– Даже если я выйду из этой истории целым и невредимым, Лев никогда не даст мне командовать операциями.

– А его и не спросят. Срок службы Льва подходит к концу, а у него не так много друзей на бульваре Царя Саула или на Каплан-стрит. На второй танец его не пригласят.

– Так кто же будет следующим шефом?

– У нас с премьер-министром есть коротенький список. Ни один из этих людей не имеет отношения к Службе. Кого бы мы ни выбрали, ему нужен будет опытный человек в Оперативном отделе.

– Я знал, что дело к этому идет, – сказал Габриэль. – Я это понял, как только увидел вас в Венеции.

– Признаю, мои мотивы эгоистичны. Мой срок службы тоже подходит к концу. Так что если премьер-министр уйдет, уйду и я. И на этот раз возвращения из ссылки не будет. Ты нужен мне, Габриэль. Ты нужен мне, чтобы следить за моим творением.

– За Службой?

Шамрон покачал головой и обвел рукой землю.

– Я знаю, ты сможешь, – сказал Шамрон. – У тебя нет выбора. Твоя мать не без причины назвала тебя Габриэлем. Майкл – самый главный, а ты, Габриэль, – самый могучий. Это ты защищаешь Израиль от его обвинителей. Ты тот ангел, что вершит суд, – ты Властитель огня.

Габриэль молча смотрел на море.

– Есть кое-что, чем я прежде всего должен заняться.

– Эли найдет его, особенно имея твою подсказку. Ты блестяще провел тут детективную работу. Впрочем, у тебя ум всегда работал.

– Это все благодаря Феллах, – сказал Габриэль. – Она обрекла Халеда, рассказав мне о себе.

– Таковы палестинцы. Они зациклены на своих рассказах о потерях и эмиграции. От этого никуда не деться. – Шамрон согнулся, положив локти на колени. – Ты действительно хочешь сам превратить Халеда в мученика? Ведь и другие ребята могут сделать это за тебя.

– Я знаю, – сказал Габриэль, – но мне необходимо это сделать.

Шамрон тяжело вздохнул.

– Делай, раз тебе так надо, но это будет на сей раз твоим личным делом. Никаких команд, никакого выслеживания, ничего такого, что Халед может обернуть в свою пользу. Только ты и он.

– Так и должно быть.

Между ними воцарилась тишина. Они смотрели на огни рыболовецкого судна, медленно плывшего к Тибериасу.

– Мне кое о чем надо спросить вас, – сказал Габриэль.

– Ты хочешь поговорить со мной о «Тохнит-Дале», – сказал Шамрон. – О Бейт-Сайеде и Самайрийе.

– Откуда вы знаете?

– Ты долго блуждал по местам палестинской боли. Так что это вполне естественно.

Габриэль задал Шамрону тот же вопрос, какой неделю назад задавал Эли Лавону в Мегидцо: «Мы их выселим?»

– Конечно, – сказал Шамрон и поспешил добавить: – Из двух-трех мест, ввиду особых обстоятельств. И если спросишь меня, нам следовало их выселить с куда большей территории. Это было нашей ошибкой.

– Не может быть, чтобы вы говорили это серьезно, Ари.

– Разреши объяснить тебе, – сказал он. – История сдала нам проигрышную карту. В тысяча девятьсот сорок седьмом году ООН решила дать нам кусок земли для нашего государства. Вспомни: четыре пятых мандатной Палестины были уже отданы для создания государства Трансиордания. Восемьдесят процентов! Из оставшихся двадцати процентов нам дали половину, десять процентов мандатной Палестины – Прибрежную равнину и Негев. И все равно арабы сказали «нет». Представь себе, что было бы, если б они сказали «да». Представь себе, если б они сказали «да» в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, когда хотели произвести раздел. Сколько миллионов мы могли бы спасти? Твои деды были бы все еще живы. Мои родители и мои сестры могли бы еще жить. А что сделали арабы? Они сказали «нет» и, присоединившись к Гитлеру, восторженно приветствовали уничтожение нашего народа.

– Разве это может служить оправданием того, что мы сгоняем их с земли?

– Нет, и мы поступаем так не по этой причине. Они были изгнаны в ходе войны – войны, которую они затеяли. На земле, которую дала нам ООН, было пятьсот тысяч евреев и четыреста тысяч арабов. Эти арабы были враждебной силой, поставившей себе целью наше уничтожение. Мы знали, что в ту минуту, как мы объявим о независимости, мы станем объектом панарабского военного вторжения. Мы должны были подготовить поле боя. Мы не могли вести две войны одновременно. Мы не могли одной рукой сражаться с египтянами и иорданцами, а другой – воевать с арабами Бейт-Сайеда и Сумайрийи. Они должны были уйти.

Шамрон видел, что не убедил Габриэля.

– Скажи мне, Габриэль, ты думаешь, если бы арабы выиграли войну, были бы евреи-беженцы? Смотри, что произошло в Хеброне. Они согнали евреев в центр города и перебили всех. Они напали на автоколонну врачей и медсестер, поднимавшихся на гору Скопус, и всех умертвили. Чтобы никто не выжил, они облили керосином машины и подожгли их. Такова натура нашего врага. Их цель – убить нас всех, чтобы мы никогда не смогли вернуться. Это является их целью и сегодня. Они хотят всех нас перебить.

Габриэль процитировал Шамрону то, что Феллах сказала ему по дороге в Париж: «Мой холокост такой же настоящий, как и ваш, однако вы отрицаете мои страдания и оправдываете свою вину. Вы утверждаете, что мои раны мной и нанесены».

– Это действительно так, – сказал Шамрон.

– Но разве не было стратегии изгнания? Разве частью политики не была этническая чистка и вы не занимались ею?

– Нет, – сказал Шамрон, – и доказательство вокруг нас. Ты ужинал прошлым вечером в Абу-Гоше. Если бы была повсеместная политика изгнания, существовал бы еще Абу-Гош? В Западной Галилее почему Сумайрийя исчезла, а Аль-Макр по-прежнему существует? Потому что жители Абу-Гоша и аль-Макра не пытались нас убивать. Но возможно, тут мы допустили ошибку. Возможно, нам следовало всех их изгнать, вместо того чтобы сохранять арабское меньшинство в нашей среде.

– Тогда было бы еще больше беженцев.

– Верно, но если бы у них не было надежды когда-либо вернуться, может быть, они могли бы интегрироваться в Иордании или Ливане, вместо того чтобы служить объектом пропаганды для демонизации и делегитимизации нас. Почему отец Феллах аль-Тамари после всех этих лет продолжает жить в Айн аль-Хильве? Почему ни одно из его братских арабских государств, где живут народы общих с ним языка, культуры и религии, – почему ни одно из них не приняло его? Потому что они хотят использовать его в качестве орудия, дающего возможность поставить под вопрос мое право на существование. Я – здесь. Я живу, я дышу. Я существую. Я не нуждаюсь ни в чьем разрешении, чтобы существовать. Не нуждаюсь ни в чьем одобрении. И мне безусловно некуда идти. – Он взглянул на Габриэля. – И мне необходимо, чтобы ты оберегал меня. Мои глаза уже не те, что были.

Огни рыболовного судна исчезли в порту Тибериаса. Шамрон показался вдруг уставшим.

– В этих местах никогда не будет мира, да его никогда и не было. С тех пор как мы приковыляли на эту землю из Египта и Месопотамии, мы не переставали воевать. С ханаанитами, ассирийцами, филистимлянами, римлянами, амалекитянами. Обманывая себя, мы поверили, что наши враги покончили с мечтой уничтожить нас. Мы молились о невозможном. О мире без судов, о прощении без компенсации. – Он не без намека посмотрел на Габриэля. – О любви без жертв.

Габриэль поднялся, намереваясь уходить.

– Так что мне сказать премьер-министру?

– Скажите, что я должен подумать.

– Оперативный отдел – всего лишь остановка в пути, Габриэль. В один прекрасный день ты станешь шефом. Memuneh.

– Memuneh – это вы, Ари. И всегда им будете.

Шамрон самодовольно усмехнулся.

– Так что же все-таки мне сказать ему, Габриэль?

– Скажите ему, что мне тоже некуда больше идти.


Телефонный звонок от Джулиана Ишервуда предоставил Габриэлю искомое оправдание, чтобы убрать последние следы пребывания Кьяры в квартире. Он позвонил в «Благотворительность для иммигрантов из России» и сказал, что хочет кое-что им дать. На другое утро к нему явились два тощих парня из Москвы и забрали всю мебель из гостиной: диваны и стулья, столики и лампы, стол из столовой, даже декоративные медные горшки и керамические блюда, которые Кьяра так тщательно выбирала и развешивала. Спальню он не тронул, за исключением простынь и теплого одеяла, от которых все еще пахло ванилью, как от волос Кьяры.

В последующие дни на Наркисс-стрит то и дело приезжали грузовики доставки. Первым прибыл большой белый стол для изучения материалов, за ним – флюоресцентные и галогеновые лампы с подвижными подставками. Знаменитый магазин для художников «Л. Корнелиссен энд Сан» с Грейт-Расселл-стрит в Лондоне прислал морем кисти, краски, растворители для разведения и лаки. Химическая компания в Лидсе прислала несколько ящиков потенциально опасных растворителей, вызвавших немалый интерес у израильских почтовых властей. Из Германии прибыл дорогой микроскоп с убирающейся ручкой; из мастерской в Венеции – два больших деревянных мольберта.

На следующий день прибыла картина «Даниил в клетке со львами», сомнительно приписываемая Эразмусу Квеллинусу. У Габриэля ушло полдня на то, чтобы разобрать затейливую упаковку, и лишь с помощью Шамрона ему удалось поставить огромное полотно на два мольберта. Изображение Даниила в окружении диких зверей заинтриговало Шамрона, и он просидел до позднего вечера, пока Габриэль, вооружившись ватными тампонами, миской с дистиллированной водой и аммиаком, не приступил к нелегкому труду по соскабливанию тысячелетней грязи и сажи с поверхности картины.

По возможности он возродил рабочие привычки, какие были у него в Венеции. Он вставал затемно и поборол в себе желание включать радио, чтобы ежедневные сообщения о кровопролитиях и объявления тревоги не вторгались в состояние, порожденное в нем картиной. Он сидел в своей студии все утро и обычно работал во вторую смену поздно вечером. Он как можно меньше времени проводил на бульваре Царя Саула – собственно, об отставке Льва он услышал по радио, когда ехал с Наркисс-стрит на гору Херцль повидать Лию. Во время их встреч ее воспоминания о поездках в Вену становились все более поверхностными и краткими. Она задавала ему вопросы об их прошлом.

– Где мы с тобой познакомились, Габриэль?

– В Безалеле. Ты ведь художница, Лия.

– А где мы поженились?

– В Тибериасе. У Шамрона на террасе, выходящей на Галилейское море.

– И ты теперь реставратор?

– Я учился в Венеции у Умберто Конти. Ты приезжала ко мне каждые два-три месяца. Ты разыгрывала из себя немку из Бремена. Помнишь это, Лия?

Однажды жарким июньским днем Габриэль пил кофе с доктором Бар-Цви в столовой для персонала.

– Она когда-нибудь сможет отсюда выбраться?

– Нет.

– Хотя бы на короткое время?

– Вот против этого я не вижу возражений, – сказал доктор. – Я даже думаю, что это весьма неплохая идея.

Первые несколько раз Лия приезжала с медсестрой. Затем, когда она попривыкла находиться вне больницы, Габриэль привозил ее домой одну. Она сидела в его студии в кресле и часами смотрела, как он работает. Иной раз ее присутствие приносило ему спокойствие, другой раз – нестерпимую боль. Ему всегда хотелось поместить ее на мольберт и воссоздать ту женщину, которую он посадил в Вене тем снежным вечером в машину.

– А у тебя есть какие-нибудь из моих картин?

Он показал ей портрет, находившийся в спальне. Она спросила, кто был ее моделью, и Габриэль сказал, что он.

– Ты выглядишь грустным.

– Просто усталым, – сказал он. – Меня три года не было.

– Это действительно мой рисунок?

– Ты была хорошим художником, – сказал он. – Куда лучше меня.

Однажды днем, когда Габриэль ретушировал подпорченную часть лица Даниила, Лия спросила его, зачем она приезжала в Вену.

– Мы отдалились из-за моей работы. Я подумал, что достаточно хорошо прикрыт и могу вызвать тебя с Дани. Это была глупейшая ошибка, и ты поплатилась за нее.

– У тебя была там другая женщина, верно? Француженка. Кто-то, работавший в Службе.

Габриэль кивнул и возобновил работу над лицом Даниила. Лия не отступалась, желая узнать больше.

– Кто это сделал? – спросила она. – Кто заложил бомбу в мою машину?

– Арафат. Предполагалось, что я погибну вместе с тобой и Дани, но тот, кто выполнял задание, внес изменение в план.

– Этот человек – он жив?

Габриэль отрицательно покачал головой.

– А Арафат?

Лия не отступала от своего намерения узнать побольше о настоящем. И Габриэль сказал, что Ясир Арафат, смертельный враг Израиля, живет теперь в нескольких милях от них – в Рамалле.

– Арафат здесь? Как такое возможно?

«Из уст невинных…» – подумал Габриэль. И тут он услышал шаги на лестнице. Эли Лавон вошел в квартиру, не потрудившись постучать.

## Глава 37


Экс-ан-Прованс, пять месяцев спустя

Первые признаки мистраля появились в равнинах и пропастях Буш-дю-Рон. Поль Мартино, выбравшись из своего «мерседеса», застегнул брезентовую куртку для работы в поле и поднял воротник. В Прованс снова пришла зима. Еще две-три недели, подумал он, и придется закрывать экскавацию до весны.

Он вынул из багажника свой брезентовый рюкзак и пошел по краю древней каменной стены форта. Через минуту там, где стена кончалась, он приостановился. Метрах в пятидесяти, у края горы, стоял художник с этюдником. Художник на вершине горы – в этом не было ничего необычного: сам Сезанн обожал вид, открывающийся на Шэн-де-л'Этуаль. Тем не менее Мартино решил посмотреть поближе на этого человека, прежде чем приступать к работе.

Он переместил пистолет Макарова из рюкзака в карман куртки и направился к художнику. Мужчина стоял спиной к Мартино. Судя по наклону его головы, он смотрел на далекую гору Сент-Виктуар. Подтверждение тому Мартино обнаружил через несколько секунд, когда увидел полотно художника. Картина была в стиле классического пейзажа Сезанна. Собственно, подумал Мартино, перед ним была поразительная репродукция.

Художник был настолько поглощен своей работой, что не слышал, как Мартино подошел к нему. Лишь когда Мартино остановился за его спиной, он перестал писать и оглянулся. На нем были толстый шерстяной свитер и широкополая шляпа, поля которой колебались на ветру. У него была длинная седая нечесаная борода, руки были измазаны красками. Судя по выражению лица, он не любил, когда его отрывали от работы. Мартино посочувствовал ему.

– Вы явно ревностный поклонник Сезанна, – сказал Мартино.

Художник кивнул и возобновил работу.

– Очень неплохо. Вы не согласились бы продать это мне?

– Боюсь, об этой картине уже есть договоренность, но я могу, если хотите, написать вам другую.

Мартино протянул ему свою визитку.

– Вы найдете меня в моем кабинете в университете. Мы договоримся о цене, когда я увижу законченную картину.

Художник взял визитку и бросил ее в деревянный ящик с красками и кистями. Мартино пожелал ему доброго утра и пошел по горе к раскопкам, где работал накануне. Он спустился в выемку и снял со дна синий брезент, обнажив высеченную на камне отрубленную голову в полупрофиль. Открыв свой рюкзак, он достал маленькую лопаточку и кисть. Мартино только собрался приступить к работе, как на дно ямы легла тень. Он поднялся на колени и посмотрел вверх. Он ожидал увидеть Иветту или кого-либо из археологов, работающих здесь. Вместо этого он увидел силуэт художника в шляпе, высвеченный ярким солнцем. Мартино поднес руку к бровям и прикрыл глаза.

– Не отойдете ли отсюда? Вы заслоняете мне свет.

Художник молча протянул Мартино визитку, которую тот недавно ему дал.

– По-моему, тут неверная фамилия.

– Не понимаю.

– Тут сказано: Поль Мартино.

– Да, это я.

– Но ведь это не ваше настоящее имя, верно?

Мартино почувствовал, как кровь прилила к затылку. Он внимательно всмотрелся в фигуру, стоявшую у края траншеи. Неужели это он? Мартино не был уверен – при этой густой бороде и широкополой шляпе. Потом он вспомнил про пейзаж. По тональности и текстуре это было идеальное воспроизведение полотен Сезанна. Конечно, это он. Мартино продвинул руку к карману и сделал еще одну попытку потянуть время.

– Послушайте, приятель, меня зовут…

– Халед аль-Халифа, – сказал художник, заканчивая фразу, начатую Мартино. Дальнейшее он произнес по-арабски: – Неужели вы хотите умереть французом? Вы же Халед, сын Сабри, внук Асада, Льва Бейт-Сайеда. Оружие вашего отца лежит в вашем кармане. Доставайте его. И скажите мне ваше имя.

Халед схватил ручку «макарова» и уже вытаскивал оружие из кармана, когда первая пуля вошла ему в грудь. Второй выстрел выбил оружие из его руки. Он качнулся назад и ударился головой о каменное основание выемки. Теряя сознание, он посмотрел вверх и увидел, что еврей берет пригоршню земли с кучи на краю траншеи. Швырнув землю в лицо Халеду, он в последний раз поднял револьвер. Халед видел вспышку огня, а потом – темнота. Траншея завертелась, и он почувствовал, что летит по спирали вниз, погружаясь в прошлое.


Художник сунул «беретту» обратно за пояс брюк и вернулся туда, где работал. Он обмакнул кисть в черную краску и поставил свою подпись на полотне, потом повернулся и пошел вверх по горе. В тени древней стены он встретил коротко остриженную девушку, которая была слегка похожа на Феллах аль-Тамари. Он пожелал ей доброго утра и сел на мотоцикл. И через минуту исчез.

От автора

«Властитель огня» – художественное произведение. При этом оно основано на реальных событиях и в значительной мере написано под влиянием одной фотографии – фотографии мальчика на похоронах отца, террориста, убитого агентами израильской разведки в Бейруте в 1979 году. Террорист был членом «Черного сентября» по имени Али Хассан Саламех, организатор массового убийства в Мюнхенской Олимпийской деревне и многих других убийств, а человек, у которого сидит на коленях мальчик на фотографии, – не кто иной, как Ясир Арафат. Люди, изучающие конфликт между Израилем и Палестиной, увидят, что я многое заимствовал у Али Хассана Саламеха и его знаменитого отца, создавая образы Асада и Сабри аль-Халифы. Но есть коренные различия между Саламехами и аль-Халифа – слишком многочисленные, чтобы здесь их перечислять. Внимательное изучение Прибрежной равнины не подтвердит наличия на ней деревни с названием Бейт-Сайед, так как ее не существует. «Тохнит-Дале» – настоящее название плана убрать с земель, выделенных новому государству Израиль, центры враждебно настроенного арабского населения. В Западной Галилее когда-то существовала деревня под названием Сумайрийя. Она была уничтожена, как это описано в романе. «Черный сентябрь» был действительно тайным орудием Организации освобождения Палестины Ясира Арафата, и последствия ее краткого кровавого террора чувствуются еще и сегодня. «Черный сентябрь» первым продемонстрировал целесообразность проведения ошеломляющих террористических актов международного масштаба, и свидетельство их влияния – вокруг нас. Мы видим это в том, что произошло в школе в Беслане, видим в крушении четырех поездов в Мадриде, видим в пустыре на нижней части Манхэттена, где некогда стояли две башни Всемирного торгового центра.

Ясир Арафат заболел и умер, когда я заканчивал этот роман. Избери он путь мира вместо развязывания террора, этот роман никогда не был бы написан, и тысячи людей – израильтян и палестинцев – были бы все еще живы сегодня.

Дэниел Силва

Посланник

Саудовцы активно действуют на всех уровнях террора – от планирующих до финансирующих, от руководителей до солдат, от идеологов до зачинщиков.

Лорент Муравич, корпорация РЭНД


Пока не будут приняты меры по уничтожению идеологических корней ненависти, приведших к 11 сентября, война с терроризмом не будет выиграна. Весь вопрос лишь в том, когда появится новый Усама бен Ладен.

Доур Голд. Королевство ненависти


Мы будем править на земле Ватикана. Мы будем править в Риме и установим там ислам.

Шейх Мухаммед бин абд аль-Рахман аль-Ариф, имам мечети при Военной академии короля Фахда

Часть первая

Дверь смерти

## Глава 1


Лондон

Это Али Массуди ненамеренно вывел Габриэля Аллона из его краткого и неспокойного забытья; Массуди, великий еврофил, интеллектуал и человек свободомыслящий, который в момент паники забыл, что англичане ездят по левой стороне дороги.

Его кончина произошла дождливым октябрьским вечером в Блумсбери. Шло последнее заседание первого ежегодного Форума за мир и безопасность в Палестине, Ираке и окрестных странах. Конференция открылась рано утром в атмосфере больших надежд и ликования, однако в конце дня приняла характер посредственной пьесы в исполнении заезжих артистов. Даже ораторы, приехавшие в надежде появиться в переменчивом свете прожекторов, казалось, почувствовали, что они читают все тот же устаревший текст. В десять было сожжено изображение американского президента. Премьер-министр Израиля был предан очищающему огню в одиннадцать. В перерыве на ленч среди наводнения, превратившего на короткое время Рассел-сквер в пруд, началось безумие по поводу прав женщин в Саудовской Аравии. В восемь тридцать, после того как ударом молотка была завершена последняя дискуссия, два десятка оцепеневших стоиков, пробывших до конца, двинулись к выходам. Организаторы действа почувствовали, что желания возобновлять его будущей осенью маловато.

Рабочий сцены проскользнул вперед и убрал с кафедры плакат «ГАЗА ОСВОБОЖДЕНА – ЧТО ДАЛЬШЕ?». Первый выступавший, Саид из Лондонской школы экономики, защитник самоубийц со взрывчаткой, апологет «Аль-Каиды», вскочил на ноги. Вслед за ним поднялся казначей Кембриджского университета, который говорил о Палестине и евреях так, словно они все еще были предметом треволнений министерства иностранных дел. На протяжении всей дискуссии пожилой казначей служил своего рода разделительной стеной между взрывным Саидом и несчастной женщиной из посольства Израиля по имени Рахиль, которая, как только раскрывала рот, вызывала свист и шиканье неодобрения. Казначей и сейчас попытался выступить миротворцем, когда Саид, преследуя направившуюся к дверям Рахиль, с издевкой твердил, что дни пребывания ее в качестве колонизатора сочтены.

Али Массуди, профессор, преподававший управление миром и социальную теорию в университете Бремена, встал последним. И это было едва ли удивительно, сказали бы его завистливые коллеги, ибо в кровосмесительном мире ближневосточной науки Массуди пользовался репутацией человека, который никогда добровольно не уступает место на подиуме. Палестинец от рождения, иорданец по паспорту и европеец по воспитанию и образованию, профессор Массуди казался всему миру человеком умеренным. Сияющим будущим Аравии называли его. Ликом прогресса. Было известно, что он не верит в религию вообще и в воинственный ислам – в частности. Можно не сомневаться, что в газетных передовицах, на лекциях и по телевидению он всегда будет сетовать на дисфункцию арабского мира. В том, что он не сумел должным образом обучить свой народ, он склонен винить американцев и сионистов – как и во всех своих бедах. В его последней книге содержался боевой клич к реформации ислама. Джихадисты объявили его еретиком. Умеренные приписали ему мужество Мартина Лютера. В тот день он привел Саида в смятение своим утверждением, что мяч находится теперь прочно на палестинской стороне. Пока палестинцы не откажутся от культуры террора, заявил Массуди, нечего и ждать, чтобы израильтяне уступили хоть дюйм Западного Берега. Да и не должны. Это же профанация, воскликнул Саид. Измена.

Профессор Массуди был высокий – немного выше шести футов – и чересчур красивый для мужчины, работающего с впечатлительными молодыми женщинами. У него были черные вьющиеся волосы, широкие крепкие скулы и ямочка посреди квадратного подбородка. Карие, глубоко посаженные глаза придавали его лицу чрезвычайно интеллигентный и уверенный вид. По тому, как он был одет – а на нем был кашемировый спортивный пиджак и кремовый свитер, – его можно было отнести к образцу европейского интеллигента. Он сильно потрудился, чтобы придать себе такой облик. Человек от природы неспешный, он педантично уложил свои бумаги и карандаши в видавший виды портфель, спустился по лесенке со сцены и направился по центральному проходу к выходу.

Несколько человек из аудитории болтались в холле. В стороне, этаким неспокойным островом в тихом море, стояла девушка. Она была в выцветших джинсах, кожаной куртке и клетчатой палестинской куфии на шее. Черные волосы ее блестели как вороново крыло. Глаза у нее тоже были почти черные, только блеск иной. Звали ее Хамида аль-Тари. Беженка, сказала она. Родилась в Аммане, выросла в Гамбурге, а теперь – гражданка Канады, живущая в северном Лондоне. Массуди познакомился с ней днем на приеме в союзе студентов. За кофе она пылко обвинила его в том, что он недостаточно возмущается преступлениями американцев и евреев. Массуди понравилось то, что он видел. Они договорились вечером выпить в баре рядом с театром на Слоун-сквер. Его намерения не были романтическими. Он не жаждал обладать телом Хамиды. Его заинтересовала ее пылкость и чистое лицо. Ее отличный английский и канадский паспорт.

Она бросила на него исподтишка взгляд, когда он проходил по холлу, но не пыталась с ним заговорить. «Держись на расстоянии после симпозиума, – велел он ей днем. – Человеку моего положения приходится заботиться о том, с кем его видят». Выйдя из помещения, он на мгновение приостановился под навесом, глядя на транспорт, медленно двигавшийся по мокрой улице. Почувствовав, как кто-то задел его локоть, он увидел Хамиду, молча нырнувшую в ливень. Он подождал, пока она исчезнет, затем повесил портфель на плечо и двинулся в противоположном направлении, к своему отелю на Рассел-сквер.

Тут с ним произошла перемена – это всегда случалось при переходе из одной жизни в другую. Ускорялся пульс, обострялись чувства, появлялся вдруг интерес к малейшим деталям. Как, например, интерес к лысеющему молодому мужчине, шагавшему ему навстречу под зонтом и на секунду дольше положенного задержавшему взгляд на лице Массуди. Или к продавцу газет, нахально уставившемуся Массуди в глаза, когда тот покупал «Ивнинг стандард». Или к таксисту, который секунд тридцать следил за ним, когда он, выйдя из такси, бросил эту газету в урну на Аппер-Уоберн-плейс.

Мимо проехал лондонский автобус. Ехал он медленно, и Массуди, вглядевшись в затуманенные стекла окон, увидел с дюжину усталых лиц – почти все коричневые или черные. Новые лондонцы, подумал он, и на миг профессор управления миром и социальной теории задумался о том, что это значит. Сколь многие втайне были на его стороне? Сколь многие поставят свою подпись на пунктирной линии, если он положит перед ними договор о смерти?

После автобуса на противоположном тротуаре появился одинокий прохожий – клеенчатый плащ, похожая на обрубок косичка, две прямые линии вместо бровей. Массуди тотчас узнал его. Молодой человек присутствовал на конференции – сидел в одном ряду с Хамидой, но в противоположной стороне аудитории. Он сидел на том же месте раньше утром, когда во время дискуссии по вопросу о запрете израильским ученым перебираться на европейские берега лишь один Массуди был против.

Массуди перевел взгляд вниз и продолжал идти, невольно переведя левую руку на ремень на плече, поддерживавший его портфель. За ним что – следят? Если да, то кто? Наиболее вероятное объяснение – «МИ-5». Наиболее вероятная, но не единственная организация, напомнил он себе. Возможно, германская БНД проследила за ним из Бремена до Лондона. А может быть, он находится под колпаком ЦРУ.

Но именно четвертая возможность внезапно вызвала отчаянное сердцебиение у Массуди. Что, если этот мужчина вовсе не англичанин, не немец и не американец? Что, если он работает на разведку, которая, нимало не смущаясь, ликвидирует своих противников даже на улицах иностранных столиц? Разведку, известную использованием женщин в качестве приманки. Он вспомнил, что сказала ему днем Хамида.

«Я выросла главным образом в Торонто».

«А раньше?»

«В Аммане – там я была совсем маленькой. Потом год в Гамбурге. Я палестинка, профессор. Мой дом в чемодане».

Массуди неожиданно свернул с Уоберн-плейс в клубок боковых улочек в районе Сент-Панкрас. Сделав несколько шагов, он пошел медленнее и оглянулся. Мужчина в клеенчатом плаще пересек улицу и следовал за ним.

Он ускорил шаг, сворачивая то вправо, то влево. Тут ряд домов с конюшнями, а тут многоквартирные дома, а тут пустая площадь, усыпанная опавшими листьями. Массуди ничего этого почти не видел. Он старался не терять ориентации. Он довольно хорошо знал главные улицы Лондона, а вот боковые улицы были для него тайной. Массуди плюнул на правила своей профессии и периодически оглядывался. И всякий раз тот мужчина, казалось, на шаг-два приближался к нему.

Профессор дошел до перекрестка, посмотрел налево и увидел Юстон-роуд, по которой ехал транспорт. Он знал, что на противоположной стороне станции метро «Кингс-роуд» и «Сент-Панкрас». Он свернул в этом направлении, затем две-три секунды спустя оглянулся. Мужчина завернул за угол и шел за ним.

Массуди побежал. Он никогда не был атлетом, а годы занятий наукой лишили его тело выносливости. Вес компьютера в портфеле тянул профессора вниз и при каждом шаге бил по бедру. Он прижал его локтем, а ремень взял другой рукой, но из-за этого бег его стал этаким неуклюжим галопом, еще больше замедлившим его продвижение. Он подумал было отделаться от груза, но вместо этого лишь крепче прижал его к себе. Попав не в те руки, компьютер становился кладом информации. Персоналии, фотографии наблюдения, линии связи, банковские счета…

Споткнувшись, Массуди остановился на Юстон-роуд. Бросив взгляд через плечо, он увидел, что преследователь упорно идет за ним, держа руки в карманах и опустив глаза. Профессор посмотрел налево, увидел пустой асфальт и сошел с тротуара.

Рев гудка на грузовике был последним, что услышал аль-Массуди. От удара портфель сорвался с его плеча. Он пролетел, несколько раз перевернувшись над дорогой, и с тяжелым стуком упал на асфальт. Мужчине в клеенчатом плаще даже не пришлось ускорять шаг – он просто нагнулся и поймал компьютер за ремень. Ловко перекинув его через плечо, он перешел через Юстон-роуд и вместе с пассажирами, возвращавшимися домой, вошел на станцию «Кингс-роуд».

## Глава 2


Иерусалим

На заре портфель добрался до Парижа, а в одиннадцать часов его внесли в неприметное здание на бульваре Царя Саула в Тель-Авиве. Там были наспех просмотрены личные вещи профессора, а на память его компьютера набросилась целая команда технических магов. В три часа дня первый пакет разведданных был отправлен в кабинет премьер-министра в Иерусалиме, а в пять большой конверт с наиболее тревожным материалом поехал в глубине бронированного лимузина «пежо» на Наркисс-стрит, тихую зеленую улицу недалеко от торгового центра имени Бена Иегуди.

Машина остановилась перед небольшим многоквартирным домом номер 16. С заднего сиденья из нее вылез Ари Шамрон, дважды бывший начальником израильской разведслужбы, а теперь являвшийся чрезвычайным советником премьер-министра по всем вопросам безопасности и разведки. Рами, черноглазый начальник его личной охраны, молча двинулся за ним по пятам. За свою долгую и бурную карьеру Шамрон приобрел множество врагов, и из-за запутанной демографии Израиля многие из них находились в опасной близости. Поэтому Шамрон даже в своей похожей на крепость вилле на Тивериадском озере всегда был окружен охраной.

Он приостановился на садовой дорожке и посмотрел вверх. Перед ним было здание из иерусалимского известняка в три этажа высотой, перед которым рос большой эвкалипт, отбрасывавший приятную тень на балконы фасада. Ветви дерева качал первый прохладный осенний ветер, а из распахнутого окна на третьем этаже шел резкий запах краски.

Войдя в вестибюль, Шамрон взглянул на почтовый ящик квартиры номер три и увидел, что на нем нет фамилии. Он стал медленно подниматься по лестнице. Был он низкорослый и одет как всегда – в брюках цвета хаки и потертой кожаной куртке с разрезом на правой груди. Его лицо было исполосовано глубокими морщинами, а седые волосы коротко острижены. Кожа на руках была тонкая и в печеночных пятнах; при этом казалось, будто он занял руки у куда более крупного мужчины. В левой он держал конверт.

Когда Шамрон дошел до площадки третьего этажа, то увидел, что дверь в квартиру приоткрыта. Он уперся в нее пальцами и осторожно толкнул. Квартира, в которую он вошел, была когда-то тщательно обставлена красивой еврейкой итальянского происхождения, обладавшей безупречным вкусом. Теперь ни мебели, ни красавицы итальянки уже не было и квартира превратилась в студию художника. Не будучи художником, Шамрон внес поправку: Габриэль Аллон был реставратором, одним из четырех наиболее престижных реставраторов в мире. Он стоял сейчас перед огромным полотном, на котором был изображен мужчина в окружении больших хищных кошек. Шамрон тихо опустился на измазанный краской табурет и какое-то время наблюдал за работой. Его всегда озадачивала способность Габриэля подражать манере старых мастеров. Шамрону это всегда казалось трюкачеством, одним из талантов Габриэля, который можно использовать, как, например, его знание языков или умение переместить «беретту» с бедра в прицельное положение за то время, какое большинству людей требуется, чтобы ударить в ладоши.

– Сейчас полотно выглядит, конечно, лучше, чем когда прибыло сюда, – сказал Шамрон, – но все равно я не могу понять того, кому захотелось бы повесить такую картину в доме.

– Она и не будет в частном доме, – сказал Габриэль, поднося кисть к полотну. – Это музейная вещь.

– Кто написал ее? – резко спросил Шамрон, словно допрашивал человека, подложившего бомбу.

– Аукционная фирма «Бонэмс» в Лондоне считала, что это был Эразмус Квеллиниус. Возможно, Квеллиниус сделал грунтовку, но мне совершенно ясно, что заканчивал Рубенс. – Он провел рукой по холсту. – Его мазки видны всюду.

– И в чем разница?

– Разница миллионов в десять фунтов. Джулиан неплохо заработает на этом.

Джулиан Ишервуд продавал в Лондоне произведения искусства и время от времени оказывал услуги израильской разведке. Длинное название конторы Ишервуда имело очень мало общего с его настоящей работой. Шамрон, Габриэль и им подобные называли это просто Конторой.

– Надеюсь, Джулиан заплатит по справедливости.

– Он заплатит мне за реставрацию плюс небольшую компенсацию с продажи.

– И сколько это будет в целом?

Габриэль ткнул кистью в палитру и возобновил работу.

– Нам надо поговорить, – сказал Шамрон.

– Так говорите.

– Я не намерен говорить с твоей спиной.

Габриэль повернулся и посмотрел на Шамрона сквозь увеличительные линзы на козырьке.

– И я не стану с тобой разговаривать, пока на тебе это оборудование. А то у тебя такой вид, будто ты возник из моего кошмарного сна.

Габриэль нехотя положил палитру на рабочий стол и снял козырек с увеличительными линзами, скрывавший глаза поразительного изумрудного цвета. Он был ниже среднего роста и поджарый, как велосипедист. У него были высокий лоб, узкий подбородок и словно вырезанный из дерева длинный острый нос. В коротко остриженных волосах пробивалась седина на висках. Это из-за Шамрона Габриэль стал реставратором, а не одним из лучших художников своего поколения – потому и на висках у него за одну ночь появилась седина, когда ему едва исполнилось двадцать. Шамрон был офицером разведки, избранным Голдой Мейр, чтобы выследить и прикончить участников массового убийства в Мюнхене в 1972 году, и многообещающий молодой студент-художник по имени Габриэль Аллон был у него главным стрелком.

Габриэль потратил несколько минут на то, чтобы вычистить свою палитру и вымыть кисти, а затем прошел на кухню. Шамрон сел там за маленький столик и, дождавшись, когда Габриэль повернется к нему спиной, поспешно закурил одну из своих пахучих турецких сигарет. Габриэль, услышав знакомый «клик-клик» старой зажигалки Шамрона, в отчаянии указал ему на Рубенса, но Шамрон лишь отмахнулся и вызывающе поднес сигарету к губам. В комнате воцарилась безмятежная тишина, пока Габриэль наливал в чайник воду из бутылки и сыпал кофе во французский кофейник. А Шамрон довольствовался тем, что слушал шум ветра в эвкалиптах в саду. Будучи человеком нерелигиозным, он отмечал течение времени не по еврейским праздникам, а по природным циклам – день начала дождей, день появления диких цветов в Галилее, день возвращения холодных ветров. Габриэль умел читать его мысли. «Снова осень, а мы по-прежнему здесь. Уговор ведь не был отменен».

– Премьер-министр хочет получить ответ. – Взгляд Шамрона был по-прежнему устремлен на заросший маленький садик. – Он человек терпеливый, но до бесконечности ждать не станет.

– Я же говорил вам, что дам ему ответ, когда закончу работу над картиной.

Шамрон посмотрел на Габриэля:

– Твоя самоуверенность что, не знает границ? Премьер-министр государства Израиль хочет, чтобы ты возглавил спецоперацию, а ты не даешь ему ответа из-за какого-то полотна пятисотлетней давности.

– Четырехсотлетней.

Габриэль поднес к столику кофейник и налил кофе в две чашки. Шамрон положил в свою чашку сахар и сильно вертанул ложкой.

– Ты же сам сказал, что картина почти закончена. Так каков же твой ответ?

– Я еще не решил.

– Могу я дать тебе небольшой полезный совет?

– А если мне не нужен ваш совет?

– Я в любом случае тебе его дам. – И Шамрон затушил окурок. – Ты должен принять предложение премьер-министра, а то он сделает его кому-то другому.

– Я буду лишь счастлив.

– В самом деле? И что же ты станешь тогда делать? – Встретив молчание, Шамрон поднажал. – Разреши нарисовать тебе картину, Габриэль. Я постараюсь сделать это как можно лучше. Правда, я не такой одаренный, как ты, и я не принадлежу к известной еврейской семье немецкого происхождения. Я всего лишь бедный польский еврей, чей отец продавал горшки с ручной тележки.

Убийственный акцент зазвучал у Шамрона сильнее. Габриэль не выдержал и улыбнулся. Он знал, что, когда Шамрон разыгрывает из себя втоптанного в грязь еврея из Львова, жди нечто интересное.

– Тебе некуда больше идти, Габриэль. Ты сам так сказал, когда мы впервые предложили тебе работу. Что ты станешь делать, когда закончишь этого твоего Рубенса? Тебя ждет другая подобная работа? – Шамрон сделал театральную паузу, так как знал, что ответом будет «нет». – Ты не можешь вернуться в Европу, пока с тебя официально не снято обвинение во взрыве на Лионском вокзале. Джулиан может прислать тебе еще одну картину на реставрацию, но рано или поздно это прекратится, потому что стоимость упаковки и пересылки будет сильно урезать его и без того тощий бюджет. Тебе понятны мои доводы, Габриэль?

– Очень даже понятны. Вы пытаетесь использовать мою неблагоприятную ситуацию, чтобы путем шантажа вынудить меня согласиться на спецоперацию.

– Путем шантажа? Нет, Габриэль. Я знаю, что такое шантаж, и Господу Богу известно, что я умел им пользоваться, когда это было мне необходимо. Но сейчас это не шантаж. Я пытаюсь помочь тебе.

– Помочь?

– Скажи мне вот что, Габриэль. Как ты намерен зарабатывать деньги?

– У меня есть деньги.

– Достаточно, чтобы жить затворником, но недостаточно, чтобы жить. – Шамрон на минуту умолк, вслушиваясь в ветер. – Тихо стало, верно? Чуть ли не мертвая тишина. Хочется думать, что так будет всегда. Но это невозможно. Мы отдали им Газу, ничего не потребовав взамен, а они отплатили нам, избрав ХАМАС своими правителями. Затем они захотят получить Западный Берег, и если мы быстро не уступим им его, начнется новый взрыв кровопролития, куда более сильный, даже страшнее второй интифады. Поверь мне, Габриэль, это скоро снова начнется. И не только здесь. Всюду. Ты что, думаешь, они сидят сложа руки? Конечно же, нет. Они планируют следующую кампанию. Они разговаривают с Осамой и его дружками. Мы теперь точно знаем, что палестинские власти пронизаны «Аль-Каидой» и ее приспешниками. Мы знаем также, что они планируют совершить в ближайшем будущем крупные атаки на Израиль и израильские объекты за границей. Контора также считает, что намечено убийство премьер-министра вместе с его главными советниками.

– Вами в том числе?

– Конечно, – сказал Шамрон. – Я ведь чрезвычайный советник премьер-министра по всем вопросам безопасности и терроризма. Моя смерть была бы для них огромной символической победой. – Он снова посмотрел в окно на ветер, трепавший деревья. – Какая ирония, верно? Это место должно было стать для нас убежищем. А теперь, как ни странно, мы здесь более уязвимы, чем когда-либо. Почти половина евреев мира живет на этой крошечной полоске земли. Малюсенького ядерного устройства достаточно, чтобы все снести. Американцы могут после такого выжить. Русские могут едва заметить, что такое произошло. А мы? Бомба, сброшенная на Тель-Авив, убьет четверть населения страны… а может быть, и больше.

– И вам нужен я, чтобы предотвратить этот апокалипсис? Я считал, что Контора сейчас находится в хороших руках.

– Теперь, когда Льву указали на дверь, дело обстоит, безусловно, лучше. Амос высоко компетентный руководитель и администратор, но мне иногда кажется, что слишком много в нем солдафонства.

– Он ведь возглавлял и «Сайерет маткаль», и «Аман». Чего же можно было от него ожидать?

– Мы знали, что нам дает Амос, но теперь премьер-министра и меня беспокоит то, что он пытается превратить бульвар Царя Саула в аванпост международной обороны. А мы хотим, чтобы Контора сохраняла свой первоначальный характер.

– Безрассудство?

– Смелость, – поправил его Шамрон. – Дерзание. Я просто хотел бы, чтобы Амос меньше выступал как боевой командир, а больше как… – Он умолк в поисках точного слова. Найдя его, он потер двумя пальцами большой палец и сказал: – Как художник. Мне нужно, чтобы рядом с ним был человек, который думает как Караваджо.

– Караваджо был безумцем.

– Вот именно.

Шамрон стал было снова закуривать, но на этот раз Габриэлю удалось взять его за руку, прежде чем он нажал на зажигалку. Шамрон посмотрел на него – глаза его были серьезны.

– Ты нужен нам сейчас, Габриэль. Два часа назад глава Спецопераций подал Амосу просьбу об отставке.

– Почему?

– Из-за Лондона. – Шамрон опустил глаза на свою руку, которую продолжал держать Габриэль. – Могу я получить ее обратно?

Габриэль разжал пальцы, выпуская его толстую кисть. Шамрон помял незакуренную сигарету между большим и указательным пальцами.

– А что произошло в Лондоне? – спросил Габриэль.

– Боюсь, вчера вечером там произошел… казус.

– Казус? Когда происходит казус, связанный с Конторой, обычно кто-то погибает.

Шамрон кивнул в знак согласия.

– Ну, по крайней мере можно счесть это последовательностью.

– Имя Али Массуди что-то говорит тебе?

– Он что-то преподает в одном из университетов Германии, – ответил Габриэль. – Любит изображать из себя бунтаря и реформатора. Я однажды встречался с ним.

Брови Шамрона от удивления взлетели вверх.

– В самом деле? Где же?

– Он приезжал в Венецию пару лет назад на большой симпозиум по Ближнему Востоку. Участникам была оплачена поездка по городу с гидом. И одна из остановок была в церкви Святого Захария, где я реставрировал алтарную икону Беллини.

Габриэль несколько лет жил и работал в Венеции под именем Марио Дельвеккио. Полгода назад он вынужден был бежать из города, после того как его раскрыл палестинский мастер-террорист по имени Халед аль-Халифа. Эта история закончилась на Лионском вокзале, после чего имя Габриэля и его тайное прошлое появилось во всей французской и европейской прессе, включая разоблачительную статью в «Санди таймс», где он был назван «израильским ангелом смерти». Парижская полиция по-прежнему требовала его для допроса, а палестинская группа борьбы за гражданские права подала на него в Лондоне в суд как на военного преступника.

– И ты действительно познакомился с Массуди? – недоверчиво спросил Шамрон. – Поздоровался с ним за руку?

– Конечно, в качестве Марио Дельвеккио.

– Я полагаю, ты не понимал, что пожимаешь руку террористу.

Шамрон сунул сигарету между губами и чиркнул зажигалкой. На этот раз Габриэль не помешал ему.

– Три месяца назад один наш друг из иорданской разведки сообщил нам, что профессор Али Массуди, великий посредник и реформатор, на самом деле талантливый разведчик «Аль-Каиды». Иорданцы считают, что он ищет добровольцев для выступлений против Израиля и еврейских объектов в Европе. Мирные конференции и антиизраильские демонстрации – излюбленные места его охоты. Это обстоятельство нас не удивило. Мы уже какое-то время знаем, что мирные конференции стали местом встреч агентов «Аль-Каиды» и европейских экстремистов как левого, так и правого крыла. И мы решили, что было бы разумно поставить под наблюдение профессора Массуди. Мы добрались до телефона на его квартире в Бремене, но это, мягко говоря, ничего не дало, что огорчительно. Он безукоризненно провел разговор по телефону. Затем месяц назад наша лондонская резидентура очень своевременно выудила одну информацию. Как выяснилось, отдел культуры лондонского посольства попросили представить кандидатуру на так называемый Стратегический форум за мир и безопасность в Палестине, Ираке и окрестных странах. Когда отдел культуры попросил дать список участников, угадай, чье там было имя?

– Профессора Али Массуди.

– Отдел культуры согласился послать на конференцию своего представителя, а Спецоперации взяли на прицел Массуди.

– И какая же намечалась операция?

– Очень простая, – сказал Шамрон. – Поймать его за руку. Скомпрометировать. Пригрозить ему. Переориентировать. Представляешь такое? Агент в кадрах «Аль-Каиды»? С помощью Массуди мы смогли бы свернуть всю их европейскую сеть.

– Так что же произошло?

– Мы подставили ему девчонку. Она назвалась Хамидой аль-Тари. Ее настоящее имя Авива, и она из Рамат-Гана, но все это не имеет значения. Она познакомилась с Массуди на приеме. Тот был заинтригован и договорился снова встретиться с ней позже вечером, чтобы не спеша побеседовать о состоянии дел в мире. Мы приглядывали за Массуди после заседания конференции, но он, видимо, заметил слежку и побежал. Пересекая Юстон-роуд, он посмотрел не в ту сторону и очутился перед грузовиком доставки.

Габриэля передернуло.

– По счастью, мы ушли с места происшествия не с пустыми руками, – сказал Шамрон. – Следивший за Массуди забрал его портфель. Среди прочего там находился его компьютер. Похоже, что профессор Али Массуди был не просто талантливым охотником за душами.

Шамрон положил перед Габриэлем папку и коротким кивком дал понять, чтобы тот ее открыл. Габриэль обнаружил внутри пачку фотографий, сделанных наблюдателем: площадь Святого Петра под десятью различными углами; фасад и внутренность собора; швейцарские гвардейцы у Колокольной арки. Было ясно, что фотографии сделаны не обычным туристом, а человеком, куда менее интересующимся визуальной эстетикой Ватикана, чем окружающей его охраной. Тут было несколько фотографий баррикад в западном конце площади и металлических детекторов вдоль колоннады Бернини, а также несколько фотографий полиции и карабинеров, патрулирующих площадь при больших скоплениях народа, и снимки крупным планом их оружия на поясных ремнях. На последних трех фотографиях папа Павел VII приветствовал народ на площади Святого Петра из своего застекленного мобиля. Аппарат был нацелен не на святого отца, а на швейцарцев в штатском, шедших рядом с машиной.

Габриэль вторично стал просматривать фотографии. Судя по качеству света и одежде на пилигримах, похоже, что фотографии были сделаны по крайней мере в трех разных случаях. Он знал, что повторные снимки одного и того же объекта указывают на то, что «Аль-Каида» готовит серьезную операцию. Габриэль закрыл папку и протянул ее обратно Шамрону, но тот не взял. Габриэль впился в лицо старика таким же напряженным взглядом, каким рассматривал фотографии. Он понял, что его ждут плохие вести.

– Техники обнаружили кое-что еще в компьютере Массуди, – сказал Шамрон. – Инструкцию по пользованию номерным банковским счетом в Цюрихе – счетом, о существовании которого мы уже какое-то время знали, так как на него регулярно поступали деньги от некоего Комитета за освобождение Аль-Кудса.

Аль-Кудсом арабы называли Иерусалим.

– И кто стоит за этим?

– Саудовская Аравия, – сказал Шамрон. – Точнее – министр внутренних дел Саудовской Аравии принц Набиль.

В Конторе Набиля именовали Принцем Тьмы за его ненависть к Израилю и Соединенным Штатам и за поддержку воинствующих исламистов всего земного шара.

– Набиль создал этот комитет в разгар второй интифады, – продолжал Шамрон. – Он сам добывает деньги и лично наблюдает за их распределением. Мы считаем, что он имеет в своем распоряжении сто миллионов долларов и снабжает деньгами наиболее дерзкие террористические группы, в том числе и части «Аль-Каиды».

– А кто дает Набилю деньги?

– Подобно другим организациям, существующим на щедроты саудовцев, Комитет за освобождение Аль-Кудса имеет очень скромную донорскую базу. Я думаю, Набиль получает деньги от кучки саудовских мультимиллионеров.

Шамрон на какое-то время уставился в свой кофе.

– Щедроты, – с презрением произнес он. – Прекрасное слово, верно? Но саудовские щедроты всегда были обоюдоостры. Всемирная исламская лига, Международная организация помощи мусульманам, Исламский фонд аль-Харамайяна, Международный фонд благотворительности – все это для Саудовской Аравии примерно то же, чем был для Советского Союза Коминтерн, – средство пропаганды своей веры, ислама. И не просто ислама любой формы. Пуританского варианта ислама, существующего в Саудовской Аравии. Ваххабизма. На их щедроты строятся мечети и исламские центры по всему миру, а также медрессе, где готовят завтрашних воинствующих ваххабитов. Саудовцы дают деньги и напрямую террористам, в том числе и нашим друзьям из ХАМАСа. Американские моторы работают на саудовской нефти, а сеть исламского терроризма, разбросанная по всему миру, существует в значительной степени на саудовские деньги.

– Благотворительность – это третья опора ислама, – сказал Габриэль. – Закат.

– И при том благородная, – сказал Шамрон, – когда закат оказывается в руках убийц.

– Вы думаете, Али Массуди связывали с саудовцами не только деньги?

– Этого мы никогда не узнаем, так как великого профессора уже нет с нами. Но тот, на кого он работал, явно нацелен на Ватикан… И кто-то должен об этом сказать.

– Я подозреваю, у вас есть для этого кто-то на уме.

– Считай это твоим первым заданием в качестве главы Спецопераций, – сказал Шамрон. – Премьер-министр хочет, чтобы ты занял пустое место. Немедленно.

– А Амос?

– У Амоса на уме другое имя, но премьер-министр и я дали ему понять, кого мы хотим видеть на этом месте.

– Моя биография скандальна, и в мире об этом нынче известно.

– История на Лионском вокзале? – Шамрон пожал плечами. – Ты был в это вовлечен умным противником. А кроме того, я всегда считал, что безупречная карьера – это вообще не карьера. Премьер-министр разделяет мою точку зрения.

– Возможно, потому что он сам был связан с несколькими скандалами. – Габриэль тяжело вздохнул и снова посмотрел на фотографии. – Рискованно посылать меня в Рим. Если французы обнаружат, что я нахожусь на итальянской земле…

– Тебе нет нужды ехать в Рим, – прервал его Шамрон. – Рим приедет к тебе.

– Донати?

Шамрон кивнул.

– Как много вы ему рассказали?

– Достаточно для того, чтобы он попросил у «Алиталии» на несколько часов самолет, – сказал Шамрон. – Он будет тут ранним утром. Покажи ему фотографии. Расскажи ему столько, сколько сочтешь нужным, чтобы он понял, что угроза реальна.

– А если он попросит о помощи?

Шамрон передернул плечами.

– Дай ему что требуется.

## Глава 3


Иерусалим

Монсиньор Луиджи Донати, личный секретарь его святейшества папы Павла VII, ждал Габриэля в холле отеля «Царь Давид» на другое утро в одиннадцать часов. Был он высокий, стройный и красивый, как итальянская кинозвезда. Покрой его черного костюма и римский воротничок указывали на то, что при всей скромности он не был лишен тщеславия; на это же указывали золотые швейцарские часы на его запястье и золотое перо, торчавшее из нагрудного кармашка. В его черных глазах светилась сильная воля и бескомпромиссный ум, а упрямый подбородок указывал на то, что это опасный соперник. Ватиканская пресса называла его клириком Распутиным, силой, стоящей за папским троном. Враги Донати в римской курии часто называли его Черным папой, намекая на его иезуитское прошлое.

Прошло три года со времени их первой встречи. Габриэль расследовал убийство израильского ученого, жившего в Мюнхене, бывшего агента Конторы по имени Бенджамин Штерн. Цепь улик привела Габриэля в Ватикан, где он попал в умелые руки Донати и они вместе ликвидировали серьезную угрозу папству. Год спустя Донати помог Габриэлю найти в архиве церкви доказательство, помогшее ему установить личность и арестовать Эриха Радека, нацистского преступника, жившего в Вене. Но связь между Габриэлем и Донати не ограничилась этими двумя людьми. Властелин Донати, папа Павел VII, был ближе к Израилю, чем любой из его предшественников, и предпринял монументальные шаги для улучшения отношений между католиками и евреями. И Шамрон считал одной из своих первостепенных обязанностей следить за тем, чтобы папа был жив.

Донати, увидев Габриэля, идущего по вестибюлю, тепло улыбнулся и протянул длинную темную руку.

– Приятно вас видеть, друг мой. Хотелось бы только, чтобы мы встречались при других обстоятельствах.

– У вас уже есть номер?

Донати показал ключ.

– Пошли наверх. Вам надо кое-что посмотреть.

Они подошли к лифту и вошли в стоявшую кабину. Габриэль знал – даже прежде чем Донати протянул руку к кнопкам, – что он нажмет на шестой этаж, как знал и то, что у Донати в руке ключ от номера 616. Просторный номер, выходящий окнами на стены Старого города, постоянно резервировался Конторой. Помимо обычной роскошной обстановки, там находилась звукозаписывающая аппаратура, которую можно было включить при помощи маленького тумблера, скрытого под умывальником. Габриэль, прежде чем показывать фотографии Донати, удостоверился в том, что аппарат выключен. На лице священника не отражалось ничего, пока он рассматривал каждый снимок, но потом, когда он подошел к окну и стал смотреть на купол над Скалой, сверкавший вдали, Габриэль заметил, как у Донати заходили желваки.

– Мы уже много раз переживали такое, Габриэль: почти каждое Рождество и Пасху. Иногда предупреждения приходят к нам из итальянских служб безопасности, а иногда от наших друзей из Центрального разведывательного управления. Всякий раз мы в ответ принимаем более строгие меры безопасности, пока угроза, по нашему мнению, не спадает. Пока что ничего не произошло. Собор все еще стоит. Как – я имею удовольствие подтвердить – и святой отец.

– То, что они не сумели ничего осуществить, еще не значит, что они не будут пытаться, Луиджи. Террористы-ваххабиты «Аль-Каиды» и их приспешники считают всех, кто не относится к их ветви ислама, кафрами и мушрикунами, заслуживающими только смерти. Кафры – это неверные, а мушрикуны – политеисты. Они считают даже шиитов и суннитов мушрикунами, но самым крупным символом политеизма, с их точки зрения, являются Ватикан и святой отец.

– Все это я понимаю, но, как вы говорите на своей еврейской Пасхе, чем эта ночь отлична от всех других ночей?

– Вы спрашиваете меня, почему вы должны воспринимать данную угрозу серьезно?

– Вот именно.

– Из-за связного, – сказал Габриэль. – Того человека, на чьем компьютере мы нашли эти снимки.

– А кто он?

– Боюсь, я не могу вам сказать.

Донати медленно отвернулся от окна и устремил на Габриэля властный взгляд.

– Я открыл вам некоторые самые темные тайны Римско-католической церкви. Так что вы по крайней мере можете в ответ сказать мне, откуда у вас эти фотографии.

Габриэль помедлил.

– Вам известно такое имя – Али Массуди?

– Профессор Али Массуди? – Лицо Донати помрачнело. – Разве он не был убит в Лондоне?

– Он не был убит, – сказал Габриэль. – Несчастный случай.

– Боже милостивый, Габриэль, только не говорите мне, что это вы толкнули его под грузовик.

– Оставьте вашу жалость для кого-нибудь более достойного. Мы знаем, что Массуди вербовал террористов. И исходя из того, что мы обнаружили на его компьютере, он, видимо, также и планировал операции.

– Худо, что он мертв. Мы могли бы вздернуть его на дыбу и пытать, пока он не сказал бы нам то, что мы хотели бы услышать. – Донати опустил глаза на свои руки. – Извините меня за саркастический тон, Габриэль, но я большой поклонник этой войны с терроризмом, в которую мы ввязались. Как, кстати, и святой отец. – Донати снова посмотрел в окно на стены Старого города. – Какая ирония, верно? Это мой первый визит в ваш святой город – и по такой причине…

– Вы действительно никогда тут не были?

Донати медленно покачал головой.

– Хотели бы посмотреть, где все началось?

Донати улыбнулся:

– Именно этого я больше всего и хочу.


Они пересекли долину Хиннома и полезли вверх по холму к восточной стене Старого города. Дорожка вдоль стены была в тени. Они пошли по ней на юг, к храму Успения, затем завернули за угол и вошли в Старый город через Сионские ворота. На дороге Еврейского квартала Донати вытащил из кармана своей сутаны листок бумаги.

– Святому отцу приятно будет, если я оставлю это в Западной стене.

Они пошли следом за группой харедимов[1] по улице Тиферет Израэль. Донати в своем черном костюме вполне мог быть частью этой группы. В конце улицы они спустились по широким каменным ступеням на площадь перед стеной. Длинная очередь стояла к посту охраны. Габриэль, пробормотав что-то женщине-полицейскому, провел Донати через металлические детекторы, и они вышли на площадь.

– Неужели вы всегда ведете себя не как обычный человек?

– Идите туда, – сказал Габриэль. – А я подожду тут.

Донати повернулся и по недосмотру направился к женской половине стены. Габриэль, тихонько поцокав, направил его в сторону, отведенную для мужчин. Донати взял кипу[2] из корзинки для публики и кое-как надел на голову. С минуту он постоял у стены в молчаливой молитве, затем сунул скрученный листок бумаги в расщелину в рыжеватом камне.

– Что там было написано? – спросил Габриэль, когда Донати вернулся к нему.

– Мольба о мире.

– Вам следовало бы оставить ее там, – сказал Габриэль, указывая в направлении мечети Аль-Акса.

– А вы изменились, – сказал Донати. – Тот, с кем я познакомился три года назад, никогда такого бы не сказал.

– Мы все изменились, Луиджи. В этой стране нет больше лагеря мира, есть лагерь безопасности. Арафат не рассчитывал на это, когда выпускал своих подрывников-смертников.

– Арафата уже нет.

– Да, но потребуется по крайней мере целое поколение, чтобы вытравить то зло, какое он после себя оставил. – Он пожал плечами. – Кто знает? Возможно, раны второй интифады никогда не заживут.

– И значит, убийства будут продолжаться? Конечно же, вы не можете представить себе такого будущего.

– Очень даже можем, Луиджи. В этих местах всегда так было.

Они вышли из Еврейского квартала и направились к храму Гроба Господня. Габриэль остался ждать на дворе, а Донати, избавившись от неофициального палестинского гида, вошел в храм. Через десять минут он вернулся.

– К сожалению, там все общеизвестно.

Они вышли со двора и пошли по Скорбному Пути. Навстречу им шла группа американских пилигримов, ведомая монахом в коричневой сутане с красным воздушным шаром в руке. Донати это зрелище ошеломило.

– Вы продолжаете верить? – вдруг спросил его Габриэль.

Донати ответил не сразу.

– Я убежден, вы уже догадались, что моя вера – вещь сложная. Но я верю, что Римско-католическая церковь является силой, способной творить добро в мире, полном зла. И я верю в нашего папу.

– Значит, по сравнению с человеком глубоковеруюшим вы – неверующий.

– Хорошо выражено, – сказал Донати. – А как насчет вас? Вы по-прежнему верите? И верили ли когда-либо вообще?

Габриэль остановился.

– Канааниты, хиттиты, амалекиты, моабиты – никого из них уже нет. А мы почему-то все еще здесь. Потому что Господь четыре тысячи лет назад заключил договор с Авраамом? Кто может сказать?

– «Я, благословляя, благословлю тебя и, умножая, умножу семя твое, как звезды небесные и как песок на берегу моря», – процитировал Донати из Библии, двадцать второй главы Бытия.

– «И владеет семя твое городами врагов твоих», – подхватил Габриэль. – А теперь мои враги хотят вернуть себе эти города и готовы пойти на что угодно – даже пожертвовать собственными сыновьями, – лишь бы вернуть их.

Донати улыбнулся, услышав столь умную интерпретацию Библии Габриэлем.

– А мы с вами не такие уж и разные. Мы оба посвятили нашу жизнь высшим силам. В моем случае это Церковь. В вашем – ваш народ. – Он помолчал. – И ваша страна.

Они прошли дальше по Скорбному Пути в Мусульманский квартал. Когда улица погрузилась в тень, Габриэль поднял на лоб солнцезащитные очки. Торговцы-палестинцы с любопытством смотрели на него из-за своих заваленных товарами прилавков.

– Вам не страшно тут ходить?

– Все будет в порядке.

– Насколько я понимаю, вы вооружены.

Ответом Габриэля было молчание.

Донати шел, глядя вниз, на щебенку, и сосредоточенно насупясь.

– Я знаю, что Али Массуди мертв. Разумно ли считать, будто его коллеги тоже знают об этом?

– Конечно.

– А знают ли они, что в его компьютере были эти фотографии? И что компьютер попал к вам в руки?

– Возможно.

– Может это побудить их ускорить выполнение своих планов?

– Или это может заставить их отложить операцию, пока вы и итальянцы не ослабите охрану.

Они вышли через Дамасские ворота. Габриэль опустил свои очки на глаза, когда они очутились на шумном, запруженным народом рынке за стенами Старого города.

– Вам следует кое-что знать про фотографии, – сказал Донати. – Они были сняты во время всеобщей аудиенции святого отца, когда он приветствует пилигримов со всего света на площади Святого Петра.

Габриэль остановился и устремил взгляд на золотой купол храма Камня, паривший над каменными стенами.

– Всеобщая аудиенция происходит по средам, верно?

– Совершенно верно.

Габриэль посмотрел на Донати и сказал:

– А сегодня вторник.

Донати взглянул на свои часы.

– Вы могли бы отвезти меня в аэропорт? Если поспешить, то к ужину мы будем в Риме.

– Мы?

– По пути в город остановимся возле вашей квартиры, чтобы вы могли уложить сумку, – сказал Донати. – В Риме плохая погода. Не забудьте взять плащ.

Ему надо взять не только плащ, подумал Габриэль, ведя Донати по заполненному народом рынку. Ему потребуется еще и фальшивый паспорт.

## Глава 4


Ватикан

Кабинет этого столь могущественного человека выглядел довольно обычно. Восточный ковер был вытертый и выцветший, а портьеры тяжелые и скучные. Когда Габриэль и Донати вошли в комнату, маленький человек в белом, сидевший за большим простым столом, внимательно смотрел на экран телевизора. Там разыгрывалась жестокая сцена: полыхал огонь и клубился дым, окровавленные люди рвали на себе волосы и рыдали над разодранными в клочья телами. Папа Павел VII, епископ Римский, главный понтифик, преемник святого Петра, нажал на кнопку дистанционного пульта, и экран погас.

– Габриэль, – произнес он. – Так приятно снова вас видеть.

Папа медленно поднялся и протянул маленькую руку – не обратив вверх кольцо рыбака, как он это делает для большинства людей, а слегка повернув ладонь. Пожатие было по-прежнему сильным, а глаза, с любовью устремленные на Габриэля, были по-прежнему ясными и полными жизни. Габриэль уже забыл, каким маленьким был Пьетро Луккези. Он вспомнил тот день, когда Луккези появился из конклава, маленький человечек, потонувший в наспех приготовленной сутане и едва видимый из-за балюстрады большой ложи собора. Комментатор итальянского телевидения обозвал его Пьетро Невероятным. Кардинал Марко Бриндизи, реакционный министр иностранных дел, считавший, что это он выйдет из конклава в белом одеянии, ядовито назвал Луккези Случайным папой Первым.

В памяти Габриэля, однако, запечатлелся другой образ Пьетро Луккези, и Габриэль всегда будет вспоминать его таким, каким он был, когда стоял на возвышении Большой римской синагоги и произносил слова, каких ни один папа до него не говорил. «В этих прегрешениях – и других, о которых скоро станет известно, – мы признаёмся и просим у вас прошения. Нет слов для описания глубины нашего огорчения. В час тяжелейших испытаний, когда солдаты нацистской Германии вытаскивали вас из ваших домов на улицы, окружающие эту синагогу, вы взывали о помощи, но ваши мольбы были встречены молчанием. И поэтому сегодня, моля о прощении, я поступлю так же. Сделаю это молча…»

Папа вернулся на свое место и посмотрел на экран телевизора, словно там еще можно было увидеть увечья.

– Я предупреждал, чтобы он этого не делал, но он не послушал меня. А теперь он хочет ехать в Европу латать заборы, которыми отгородились от него бывшие союзники. Я желаю ему добра, но шансы на успех, по-моему, у него мизерные.

Габриэль взглянул на Донати в поисках разъяснения.

– Белый дом поставил нас вчера в известность, что президент приедет к нам в начале будущего года в ходе поездки по европейским столицам. Президент надеется, что создаст более теплый, менее конфронтационный климат и немного подправит урон, нанесенный решением начать войну в Ираке.

– Я решительно выступал против этой войны, – сказал папа.

– А он будет в Ватикане? – спросил Габриэль.

– Он будет в Риме – это мы знаем. Белый дом пока не сообщил нам, захочет ли президент получить аудиенцию у святого отца. Мы ожидаем, что такая просьба вскоре поступит.

– Он и мысли не допускает, чтобы приехать в Рим и не побывать в Ватикане, – сказал папа. – Консервативные католики составляют важную часть его избирателей. Он захочет иметь фотографию и услышать несколько добрых слов от меня. Фотографию он получит. А вот насчет добрых слов… – Папа умолк. – Боюсь, ему придется ждать их от кого-то другого.

Донати жестом дал понять Габриэлю, чтобы он сел, и сам опустился на стул рядом с ним.

– Президент ценит разговор напрямую, как любят говорить наши американские друзья. Он выслушает то, что вы ему скажете, ваше святейшество.

– Ему следовало послушать меня в первый раз. Я очень ясно дал ему понять, когда он приезжал в Ватикан до войны, что, как я считаю, он ступает на гибельный путь. Я сказал ему, что война неоправданна, так как неминуемой угрозы Америке и ее союзникам не существует. Я сказал ему, что он не использовал все до последнего способы избежать конфликта и что заниматься этой проблемой должны не Соединенные Штаты, а Объединенные Нации. Но я оставил мой пыл для последнего довода против войны. Я сказал президенту, что Америка быстро одержит победу на поле боя. «Вы могущественная держава, – сказал я, – а ваш противник слаб». Но я предсказал также, что Америке в течение многих лет после войны придется иметь дело с бурными волнениями. Я предупредил его, что, пытаясь разрешить один кризис с помощью силы, он лишь создаст другой, более опасный; что мусульманский мир увидит в этой войне новый Крестовый поход белых христиан; что терроризм нельзя победить с помощью терроризма, а лишь с помощью социальной и экономической справедливости.

Окончив пастырское наставление, папа оглядел свою маленькую аудиторию, желая выяснить ее реакцию. Его глаза несколько раз перебегали с одного на другого, пока не остановились на Габриэле.

– Что-то подсказывает мне, что вы хотите оспорить кое-что из мною сказанного.

– Вы очень красноречивы, ваше святейшество.

– Вы здесь в своей семье, Габриэль. Говорите, что у вас на уме.

– Силы радикального ислама объявили войну нам – Америке, Западу, христианству, Израилю. По Божьему и человеческим законам мы имеем право – даже моральную обязанность – противостоять этому.

– Противостоять террористам, пользуясь справедливостью и удобным случаем, а не с помощью насилия и кровопролития. Когда государственные деятели прибегают к насилию, человечество от этого страдает.

– Вы как будто считаете, что проблема терроризма и радикального ислама была бы ликвидирована, если бы они были больше похожи на нас… если бы бедность, неграмотность и тирания не преобладали в мусульманском мире, молодые люди не жаждали бы жертвовать жизнью ради того, чтобы калечить и убивать других. Но они видят, как мы живем, и не хотят этого. Они видят нашу демократию и отбрасывают ее. Они рассматривают демократию как религию, противоречащую основным догматам ислама, и поэтому они противостоят ей со священной яростью. Как мы можем принести правосудие и процветание этим людям, исповедующим ислам, когда они верят только в смерть?

– Мы, конечно, не сможем навязать им это под дулом ружья белого человека.

– Согласен, ваше святейшество. Только когда ислам будет реформирован, в арабском мире наступит социальная справедливость и подлинное процветание. А до тех пор мы не можем сидеть сложа руки, в то время как джихадисты планируют наше уничтожение. Это, ваше святейшество, тоже аморально.

Папа встал из-за стола и распахнул большое окно, выходящее на площадь Святого Петра. Спустилась ночь. Рим шевелился под его ногами.

– Я был прав насчет войны, Габриэль, и я прав относительно будущего, ожидающего всех нас – мусульман, христиан и евреев, – если мы не изберем другого пути. Но кто меня послушает? Я всего лишь старик в сутане, живущий в золоченой клетке. Даже мои прихожане не слушают больше меня. В Европе мы живем так, будто Бога не существует. Нашей единственной религией теперь стал антиамериканизм. – И повернувшись, посмотрел на Габриэля. – И антисемитизм.

Габриэль молчал.

Папа произнес:

– Как сказал мне Луиджи, вы обнаружили существование заговора против моей жизни. Еще одного заговора, – добавил он с печальной улыбкой.

– Боюсь, что это так.

– Ну не ирония ли судьбы? Я старался предотвратить войну в Ираке. Я старался создать мост между христианами и мусульманами, и однако же именно меня они хотят убить. – Папа посмотрел в окно. – Возможно, я ошибался. Возможно, они вовсе не хотят никакого моста.


В большинстве случаев папа Павел VII и Донати обедали вечером вдвоем в личных апартаментах папы с одним-двумя приглашенными для компании. Донати склонен был поддерживать намеренно легкую и свободную беседу, и разговор обычно ограничивался пересудами происшествий в курии, что папа втайне любил обсуждать. Однако в этот вечер атмосфера в папской столовой решительно отличалась от обычной. Наспех подобранный список приглашенных состоял не из старых друзей, а из людей, отвечающих за охрану жизни понтифика: полковник Карл Брюннер, начальник швейцарской гвардии понтифика, генерал карабинеров Карло Маркезе и Мартино Беллано, заместитель начальника итальянской службы безопасности.

Габриэль послал по кругу фотографии и на своем итальянском с венецианским акцентом сообщил нужные сведения. Его сообщение было менее подробным, чем утреннее Донати в Иерусалиме, и имя Али Массуди не было произнесено. Тем не менее его тон оставлял очень мало сомнений в том, что израильская разведка считала угрозу реальной и что требовалось принять меры, чтобы обезопасить понтифика и территорию Святого престола. Когда он закончил свое выступление, лица отвечающих за безопасность были мрачны, но видимой паники не было. Они уже неоднократно проходили через это и вместе создали автоматически вводимые в действие процедуры, увеличивавшие, когда это было необходимо, безопасность Ватикана и святого отца. И сейчас трое мужчин перечислили эти процедуры, а Габриэль слушал их. Во время паузы он старательно откашлялся.

– Вы хотите что-то предложить? – спросил Донати.

– Быть может, было бы разумно перенести завтрашнюю церемонию в помещение – в папский зал аудиенций.

– Святой отец объявляет завтра о причислении к лику блаженных португальской монахини, – сказал Донати. – Мы ожидаем несколько тысяч португальских пилигримов – помимо остальных. Если мы перенесем церемонию в зал, многие не смогут присутствовать.

– Лучше отказать в присутствии нескольким пилигримам, чем без надобности подвергать опасности святого отца.

Папа посмотрел на Габриэля:

– У вас есть достоверные доказательства, что террористы собираются нанести удар именно завтра?

– Нет, ваше святейшество. Оперативная разведка такого рода крайне затруднена.

– Ну а если мы перенесем аудиенцию в зал и откажем добрым людям в присутствии на ней, тогда террористы победят, верно ведь?

– Иногда лучше дать противнику возможность одержать небольшую победу, чем пострадать самому от гибельного поражения.

– Ваш народ славится тем, что живет нормально, несмотря на террористические угрозы.

– Мы по-прежнему принимаем разумные меры предосторожности, – сказал Габриэль. – Например, ни в одно публичное место в нашей стране нельзя войти, пока тебя не обыщут.

– Так обыщите пилигримов и примите другие разумные меры предосторожности, – сказал папа, – но завтра днем я буду на площади Святого Петра, где и должен быть. И это уж ваша забота обеспечить, чтобы ничего не случилось.


Только что пробило десять часов, когда Донати проводил Габриэля вниз по лестнице, которая вела из Папского дворца на виа Бельведере. Спускался легкий туман. Габриэль застегнул пиджак и перекинул через плечо мешок с ночными принадлежностями. Донати же был без пальто и, казалось, не замечал непогоды. Взгляд его не отрывался от мощенного камнем тротуара, когда они шли мимо ватиканской центральной почты к воротам Святой Анны.

– Вы уверены, что я не могу вас подвезти?

– До сегодняшнего утра я считал, что мне никогда не разрешат снова сюда приехать. Так что я уж использую возможность пройтись пешком.

– Если итальянская полиция арестует вас прежде, чем вы дойдете до своей квартиры, скажите им, чтобы они позвонили мне. Его святейшество поручится за то, что вы хороший человек. – Они сделали несколько шагов молча. – Почему вы не вернетесь сюда совсем?

– В Италию? Боюсь, у Шамрона другие планы относительно меня.

– Нам не хватает вас, – сказал Донати. – И Тьеполо тоже не хватает.

Франческо Тьеполо был владельцем самой успешной реставрационной фирмы в Венеции. Габриэль реставрировал для него две самые знаменитые алтарные иконы Беллини. «Почти две», – подумал он. Тьеполо пришлось заканчивать алтарную икону Сан-Джованни Кризостомо Беллини, после того как Габриэль бежал из Венеции.

– Что-то подсказывает мне, что Тьеполо проживет и без меня.

– А Кьяра?

Габриэль мрачным молчанием дал понять, что не желает обсуждать с личным министром иностранных дел папы состояние своих запутанных любовных дел. Донати находчиво переключился на другую тему.

– Мне жаль, если вам показалось, что святой отец поставил вас в трудное положение. Боюсь, он утратил присущую ему ранее снисходительность. Это случается со всеми после нескольких лет пребывания в таком сане. Когда ты считаешь себя викарием Христа, трудно не стать в какой-то мере повелителем.

– Он все такой же мягкий человек, с каким я познакомился три года назад, Луиджи. Только стал чуть старше.

– Он не был молодым и когда получил этот пост. Кардиналы хотели иметь папу, который исполнял бы свои обязанности и занимал бы трон святого Петра, пока реформаторы и реакционеры не уладили бы свои разногласия. А мой повелитель, как вам хорошо известно, никогда не намеревался быть лишь исполняющим обязанности. Он хочет многое совершить до своей смерти – такое, что не обязательно понравится реакционерам. Я, безусловно, не хочу, чтобы его папство оборвалось.

– Как и я.

– Вот почему вы идеально подходите для того, чтобы быть завтра рядом с ним во время всеобщей аудиенции.

– Швейцарская гвардия и их помощники карабинеры вполне способны оберечь вашего повелителя.

– Они отлично справляются, но им еще ни разу не приходилось отражать атаку террористов.

– Немногим пришлось, – сказал Габриэль. – И обычно они не выживают, чтобы рассказать об этом.

Донати взглянул на Габриэля.

– А вы выжили, – сказал он. – Вы видели террористов вблизи. И вы видели глаза человека, готового нажать на кнопку детонатора.

Они остановились в нескольких ярдах от ворот Святой Анны. Слева от них была круглая, цвета масла церковь Святой Анны, приходская церковь Ватикана, а справа – вход в бараки швейцарской гвардии. Один из гвардейцев стоял на часах у ворот в простой синей ночной форме.

– Чего вы от меня хотите, Луиджи?

– Я отдаю все в ваши умелые руки. Будьте всеобщей докукой. И если обнаружите проблему – действуйте.

– От чьего имени?

– Моего, – решительно произнес Донати. Он сунул руку в карман сутаны и достал ламинированную карточку, которую протянул Габриэлю. Это было ватиканское удостоверение личности с отметками службы безопасности. – Это допуск по всему Ватикану – за исключением, конечно, секретных архивов. Боюсь, мы не можем позволить вам копаться в них.

– Я там уже копался, – сказал Габриэль, положил удостоверение в карман пиджака и вышел на улицу.

Донати постоял у ворот Святой Анны, пока Габриэль не исчез в темноте, а потом повернулся и направился назад, во дворец. И лишь позже осознал, что бормотал про себя «Славься, Мария».


Габриэль по мосту Умберто пересек Тибр. На противоположном берегу он свернул налево и направился к площади Испании. Там никого не было, и лестница в свете фонарей блестела так, словно была из полированного дерева. На двадцать восьмой ступени сидела девушка. Волосы у нее были как у Кьяры, и на мгновение Габриэль подумал, что это она. Но, поднявшись выше, он увидел, что это всего лишь Нурит, неприветливый курьер Римской резидентуры. Она дала ему ключ от конспиративной квартиры и сказала на иврите, что за банками супа в кладовке он найдет заряженную «беретту» и запасную обойму.

Он взбежал по оставшимся ступеням к церкви Тринита-деи-Монти. Многоквартирный дом находился меньше чем в пятидесяти ярдах от церкви, на виа Грегориана. В квартире было две спальни и маленькая терраса. Габриэль достал из кладовки «беретту» и прошел в большую из двух спален. Телефон, как и все аппараты в конспиративных квартирах, не звонил – на аппарате загоралась красная лампочка, оповещая о поступившем звонке. Габриэль лег на кровать, не снимая одежды, и, сняв трубку, набрал номер в Венеции. Женский голос спросил по-итальянски: «В чем дело?» Не получив ответа, женщина ругнулась и бросила трубку на рычаг с такой силой, что Габриэль отдернул свою от уха, а затем осторожно положил на рычаг.

Он снял одежду и положил голову на подушку, однако, уже засыпая, увидел, как комнату осветила вспышка молнии. Инстинктивно он стал подсчитывать, насколько близок был удар. И увидел тощего черноволосого мальчика с глазами зелеными, как изумруды, бегущего за грозой среди холмов Назарета. Удар грома раздался, прежде чем он успел досчитать до четырех. От него задрожало здание.

За ним последовали новые удары, и дождь забарабанил по окну спальни. Габриэль пытался заснуть и не мог. Он включил лампу у кровати, раскрыл папку с фотографиями из компьютера Али Массуди и стал медленно изучать их, запоминая каждый снимок. Час спустя он выключил свет и мысленно снова просмотрел снимки. Молния вспыхнула над колокольней церкви. Габриэль закрыл глаза и стал считать.

## Глава 5


Ватикан

К восходу солнца дождь перестал. Габриэль рано покинул конспиративную квартиру и пошел по пустынным улицам назад в Ватикан. Когда он переходил через реку, на зонтообразных соснах лежал пыльно-розовый свет, но на площади Святого Петра еще царила тень и на колоннаде еще горели фонари. Недалеко от входа в Пресс-центр Ватикана работало кафе. Габриэль выпил за пристенным столом две чашки капуччино и прочел утренние газеты. Ни одна крупная римская ежедневная газета, похоже, не знала, что личный секретарь папы накануне совершил краткий визит в Иерусалим или что вчера вечером начальники итальянской и ватиканской служб безопасности присутствовали в папской столовой и обсуждали угрозу жизни святого отца со стороны террористов.

К восьми часам на площади Святого Петра началась подготовка к всеобщей аудиенции папы. Группы рабочих Ватикана расставляли складные стулья и временные металлические разделители на эспланаде перед собором, а сотрудники служб безопасности размещали магнитометры в колоннаде. Габриэль вышел из кафе и остановился у стальной баррикады, отделявшей территорию Святого города от итальянской земли. Он держался намеренно напряженно и взволнованно, несколько раз смотрел на часы и особенно внимательно наблюдал за установкой магнитометров. Короче, все предпринял, чтобы обратить на себя внимание карабинеров и ватиканской полиции. Прошло десять минут, прежде чем карабинер в форме подошел к нему и потребовал показать документы. Габриэль на безупречном итальянском сообщил офицеру, что он прикомандирован к ватиканской службе безопасности.

– Извините, – улыбнулся карабинер и пошел прочь.

– Стойте, – сказал Габриэль.

Карабинер остановился и повернулся.

– Вы не намерены попросить меня предъявить удостоверение личности?

Карабинер протянул руку, бросил на документ скучающий взгляд и вернул его Габриэлю.

– Никому не доверяйте, – предупредил Габриэль. – Просите предъявить удостоверение личности и, если оно покажется вам фальшивым, вызывайте свое начальство.

Габриэль повернулся и пошел к воротам Святой Анны, где группу монахинь в серых сутанах пропустили, когда они просто сказали «Аннона», что было названием супермаркета. Он применил ту же тактику и, подобно монахиням, был впущен в Ватикан. Войдя в ворота, он достал ватиканское удостоверение и на немецком языке с берлинским акцентом, приобретенным от матери, устроил суровый выговор гвардейцу-швейцарцу. Затем вернулся на улицу. Через минуту появился пожилой, совсем седой священник и сказал гвардейцу-швейцарцу, что идет в аптеку. Гвардеец продержал священника, пока тот не достал из кармана сутаны свое удостоверение личности.

Габриэль решил проверить, как соблюдается безопасность у другого главного входа в Ватикан – у Колокольной арки. Он подошел туда через пять минут, как раз когда в арку входил кардинал курии с двумя помощниками, при этом гвардеец-швейцарец, стоявший на страже возле будки, защищающей от непогоды, даже не взглянул на них. Габриэль сунул свой документ под нос гвардейцу.

– Почему вы не спросили у кардинала удостоверение личности?

– Его личность удостоверяет красная шапочка и нагрудный крест.

– Не сегодня, – сказал Габриэль. – Проверяйте удостоверение личности у каждого.

Он повернулся и пошел вдоль колоннады, размышляя о том, чему был свидетелем. Площадь Святого Петра, несмотря на свои размеры, была защищена. Но если в ватиканской броне имелась брешь, то это сравнительно большое число людей, которым разрешили передвигаться позади площади. Он вспомнил фотографии с компьютера Али Массуди и подумал, не посетила ли подобная мысль и террористов.


Габриэль пересек площадь и подошел к Бронзовым дверям. Магических слов, которые открывали бы эти двери, являвшиеся входом в Апостольский дворец, не было. Документ Габриэля был внимательно изучен снаружи гвардейцем-швейцарцем в парадной форме и вторично – в вестибюле гвардейцем в штатском. Удостоверение с пометкой «Служба безопасности» позволяло ему входить во дворец без записи в Книге разрешений, но ему пришлось сдать оружие, что он сделал с неохотой.

Мраморные ступени лестницы «Скала Реджа», возникшие перед ним, блестели в свете больших чугунных ламп. Габриэль поднялся по ним до Кортиле ди Сан-Дамасо и пересек дворик, в противоположном конце которого нашел лифт и поднялся на третий этаж. Он ненадолго приостановился, чтобы полюбоваться фреской Рафаэля, затем быстро пошел по широкому коридору к апартаментам папы. Донати в сутане с пурпурным поясом сидел за столом в своем маленьком кабинетике, примыкавшем к кабинету папы. Габриэль проскользнул в кабинетик и закрыл за собой дверь.

– Сколько народу работает в Ватикане? – повторил Донати вопрос Габриэля. – Около половины.

Габриэль насупился.

– Извините, – сказал Донати. – Это старая ватиканская шутка. Ответ: тысяча двести. В это число входят священники и прелаты, работающие в секретариате нашего государства и в различных конгрегациях и советах, а также их мирские помощники. Затем есть миряне, чьими усилиями существует наше государство: гиды, уборщики улиц, технический персонал и садовники, клерки в таких местах, как почта, аптека и супермаркет. Ну и конечно, аппарат безопасности.

Габриэль показал свое удостоверение:

– И у каждого есть это?

– Не все могут войти в Апостольский дворец, но у всех есть документ, позволяющий выйти за пределы публичных мест в Ватикане.

– Вы имеете в виду площадь и собор?

– Совершенно верно.

– А какого рода проверку они проходят?

– Я полагаю, вы не имеете в виду кардиналов, епископов, монсиньоров и священников.

– Не будем их трогать. – Габриэль насупился и добавил: – Пока.

– Работа в Ватикане считается очень завидной. Жалованье не такое уж высокое, но все служащие пользуются привилегиями в аптеке и супермаркете. Цены гораздо ниже, чем на итальянских рынках, благодаря субсидиям. То же относится и к ценам на наших бензоколонках. Помимо этого, разумные часы работы, длительные отпуска и хорошие дополнительные льготы.

– А как насчет проверки желающих получить здесь работу?

– Их много, а рабочих мест так мало, что почти всегда сюда попадают выходцы из определенных слоев общества, так что проверку они проходят весьма поверхностную.

– Этого-то я и боялся, – сказал Габриэль. – А как насчет таких, как я? С временными пропусками?

– Вы спрашиваете, сколько таких? – Донати пожал плечами. – Я бы сказал, что в любое время в Ватикане находится несколько сот людей с временными пропусками.

– Какая у вас система работы?

– Такие люди обычно прикреплены к одному из многочисленных епископальных советов или комиссий в качестве помощников или профессиональных консультантов. Префект или замминистра ручается за индивидуума, и ватиканская Служба безопасности выдает жетоны.

– А в Службе безопасности хранятся все бумаги?

– Конечно.

Габриэль снял трубку телефона и протянул ее Донати.

Прошло двадцать минут, прежде чем телефон Донати снова зазвонил. Он молча послушал, затем положил трубку на рычаг и посмотрел на Габриэля, который стоял перед выходившим на площадь окном и смотрел, как толпы стекаются на площадь.

– Они начали собирать бумаги.

– Начали?

– Для этого требуется разрешение, а начальник был на совещании. Они будут готовы к встрече с вами через четверть часа.

Габриэль взглянул на свои часы – почти половина одиннадцатого.

– Переносите аудиенцию внутрь, – сказал он.

– Святой отец и слушать об этом не станет. – Донати присоединился к стоявшему у окна Габриэлю. – Да и теперь уже поздно. Приглашенные стали прибывать.


Его устроили в крошечную комнатку с грязным окном, выходящим на двор Бельведера, и дали для обработки материалов бывшего карабинера мальчишеского вида по имени Лука Анджели. Он ограничил свои поиски мирянами. Даже Габриэль, человек безгранично подозрительный, не мог представить себе, чтобы католического священника могли завербовать для служения – ведомо или неведомо – целям «Аль-Каиды». Он вычеркнул также из своего списка швейцарских гвардейцев и сотрудников жандармерии. Ряды жандармерии заполняли главным образом бывшие карабинеры и офицеры государственной полиции. Что же до швейцарских гвардейцев, то их набирали исключительно из католических семей Швейцарии и в большинстве своем это были молодые люди из немецко- и франкоговорящих кантонов в горном сердце страны, которые едва ли можно назвать цитаделью исламского экстремизма.

Габриэль начал со светских чиновников Ватиканского государства. Решив ограничить параметры поиска, он просматривал лишь дела тех, кто был нанят в предшествующие пять лет. На это у него ушло почти тридцать минут. Окончив просмотр, он отложил для последующей оценки с полдюжины дел: клерка из ватиканской аптеки, садовника, двух складских рабочих из «Анноны», сторожа ватиканского музея и женщины, работавшей в одном из ватиканских магазинов подарков, – а остальные вернул Анджели.

Поступившая вслед за этим пачка была делами мирян, приписанных к различным конгрегациям Римской курии. Конгрегации примерно соответствовали правительственным министерствам и ведали главными проблемами церковного управления – такими как доктрина, вера, духовенство, святые, католическое образование. Каждая конгрегация возглавлялась кардиналом, и у каждого кардинала было несколько епископов и монсиньоров. Габриэль просмотрел дела клириков и вспомогательного состава каждой из девяти конгрегаций и, не обнаружив ничего представляющего интерес, вернул их Анджели.

– Что у нас осталось?

– Папские комиссии и советы, – сказал Анджели. – И прочие службы.

– Прочие службы?

– Управление церковным имуществом, Префектура по экономике…

– Понял, – сказал Габриэль. – Сколько там дел?

Анджели поднял руки, показывая, что их наберется больше фута. Габриэль взглянул на часы: 11.20…

– Неси их.


Анджели начал с папских комиссий. Габриэль отложил две папки для дальнейшего просмотра: дело консультанта Комиссии по археологии святынь и дело аргентинского ученого, приданного Папской комиссии по Латинской Америке. Остальные дела он вернул Анджели и снова посмотрел на часы – 11.45… Он обещал Донати оберегать папу на площади во время всеобщей аудиенции в полдень.

– Пропустим финансовые департаменты, – сказал Габриэль, – принеси мне папки папских советов.

Анджели через минуту вернулся с шестидюймовой пачкой папок. Габриэль просматривал дела в том порядке, как Анджели ему их подавал. Папский совет по мирянам… Папский совет по способствованию единению христиан… Папский совет по семье… Папский совет по справедливости и миру… Папский совет по пастырской заботе о переселенцах и скитальцах… Папский совет по законодательным текстам… Папский совет по диалогу между религиями…

Габриэль поднял руку. Он нашел то, что искал.

С минуту он читал дело, затем быстро поднял глаза.

– Этот человек действительно имеет доступ в Ватикан?

Анджели склонил тощее тело и заглянул Габриэлю через плечо.

– Профессор Ибрахим эль-Банна? Он тут уже больше года.

– И что он тут делает?

– Он член специальной комиссии, изучающей пути улучшения отношений между христианским и исламским мирами. В комиссии двенадцать человек – экуменическая группа из шести ученых-христиан и шести ученых-мусульман, представляющих различные исламские секты и школы исламского закона. Ибрахим эль-Банна является профессором исламской юриспруденции в каирском университете Аль-Азхар. Он также является одним из самых уважаемых в мире ученых Ханафийской школы исламского закона. Ханафийская школа преобладает среди…

– Мусульман-суннитов, – сказал Габриэль, намеренно закончив за Анджели фразу. – А тебе известно, что университет Аль-Азхар является рассадником исламской воинственности? В него глубоко проникли силы «Аль-Каиды» и Мусульманского братства.

– Это также одна из старейших и наиболее престижных в мире школ исламской теологии и закона. Профессор эль-Банна был избран Ватиканом из-за его умеренных взглядов. Он несколько раз встречался с самим папой. И дважды они встречались наедине.

– А где заседает комиссия?

– У профессора эль-Банны кабинет в здании близ площади Святой Марты, недалеко от Колокольной арки.

Габриэль взглянул на свои часы: 11.55… Переговорить с Донати нет возможности. Он теперь уже внизу с папой готовится к выходу на площадь. Габриэль вспомнил указание, какое дал ему Донати накануне вечером на виа Бельведере. «Станьте всеобщей докукой. Если возникнет проблема – действуйте». Он поднялся и посмотрел на Анджели:

– Мне бы хотелось перекинуться парой слов с имамом.

Анджели медлил.

– Подобная инициатива будет сочтена святым отцом очень важной. Если вы выдвинете обвинение против профессора эль-Банны без должного обоснования, он очень обидится и работа комиссии окажется под угрозой.

– Лучше разгневанный имам, чем мертвый папа. Как быстрее попасть на площадь Святой Марты?

– Мы сократим путь, – сказал Анджели. – Через собор.


Они прошли по проходу от «Скалы Реджа» в часовню Святого Причастия и заспешили через просторный неф. Под памятником Александру VII была дверь, ведущая на площадь Святой Марты. Они как раз вышли на яркое солнце, когда с площади Святого Петра раздался рев приветствий. Папа появился для всеобщей аудиенции. Анджели повел Габриэля через маленькую площадь к мрачному на вид служебному зданию в стиле барокко. В вестибюле за столиком неподвижно сидела монахиня. Она неодобрительно посмотрела на ворвавшихся в помещение Габриэля и Анджели.

– Ибрахим эль-Банна, – сказал безо всяких объяснений Лука Анджели.

Монахиня дважды быстро моргнула.

– Комната четыре двенадцать.

Они пошли вверх по лестнице – Анджели впереди, Габриэль следом за ним. Услышав донесшийся с площади взрыв аплодисментов, Габриэль ткнул Анджели в поясницу, и сотрудник безопасности Ватикана стал перепрыгивать через две ступеньки. Дойдя до комнаты 412, они обнаружили, что дверь закрыта. Габриэль потянулся к запору, но Анджели остановил его руку и громко, но вежливо постучал.

– Профессор эль-Банна? Профессор эль-Банна? Вы там?

Поскольку ответа не было, Габриэль оттолкнул Анджели и стал обследовать старинный замок. С помощью тонкой металлической пики, лежавшей в его бумажнике, он мог бы в несколько секунд открыть замок, но донесшийся с площади новый взрыв аплодисментов напомнил ему, что времени терять нельзя. Он обеими руками ухватился за ручку и навалился плечом на дверь. Она оказалась крепкой. Он нажал на дверь вторично, затем в третий раз. В четвертый раз Анджели присоединился к нему. Дверная стойка треснула, и они влетели в комнату.

Комната была пуста. «Не просто пуста, – подумал Габриэль. – Покинута». Не было ни книг, ни папок, ни карандашей, ни бумаг. Лишь один-единственный конверт лежал ровно на середине стола. Анджели протянул руку к выключателю, но Габриэль крикнул, чтобы он его не трогал, и затем вытолкнул итальянца в коридор. Он достал ручку из кармана пиджака и с ее помощью проверил толщину содержимого конверта. Убедившись в том, что там нет ничего, кроме бумаги, он взял конверт и осторожно приподнял уголок. Внутри был один листок бумаги, сложенный втрое. Текст был написан от руки, арабским шрифтом.

«Мы объявляем вам, крестоносцы, войну, мы разрушим ваш неверный храм многобожия и нанесем смерть вашему так называемому Верховному первосвященнику, этому человеку в белых одеждах, к которому вы относитесь как к Богу. Это будет наказанием вам за преступления в Ираке, Абу-Граибе и заливе Гуантанамо. Мы будем наносить вам удары, пока Ирак не освободился от американцев, а Палестина от евреев. Мы – Братство Аллаха. Нет Бога, кроме Аллаха, и вся хвала ему».


Габриэль бросился вниз по лестнице, Анджели – за ним.

## Глава 6


Ватикан

– In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti.[3]

Голос папы, усиленный звуковой аппаратурой Ватикана, разносился по площади Святого Петра и по всей длине виа делла Консильяционе.

Двадцать тысяч голосов раздались в ответ:

– Аминь.

Габриэль и Лука Анджели пересекли площадь Святой Марты и побежали вдоль внешней стены собора. Перед Колокольной аркой Анджели свернул направо и вошел в Бюро разрешений, основное место проверки большинства посетителей Ватикана. Если Ибрахим эль-Банна провел кого-то в Ватикан, бумага об этом должна быть тут. А Габриэль продолжал путь к Колокольной арке. Стоявший там на часах гвардеец-швейцарец, насторожившись при виде бежавшего к нему человека, опустил алебарду. А увидев поднятое Габриэлем удостоверение, снова поднял алебарду.

– Дайте мне ваше оружие, – приказал Габриэль.

– Сэр?

– Дай мне твою пушку! – крикнул гвардейцу по-немецки Габриэль.

Гвардеец сунул руку в свой разноцветный ренессансный мундир и достал очень современный девятимиллиметровый «ЗИГ-зауэр», как раз когда Лука Анджели показался из арки.

– Эль-Банна провел в половине двенадцатого в Ватикан делегацию из трех немецких священников.

– Это не священники, Лука. Это шахиды. Мученики. – Габриэль окинул взглядом толпу на площади. – И я сомневаюсь, что они все еще в Ватикане. По всей вероятности, они теперь уже на площади, вооруженные взрывчаткой и одному Богу известно чем еще.

– Почему они вошли в Ватикан через Колокольную арку?

– Чтобы забрать бомбы, конечно. – Тут была брешь в ватиканской броне. Террористы обнаружили ее путем многократного наблюдения и воспользовались ею благодаря призыву святого отца к миру. – Эль-Банна, по всей вероятности, заранее пронес бомбы внутрь и спрятал их в своем кабинете. А шахиды, пройдя через Бюро разрешений, вышли затем на площадь там, где нет металлодетекторов.

– Через собор, – сказал Анджели. – Они могли попасть туда через боковой вход и выйти из главных дверей. Мы могли пройти мимо них несколько минут назад и даже не подозревали бы об этом.

Габриэль и Анджели обогнули деревянный забор, отделявший вход в Колокольную арку от остальной площади, и поднялись на помост. Их неожиданное появление породило перешептывания среди собравшихся. Донати стоял позади папы. Габриэль тихо подошел к нему и передал бумагу, обнаруженную в кабинете эль-Банны.

– Они здесь.

Донати опустил взгляд на бумагу, увидел арабский шрифт и снова поднял глаза на Габриэля.

– Мы нашли это в кабинете Ибрахима эль-Банны. Тут сказано, что они намерены уничтожить собор. И еще, что они намерены убить святого отца. Мы должны убрать его с помоста. Немедленно, Луиджи.

Донати окинул взглядом заполненную народом площадь: пилигримы и церковники со всего света, дети в белых одеждах, группы больных и стариков, пришедших получить папское благословение. Папа сидел на малиновом парадном троне. По традиции, унаследованной от предшественников, он приветствовал пилигримов на их родном языке, быстро переходя с одного на другой.

– А как быть с пилигримами? – спросил Донати. – Как мы их защитим?

– Возможно, уже слишком поздно. По крайней мере в отношении некоторых из них. Если мы попытаемся их предупредить, начнется паника. Уведите святого отца с площади как можно быстрее и тише. А затем мы начнем убирать пилигримов.

К ним подошел командир швейцарской гвардии полковник Брюннер. Как и вся личная охрана папы, он был в темном деловом костюме и с головным телефоном. Когда Донати объяснил ситуацию, Брюннер побелел.

– Мы уведем его через собор.

– А если они заложили бомбы там? – сказал Габриэль.

Брюннер открыл было рот, чтобы ответить, но слова его унесло обжигающей взрывной волной. Звук раздался секундой позже – оглушительный грохот, усиленный эхокамерой, какой являлась площадь Святого Петра. Габриэля снесло с помоста словно бумажку ветром. Его тело полетело и по крайней мере один раз перевернулось. Затем он тяжело ударился о ступени собора и потерял сознание.

* * *

Открыв глаза, он увидел христовых апостолов, смотрящих на него вниз с карниза фасада собора. Габриэль не знал, сколько времени он пробыл без сознания – наверное, секунды две-три, не больше. Он сел – в ушах стоял звон – и огляделся. Справа от него находились прелаты курии, которые были на помосте вместе с папой. Судя по всему, они были в шоке, но, слава Богу, почти не пострадали. Слева от Габриэля лежал Донати, а рядом с ним Карл Брюннер. Глаза командира гвардейцев были закрыты, и из раны на темени лилась кровь.

Габриэль поднялся на ноги и осмотрелся.

Где же папа?

Ибрахим эль-Банна провел трех священников в Ватикан.

Габриэль подозревал, что произойдет еще два взрыва.

Он обнаружил «ЗИГ-зауэр», взятый у гвардейца, и крикнул прелатам, чтобы не вставали. А когда он взобрался снова на помост, чтобы посмотреть, где Луккези, раздался взрыв второй бомбы.

И снова обжигающая волна с ветром.

И снова грохот.

Габриэля отбросило назад. На этот раз он опустился на Донати.

Он снова поднялся, но не успел добраться до помоста, как прогремел третий взрыв.

Когда прекратился грохот, он залез на платформу и увидел опустошения. Шахиды разместились в толпе на равном расстоянии друг от друга неподалеку от передней части помоста: возле Бронзовых дверей, в центре площади и ближе к Колокольной арке. От них остались лишь три столбика черного дыма, поднимавшихся к безоблачному бледно-голубому небу. В тех местах, где стояли смертники, камни мостовой почернели от огня, были залиты кровью и усыпаны человеческими конечностями и кусками плоти. Подальше от места взрыва еще можно было представить себе, что изодранные в клочья трупы совсем недавно были людьми. Складные стулья, которые на глазах у Габриэля расставляли утром, были разбросаны, словно игральные карты, и всюду валялась обувь. Сколько же тут трупов? «Сотни», – подумал он. Но волновали его в данный момент не погибшие, а святой отец.

«Мы объявляем вам, крестоносцы, войну, мы разрушим ваш неверный храм многобожия…»

Габриэль понимал: атака еще не окончена.

Сквозь завесу черного дыма он увидел следующую ее фазу. В дальнем конце площади, как раз за баррикадой, остановился автофургон. Задние дверцы раскрылись, и из фургона выпрыгнули трое мужчин. У каждого на плече был гранатомет.

Тут Габриэль увидел трон, на котором сидел папа. Силой первого взрыва его выбросило боком, и он опустился вверх тормашками на ступени собора. Из-под него торчала маленькая рука с кольцом… и пола белой сутаны в пятнах крови.

Габриэль взглянул на Донати:

– У них ракеты, Луиджи! Гоните всех из собора!

А сам соскочил с помоста и стал поднимать трон. Глаза папы были закрыты, и из нескольких небольших ранок текла кровь. Габриэль нагнулся и стал поднимать папу на руки – в этот момент он услышал отчетливый свист РПГ-7. Он повернул голову и увидел ракету, летящую через площадь к собору. Секунду спустя боеголовка ударила в купол Микеланджело и взорвалась фонтаном огня, стекла и камня.

Габриэль прикрыл папу своим телом, затем поднял его на руки и побежал к Бронзовым дверям. Прежде чем они успели укрыться в колоннаде, через площадь пролетела вторая ракета. Она попала в фасад собора, как раз под балюстрадой Ложи Благословения.

Габриэль поскользнулся и упал на камни мостовой. Подняв голову, он увидел третью ракету. Она летела ниже других и прямо на помост. За секунду до того, как она взорвалась, Габриэль увидел кошмарную картину: Луиджи Донати, отчаянно пытавшегося увести в безопасное место кардиналов курии и прелатов. Габриэль не стал подниматься, а снова накрыл своим телом папу, спасая от обрушившегося дождя обломков.

– Это вы, Габриэль? – спросил папа, не открывая глаз.

– Да, ваше святейшество.

– Это кончилось?

Три бомбы, три ракеты – символ Святой Троицы, решил Габриэль. Рассчитанное оскорбление мушрикуна.

– Да, ваше святейшество. По-моему, кончилось.

– А где Луиджи?

Габриэль посмотрел в сторону догоравшего помоста и увидел Донати, выходившего, спотыкаясь, из дыма – на руках у него было тело мертвого кардинала.

– Он жив, ваше святейшество.

Папа закрыл глаза и прошептал:

– Слава Богу.

Габриэль почувствовал руку на своем плече и, обернувшись, увидел четырех мужчин в синих костюмах, с оружием в руках.

– Давай его! – крикнул один из мужчин. – Мы заберем его отсюда.

Габриэль посмотрел в упор на мужчину и медленно покачал головой.

– Я сам. – Он поднялся и понес папу в Апостольский дворец, окруженный гвардейцами.

* * *

Многоквартирный дом стоял в проулке, близ церкви Санта-Мария-ин-Трастевере. Он был четырехэтажным, его рыжие выцветшие стены были все в телефонных и электропроводах и имели несколько больших пятен голого кирпича. На нижнем этаже находилась маленькая мастерская по ремонту велосипедов, занимавшая и часть улицы. Справа от мастерской находилась дверь, ведущая в квартиры на верхних этажах. У Ибрахима эль-Банны в кармане лежал ключ от одной из этих квартир.

Нападение началось через пять минут после ухода эль-Банны из Ватикана. На Борго ди Санта-Спирито, воспользовавшись паникой, он старательно снял куфию и повесил на шею большой деревянный крест. Оттуда он прошел в парк Яникулюм, а из парка спустился по холму в Трастевере. На виа делла Палья расстроенная женщина попросила у эль-Банны благословения. Он дал ей благословение, использовав слова и жесты, слышанные и виденные в Ватикане, затем тотчас попросил у Аллаха прощения за святотатство.

А теперь, очутившись в безопасности многоквартирного дома, он снял оскорбительный крест и пошел вверх по слабо освещенной лестнице. Ему велел прийти сюда сауди, который задумал и спланировал нападение, – об этом сауди он знал лишь то, что его зовут Халиль. Это был первый шаг к переезду из Европы и возвращению в исламский мир. Он надеялся вернуться в свой родной Египет, но Халиль убедил его, что там он никогда не будет в безопасности. «Американский лакей Мубарак в мгновение ока выдаст тебя неверным, – сказал Халиль. – На земле есть лишь одно место, где неверным до тебя не добраться».

Этим местом была Саудовская Аравия, земля пророка, место рождения ваххабизма в исламе. Ибрахиму эль-Банне были обещаны новые документы, преподавание в престижном университете Медины и банковский счет на полмиллиона долларов. Предоставление убежища – награда от принца Набиля, министра внутренних дел Саудовской Аравии. Деньги – подарок от саудовского миллиардера, финансировавшего операцию.

Словом, клирик-мусульманин, поднимавшийся по ступеням римского многоквартирного дома, был доволен жизнью. Он только что помог осуществить один из самых важных актов джихада в длинной и славной истории ислама. А теперь он готовился к новой жизни в Саудовской Аравии, где его речи и вера могут вдохновить следующее поколение исламских воинов. Слаще могла быть лишь жизнь в раю.

Достигнув третьего этажа, он подошел к квартире ЗА. Вставляя ключ в замок, он почувствовал легкий электрический разряд в пальцах. Когда же он повернул ключ, раздался взрыв. И больше он уже не чувствовал ничего.


В этот самый момент в районе Вашингтона, известном как Мутное Дно, женщина проснулась от кошмара. Он был полон видений, какие преследовали ее каждое утро в это время: служащая аэропорта, сопровождающая пассажиров к самолету, со взрезанным горлом; красивая молодая пассажирка, говорящая по телефону в последний раз в жизни. Ад. Посмотрев на стоявшие на ночном столике часы, она взяла пульт и нажала на кнопку. «О Господи, нет, – подумала она, увидев собор в огне. – Только не снова это».

## Глава 7


Рим

Габриэль всю следующую неделю провел на конспиративной квартире близ церкви Тринита-деи-Монти. Были минуты, когда ему казалось, что на самом деле ничего и не было, а затем он выходил на балкон и видел над крышами города купол собора, разбитый и почерневший от огня, словно Господь – от неодобрения или по небрежности – потянулся и уничтожил творение рук своих детей. Габриэль, реставратор, хотел бы, чтобы это была всего лишь картина – ободранное полотно, которое он мог вылечить с помощью бутылки льняного масла и красок.

Количество смертей с каждым днем увеличивалось.

К концу среды – Черной Среды, как окрестили ее римские газеты, – число погибших составляло шестьсот человек. К четвергу их было уже шестьсот пятьдесят, а к концу недели – свыше семисот. Среди них был и полковник Карл Брюннер, как и Лука Анджели, боровшийся за жизнь три дня в клинике Джемелли, прежде чем его отключили от системы жизнеобеспечения. Папа совершил похоронный обряд и был возле Анджели, пока он не умер. Римская курия понесла страшные потери. Среди погибших было четыре кардинала, восемь епископов курии и три монсиньора. Их похороны пришлось провести в соборе Святого Иоанна Крестителя, поскольку через два дня после нападения международная группа инженеров-строителей пришла к выводу, что в собор входить небезопасно. «Република», самая крупная газета Рима, сообщила об этом, поместив фотографию разрушенного купола на всю страницу под единственным словом: «ОБРЕЧЕН».

Правительство Израиля официально не участвовало в расследовании, но Габриэль благодаря своей близости к Донати и папе быстро узнал все подробности теракта. Большую часть данных он получил, сидя каждый вечер за обеденным столом у папы вместе с людьми, ведущими расследование, – генералом Маркезе от карабинеров и Мартино Беллано из итальянской службы безопасности. Они по большей части говорили свободно в присутствии Габриэля, а то, о чем умалчивали, ему по долгу дружбы сообщал потом Донати. Габриэль, в свою очередь, передавал всю информацию на бульвар Царя Саула, чем и объяснялось то, что Шамрон не спешил возвращать его из Рима.

В течение сорока восьми часов после нападения итальянцы умудрились установить личности всех, кто в нем участвовал. Шофер фургона был тунисцем по происхождению, трое стрелявших из РПГ-7 – иорданцами по национальности и ветеранами беспорядков в Ираке. Всех троих убили карабинеры, открывшие огонь через секунды после выстрелов. Что же до трех мужчин, выступивших в роли немецких священников, то лишь один из них был немцем – молодой студент инженерного факультета из Гамбурга по имени Манфред Цейглер. Второй был голландцем из Роттердама, а третий – говорящим по-фламандски бельгийцем из Антверпена. Все трое – новообращенные исламисты, и все принимали участие в антиамериканских и антиизраильских демонстрациях. Габриэль – хотя у него и не было никаких доказательств – подозревал, что их завербовал профессор Али Массуди.

С помощью видеозаписи, сделанной телекамерой, и рассказов свидетелей итальянские и ватиканские власти сумели проследить за последними моментами жизни взорвавших себя. Получив в Бюро разрешений пропуск в Ватикан, все трое отправились в кабинет Ибрахима эль-Банны близ площади Святой Марты. Каждый вышел оттуда с большим портфелем. Как подозревал Анджели, эти трое затем через боковой вход вошли в собор. На площадь Святого Петра они вышли – как и подобало – через Дверь Смерти. Эта дверь, как и остальные четыре, ведущие из собора на площадь, должна была быть заперта. Ватиканская полиция все еще не знала, кто ее отпер.

Личность Ибрахима эль-Банны была установлена через три дня после того, как его труп извлекли из-под развалин дома в Трастевере. Пока его связь со случившимся оставалась предметом домыслов. Кто такие Братья Аллаха? Были ли они ответвлением «Аль-Каиды» или это все та же «Аль-Каида» под другим названием? И кто спланировал и финансировал столь тщательно продуманную операцию? Одно было сразу ясно: нападение на родину христианства разожгло движение джихад во всем мире. Бурное ликование царило на улицах Тегерана, Каира, Бейрута и на Палестинских территориях, в то время как аналитики разведслужб от Вашингтона до Лондона и до Тель-Авива тотчас заметили резкое усиление активности сторонников терроризма и вербовки в их рядах.

В следующую среду, через неделю после нападения, Шамрон решил, что Габриэлю пора возвращаться домой. Он укладывал чемодан на конспиративной квартире, когда увидел вспыхнувший на телефоне красный огонек, указывавший на поступивший звонок. Он снял трубку и услышал голос Донати.

– Святой отец хотел бы потолковать с вами наедине.

– Когда?

– Сегодня днем, прежде чем вы отправитесь в аэропорт.

– Потолковать о чем?

– Вы член одного очень маленького клуба, Габриэль Аллон.

– Это какого же клуба?

– Клуба тех, кто осмеливается задавать подобные вопросы.

– Где и когда? – спросил Габриэль примирительным тоном.

Донати назвал адрес, и Габриэль, положив трубку на рычаг, вновь принялся за сборы.


Габриэль прошел проверку у поста карабинеров в конце колоннады и в сгущавшихся сумерках пересек площадь Святого Петра. Она была все еще закрыта для публики. Команды следователей закончили свою страшную работу, но непроницаемые барьеры, установленные вокруг трех мест взрывов, продолжали стоять. Огромный кусок белого брезента висел на фасаде собора, скрывая нанесенный ущерб. На брезенте было изображение голубя и одно-единственное слово: «МИР».

Габриэль прошел через Колокольную арку и направился вдоль левой стороны собора. Боковые входы были закрыты и забаррикадированы, и у каждого стояли жандармы. В Ватиканских садах создавалось впечатление, что ничего не произошло, – это было возможно, лишь пока вы не взглянули на разрушенный купол, освещенный сейчас дымно-рыжим закатом. Папа стоял возле домика садовника. Он тепло поздоровался с Габриэлем, и они пошли вместе в дальний угол Ватикана. С десяток гвардейцев шагали параллельно им среди пиний – их тонкие длинные тени ложились на траву.

– Мы с Луиджи просили гвардейцев сократить свои наряды, – сказал папа. – Но пока об этом не может быть и речи. Они нервничают – по понятным причинам. Со времен разграбления Рима ни один командир гвардейцев не умирал, защищая Ватикан от врагов.

С минуту они шли молча.

– Значит, такова моя судьба, Габриэль? Быть вечно окруженным людьми с оружием и радио? Как же мне общаться с моей паствой? Как я могу облегчать участь больных и страждущих, если отрезан от них фалангой охраны?

У Габриэля не было на это ответа.

– Больше уже никогда не будет по-прежнему, да, Габриэль?

– Боюсь, что не будет, ваше святейшество.

– Они собирались убить меня?

– Несомненно.

– И попытаются снова?

– Избрав цель, они обычно не останавливаются, пока не добьются своего. Но на этот раз они сумели убить семьсот пилигримов и несколько кардиналов и епископов – не говоря уж о командире гвардейцев. Они умудрились также нанести серьезный ущерб самому собору. С моей точки зрения, они сочтут свой исторический счет закрытым.

– Они не сумели убить меня, но сумели сделать пленником Ватикана. – Папа остановился и посмотрел на разрушенный купол. – Моя клетка уже не золотая. Понадобилось больше столетия, чтобы ее построить, и всего несколько секунд, чтобы уничтожить.

– Купол ведь не уничтожен, ваше святейшество. Он может быть восстановлен.

– Пока неизвестно, – с необычной мрачностью произнес папа. – Инженеры и архитекторы не так уж уверены, что это возможно. Видимо, его придется совсем спустить и заново построить. И балдахин серьезно пострадал, когда на него стали сыпаться осколки. А это не просто восстановить; впрочем вам это известно лучше, чем многим другим.

Габриэль украдкой бросил взгляд на свои часы. Скоро надо выезжать в аэропорт, иначе он пропустит свой самолет. Он не мог понять, зачем папа вызвал его. Уж конечно, не для того, чтобы обсуждать реставрацию собора. А папа повернулся и снова зашагал. Они направлялись к башне Святого Иоанна, в юго-западной части Ватикана.

– Только одним я могу объяснить, почему до сих пор жив, – сказал папа. – Это благодаря вам, Габриэль. Из-за горя и смятения, царивших всю неделю, я не смог по-настоящему поблагодарить вас. И делаю это теперь. Жалею лишь, что не могу это сделать публично.

Роль Габриэля во всем этом деле тщательно скрывалась от средств массовой информации. И до сих пор, как ни странно, оставалась тайной.

– А я жалею только, что не обнаружил раньше Ибрахима эль-Ванну, – сказал Габриэль. – Семьсот человек могли бы избежать гибели.

– Вы сделали все, что можно было сделать.

– Вероятно, ваше святейшество, но этого явно недостаточно.

Они подошли к стене Ватикана. Папа стал подниматься по каменной лестнице, Габриэль молча следовал за ним. Они остановились у парапета и стали смотреть на Рим. По всему городу загорались огни. Габриэль взглянул через плечо и увидел гвардейцев, нервно перетаптывавшихся под ними. Он постарался успокоить их жестом и взглянул на папу – тот смотрел вниз, на машины, мчавшиеся по виале Ватикано.

– Луиджи говорит мне, что в Тель-Авиве вас ждет повышение. – Ему пришлось повысить голос из-за грохота транспорта. – Вы сами о нем просили, или это дело рук Шамрона?

– Бывает, ваше святейшество, что величие навязывают.

Папа улыбнулся – впервые с приезда Габриэля в Рим.

– Могу я дать вам маленький совет?

Габриэль кивнул.

– Разумно пользуйтесь своей властью. Даже если обнаружите, что можете наказать своих врагов, используйте свою власть всякий раз для установления мира. Стремитесь к справедливости, а не к мести.

Габриэля так и подмывало напомнить папе, что он всего лишь сотрудник секретной службы государства, что решения о войне и мире принимают люди куда более могущественные, чем он. Вместо этого он заверил папу, что принимает близко к сердцу его совет.

– Станете вы искать людей, совершивших нападение на Ватикан?

– Это не наше поле сражения – во всяком случае, пока.

– Что-то говорит мне, что скоро оно таким станет.

Папа смотрел на транспорт внизу с поистине детским увлечением.

– Это была моя идея – поместить голубя мира на саван, накрывший фасад собора. Я уверен, вы считаете это сентиментальным и безнадежно наивным. Вы, наверное, и меня считаете наивным.

– Мне не хотелось бы жить в этом мире без таких людей, как вы, ваше святейшество.

Габриэль попытался незаметно посмотреть на свои часы.

– Самолет? – спросил папа.

– Да, ваше святейшество.

– Идемте. Я вас провожу.

Габриэль направился было к лестнице, но папа по-прежнему стоял у парапета.

– Франческо Тьеполо звонил мне сегодня утром из Венеции. Он шлет вам привет. – Он повернулся и посмотрел на Габриэля. – Как и Кьяра.

Габриэль молчал.

– Она сказала, что хочет увидеть вас до того, как вы отправитесь домой в Израиль. Она подумала, не могли бы вы остановиться в Венеции по пути из страны. – Папа взял Габриэля за локоть и, улыбаясь, повел его вниз по ступеням. – Я сознаю, что у меня очень мало опыта в сердечных делах, но разрешите старому человеку дать вам еще один совет?

## Глава 8


Венеция

Это была маленькая глинобитная церквушка бедного прихода в округе Каннареджио. Участок земли был слишком маленьким, и на нем не могла располагаться настоящая церковная площадь, поэтому главный вход вел прямо с шумной салиццада Сан-Джованни-Кризостомо. Когда-то у Габриэля в кармане был ключ от этой церкви. Сейчас он вошел туда как обычный турист и на мгновение остановился у входа, дожидаясь, пока глаза привыкнут к сумрачному свету, и чувствуя дуновение холодного воздуха, пахнущего свечным воском и благовониями, на своей щеке. Он вспомнил, когда последний раз был в этой церкви. Это было в тот вечер, когда Шамрон приехал в Венецию, чтобы сказать ему, что он обнаружен врагами и что пора ему снова вернуться домой. «Здесь не останется и следа от тебя, – сказал тогда Шамрон. – Все будет так, точно ты никогда и не существовал».

Габриэль пересек неф часовни Святого Иеронима в правой части церкви. Алтарная икона была скрыта в глубокой тени. Габриэль опустил монету в электросчетчик, и лампы вспыхнули, осветив последнюю крупную работу Джованни Беллини. Габриэль постоял, зажав правой рукой подбородок, слегка наклонив голову набок, рассматривая полотно при наклонном свете. Франческо Тьеполо отлично поработал, заканчивая реставрацию за него.

Собственно, Габриэль почти не мог бы сказать, где он прекратил работу, а Тьеполо начал. «Ничего в этом нет удивительного, – подумал он. – Они ведь оба прошли обучение у венецианского мастера реставрации Умберто Конти».

Счетчик отключился, и свет автоматически погас, снова погрузив полотно в темноту. Габриэль вернулся на улицу и пошел через Каннареджио на запад, пока не дошел до чугунного моста, единственного в Венеции. В Средние века в центре моста была калитка, и ночью у нее стоял сторож-христианин, следя за тем, чтобы содержавшиеся в темнице на другой стороне не могли сбежать. Габриэль пересек мост и вошел в темный проход, который вывел его на широкую площадь – Кампо дель Гетто-Нуово, – центр древнего гетто Венеции. Было время, когда в гетто жили более пяти тысяч евреев. Сейчас тут жило всего двадцать из четырехсот евреев города и большинство из них – старики в «Каса ди рипосо израилитика».[4]

Габриэль пересек площадь и остановился возле номера 2899. На маленькой медной дощечке значилось: «COMUNITA EBRAICA DI VENEZIA» – «Еврейская община Венеции». Он нажал на звонок и быстро повернулся спиной к камере наблюдения над дверью. После долгого молчания знакомый женский голос прохрипел в переговорное устройство: «Повернитесь, чтобы я увидела ваше лицо».


Он стал ждать, как она велела ему, на деревянной скамейке в освещенном солнцем углу Кампо, близ памятника венецианским евреям, которых в декабре 1943 года отправили на смерть в Аушвиц. Прошло десять минут, потом еще десять. Наконец она вышла из помещения и, не спеша перейдя через площадь, остановилась в нескольких футах от него, словно боялась подойти ближе. Габриэль сдвинул солнцезащитные очки на лоб и посмотрел на нее, освещенную слепящими осенними лучами. На ней были расклешенные синие джинсы, плотно облегавшие бедра, и замшевые сапоги на высоких каблуках. Белая блузка не скрывала щедро наделенной природой фигуры под ней. Непокорные золотисто-каштановые волосы были схвачены атласной лентой шоколадного цвета, и на шее был шелковый шарф. У нее была очень темная оливковая кожа, а широко раскрытые миндалевидные глаза были цвета карамели с золотыми крапинками. Цвет их менялся в зависимости от настроения. В последний раз, когда Габриэль видел Кьяру, глаза у нее казались почти черными от гнева. Скрестив руки на груди, она осведомилась, что он делает в Венеции.

– Привет, Кьяра. До чего же ты прелестно выглядишь.

Ветер подхватил ее волосы и швырнул несколько прядей в лицо. Она отбросила их левой рукой. Бриллиантового кольца, которое Габриэль подарил ей к помолвке, не было. Теперь на ее пальцах были другие кольца и новые золотые часы на запястье. Чьи-то подарки, подумал Габриэль.

– От тебя не было ни звука, с тех пор как я уехала из Иерусалима, – произнесла Кьяра намеренно ровным тоном, каким говорила всегда, когда старалась сдержать чувства. – Прошли месяцы. А теперь ты вдруг являешься без предупреждения и рассчитываешь, что я встречу тебя с распростертыми объятиями и с улыбкой на лице?

– Без предупреждения? Я ведь здесь потому, что ты просила меня приехать.

– Я? О чем ты, черт возьми, говоришь?

Габриэль пристально посмотрел на нее и понял, что она ничего не утаивает.

– Прости меня, – сказал он. – Похоже, меня ввели в заблуждение.

Она играла концами своего шарфа, явно наслаждаясь его смущением.

– И кто же?

«Донати и Тьеполо, – подумал Габриэль. – А может, и сам папа». Он резко поднялся:

– Это не важно. Извини, Кьяра. Приятно было тебя повидать.

Он пошел прочь, но она схватила его за локоть.

– Подожди. Постой минутку.

– Это ты из вежливости?

– Вежливость – она для разведенных пар с детьми.

Габриэль снова сел, а Кьяра продолжала стоять. Из прохода появился мужчина в темных очках и рыжем блейзере. Он с восхищением посмотрел на Кьяру, затем пересек площадь и исчез на мосту, ведущем к двум старым сефардистским синагогам. Кьяра посмотрела вслед мужчине, затем повернула голову и внимательно оглядела Габриэля.

– Кто-нибудь говорил тебе, что ты не просто похож на человека, который спас папу?

– Он итальянец, – сказал Габриэль. – Разве ты не читала про него в газетах?

Она пропустила его слова мимо ушей.

– Когда я увидела это по телевизору, я подумала, что галлюцинирую. Я узнала тебя. Ночью, когда все поуспокоилось, я навела справки в Риме. Шимон сказал мне, что ты был в Ватикане.

Внезапное движение на площади заставило ее повернуть голову. Она увидела мужчину с бородой, прорезанной проседью, и в мягкой шляпе, спешившего ко входу в центр общины. Это был ее отец – главный раввин Венеции. Она приподняла носок правого сапога и закачалась на каблуке. Габриэль хорошо знал эту позу. Она означала, что следует ждать вспышки раздражения.

– Зачем ты здесь, Габриэль Аллон?

– Мне сказали, что ты хочешь видеть меня.

– И ты прилетел? Вот так вот?

– Вот так вот.

Уголки ее губ приподнялись в улыбке.

– Что тут смешного?

– Бедный Габриэль. Ты все еще влюблен в меня, верно?

– Я всегда был в тебя влюблен.

– Но не настолько, чтобы жениться на мне?

– Не могли бы мы поговорить об этом в другой обстановке?

– Не сейчас. Я не могу оставить контору без присмотра. Это моя другая работа, – сказала она наигранно конспиративным тоном.

– Пожалуйста, передай мое почтение раввину Цолли.

– Я не уверена что это хорошая мысль. Раввин Цолли все еще сердит на тебя.

Она достала из кармана ключ и перебросила ему. Габриэль долго на него смотрел. Даже после многих месяцев разлуки ему трудно было представить, что Кьяра жила своей жизнью.

– На случай если у тебя возникнет вопрос, знай: я живу там одна. Это больше, чем ты имеешь право знать, но это правда. Устраивайся удобно. Отдохни. Ты выглядишь чертовски плохо.

– Надавали друг другу комплиментов, верно? – Он сунул ключ в карман. – А адрес?

– Знаешь, для разведчика ты слишком много врешь.

– О чем ты?

– Ты же знаешь мой адрес, Габриэль. Ты получил его в Оперативном отделе, как и номер моего телефона.

Она пригнулась и поцеловала его в щеку. Ее волосы упали ему на лицо – он закрыл глаза и вдохнул запах ванили.


Ее дом находился на другой стороне Большого канала, в Санта-Кроче, в маленьком дворике с одним-единственным входом и выходом. Когда Габриэль вошел в ее квартиру, у него возникло ощущение, будто он вернулся в прошлое. Гостиная, казалось, была создана для снимка в журнале. Даже старые журналы и газеты были словно разложены фанатиком, жаждущим создать идеальное впечатление. Он подошел к столику и стал рассматривать фотографии в рамках: Кьяра с родителями, Кьяра со старшим братом, жившим в Падуе, Кьяра с подругой на берегу Галилейского моря.

Во время этой поездки, когда ей как раз исполнилось двадцать пять лет, на нее обратил внимание сотрудник Службы, подыскивавший талантливых людей. Через полгода, после того как она получила допуск и прошла тренировку, ее послали назад в Европу в качестве bat leveyha – сопровождающей женщины-офицера. Фотографий Кьяры с Габриэлем не было, поскольку таких вообще не существовало.

Он подошел к окну. В тридцати футах внизу лениво текли маслянистые воды Рио-дель-Меджо. К дому напротив была протянута веревка для белья. В солнечном свете пьяно покачивались рубашки и брюки, а у другого конца веревки, возле открытого окна, сидела пожилая женщина, положив на подоконник мясистую руку. Она, казалось, удивилась, увидев Габриэля. Он показал ей ключ и сказал, что он друг Кьяры из Милана.

Он опустил жалюзи и прошел на кухню. В мойке стояла наполовину выпитая кружка кофе с молоком и валялась корка намазанного маслом хлеба. Кьяра, брезгливая во всем остальном, всегда оставляла посуду от завтрака в мойке до конца дня. Габриэль, хотя такая неряшливость и раздражала его, оставил все как есть и прошел в спальню.

Швырнув чемодан на незастланную постель и не дав воли соблазну осмотреть платяной шкаф и ящики, он зашел в ванную и включил душ. Открыв аптечный шкафчик, он посмотрел, нет ли там бритвы, или одеколона, или любого другого свидетельства присутствия мужчины. Он обнаружил всего два предмета, которых никогда раньше не видел: пузырек со снотворным и еще один – с антидепрессантом. Он поставил их точно на то место, где они стояли. Кьяра, как и Габриэль, была обучена замечать даже малейшие изменения.

Он сбросил одежду и швырнул в коридор, затем долго стоял под душем. Выйдя, он обмотал нижнюю часть тела полотенцем и прошлепал в спальню. От одеяла пахло телом Кьяры. Он как раз положил голову на ее подушку, когда колокола Санта-Кроче пробили полдень. Он закрыл глаза и погрузился в сон без сновидений.


Он проснулся ближе к вечеру от звука ключа, вставляемого в замок, а затем от стука каблуков Кьяры в прихожей. Она не потрудилась крикнуть, что пришла. Она знала, что он просыпается от малейшего звука или движения. Она вошла в спальню, напевая себе под нос дурацкую итальянскую песенку, которую – она знала – он терпеть не мог.

Кьяра села на край кровати, достаточно близко, так что ее бедро упиралось ему в бок. Он открыл глаза и увидел, как она сбросила сапоги и стала стягивать джинсы. Она положила ладонь ему на грудь. Он дернул за ленточку в ее волосах, и золотисто-каштановые кудри затопили ее лицо и плечи. Она повторила вопрос, который задала ему в гетто:

– Зачем ты здесь, Габриэль Аллон?

– Я подумал, не попытаться ли нам снова.

– Мне нет нужды пытаться. Я уже предприняла однажды такую попытку, и мне это очень понравилось.

Он снял шелковый шарф с ее шеи и медленно стал расстегивать пуговицы на ее блузке. Кьяра нагнулась и поцеловала его в губы. У него было такое чувство, словно его поцеловала рафаэлевская Мадонна Альба.

– Если ты снова причинишь мне боль, я тебя возненавижу навсегда.

– Я не причиню тебе боли.

– Я не переставала мечтать о тебе.

– И мечты были хорошие?

– Нет. Я мечтала, чтоб ты умер.


Единственным, что напоминало о Габриэле в этой квартире, был его старый альбом для зарисовок. Он открыл его на чистой странице и с профессиональным беспристрастием посмотрел на Кьяру. Она сидела, закутанная в шелковую простыню, подобрав под себя длинные ноги. Лицо ее было обращено к окну и освещено заходящим солнцем. Габриэль обрадовался, увидев первые морщинки у глаз Кьяры. Он всегда боялся, что она слишком молода для него и, когда он состарится, уйдет к другому. Он дернул за простыню, обнажая грудь Кьяры. Она на секунду встретилась с ним взглядом, затем закрыла глаза.

– Тебе повезло, что я тут, – сказала она. – Я ведь могла быть на задании.

Она была разговорчивая. Габриэль уже давно знал, что бесполезно просить ее сидеть молча, когда она позирует ему.

– Ты же не работала с того задания в Швейцарии.

– Откуда ты знаешь об этой операции?

Габриэль бросил на нее непроницаемый взгляд поверх альбома и напомнил, чтобы она не шевелилась.

– Вот как соблюдается принцип необходимости все знать. Похоже, ты можешь в любое время явиться в Отдел операций и узнать, чем я занимаюсь. – Она повернула было голову, но Габриэль цыкнул на нее. – Впрочем, мне не следует удивляться. Ты уже стал директором?

– Директором чего? – спросил Габриэль, намеренно притворившись тупицей.

– Спецопераций.

Габриэль признался, что этот пост был предложен ему и принят.

– Значит, ты теперь мое начальство, – уточнила она. – Я полагаю, мы только что нарушили с полдюжины разных постановлений Службы, запрещающих братание между старшими офицерами и сотрудниками.

– По меньшей мере, но мое назначение еще официально не оформлено.

– Ох, слава Богу. Я бы не хотела, чтобы великий Габриэль попал в беду из-за секса. Сколько еще нам дозволено опустошать наши тела, прежде чем попадем в немилость к Отделу кадров?

– Столько, сколько захотим. Просто в какой-то момент придется им об этом объявить.

– А как, Габриэль, насчет Господа Бога? Объявишь ли ты об этом на сей раз и Господу? – Последовало молчание – лишь слышно было, как уголь царапает по бумаге. Она переменила тему: – Насколько ты осведомлен о том, что я делала в Швейцарии?

– Я знаю, что ты поехала в Церматт соблазнять швейцарского торговца оружием, который собирался совершить сделку с человеком, не слишком заботящимся о наших интересах. На бульваре Царя Саула хотели знать, когда отплывает товар и куда.

После долгого молчания он спросил ее, спала ли она со швейцарцем.

– Это была операция совсем другого рода. Я работала вместе с другим агентом. Я просто занимала торговца оружием в баре, а другой агент прошел в его номер и украл содержимое его компьютера. Кроме того, тебе известно, что bat leveyha не используют для секса. Для такого рода заданий мы нанимаем профессионалок.

– Не всегда.

– Я никогда не смогла бы использовать так свое тело. Я ведь девушка верующая. – Она лукаво улыбнулась ему. – Кстати, мы своего добились. Корабль по непонятной причине потерпел крушение у берегов Крита. Оружие теперь лежит на дне моря.

– Я знаю, – сказал Габриэль. – Закрой снова глаза.

– Создавай меня, – сказала она и, улыбнувшись, сделала, как он хотел. – Ты не намерен спросить, жила ли я с кем-либо, пока мы были врозь?

– Это не мое дело.

– Но тебе же должно быть любопытно. Могу лишь представить себе, что ты делал в моей квартире, когда вошел в дверь.

– Если ты намекаешь на то, что я ее обыскал, так я этого не делал.

– Ох, прошу тебя.

– Почему ты перестала спать?

– Ты действительно хочешь, чтобы я ответила?

Он промолчал.

– У меня никого не было, Габриэль, ты ведь знаешь, верно? Как мог быть кто-то другой? – Она изобразила кисло-сладкую улыбку. – Тебе никогда этого не говорят, когда предлагают вступить в их эксклюзивный клуб. Тебе не говорят, как будет нагромождаться ложь или что ты никогда не будешь уютно себя чувствовать с людьми, которые не являются членами этого клуба. В этом ли причина того, что ты полюбил меня, Габриэль? Потому что я принадлежу к Службе?

– Мне понравились твои феттучини и грибы. Ты лучше всех в Венеции готовишь феттучини с грибами.

– А что ты скажешь про себя? У тебя были другие женщины, пока я отсутствовала?

– Я провел все время с одним очень большим полотном.

– Ах да. Я и забыла о твоем недостатке. Ты не можешь заниматься любовью с женщиной, если ей неизвестно, что ты убивал людей ради своей страны. Уверена, ты мог бы найти кого-нибудь подходящего на бульваре Царя Саула, если бы задумал такое. Да каждая женщина в нашей Службе жаждет заполучить тебя.

– Ты слишком много разговариваешь. Я никогда не закончу рисунок, если не перестанешь болтать.

– Я проголодалась. Не следовало тебе упоминать о еде. Кстати, как там Лея?

Габриэль перестал рисовать и, подняв от альбома взгляд, возмущенно посмотрел на Кьяру, словно хотел сказать ей, что ему совсем не нравится такая развязная манера упоминать о его жене в разговоре о еде.

– Прошу прощения, – сказала Кьяра. – Как она?

Габриэль услышал, как произнес, что Лея чувствует себя хорошо, что он два-три дня в неделю ездит в психиатрическую больницу на горе Херцль, чтобы побыть с ней несколько минут. Он произносил эти слова, а в мозгу вновь возник образ маленькой венской улочки недалеко от Юденплатц, где от заложенной в машину бомбы погиб его сын и возник ад, разрушивший тело Леи и укравший ее память. Тринадцать лет она молчала при нем, да и теперь говорила очень коротко. Недавно в больничном саду она задала ему тот же вопрос, что и Кьяра минуту назад. Были ли у него другие женщины, пока она отсутствовала? Он сказал ей правду.

«Ты любил эту девушку, Габриэль?»

«Любил, но расстался с ней из-за тебя».

«Зачем, любовь моя? Посмотри на меня. От меня ничего не осталось. Ничего, кроме воспоминаний».

Кьяра погрузилась в молчание. Свет, падающий на ее лицо, из кораллово-красного стал серым. Толстуха появилась в окне напротив и стала быстро снимать белье. Кьяра натянула простыню до горла.

– Зачем ты это?

– Я не хочу, чтобы синьора Лоренцетто видела меня голой.

Габриэль сдернул простыню до прежнего положения и чиркнул углем по ее груди.

– Наверное, мне следует вернуться в Иерусалим, – сказала она. – Если, конечно, ты не собираешься сказать Шамрону, что не можешь взять на себя Спецоперации, так как возвращаешься в Венецию.

– Это соблазнительно, – сказал Габриэль.

– Соблазнительно, но невозможно. Ты лояльный солдат, Габриэль. Ты всегда делаешь то, что тебе говорят. Всегда так было. – Она стерла след угля с груди. – По крайней мере, мне не придется отделывать квартиру.

Габриэль не поднимал глаз, глядя на свой альбом. Кьяра внимательно посмотрела на него и спросила:

– Габриэль, что ты сделал с квартирой?

– К сожалению, мне нужно было место для работы.

– Так что ты просто переставил вещи?

– Знаешь, а я тоже проголодался.

– Габриэль Аллон, там хоть что-то осталось?

– Сегодня тепло, – сказал он. – Сядем на пароходик, съездим в Мурано и поедим рыбы.

## Глава 9


Иерусалим

На другой вечер, в восемь часов, Габриэль вернулся на Наркисс-стрит. Машина Шамрона стояла у тротуара, и Рами, его охранник, дежурил на дорожке у номера 16. В квартире Габриэль обнаружил, что все освещение включено и Шамрон пьет кофе за кухонным столом.

– Как вы вошли?

– В случае, если ты забыл, это ведь была конспиративная квартира Службы. И в административно-хозяйственном отделе есть ключ.

– Все это так, но я летом поменял замки.

– В самом деле?

– По-видимому, мне придется снова их поменять.

– Не трудись.

Габриэль распахнул окно, чтобы выпустить дым из комнаты. На одном из его блюдец лежали, словно отстрелянные гильзы, шесть окурков. Значит, Шамрон уже какое-то время тут сидит.

– Как в Венеции? – спросил Шамрон.

– Венеция прекрасна, но когда вы в следующий раз вломитесь в мою квартиру, пожалуйста, будьте так любезны не курить. – Габриэль взял за краешек блюдце и сбросил окурки в мусорный бак. – Что случилось такого срочного?

– Новое сообщение о саудовце, связанном с нападением на Ватикан.

Габриэль посмотрел на Шамрона:

– И кто же это?

– Ибрахим эль-Банна.

– Клирик-египтянин? Почему-то я не удивлен.

Габриэль сел за стол.

– Два дня назад глава нашей резидентуры в Каире имел тайную встречу с одним из наших главных источников в египетском Мухабарате.[5] Выходит, что профессор Ибрахим эль-Банна был задолго до своей поездки в Ватикан крепко связан с воинствующими активистами. Его старший брат был членом Мусульманского братства и ближайшим сподвижником Ямана аль-Завахири, второго человека в «Аль-Каиде». Племянник отправился в Ирак сражаться с американцами и был убит при осаде Фаллуджи. Пленки с записями проповедей имама, похоже, обязаны слушать египетские воинствующие исламисты.

– Жаль, что наш друг из Мухабарата не сообщил Ватикану правду об эль-Банне. Семьсот человек могли бы остаться в живых… и в куполе собора могло бы не образоваться дыры.

– Египтяне знали и кое-что еще про профессора эль-Банну, – сказал Шамрон. – На протяжении восьмидесятых и девяностых годов, когда в Египте возникла проблема с исламским фундаментализмом, профессор эль-Банна регулярно получал деньги и инструкции от саудовца, выступавшего в качестве чиновника Международной организации помощи мусульманам, одной из главных благотворительных организаций саудовцев. Этот человек называл себя Халилем, но египетской разведке известно его настоящее имя: Ахмед бин-Шафик. Еще более интересно то, чем занимается в настоящее время бин-Шафик.

– Он состоит в ГРД,[6] – сказал Габриэль.

– Точно.

– Что нам о нем известно?

– Четыре года назад бин-Шафик возглавлял тайное подразделение ГРД под кодовым названием «Группа двести пять», отвечавшее за установление и поддержание контактов между Саудовской Аравией и группами воинствующих исламистов по всему Ближнему Востоку. Египет прежде всего интересовала «Группа двести пять» вместе с Афганистаном, конечно.

– Какое значение имеет номер?

– Это придаток к номеру кабинета бин-Шафика в штаб-квартире ГРД.

– А что случилось после этих четырех лет?

– Бин-Шафик и его сотрудники снабжали террористов ХАМАСа и исламского джихада. Информатор-палестинец сообщил нам об операции, а мы рассказали американцам. Американский президент доложил королю и настоял на прикрытии «Группы двести пять». Это было через полгода после событий девятого сентября, и король вынужденно выполнил пожелания президента – к великому огорчению бин-Шафика и других сторонников жесткой линии в королевстве. «Группа двести пять» прекратила свое существование, и бин-Шафика уволили из ГРД.

– Он перешел на другую сторону улицы?

– Ты меня спрашиваешь, стал ли он террористом? Ответ: мы не знаем. А вот то, что воинствующий ислам у него в крови, – известно доподлинно. Его дед был одним из командиров ихвана – исламского движения, созданного Ибн Саудом.

Габриэлю был хорошо известен ихван. Это движение было во многих отношениях прототипом и духовным предшественником современных групп воинствующих исламистов.

– А где еще действовал бин-Шафик, когда руководил «Группой двести пять»?

– В Афганистане, Пакистане, Иордании, Ливане, Алжире. Мы даже подозреваем, что он был и на Западном Берегу.

– Значит, возможно, мы имеем дело с человеком, который контактирует с террористами, начиная с «Аль-Каиды», затем с ХАМАСом и с египетским Мусульманским братством. Если бин-Шафик перешел на другую сторону, то это кошмарный сценарий. Он же идеальный вдохновитель террористов.

– Мы нашли в наших папках еще одну пикантную новость, – сказал Шамрон. – Около двух лет назад мы получили сообщение о саудовце, прочесывающем лагеря в южном Ливане в поисках опытных бойцов. Судя по сообщениям, этот саудовец именовался Халилем.

– Это же имя бин-Шафик использовал и в Каире.

– Мы за этой нитью не последовали. К сожалению, если бы охотились за каждым саудовцем с деньгами, пытающимся создать армию для джихада, мы больше ничем не могли бы заниматься. Как говорится, яснее соображаешь, когда оглядываешься на прошлое.

– Сколько еще нам известно о бин-Шафике?

– Боюсь, очень мало.

– А как насчет фотографии?

Шамрон отрицательно покачал головой.

– Можно предполагать, что он как бы стесняется сниматься.

– Нам необходимо поделиться нашими сведениями, Ари. Итальянцам необходимо знать, что к нападению, возможно, имеют отношение саудовцы. И американцам также.

– Я знаю. – Шамрон произнес это мрачным тоном. Мысль о том, чтобы поделиться тяжело добытыми разведданными, представлялась ему ересью, особенно если ничего не получаешь взамен. – Все сводилось к голубому и белому, – сказал он, имея в виду цвета национального флага Израиля. – Таково было наше мотто. Система наших верований. Мы сами все делали. Мы никого не просили о помощи и не помогали другим в решении их проблем.

– Мир изменился, Ари.

– Возможно, я не подхожу для этого мира. Когда мы боролись с Организацией освобождения Палестины или «Черным сентябрем», это была простая физика Ньютона. Нанеси им удар тут, прижми их там. Следи за ними, слушай их, установи членов их организации, ликвидируй их главарей. А теперь мы боремся с движением – с раковой опухолью, которая пустила метастазы во все органы. Это все равно что пытаться заключить туман в стакан. Старые правила не действуют. Нельзя ограничиться голубым и белым. Правда, я могу сказать тебе одно: для Вашингтона ничего хорошего не будет. У саудовцев там много друзей.

– Все сделают деньги, – сказал Габриэль. – Но американцам необходимо знать правду о своем лучшем друге в арабском мире.

– Они знают правду. Просто не хотят смотреть ей в лицо. Американцы знают, что саудовцы во многих отношениях являются источником исламского терроризма, что саудовцы посеяли семена, полили их нефтедолларами и удобрили ваххабитской ненавистью и пропагандой. Американцы, похоже, могут с этим жить, словно инспирированный саудовцами терроризм – это просто небольшая доплата к каждому бензобаку. Не понимают они того, что терроризм никогда не победить, если не уничтожить его источник – Эр-Рияд и аль-Сауд.

– Тем больше оснований поделиться с ними данными, которые указывают на связь ГРД и аль-Сауда с нападением на Ватикан.

– Я рад, что ты так думаешь, поскольку именно тебя выбрали для поездки в Вашингтон, чтобы сообщить им то, что нам известно.

– Когда я вылетаю?

– Завтра утром.

Шамрон рассеянно посмотрел в окно и во второй раз спросил Габриэля про Венецию.

– Меня туда заманили, – сказал Габриэль, – но я рад, что поехал.

– И кто же тот коварный обольститель?

Улыбка, появившаяся на лице Шамрона, побудила Габриэля подумать, не приложил ли и он к этому руку.

– Она приедет сюда?

– Мы провели вместе всего один день, – сказал Габриэль. – Не могли ничего спланировать.

– Не думаю, что этому поверю, – осторожно произнес Шамрон. – Конечно же, ты не предполагаешь возвращаться в Венецию. Ты что же, забыл, что обещал взять на себя руководство Спецоперациями?

– Нет, не забыл.

– Кстати, твое назначение станет официальным, после того как ты вернешься из Вашингтона.

– Я уже считаю часы.

Шамрон окинул взглядом комнату.

– А ты признался Кьяре, что избавился от всей ее мебели?

– Она знает, что я произвел некоторые изменения в квартире для устройства студии.

– Она не обрадуется, – сказал Шамрон. – Я готов отдать что угодно, чтоб увидеть лицо Кьяры, когда она впервые войдет сюда.

Шамрон пробыл еще час, расспрашивая Габриэля о нападении на Ватикан. В четверть десятого Габриэль проводил его к машине, затем постоял на улице, пока огни не исчезли за углом, затем вернулся наверх и навел порядок на кухне. Он уже выключил свет и прошел в спальню. И тут дом содрогнулся от грохота. Подобно всем израильтянам, он научился определять количество жертв по числу сирен: чем больше сирен, тем больше карет «скорой помощи»; чем больше карет «скорой помощи», тем больше погибших и раненых. Он услышал вой сирены, затем другой, третьей. Он включил телевизор и стал ждать сообщений, но прошло пятнадцать минут после взрыва, а по-прежнему ни слова. С досады он взял телефонную трубку и набрал номер машины Шамрона. Ответа не было.

Часть вторая

Дочь доктора Гэчета

## Глава 10


«Айн-керем», Иерусалим

Жизнь Джилы Шамрон состояла сплошь из напряженных бдений. Она пережила миссии с секретными заданиями в опасные страны, войны и террор, кризисы и заседания кабинета министров по вопросам безопасности, которые, казалось, никогда не заканчивались раньше полуночи. Она всегда боялась, как бы какой-то враг Шамрона не вылез однажды из его прошлого и не решил отомстить. Она всегда знала, что настанет день, когда Ари заставит ее ждать одного-единственного слова, будет он жить или нет.

Габриэль нашел ее в приемной при отделении интенсивной терапии Медицинского центра «Хадасса». Знаменитая куртка Шамрона, которую он носил, когда летал на бомбардировщике, лежала у нее на коленях, и она рассеянно выщипывала дырку на правой стороне груди, которую Шамрон так и не удосужился залатать. Печальный взгляд Джилы и непокорная копна седых волос всегда напоминали Габриэлю Голду Мейр. Глядя на Джилу, он всегда вспоминал тот день, когда Голда втайне прикрепила к его груди медаль и со слезами на глазах поблагодарила за то, что он отомстил за одиннадцать израильтян, убитых в Мюнхене.

– Что произошло, Габриэль? Как они подобрались к Ари в самом центре Иерусалима?

– По всей вероятности, за ним следили. Когда сегодня вечером мы расстались, он сказал, что вернется в офис премьер-министра, чтобы немного поработать. – Габриэль сел рядом с Джилой и взял ее за руку. – Они добрались до него у сигнальных огней на перекрестке Кинг- и Джордж-стрит.

– Смертник с бомбой?

– Мы полагаем, там было двое мужчин. Они ехали в фургоне под видом haredi[7] евреев. Бомба была необычно большая.

Джила подняла глаза на телевизор, установленный высоко на стене.

– Я могу судить об этом по картинкам. Просто удивительно, что кто-то вообще выжил.

– Свидетель видел, как машина Ари внезапно рванула с места за секунду до того, как произошел взрыв. Рами или водитель, должно быть, что-то заподозрили. Броня выдержала силу взрыва, но машину подбросило в воздух. Кажется, она по крайней мере дважды перевернулась.

– Кто же это сделал? ХАМАС? «Исламский джихад»? Бригады мучеников Аль-Акса?

– Братство Аллаха приписало себе этот взрыв.

– Те же, кто орудовал в Ватикане?

– Да, Джила.

– Вы им верите?

– Об этом еще рано говорить, – сказал Габриэль. – Что сообщил вам доктор?

– Ари будут оперировать по крайней мере еще три часа. Они сказали, что мы сможем увидеть его, когда он придет в себя, но только на одну-две минуты. Меня предупредили, что он будет плохо выглядеть. – Джила с минуту внимательно смотрела на Габриэля, потом снова подняла глаза на телевизор. – Вы опасаетесь, что он не выживет, верно, Габриэль?

– Конечно, опасаюсь.

– Не волнуйтесь, – сказала Джила. – Шамрон несокрушим. Шамрон вечен.

– А что вам сказали, как он пострадал?

Она сдержанно перечислила его ранения. Перечень пораженных органов, травма головы и переломы костей дали понять Габриэлю, что за выживание Шамрона нельзя ручаться.

– Ари оказался в наилучшем состоянии из троих, – продолжала Джила. – Судя по всему, Рами и водитель пострадали куда больше. Бедный Рами. Он столько лет охранял Ари. А теперь вот случилось такое.

– А где Ионатан?

– Он сегодня ночью дежурил на севере. Сейчас едет сюда.

Единственный сын Шамрона был полковником израильских сил обороны. Ронита, его своенравная дочь, перебралась в Новую Зеландию, чтобы уехать от властного отца. Она жила там на птицеводческой ферме с иноверцем и уже несколько лет не общалась с Шамроном.

– Ронита тоже приезжает, – сказала Джила. – Кто знает? Может, из всего этого и выйдет что-то хорошее. Он очень тяжело переживал отсутствие дочери. Винит он в этом себя, как и должно. Ари очень требователен к своим детям. Впрочем, вы это знаете, Габриэль, верно?

Джила с минуту смотрела в глаза Габриэлю, потом вдруг отвела взгляд. Многие годы она считала его своего рода административным работником, хорошо разбиравшимся в искусстве и проводившим немало времени в Европе. Как и вся страна, она узнала о подлинном характере его работы из газет. И с тех пор как с него была сброшена маска, ее отношение к нему изменилось. Она тихо держалась при нем, старалась никогда не огорчать и не в состоянии была долго смотреть ему в глаза. Габриэль видел подобное к себе отношение и раньше, когда был ребенком и кто-то приходил в дом Аллона. Смерть оставила свой след на лице Габриэля подобно тому, как Биркенау пометил лицо его матери. Джила не могла долго смотреть ему в глаза, боясь того, что она может там увидеть.

– Ари нехорошо себя чувствовал и до этого. Он это, конечно, скрывал… даже от премьер-министра.

Габриэля это не удивило. Он знал, что Шамрон уже многие годы тайно борется с разными хворями. Здоровье старика, как и почти все остальные аспекты его жизни, тщательно хранилось в тайне.

– Это печень?

Джила отрицательно покачала головой.

– Вернулся рак.

– Я считал, что все вырезали.

– Так считал и Ари. И это не все. Его легкие в ужасном состоянии из-за сигарет. Скажите ему, чтобы он не курил так много.

– Он никогда меня не слушает.

– Вы единственный, кого он слушает. Он любит вас как сына, Габриэль. Иногда мне кажется, что даже больше, чем Ионатана.

– Не говорите глупостей, Джила.

– Счастливее всего он бывает, когда вы сидите вместе на террасе в Тибериасе.

– Обычно мы с ним там спорим.

– Он любит спорить с вами, Габриэль.

– Я пришел к такому заключению.

По телевизору показывали министров и глав безопасности, прибывавших в кабинет премьер-министра на экстренное заседание. В обычных обстоятельствах среди них был бы и Шамрон. Габриэль взглянул на Джилу. Она теребила порванную кожу на куртке Шамрона.

– Это Ари, верно? – спросила она. – Это Ари втянул вас в эту жизнь… после Мюнхена.

Габриэль, глядя на огни «скорой помощи», мелькавшие на экране телевизора, не задумываясь кивнул.

– Вы были в армии?

– К тому времени уже нет. Я учился в Академии искусств Безалель. Ари приехал ко мне через несколько дней после того, как были убиты заложники. Тогда никто еще об этом не знал, но Голда отдала приказ убить всех, кто к этому причастен.

– Почему он выбрал именно вас?

– Я говорил на нескольких языках, и он обнаружил в моих армейских документах качества, которые, по его мнению, делали меня подходящим человеком для выполнения того, что он задумал.

– Перебить их вблизи, глядя в лицо. Ведь так он этого хотел, да?

– Да, Джила.

– Скольких?

– Джила.

– Скольких, Габриэль?

– Шестерых, – сказал он. – Я убил шестерых из них.

Она коснулась седины на его висках.

– Но вы ведь были совсем мальчиком.

– Это легче делать, когда ты мальчишка. Труднее, когда становишься старше.

– Так или иначе, вы это совершили. И вы были тем, кого послали убить Абу Джихада, так ведь? Вы вошли в его виллу в Тунисе и убили на глазах у жены и детей. И они отомстили – не стране, а вам. Подложили бомбу под вашу машину в Вене.

Она сильнее дернула за порванную кожу на куртке Шамрона. Габриэль взял ее руку.

– Не надо, Джила. Это было давно.

– Я помню, как нам позвонили. Ари сказал мне, что в Вене под дипломатической машиной взорвали бомбу. Я помню, что пошла на кухню приготовить ему кофе, а когда вернулась в спальню, обнаружила его в слезах. Он сказал: «Это я виноват. Я убил его жену и ребенка». Это был единственный случай, когда я увидела его плачущим. Я не видела его потом целую неделю. Когда он наконец пришел домой, я спросила его, что произошло. Он, конечно, мне не ответил. К тому времени он уже овладел собой. Но я знаю: это грызло его все годы. Он винил себя за то, что произошло.

– Он не должен был этого делать, – сказал Габриэль.

– Вам ведь даже не разрешили как следует оплакать их, верно? Правительство объявило на весь мир, что жена и ребенок израильского дипломата погибли. Вы втихую похоронили сына на Оливковой горе – там были только вы, Ари и раввин – и спрятали жену в Англии под чужим именем. Но Халед нашел ее. Похитил вашу жену и заманил вас на Лионский вокзал. – Слеза скатилась по щеке Джилы. Габриэль смахнул ее и обнаружил, что ее сморщенная кожа по-прежнему нежна как бархат. – И все из-за того, что мой муж однажды давным-давно явился к вам. Ваша жизнь могла бы сложиться совсем иначе… Вы могли бы стать большим художником. А вместо этого стали убийцей. Почему вы не ожесточились, Габриэль? Почему вы не ненавидите Ари, как его дети?

– Мой жизненный путь был намечен в тот день, когда немцы выбрали незаметного австрийского капрала своим канцлером. Ари оказался командиром ночной стражи.

– Вы такой фаталист?

– Поверьте, Джила, был период в моей жизни, когда я не мог видеть Ари. Но со временем я понял, что куда больше похож на него, чем я сознавал.

– Может быть, именно это он увидел в ваших военных документах.

На лице Габриэля мелькнула улыбка.

– Возможно.

Джила снова провела пальцем по разодранной куртке Шамрона.

– Вы знаете, как это случилось?

– Это одна из великих тайн нашей Конторы, – сказал Габриэль. – Ходят самые дикие предположения о том, как это произошло, но Шамрон всегда отказывался сказать нам правду.

– Это произошло в тот вечер, когда бомбили Вену. Ари спешил попасть на бульвар Царя Саула. Когда он залезал в машину, куртка зацепилась за дверцу и порвалась. – Она провела пальцем по разорванному месту. – Я много раз пыталась это починить, но он не позволял. «Это память о Лее и Дани», – говорил он. И все эти годы носил рваную куртку из-за того, что случилось с вашей женой и сыном.

Зазвонил телефон. Габриэль поднес трубку к уху и какое-то время молча слушал.

– Сейчас буду, сэр, – сказал он и положил трубку на рычаг. – Это был премьер-министр. Он хочет видеть меня немедленно. Я вернусь сюда, как только освобожусь.

– Не беспокойтесь, Габриэль. Ионатан скоро приедет.

– Я вернусь, Джила.

Он произнес это с нажимом. Как бы извиняясь, поцеловал ее в щеку и уже направился к двери, но Джила остановила его, схватив за локоть.

– Возьмите это, – сказала она, протягивая ему куртку Шамрона. – Ему было бы приятно, что она была у вас.

– Не говорите так, словно он не выберется.

– Берите куртку и идите. – Она горестно улыбнулась ему. – Нельзя заставлять ждать премьер-министра.

Габриэль вышел в коридор и заспешил к лифтам. «Нельзя заставлять ждать премьер-министра». Так всегда говорила Джила Шамрону, когда он расставался с ней.


У дома ждала машина и взвод охраны. У них ушло всего пять минут, чтобы добраться до кабинета премьер-министра на Каплан-стрит, 3. Охранники провели Габриэля в здание по подземному ходу и проводили в большой, неожиданно просто обставленный кабинет на верхнем этаже. В комнате царил полумрак, премьер-министр сидел за столом в лужице света и казался совсем маленьким под большим портретом лидера сионистов Теодора Херцля, висевшим на стене за его спиной. Габриэль больше года не видел премьер-министра. За это время серебристые волосы его побелели, а карие глаза стали слезиться как у старика. Заседание кабинета министров по вопросам безопасности только что закончилось, и у премьер-министра не было никого, кроме Амоса Шаррета, нового генерального директора Конторы, напряженно сидевшего в кожаном кресле. Габриэль впервые обменялся с ним рукопожатием.

– Приятно наконец познакомиться с вами, – сказал Амос. – Хотелось бы, чтоб это было при других обстоятельствах.

Габриэль сел.

– На вас куртка Шамрона, – заметил премьер-министр.

– Джила настояла, чтобы я ее взял.

– Она вам идет. – Премьер-министр слабо улыбнулся. – А знаете, вы даже начинаете походить на него.

– Это следует воспринять как комплимент?

– Он был очень хорош собой в молодости.

– Он никогда не был молодым, господин премьер-министр.

– Никто из нас не был. Мы все состарились раньше времени. Мы отдали свою молодость на создание этой страны. Шамрон ни одного дня не отдыхал с тысяча девятьсот сорок седьмого года. И чтоб такой конец? – Премьер-министр покачал головой. – Нет, он будет жить. Поверьте мне, Габриэль, я знал его дольше, чем вы.

– Шамрон вечен. Так говорит Джила.

– Возможно, не вечен, но, уж во всяком случае, не умрет от действий кучки террористов. – Премьер-министр, насупившись, посмотрел на часы.

– Вы хотели что-то обсудить со мной, сэр?

– Ваше назначение начальником Спецопераций.

– Я согласился занять этот пост, сэр.

– Мне это известно, но, возможно, сейчас не лучшее для вас время возглавлять отдел.

– Могу я спросить почему?

– Потому что все ваше внимание должно быть сосредоточено на том, чтобы выследить и наказать тех, кто нанес этот удар по Шамрону.

Премьер-министр неожиданно умолк, словно давая Габриэлю возможность выдвинуть возражение. Габриэль сидел неподвижно, глядя вниз, на свои руки.

– Вы удивляете меня, – сказал премьер-министр.

– Чем же?

– Я опасался, что вы предложите мне поискать кого-нибудь другого.

– От предложения премьер-министра не отказываются, сэр.

– Но конечно же, дело не только в этом.

– Я находился в Риме, когда террористы напали на Ватикан, и это я посадил сегодня вечером Шамрона в машину. И слышал, как взорвалась бомба. – Он помолчал. – Эту сеть – кто бы они ни были и каковы бы ни были их цели – необходимо вывести из строя… и как можно быстрее.

– Вы говорите так, точно жаждете отомстить.

Габриэль поднял глаза от своих рук.

– Хочу, господин премьер-министр. Возможно, в данных обстоятельствах я не гожусь для такого задания.

– На самом деле в данных обстоятельствах вы именно тот человек, какой нужен.

Это произнес Амос. Габриэль повернулся и впервые внимательно посмотрел на него. Это был невысокий широкоплечий мужчина, похожий на квадрат, с монашеской челкой темных волос и густыми бровями. Он по-прежнему имел чин генерала военной разведки, но был в светло-сером костюме. Его искренность была неожиданной и освежающей. Лев был как дантист – вечно проверял и выискивал слабые места и разложение; Амос же был подобен крепкому молотку. Габриэлю придется следить за каждым своим шагом, чтобы молоток не обрушился ему на голову.

– Лишь будьте уверены, что ваш гнев не затмевает ваших суждений, – добавил Амос.

– До сих пор такого никогда не было, – сказал Габриэль, выдерживая взгляд черных глаз Амоса.

Амос улыбнулся ему невеселой улыбкой, как бы говоря: «Во время моей вахты никакой стрельбы на французских вокзалах ни при каких обстоятельствах». Премьер-министр нагнулся и оперся на локти.

– Вы считаете, что за этим стоят саудовцы?

– У нас есть свидетельства того, что саудовцы связаны с Братством Аллаха, – рассудительно заметил Габриэль, – но нам нужно добыть побольше данных, прежде чем начать искать конкретно.

– Например, Ахмеда бин-Шафика.

– Да, господин премьер-министр.

– А если это он?

– Я считаю, что мы имеем дело с сетью, а не с движением. С сетью, питаемой саудовскими деньгами. Если мы отрубим голову, сеть умрет. Но это будет нелегко, господин премьер-министр. Мы очень мало о нем знаем. Даже не знаем, как он на самом деле выглядит. А кроме того, это будет политически сложно из-за американцев.

– Это вовсе не сложно. Ахмед бин-Шафик пытался убить моего ближайшего советника. И потому Ахмед бин-Шафик должен умереть.

– А что, если он действует по указанию принца Набиля или кого-либо из членов королевской семьи – семьи, исторически и экономически тесно связанной с важнейшим нашим союзником?

– Это мы достаточно быстро выясним.

Премьер-министр бросил искоса взгляд на Амоса.

– Адриан Картер из ЦРУ хотел бы переговорить с вами, – сказал Амос.

– Я вроде бы должен завтра вылететь в Вашингтон, чтобы сообщить ему все, что нам известно о нападении на Ватикан.

– Картер просил изменить место встречи.

– Где он хочет встретиться?

– В Лондоне.

– Почему в Лондоне?

– Так предложил Картер, – сказал Амос. – Он хочет, чтобы это было в удобном нейтральном месте.

– С каких это пор конспиративная квартира ЦРУ в Лондоне стала нейтральным местом? – Габриэль посмотрел сначала на премьер-министра, потом на Амоса. – Я не хочу уезжать из Иерусалима… пока мы не будем знать, что Шамрон выживет.

– Картер говорит, что это срочно, – настаивал Амос. – Он хочет видеть вас завтра вечером.

– В таком случае пошлите кого-нибудь другого.

– Это невозможно, – отрезал премьер-министр. – Приглашены только вы.

## Глава 11


Лондон

– Как там старик? – спросил Адриан Картер.

Они шли рядом по Итон-плейс под зонтом Картера, прикрываясь от мелкого вечернего дождя. Они встретились пять минут назад как бы случайно на Белгрейв-сквер. Картер был в макинтоше и с газетой «Индепендент» в руке. Он был крайне ортодоксален в соблюдении законов профессии. Остряки в Лэнгли утверждали, что Адриан Картер делает мелом заметки на столбике кровати, когда собирается заняться любовью со своей женой.

– По-прежнему без сознания, – ответил Габриэль, – но он продержался ночь и кровотечение прекратилось.

– Выживет?

– Вчера вечером я бы сказал «нет».

– А сейчас?

– Сейчас меня больше беспокоит, в каком состоянии он окажется, когда выберется. Если у него окажется поврежденным мозг или тело перестанет слушаться… – У Габриэля сел голос. – В жизни Шамрона существует лишь одно – работа. Если он не сможет работать, будет глубоко несчастен… как и все вокруг него.

– Ну а какие еще новости? – Картер бросил взгляд на дверь дома номер 24 в георгианском стиле. – Квартира находится здесь. Давайте еще раз обойдем квартал, хорошо? Я люблю делать все по правилам.

– Вы разве не слышали, Адриан? Советский Союз распался несколько лет назад. КГБ больше не существует. Вы и русские теперь друзья.

– Осторожность никогда не помешает, Габриэль.

– Разве ваши охранники не установили маршрут наблюдения?

– У меня нет охранников, Габриэль.

– Эта конспиративная квартира принадлежит управлению?

– Не совсем, – сказал Картер. – Она принадлежит одному другу.

– Другу управления?

– Собственно, другу президента.

Картер слегка дернул Габриэля за рукав и повел по темной улице. Они медленно обошли Итон-сквер, где было тихо – лишь с Кингс-роуд доносился грохот вечернего транспорта. Картер шагал тяжело, словно направлялся на встречу, которой хотел бы избежать. А Габриэлю не давала покоя одна-единственная мысль: почему замдиректора по операциям Центрального разведывательного управления хочет разговаривать с ним в таком месте, где его собственное правительство не может его услышать?

Они пошли назад, на Итон-плейс. На этот раз Картер повел Габриэля вниз по ступенькам, ко входу в подвал. Картер стал вставлять ключ в замок, а Габриэль тихонько приподнял крышку контейнера для мусора и убедился, что там пусто. Картер открыл дверь, и они вошли внутрь, в своего рода кухню, какую в брошюре, рекламирующей недвижимость, именуют «для гурманов». Кухонные столы были выложены гранитными плитами и приятно освещены галогенными лампами, скрытыми под шкафчиками. Пол был выстлан иерусалимским известняком, который так нравится английским и американским снобам, жаждущим показать свою связь со Средиземноморьем. Картер подошел к стальному стеллажу и наполнил электрический чайник водой, не потрудившись спросить Габриэля, не хочет ли он чего-нибудь покрепче. Он знал, что гость лишь иногда выпивает бокал вина и никогда не смешивает алкоголь с делом – разве что для прикрытия.

– Это двухэтажная квартира, – сказал Картер. – Гостиная наверху. Поднимитесь туда и устраивайтесь как дома.

– Разрешаете мне оглядеться, Адриан?

Картер в этот момент с озадаченным видом хлопал дверцами шкафчика. Габриэль подошел к кладовке, нашел там коробку чая «Эрл Грей» и, перебросив ее Картеру, отправился наверх. Гостиная была достаточно уютно обставлена, но в ней не чувствовалось ничьего присутствия, как это обычно и бывает во временном жилище. Габриэлю подумалось, что никто тут никогда не любил, или не ссорился, или не страдал. Он взял со столика фотографию в рамке, на которой был изображен грубовато-простодушный процветающий американец с тремя откормленными детьми и женой, явно не раз побывавшей в руках пластического хирурга. На двух других фотографиях американец стоял по стойке «смирно» рядом с президентом. Обе были подписаны: «Биллу в знак благодарности».

Через минуту в комнате появился Картер с чаем. У Картера были редкие кудрявые волосы и густые усы, какие в свое время носили преподаватели американских колледжей. В манере поведения мало проявлялось то, что он был одним из самых могущественных членов вашингтонского разведывательного сообщества или что до своего восхождения в разряженную атмосферу седьмого этажа в Лэнгли он имел высочайшую репутацию оперативника. Природная склонность Картера скорее слушать, чем говорить, привела к тому, что многие считали его своего рода психиатром. Адриан Картер представлялся многим человеком, способным терпеливо выслушивать житейские жалобы и признания или этаким диккенсовским персонажем, корпящим над толстыми книгами, полными длинных латинских слов. Картера явно недооценивали, это было ему на руку.

– Кто стоит за этим, Адриан? – спросил Габриэль.

– Это вы мне скажите, Габриэль. – Картер поставил поднос с чаем на стол и снял плащ, словно устав от путешествий. – Это ваша область.

– Это наша общая область, но что-то говорит мне, что это ваша проблема. Иначе вы не были бы здесь, в Лондоне, – Габриэль обвел взглядом комнату, – в чужой конспиративной квартире, где нет микрофонов и нет подмоги из местной резидентуры.

– А вы мало что упускаете из виду, верно? Сделайте мне приятное, Габриэль. Скажите его имя.

– Он бывший агент ГРД по имени Ахмед бин-Шафик.

– Браво, Габриэль. Отлично сработано. – Картер бросил пальто на спинку стула. – В самом деле отлично.

Картер приподнял крышку с чайника, понюхал и решил, что чаю надо еще настояться.

– Как вы это узнали?

– Мы не узнали, – сказал Габриэль. – Догадались на основе нескольких обрывочных сведений.

– Каких именно?

И Габриэль рассказал Картеру все, что ему было известно: взрыв, ликвидировавший профессора Али Массуди; фотографии наблюдения и информация о счете в цюрихском банке, обнаруженные в компьютере Массуди; связь между Ибрахимом эль-Банной и саудовским агентом, именовавшим себя Халилем; отчеты саудовца под тем же именем, объезжавшего лагеря беженцев в южном Ливане с целью набора добровольцев. А Картер все это время занимался чаем. Он налил первую чашку и протянул ее Габриэлю. Чай для него самого требовал более тщательной подготовки: старательно отмеренной порции молока, затем чая, затем сахара. Люди, ведущие допрос, называли такое явное выгадывание времени деятельностью по отсрочке. Картер курил трубку. Габриэль опасался, что он скоро закурит.

– А вы? – спросил Габриэль. – Когда вы узнали, что это бин-Шафик?

Картер извлек из сахарницы щипцами второй кусок сахара, некоторое время подумал, добавлять его в чашку или нет, затем бесцеремонно бросил назад в сахарницу.

– Пожалуй, я знал это в тот день, когда мы попросили его величество прикрыть «Группу двести пять», – сказал он. – А может быть, это было в тот день, когда бин-Шафик словно провалился сквозь землю. Видите ли, Габриэль, в этом деле я познал то, что каждое наше действие непременно вызывает обратную реакцию. Мы прогнали русского медведя из Афганистана, и этот процесс породил гидру. Мы разгромили штаб-квартиру «Аль-Каиды», и теперь ее отделения сами обделывают дела. Мы прикрыли лавочку бин-Шафика в правительственной разведке, и теперь бин-Шафик, похоже, открыл частную практику.

– Почему?

– Вы спрашиваете, что побудило его перейти черту? – Картер пожал плечами и с мрачным видом помешал ложкой чай. – Для этого не требовалось многого. Ахмед бин-Шафик – истинный последователь ваххабизма.

– Внук воина Икхвана, – произнес Габриэль, вызвав восторженный кивок Картера.

– Можно спорить, почему саудовцы поддерживают терроризм, – сказал Картер. – Можно провести ученые дебаты на тему о том, действительно ли они поддерживают те цели, которые преследуют вооружаемые и финансируемые ими убийцы, или же они ведут умную и циничную политику, контролируя окружающий мир и тем самым обеспечивая себе выживание. Но подобного рода дебаты о человеке, которого Генеральный разведывательный департамент избрал для проведения такой политики, могут не состояться. Ахмед бин-Шафик – человек верующий. Ахмед бин-Шафик ненавидит Соединенные Штаты, Запад и христианство, и он был бы куда счастливее, если бы вашей страны больше не было. Поэтому-то мы и настаивали, чтобы его величество прикрыл свою лавочку террора.

– Значит, когда вы заставили короля закрыть «Группу двести пять», бин-Шафик сорвался с цепи? Он решил использовать все заведенные им за эти годы контакты и запустить свою собственную волну террора? Наверняка тут что-то большее, Адриан.

– Боюсь, мы, возможно, сами немного подтолкнули его, – сказал Картер. – Мы оккупировали Ирак вопреки желаниям королевства и его обитателей. Мы захватили членов «Аль-Каиды» и посадили их в тайные тюрьмы, где им и место. Это не нравится мусульманскому миру и подбрасывает горючее в костры джихада. Саудовцы видят в вашем разделительном ограждении то, чем оно и является, – односторонне установленную окончательную границу, и они совсем этому не рады.

– Возможно, это явится для вас шоком, Адриан, но нам плевать, что думают о нашем разделительном ограждении саудовцы. Если бы они не влили миллионы в сундуки ХАМАСа и «Исламского джихада», нам бы не понадобилось это ограждение.

– Возвращаемся к моему первоначальному утверждению, – сказал Картер и отхлебнул чаю. – Исламский мир кипит от гнева, и Ахмед бин-Шафик, истинно верящий ваххабит, выступил вперед и развернул флаг джихада против неверных. Он использовал свои контакты той поры, когда существовала «Группа двести пять», для создания новой сети. Он делает то, что бен Ладен уже не способен делать, а именно: планирует и проводит широкомасштабные террористические спектакли вроде нападения на Ватикан. Сеть у него небольшая, высокопрофессиональная и, как он уже доказал, крайне смертоносная.

– И она куплена и оплачена саудовскими деньгами.

– Безусловно, – сказал Картер.

– Насколько высоки его контакты, Адриан?

– Очень высоки. Чертовски близки к самому верху.

– Откуда он управляет? Кто оплачивает его счета? Откуда поступают деньги?

– Из эр-риядского «ААБ-холдинга» в Женеве и его пунктов в разных местах, – решительно произнес Картер. – Ахмед бин-Шафик – одно из наиболее успешных капиталовложений «ААБ». Можно вам освежить чай?


В их беседе наступил еще один перерыв – на этот раз Картер пытался понять, как зажечь газ в камине. Какое-то время он озадаченно стоял у камина, а потом, бросив взгляд на Габриэля, попросил помочь. Габриэль нашел ключ на каминной доске, с помощью его пустил газ и поднес к нему длинную спичку.

– Сколько лет вы даете им, Габриэль? Сколько времени пройдет, прежде чем Саудовская династия падет и на ее месте появится Исламская республика Аравия? Лет пять? Десять? Или, скорее, что-то ближе к двадцати? Мы, правда, никогда не умели делать такие предсказания. Мы считали, что Советская империя продержится всегда.

– И мы считали, что ХАМАС никогда не победит на выборах.

Картер невесело усмехнулся.

– Наши лучшие умы дают им самое большее семь лет. Его величество готов эти семь лет вести игру по старым правилам: обеспечивать нас дешевой нефтью и псевдодружбой и одновременно лицемерно выражать преданность силам ислама и подкупать их, с тем чтобы они не нападали на него. А когда наступит конец, он сбежит в свои дворцы на Ривьере и проживет остаток дней в невероятной роскоши – будем надеяться, с головой на плечах. – Картер поднес ладони к огню. – Совсем не греет.

– Поленья здесь из керамики. Дайте им минутку разогреться.

Картер, казалось, не поверил. А Габриэль подошел к окну и посмотрел на улицу – в этот момент мимо медленно проехала машина и исчезла за соседним углом. Картер, плюнув на огонь, вернулся на свое место.

– Кроме того, кое-кто из королевской семьи готов вести игру по другим правилам. Назовем их истинно верующими. Они считают, что аль-Сауд может выжить, лишь возобновив соглашение, которое они заключили с Мухаммедом Абдул Ваххабом два столетия назад. Но в этом новом соглашении должны быть учтены новые обстоятельства. Чудовище, которое аль-Сауд создал двести лет назад, теперь держит все карты в своих руках, и истинно верующие готовы дать чудовищу то, чего оно хочет: крови неверных, бесконечного джихада. Некоторые из этих истинно верующих хотят идти еще дальше. Изгнать всех неверных с полуострова. Эмбарго на продажу нефти Америке и любой другой стране, которая ведет дела с вашей страной. Они считают, что на нефть нельзя больше смотреть просто как на бездонный омут жидких денег, которые из терминалов Рас-Тануры текут на счета аль-Сауда в цюрихском банке. Они хотят превратить это в орудие – орудие, с помощью которого можно парализовать американскую экономику и превратить ваххабитов в хозяев планеты, как намеревался это сделать Аллах, устроив море нефти под песками аль-Хассы. И некоторые из этих истинно верующих вроде председателя и исполнительного директора эр-риядского «ААБ-холдинга» в Женеве и других местах жаждут сами пролить немного крови неверных.

– Вы имеете в виду Абдулу Азиза аль-Бакари?

– Совершенно верно, – сказал Картер. – Много знаете о нем?

– По последним подсчетам, он был вроде бы пятнадцатым из самых богатых людей в мире с личным капиталом около десяти миллиардов долларов.

– Миллиард-два прибавить или убавить.

– Он президент, исполнительный директор и хозяин «ААБ-холдинга». «А» обозначает «Абдула», «А» – «Азиз» и «Б» – «аль-Бакари». «ААБ» принадлежат банки и инвестиционные компании. «ААБ» занимается мореходством и сталью. «ААБ» рубит леса Амазонки и опустошает недра Анд в Перу и Боливии. «ААБ» имеет химическую компанию в Бельгии и фармацевтическую – в Голландии. Отделение «ААБ», занимающееся недвижимостью и строительством, – одно из самых крупных в мире. У Абдулы Азиза аль-Бакари больше отелей в мире, чем у кого угодно.

Картер продолжил перечень Габриэля:

– В Эр-Рияде у него дворец, который он редко посещает, и две бывших жены, которых он не видит никогда. У него есть особняк на острове Ситэ в Париже, королевская загородная резиденция, дом в районе Мейфэр в Лондоне, виллы с видом на океан в Сен-Тропезе, Марбелле и Мауи, коттеджи для лыжного спорта в Церматте и Аспене, квартира на Парк-авеню в Нью-Йорке, недавно оцененная в сорок миллионов долларов, и большой участок возле реки Потомак, мимо которого я проезжаю каждый день по пути на работу.

Картер, казалось, считал особняк на Потомаке самым тяжким из прегрешений аль-Бакари. Отец Картера был епископальным священником из Нью-Гэмпшира, и в этом внешне ничем не примечательном человеке билось сердце пуританина.

– Аль-Бакари и его окружение путешествуют по свету в позолоченном четыреста сорок седьмом, – продолжал он. – Дважды в год – в феврале и в августе – «ААБ» проводит свои операции на море, когда аль-Бакари и его окружение открывают свою лавочку на борту «Александры», его трехсотфутовой яхты. Я что-нибудь забыл сказать?

– Друзья зовут его Зизи, – подсказал Габриэль. – Он обладает одной из крупнейших в мире коллекций французских импрессионистов, и мы уже многие годы твердим вам, что он по уши погряз в финансировании терроризма, особенно против нас.

– Я этого не знал.

– Не знали чего?

– Что Зизи – коллекционер.

– И притом крайне агрессивный.

– Имели удовольствие встречаться с ним?

– Боюсь, мы с Зизи стоим в разных концах нашей профессии. – Габриэль насупился. – Так какая существует связь между Зизи аль-Бакари и Ахмедом бин-Шафиком?

Картер задумчиво подул на чай – это явно указывало на то, что он был не готов ответить на вопрос Габриэля.

– Любопытный человек этот аль-Бакари. Вы знали, что его отец был личным банкиром Ибн Сауда? Как вы могли догадываться, папа аль-Бакари хорошо нажился – во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы оставить своему сыну десять миллионов долларов для открытия собственной компании. Но это был сущий пустяк по сравнению со средствами для проведения проектов, которые он стал получать от аль-Сауда, когда дело стало разворачиваться. Сто миллионов, если верить фабрике слухов. «ААБ» по-прежнему любимое место сброса денег саудовской королевской фамилией, что является одной из причин заинтересованности Зизи в выживании Дома Саудов.

У Габриэля упало сердце, когда Картер потянулся за кисетом с табаком.

– Он один из самых богатых в мире людей, – сказал Картер, – и один из самых в мире щедрых. Он по всей Европе понастроил мечетей и исламских центров. Он финансировал проекты строительства в дельте Нила и оказания помощи голодающим в Судане. Он пожертвовал миллионы палестинским беженцам и миллионы на проекты застройки Западного Берега и Газы.

– И более тридцати миллионов долларов на этот саудовский телемарафон по сбору средств для террористов-смертников, – добавил Габриэль. – Зизи был крупнейшим индивидуальным донором. А теперь ответьте на мой вопрос, Адриан.

– Какой вопрос?

– Как связаны Зизи и бин-Шафик?

– Вы быстро все постигаете, Габриэль. Скажите это вы мне.

– Зизи, безусловно, субсидирует сеть бин-Шафика.

– Безусловно, – согласился Картер.

– Но бин-Шафик – саудовец. Он не может получать деньги откуда угодно. У Зизи есть что-то более ценное, чем деньги. Инфраструктура, разбросанная по всему миру, с помощью которой бин-Шафик может передвигать людей и материальную часть. И у Зизи есть отличное место, где можно прятать такого руководителя, как бин-Шафик.

– Эр-риядский «ААБ-холдинг» в Женеве и разных местах.


Между ними, словно опустился занавес, воцарилось молчание, пока Картер вяло набивал свою трубку. Габриэль стоял у окна, глядя на улицу. Ему не хотелось отходить отсюда, так как табак Картера, когда к нему подносили спичку, издавал запах горящего сена и мокрой псины. Однако Габриэль понимал, что их разговор перешел тот рубеж, когда его можно вести при наличии небезопасного окна. Он нехотя опустился в кресло напротив Картера, и они молча уставились друг на друга. Картер задумчиво попыхивал трубкой, а Габриэль лениво отводил рукой дым от глаз.

– Насколько вы в этом уверены?

– Очень.

– Как вы это узнали?

– Благодаря источникам и методике, – машинально ответил Картер. – Источникам и методике.

– Как вы это узнали, Адриан?

– Потому что мы слушаем его, – сказал Картер. – Управление национальной безопасности – замечательная штука. У нас также есть источники среди умеренного крыла Дома Сауда и ГРД, готовые информировать нас. Ахмед бин-Шафик живет на Западе под вымышленным именем на широкую ногу. Он пристроен где-то в финансовой империи Зизи, и они регулярно общаются. В этом мы уверены.

Рядом с чайным подносом Картера лежала бумажная папка. В ней была всего одна фотография, которую Картер и передал Габриэлю. На ней был запечатлен мужчина в шерстяном пальто и котелке, стоящий у чугунной калитки. Лицо было снято в профиль слева и словно подернуто дымкой. Судя по качеству снимка, он был сделан с большого расстояния.

– Это он?

– Мы думаем, что да, – ответил Картер.

– Где он был снят?

– У дома Зизи на острове Ситэ в Париже. Фотограф находился на другом берегу Сены, на набережной Отель-де-Виль, чем и объясняется некоторая смазанность снимка.

– Как давно?

– Полгода назад.

Картер медленно поднялся и подошел к камину. Он только собрался выколотить трубку о решетку, как Габриэль напомнил ему, что камин не настоящий. Картер снова сел и опустошил трубку в большую хрустальную пепельницу.

– Сколько американцев было убито в Ватикане? – спросил Габриэль.

– Двадцать восемь, включая епископа курии.

– Сколько денег за эти годы Зизи аль-Бакари дал террористам?

– Сотни миллионов.

– Возьмитесь за него, – сказал Габриэль. – Возбудите против него дело и предайте в суд.

– Зизи аль-Бакари?

– Раздел восемнадцатый кодекса США – вы когда-нибудь о нем слышали, Адриан?

– Вы приводите мне сейчас американский закон?

– Передача денег указанным группам террористов является нарушением американского закона независимо от того, были ли эти деньги употреблены на организацию конкретных нападений. Вы, наверное, могли бы предать суду десятки богатых саудовцев, включая Зизи аль-Бакари, за оказание материальной поддержки вашим врагам.

– Вы разочаровываете меня, Габриэль. Я всегда считал вас достаточно разумным малым… порой немного слишком озабоченным тем, что правильно, а что нет, но разумным. Мы не можем взяться за Зизи аль-Бакари.

– Почему?

– Деньги, – сказал Картер и добавил: – Ну и конечно, нефть.

– Конечно.

Картер поиграл зажигалкой.

– У саудовской королевской семьи много друзей в Вашингтоне – таких друзей, каких можно купить только за деньги. У Зизи тоже есть друзья. На его средства существуют целые кафедры, куда он посадил близких ему и поддерживающих его людей. Он способствовал созданию факультетов арабских знаний в полудюжине главных американских университетов. Он почти единолично финансировал крупную реконструкцию Центра Кеннеди. Он дает средства на любимые благотворительные проекты влиятельных сенаторов и вкладывает деньги в предприятия своих друзей и родственников. Он владеет довольно большой частью одного из наших наиболее известных банков и кусками и ломтями нескольких других известных американских компаний. Он служил также посредником в бесчисленных сделках между саудовцами и американцами. Теперь картина несколько прояснилась для вас?

Прояснилась, но Габриэль хотел услышать больше.

– Если вашингтонские адвокаты, служащие Зизи, а их батальон, только заподозрят, кто является объектом криминального расследования, Зизи позвонит его величеству, и его величество пригласит посла Башира, а посол Башир явится в Белый дом для небольшой беседы с президентом. Он напомнит президенту, что поворот-другой втулки в нефтепроводе приведет к тому, что цены на бензин взлетят выше пяти долларов за галлон. Он может даже заметить, что от такого взлета цен наверняка пострадают обитатели центральной части страны, которые ездят на большие расстояния и склонны голосовать за партию президента.

– Так что Зизи сходит с рук даже убийство… в буквальном смысле слова.

– Боюсь, что да.

– В общем, не спрашивайте о том, что, будучи ясным для вас, может вовлечь вас в беду.

– А вы знаете Коран, – сказал Картер.

– Одной из причин, по которой вы не можете действовать против Зизи или предать его суду, является то, что вы боитесь обнаружить деловые связи с известными американцами и сомнительные отношения с вашингтонскими инсайдерами. Представьте себе реакцию американского народа, если он узнает, что саудовский миллиардер, имеющий деловые отношения с ведущими фигурами в Вашингтоне, на самом деле финансирует деятельность его врагов. Такая связь едва уцелела после того, что произошло одиннадцатого сентября. И я сомневаюсь, чтобы она ожила вторично.

– Нет, она не выживет – во всяком случае, в нынешней форме. На Капитолийском холме уже возникло движение за изоляцию Саудовской Аравии из-за ее поддержки мирового исламского экстремизма. Скандал вокруг Зизи аль-Бакари только подольет масла в огонь. Несколько светил в области внешней политики в конгрессе намереваются предложить закон, который поприжмет Саудовскую Аравию. Они имеют такую возможность. Они ведь не слетят, если американская экономика потонет из-за взлета цен на топливо. А вот президент слетит.

– Так чего вы хотите от нас, Адриан? Что вы хотите мне сказать в этой комнате, где нас никто не слышит?

– Президент Соединенных Штатов хотел бы, чтоб ему была оказана услуга, – сказал Картер, глядя в огонь. – Услуга в том, в чем вы преуспели. Он хотел бы, чтобы вы внедрили агента в Дом Зизи. Он хотел бы, чтобы вы знали, кто туда приходит и кто уходит. И если мимо вас пройдет Ахмед бин-Шафик, он хотел бы, чтобы вы пристрелили его. Это будет ваша операция, но мы окажем вам любую поддержку, какая потребуется. Мы будем за горизонтом – достаточно далеко, чтобы иметь возможность достоверно все отрицать в Эр-Рияде.

– Вы разочаровываете меня, Адриан. Я всегда считал вас человеком разумным.

– Что же я такого сейчас сделал?

– Я думал, вы попросите меня убить Зизи аль-Бакари и поставить на этом крест.

– Убить Зизи? – Картер покачал головой. – Зизи неприкасаем. Зизи радиоактивен.

Габриэль вернулся к своему месту у окна и посмотрел на улицу, где по тротуару бежала под дождем пара влюбленных.

– Мы не убийцы, работающие по контракту, – сказал он. – Нас нельзя нанять на грязную работу, которой вы не можете заниматься. Вы хотите видеть бин-Шафика мертвым, но не хотите рисковать. Вы подставляете нас, чтобы все на нас обрушилось.

– Я мог бы напомнить вам некоторые наиболее яркие факты, – сказал Картер. – Я мог бы напомнить вам, что этот президент твердо держал вашу сторону, в то время как остальной мир считал вас евреем без рода и племени. Я мог бы напомнить, что это он позволил вам построить Разделительную стену, тогда как весь остальной мир винил вас в том, что вы ведете себя как южноафриканцы. Я мог бы напомнить, что это он позволил вам запереть Арафата в Мукате, тогда как остальной мир обвинял вас, считая, что вы ведете себя как нацистские штурмовики. Я мог бы напомнить вам и многое другое, когда президент вытаскивал вас из грязи, но не стану, так как это было бы не политично. Это могло бы навести на мысль, что данная просьба своего рода услуга за услугу, чем она, безусловно, не является.

– В таком случае чем же она является?

– Признанием, – сказал Картер. – Признанием того, что у нас, американцев, не хватает смелости или твердости характера, чтобы проделать то, что надо, и победить в этом сражении. Мы обожгли себе пальцы. Наш престиж тяжело пострадал. Мы посмотрели на себя в зеркало, и нам не понравилось то, что мы увидели. Наши политики хотели бы, чтобы мы заказали билеты на первый самолет из Ирака, чтобы они могли начать расходовать деньги на то, что принесет им голоса избирателей. Наш народ хочет вернуть себе сытую счастливую жизнь. Люди хотят зарыться головой в песок и делать вид, будто в мире нет никакой организованной силы, активно готовящей и планирующей их уничтожение. Мы заплатили страшную цену за то, что залезли в помойную яму вместе с террористами и стали бороться с ними на их уровне, но я уверен, вы-то всегда знали, что так оно и будет. Никто не заплатил за это большей цены, чем вы.

– Значит, вы хотите, чтобы мы сделали это за вас. Кажется, это называется «перепоручить внешнему источнику». До чего же вы настоящий американец, Адриан.

– В данных обстоятельствах Соединенные Штаты не могут для убийства прибегнуть к помощи бывшего высокопоставленного саудовского разведчика, так как это может разрушить наши отношения с Эр-Риядом. Не можем мы и арестовать и предать суду Зизи аль-Бакари по указанным мною причинам.

– Итак, вы хотите снять проблему?

– Вот именно.

– Замести ее под ковер? Отложить расчет до более подходящего времени?

– Многословно говоря.

– И вы считаете, что таким способом можно покончить с вашей гидрой? Отрубить одну из голов и надеяться на лучшее? А вам надо выжечь корни, как сделал Геркулес. Вы должны напасть на чудовище со стрелами, пропитанными ядом.

– Вы хотите взять на прицел Дом Саудов?

– Не только Дом Саудов, – сказал Габриэль. – А также ваххабитов-фанатиков, с которыми они заключили двести лет назад кровавое соглашение. Они ваш настоящий враг, Адриан. Это они создали гидру.

– Мудрый принц выбирает место и время сражения, и сейчас не время рушить Дом Саудов.

Габриэль погрузился в хмурое молчание. А Картер уставился на свою трубку и слегка приминал табак в ожидании, словно преподаватель – ответа тупицы студента.

– Надо ли мне напоминать вам, что они целились в Шамрона?

Габриэль мрачно посмотрел на Картера.

– В таком случае почему же вы колеблетесь? Я-то считал, что вы будете натягивать поводок и рваться прикончить бин-Шафика, после того что он сделал со стариком.

– Я жажду заполучить его больше, чем кого угодно другого, Адриан, но я никогда не натягиваю поводок. Это опасная операция – слишком опасная для вас даже в качестве попытки. Если что-то пойдет не так или если нас поймают при совершении операции, это плохо кончится – для всех троих.

– Троих?

– Для вас, меня и президента.

– Так что следуйте одиннадцатой заповеди Шамрона и все будет в порядке. «Никогда не давай себя поймать».

– Бин-Шафик – это призрак. У нас нет даже его фотографии.

– Это не совсем так. – Картер снова сунул руку в папку, извлек оттуда еще одну фотографию и положил на кофейный столик перед Габриэлем. На фотографии был мужчина с узкими черными глазами, лицо его было частично скрыто куфией. – Это бин-Шафик почти двадцать лет назад, в Афганистане. Он был тогда нашим другом. Мы находились на одной стороне. Мы поставляли оружие. Бин-Шафик и его хозяева в Эр-Рияде поставляли деньги.

– И ваххабитскую идеологию, которая способствовала рождению Талибана, – сказал Габриэль.

– Ни одно хорошее дело не остается безнаказанным, – покаянно произнес Картер. – Но у нас есть нечто более ценное, чем фотография двадцатилетней давности. У нас есть его голос.

Картер взял маленький черный пульт, наставил его на радиоприемник и нажал на кнопку воспроизведения. Секунду спустя двое мужчин заговорили по-английски: один с американским акцентом, другой – с арабским.

– Насколько я понимаю, саудовец – это бин-Шафик?

Картер кивнул.

– Когда была сделана запись?

– В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году, – сказал Картер. – На конспиративной квартире в Пешаваре.

– А кто американец? – спросил Габриэль, хотя и знал уже ответ.

Картер нажал на кнопку «Стоп» и посмотрел в огонь.

– Я, – сухо произнес он. – Американец на конспиративной квартире в Пешаваре был я.

– Вы бы узнали бин-Шафика, если бы снова его увидели?

– Возможно, но, по сообщениям наших источников, он сделал несколько пластических операций, прежде чем занялся оперативной работой. Правда, я бы узнал шрам на его правой руке. В него попал кусок шрапнели, когда он был в Афганистане в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. Шрам идет почти от кисти чуть не до локтя. Ни один пластический хирург не мог бы ничего с этим сделать.

– Это на внешней стороне руки или на внутренней?

– На внутренней, – сказал Картер. – У него от этой раны рука немного усохла. Он прошел через несколько операций, но ничто не помогло, поэтому он склонен держать ее в кармане. Он не любит рукопожатий. Он гордый бедуин, этот бин-Шафик. Он не уважает физическую неполноценность.

– Я полагаю, ваши источники в Эр-Рияде не смогут сказать нам, где он прячется в империи Зизи?

– К сожалению, нет. Но мы знаем, что он там. Внедрите агента в Дом Зизи, и рано или поздно бин-Шафик войдет в этот дом через заднюю дверь.

– Внедрить агента под бок Зизи аль-Бакари? Как, Адриан? У Зизи больше охранников, чем у многих глав государств.

– Я и не мечтаю вмешиваться в оперативные вопросы, – сказал Картер. – Но будьте уверены: мы готовы набраться терпения и намерены довести дело до конца.

– Терпение и доведение дела до конца не являются типичными достоинствами американцев. Вы хотите заварить кашу и перейти к следующей проблеме.

Снова наступило долгое молчание, нарушаемое на этот раз постукиванием трубки Картера о край пепельницы.

– Чего вы хотите, Габриэль?

– Гарантий.

– В нашем деле не бывает гарантий. Вам это известно.

– Я хочу иметь все данные, что у вас есть о бин-Шафике и аль-Бакари.

– В пределах разумного, – сказал Картер. – Я не собираюсь давать вам грузовик грязи на известных людей в Вашингтоне.

– Я хочу защиту, – сказал Габриэль. – Если все рухнет, мы будем подозреваемыми номер один. Мы всегда ими становимся, даже когда не имеем к этому отношения. Нам потребуется ваша помощь выдержать бурю.

– Я могу говорить только за министерство обороны, – сказал Картер. – И заверяю вас, что мы будем в вашем распоряжении.

– Мы устраним бин-Шафика во время и в месте по нашему выбору – без вмешательства Лэнгли.

– Президент был бы вам благодарен, если бы вы могли это сделать не на американской земле.

– В нашем деле не бывает гарантий, Адриан.

– Попал в точку.

– Вам, возможно, трудно этому поверить, но я не могу сам принять такое решение. Я должен переговорить с Амосом и с премьер-министром.

– Амос и премьер-министр поступят так, как вы им скажете.

– В пределах разумного.

– Так что же вы им скажете?

– Что американскому президенту нужна услуга, – сказал Габриэль. – И я хочу ему помочь.

## Глава 12


Тель-Мегидо, Израиль

Премьер-министр дал Габриэлю согласие на проведение операции на другой день, в половине третьего. Габриэль направился прямиком в Армагеддон. Он счел это отличным местом для начала.

Погода была на удивление роскошная для такого случая: прохладно, бледно-голубое небо, мягкий ветерок из Иудеи трепал рукава его рубашки, когда он мчался по Яффа-роуд. Габриэль включил радио. Похоронная музыка, звучавшая по радиоволнам после покушения на жизнь Шамрона, исчезла. Неожиданно зазвучала сводка новостей. Премьер-министр обещал сделать все, что в его власти, чтобы выследить и наказать ответственных за покушение на жизнь Шамрона. Он ни словом не упомянул, что ему уже известно, кто несет за это ответственность или что он дал Габриэлю право убить этого человека.

Габриэль ехал вниз по Баб аль-Вад к морю, нетерпеливо обгоняя машины, затем помчался наперегонки с заходящим солнцем на север, по Прибрежной равнине. Возле Хадеры прозвучал сигнал тревоги – согласно передаче по радио через Разделительную стену близ Тулькарма сумел проникнуть смертник-самоубийца, и Габриэлю пришлось двадцать минут ждать на обочине, прежде чем двинуться в долину Джезрил. Через пять миль после Афулы слева появился закругленный холм. На иврите он назывался Тель-Мегидо, или Курган Мегидо. Весь остальной мир знал его как Армагеддон, про который в Евангелии от Иоанна сказано, что здесь произойдет последняя схватка на Земле между силами добра и зла. Сражение еще не началось, и на стоянке было лишь три запыленных пикапа, указывавших на то, что команда, ведущая археологические раскопки, еще работает.

Габриэль вылез из машины и пошел по крутой дорожке к вершине. На Тель-Мегидо больше века периодически велись раскопки, и верхушка холма была изрезана длинными узкими траншеями. Доказательство существования более двадцати городов было обнаружено под почвой на верху холма, включая город, считавшийся построенным царем Соломоном.

Габриэль остановился на краю траншеи и заглянул вниз. Там маленькая фигурка в рыжей спортивной куртке ковыряла землю ручной лопаткой. Габриэль вспомнил последний раз, когда он стоял над человеком, производившим раскопки, и вдруг почувствовал словно на затылок ему положили кусок льда. Археолог поднял на Аллона умные карие глаза, затем отвел взгляд и возобновил работу.

– Я ждал тебя, – сказал Эли Лавон. – Что тебя так задержало?

Габриэль сел на край шурфа и стал смотреть, как Лавон работает. Они знали друг друга со времен операции против «Черного сентября». Эли Лавон был филер. Его обязанностью было следовать за террористами и изучать их привычки. Во многих отношениях его работа оказалась более опасной, даже чем у Габриэля, так как Лавон был «на виду» у террористов целыми днями и неделями без поддержки. После роспуска подразделения он осел в Вене и открыл там небольшую контору расследований. Существуя на скромные средства, он сумел выследить достояние евреев на миллионы долларов и сыграл значительную роль, вытребовав у банков Швейцарии соглашения о выплате многомиллионных сумм в долларах. Сейчас Лавон работал на раскопках в Мегидо и преподавал археологию в Еврейском университете.

– Что ты там откопал, Эли?

– По-видимому, горшок. – Порыв ветра растрепал его лохматые нечесаные волосы и бросил прядь на лоб. – А ты?

– Саудовского миллиардера, который пытается уничтожить цивилизованный мир.

– Разве они этого уже не сделали?

Габриэль улыбнулся:

– Ты нужен мне, Эли. Ты умеешь читать балансовые отчеты. Ты умеешь выслеживать движение денег так, что об этом никто не догадывается.

– Кто этот саудовец?

– Председатель и исполнительный директор «Джихад инкорпорейтед».

– У этого председателя есть имя?

– Абдула Азиз аль-Бакари.

– Зизи аль-Бакари?

– Тот самый.

– Я полагаю, это имеет какое-то отношение к Шамрону?

– И к Ватикану.

– Кто у Зизи связной?

Габриэль сказал.

– Я полагаю, мне не надо спрашивать, как ты намерен поступить с бин-Шафиком, – сказал Лавон. – Деловая империя Зизи огромна. Бин-Шафик может действовать из любого места в мире. Как мы намерены его искать?

– Мы намерены внедрить агента в ближайшее окружение Зизи и дождаться, когда там появится бин-Шафик.

– Агента в лагерь Зизи? – Лавон покачал головой. – Не сумеете.

– Нет, сумеем.

– Каким образом?

– Я собираюсь выяснить, чего хочет Зизи, – сказал Габриэль. – И, выяснив, дам ему это.

– Я слушаю.

Габриэль сел на край выемки, свесив ноги, и стал пояснять, как он намерен проникнуть в «Джихад инкорпорейтед». Со дна траншеи доносились звуки работы Лавона – плюх-плюх, ш-ш-ш, фьють…

– А кто будет этим агентом?

– Я еще никого не подобрал.

Какое-то время Лавон молчал – плюх-плюх, ш-ш-ш, фьють…

– А чего вы хотите от меня?

– Вывернуть Зизи аль-Бакари и «ААБ-холдинг» наизнанку. Я хочу окончательно вывести из строя все компании, которыми он владеет или которые контролирует. Характеристики на всех его высших должностных лиц и личное окружение. Я хочу знать, как каждый из них туда попал и как там удержался. Я хочу знать о Зизи больше, чем Зизи знает о себе.

– А что будет со мной, когда начнется операция?

– Ты будешь тоже в ней участвовать.

– Я слишком стар и слишком устал для лихих дел.

– Ты, Эли, величайший мастер по части наблюдения в истории Конторы. Мне не осуществить задуманного без тебя.

Лавон сел и обтер о брюки руки.

– Вести агента, находящегося в ближайшем к Зизи аль-Бакари кругу? Это безумие. – Он швырнул Габриэлю лопатку. – Сойди-ка сюда и помоги мне.

Габриэль спустился в выемку и стал на колени рядом со старым другом. И они вместе скребли древнюю землю, пока ночь не накрыла своим занавесом долину.

* * *

Они лишь после девяти часов приехали на бульвар Царя Саула. Лавон давно ушел из Конторы, но по-прежнему иногда читал лекции в академии и имел право входить в здание, когда ему вздумается. Габриэль получил для него доступ в архив Исследовательского дивизиона, а сам пошел вниз, в мрачный коридор двумя этажами ниже уровня земли. В конце его находилась комната 456С. К двери была прикреплена бумажка с надписью на иврите искусной рукой Габриэля: «Временный комитет по изучению угроз терроризма в Западной Европе». Он решил пока оставить ее.

Габриэль отпер комбинированный замок, включил свет и вошел. Комната, казалось, застыла во времени. У нее было несколько названий: Гнездо, Учебный плац, Водоем. Иаков, громила с изрытым оспой лицом из отдела по арабским делам Шабака, окрестил ее Адовой дырой. Иосси из отдела исследований прозвал ее Селением проклятых, – правда, Иосси читал классиков в Оксфорде и всегда привносил дух эрудиции в свою работу, даже когда предмет того не стоил.

Габриэль приостановился возле стола на козлах, за которым сидели Дина и Римона. Их постоянные ссоры из-за того, у кого больше места, доводили его чуть не до сумасшествия. Разделительный рубеж, который он провел по центру стола, все еще был виден вместе с предупреждением, которое Римона написала на своей стороне: «Переходи на собственный страх и риск». Римона была капитаном Сил Обороны и работала на Амана, военную разведку. Она была также племянницей Джилы Шамрон. Она верила в защищенность границами и отвечала нападками всякий раз, когда Дина переходила рубеж. На месте Дины лежала коротенькая записка, которую она оставила тут в последний день операции: «Чтоб нам больше никогда не возвращаться сюда». «До чего наивно, – подумал Габриэль. – Уж Дина-то должна была бы знать».

Он продолжал медленно обходить комнату. В углу лежала гора устаревшего компьютерного оборудования, которое никто не потрудился убрать. До того как стать штабом «группы по Халеду», комната 456С была лишь складом старой мебели и устаревшей электроники, где дежурившие в ночную смену сотрудники устраивали романтические свидания. Стояла тут по-прежнему и аспидная доска Габриэля. Он с трудом мог разобрать последние написанные на ней слова. Он оглядел стены, усеянные фотографиями молодых палестинцев. Одна фотография обратила на себя его внимание – на ней мальчишка в берете, с куфией на плечах сидел на коленях у Ясира Арафата. Это был Халед аль-Халифа на похоронах своего отца Сабри. Габриэль убил и Сабри, и Халеда.

Он снял со стен старые фотографии и на их место прикрепил две новые. На одной был запечатлен мужчина в куфии в горах Афганистана. На второй тот же мужчина, в кашемировом пальто и котелке, стоял у дома миллиардера в Париже.

«Группа по Халеду» стала теперь «группой по бин-Шафику».


Первые сорок восемь часов Габриэль и Лавон работали одни. На третий день к ним присоединился Иосси, высокий лысеющий мужчина с манерами англичанина-интеллектуала. Римона появилась на четвертый день, как и Иаков, который прибыл из штаб-квартиры Шабака с папкой материалов на террористов, совершивших нападение на машину Шамрона. Последней прибыла Дина. Эта маленькая брюнетка стояла 19 октября 1994 года на Дизельгофф-стрит в Тель-Авиве, когда хамасский смертник превратил автобус номер пять в гроб для двадцати одного человека. Мать Дины и две сестры оказались среди убитых, а сама Дина была тяжело ранена и теперь ходила, слегка прихрамывая. Пережив эту потерю, она стала экспертом по терроризму. Дина Сарид действительно могла назвать время, место и число погибших в каждом акте террора, когда-либо совершенном против Государства Израиль. Она однажды сказала Габриэлю, что знает о террористах больше, чем они сами знают о себе. Габриэль поверил ей.

Они разделили обязанности пополам. Ахмедом бин-Шафиком и Братством Аллаха стали заниматься Дина, Иаков и Римона, а Иосси присоединился к Лавону в раскапывании «ААБ-холдинга». Габриэль – по крайней мере на данный момент – работал один, взяв на себя незавидную задачу по выявлению всех картин, когда-либо приобретенных или проданных Зизи аль-Бакари.

По мере того как шли дни, стены комнаты 456С начали отражать уникальный характер операции. На одной стене стали медленно появляться очертания новой смертоносной террористической сети во главе с человеком-призраком. Работники группы, насколько сумели, восстановили долгий путь, проделанный бин-Шафиком, по кровавому следу исламского экстремизма. Казалось, всюду, где было неспокойно, появлялся бин-Шафик, раздавая саудовские нефтяные деньги и распространяя ваххабитскую пропаганду: в Афганистане, Ливане, Египте, Алжире, Иордании, Пакистане, Чечне, Боснии и, конечно же, в Палестине. Это дало, однако, существенные наводки, так как при проведении двух крупных нападений бин-Шафик и Братство Аллаха выдали более десятка имен, что позволяло расследовать их связи и сотрудничество. Ну и потом были еще Ибрахим эль-Банна, египетский имам смерти, и профессор Али Массуди, вербовщик и охотник за талантами.

На противоположной стене появилась другая сеть – «ААБ-холдинг». Пользуясь открытыми источниками и не столь открытыми, Лавон усердно просеивал слои финансовой империи Зизи и собирал воедино разбросанные куски словно древний артефакт. Венчал все это «ААБ». Ниже находилась сложная финансовая паутина менее крупных компаний и корпораций, что позволяло Зизи распространить свое влияние по всему миру при соблюдении почти идеальной корпоративной тайны. Поскольку большинство компаний Зизи были зарегистрированы в Швейцарии и на Каймановых островах, Лавон сравнил его с хитрым финансовым борцом, наносящим удары как вздумается и не улавливаемым радаром противника. Несмотря на непрозрачный характер империи Зизи, Лавон пришел к выводу, что числа не сходятся.

– Зизи не мог столько заработать на своих ранних капиталовложениях – это никак не оправдывает его последующих приобретений, – пояснил он Габриэлю. – «ААБ-холдинг» – это «крыша» Дома Саудов.

А вот найти Ахмеда бин-Шафика в финансовом октопусе Зизи – это, по мнению Лавона, все равно что отыскать иголку в Аравийской пустыне.

– Не невозможно, – сказал он, – но скорее всего ты умрешь от жажды.

Иосси занимался кадрами Зизи. Он сосредоточил внимание на сравнительно небольшой команде, работавшей в штаб-квартире Зизи в Женеве, а также в компаниях, которые целиком принадлежали или контролировались «ААБ». Однако большую часть времени он занимался многочисленным личным окружением Зизи. Их фотографии вскоре покрыли стену над рабочим местом Иосси и резко контрастировали с фотографиями террористической сети бин-Шафика. Каждый день появлялись новые фотографии, поскольку Иосси следил за бурными передвижениями Зизи по земному шару. Вот Зизи прибыл на совещание в Лондон. Зизи совещается с германскими властями в Штутгарте. Зизи наслаждается видом Красного моря из своего нового отеля в Шарм-эль-Шейхе. Зизи беседует с королем Иордании о заключении подряда на строительство. Зизи открывает завод по опреснению воды в Йемене. Зизи получает гуманитарную премию от группы исламистов в Монреале, на чьем сайте, указывает Иосси, содержится явный призыв к уничтожению Государства Израиль.

Что же до того угла комнаты, который занимал Габриэль, то это было убежище от террора и финансов. На его стене висели не фотографии террористов или дельцов, а десятки фотографий с картин французских импрессионистов. И если Лавон и Иосси целыми днями копались в скучных гроссбухах и распечатках с компьютера, то Габриэль частенько листал старые каталоги, монографии импрессионистов, вырезки из газет, в которых описывались подвиги Зизи на арене мирового искусства.

К концу десятого дня Габриэль решил, как он внедрит агента в «Джихад инкорпорейтед». Он подошел к коллажу фотографий, подобранных Иосси, и уставился на одну из них. На ней был изможденный седой англичанин, сидевший рядом с Зизи полгода назад на аукционе импрессионистов и современного искусства, устроенном Кристи в Нью-Йорке. Габриэль снял со стены фотографию и показал остальным.

– Этот человек, – сказал Габриэль. – Он должен подойти.

Затем он позвонил Адриану Картеру по личному надежному телефону в Лэнгли и сообщил, как он намерен проникнуть в Дом Зизи.

– Вам требуется теперь лишь картина и девица, – сказал Картер. – Вы находите картину. Я добуду вам девицу.


Габриэль ушел с бульвара Царя Саула немного раньше обычного и поехал в «Айн-Керем». У отделения интенсивной терапии Медицинского центра Хадассы по-прежнему стояла охрана, но когда Габриэль вошел в палату к Шамрону, тот был один.

– Блудный сын решил-таки нанести мне визит, – с горечью произнес он. – Хорошо, что мы обитатели пустыни. Иначе ты поместил бы меня на плавучую льдину и бросил в море.

Габриэль сел рядом с кроватью.

– Я был здесь по крайней мере пять раз.

– Когда?

– Поздно ночью, когда вы уже спали.

– Почему ты не можешь зайти ко мне днем, как нормальный человек?

– Я был занят.

– А премьер-министр не слишком занят и навещает меня в разумное время. – Раненая шея Шамрона была закована в толстые пластиковые скобы, так что он не мог повернуть голову, поэтому бросил косой взгляд на Габриэля. – Он сказал мне, что разрешил Амосу подобрать человека для Спецопераций, чтобы ты мог выполнять это дурацкое поручение Адриана Картера и американцев.

– Насколько я понимаю, вы это не одобряете.

– Решительно. – Шамрон закрыл глаза и долго не открывал – так долго, что Габриэль бросил взволнованный взгляд на мониторы рядом с кроватью. – Голубое и белое, – наконец произнес Шамрон. – Мы все желаем для себя. Мы не просим ни у кого помощи и не помогаем другим в их проблемах. И мы, конечно, не поставляем добровольцев-простофиль для Адриана Картера.

– Вы лежите в больнице, вместо того чтобы сидеть за вашим столом в бюро премьер-министра. Из-за этого Зизи аль-Бакари и Ахмед бин-Шафик стали и моими проблемами. А кроме того, мир изменился, Ари. Мы вынуждены сотрудничать, чтобы выжить. Старые правила неприменимы.

Шамрон с трудом поднял исчерченную венами руку и указал на пластмассовый стаканчик, стоявший на ночном столике. Габриэль поднес его к губам Шамрона, и тот стал пить воду через соломинку.

– По чьей просьбе ты взялся за это задание? – спросил Шамрон. – Это был Адриан Картер или кто-то повыше? – Поскольку Габриэль молчал, Шамрон злобно оттолкнул от себя стаканчик с водой. – Ты что, намерен относиться ко мне как к эдакому инвалиду? Я все еще чрезвычайный советник премьер-министра по всем вопросам, имеющим отношение к безопасности и разведке. Я все еще… – Голос его заглох от внезапного приступа усталости.

– Вы по-прежнему memuneh, – сказал Габриэль, заканчивая за него фразу. На иврите «memuneh» означает «ответственный». Этот титул многие годы сохранялся за Шамроном.

– Ты будешь охотиться не за каким-то парнем из Наблюса, Габриэль. Ты мой бинокль, который будет нацелен на Ахмеда бин-Шафика и Зизи аль-Бакари. Если произойдет промашка, весь мир с очень большой высоты обрушится на тебя. И твоего друга Адриана Картера не будет рядом, чтобы помочь тебе выбраться. Тебе, возможно, захочется подумать о том, чтобы пооткровенничать со мной. Я ведь раз-другой выслушивал твои откровения.

Габриэль высунулся в коридор и попросил находившихся там агентов-охранников убедиться, что всякое аудио- и визуальное наблюдение за Шамроном выключено. Тогда он сел на стул возле кровати и, чуть не касаясь губами уха раненого, рассказал ему все. Взгляд Шамрона – по крайней мере на минуту – стал сфокусированным. Когда он задал первый вопрос, перед мысленным взором Габриэля предстал железный человек, вошедший в его жизнь сентябрьским днем 1972 года.

– Ты решил использовать женщину?

Габриэль кивнул.

– Тебе понадобится такая, чья биография выдержит внимательное изучение хорошо оплачиваемого аппарата безопасности Зизи. Ты не можешь использовать никого из наших или еврейку-неизраильтянку. Если Зизи даже заподозрит, что перед ним еврейская девушка, он станет избегать ее. Тебе нужна иноверка.

– Мне нужна американская девушка.

– И где же ты ее возьмешь?

Услышав односложный ответ Габриэля, Шамрон нахмурился:

– Мне не нравится идея брать на себя ответственность за их агента. Что, если прокол?

– А где может проколоться?

– Где угодно, – сказал Шамрон. – И ты это знаешь не хуже меня.

Шамрон, казалось, вдруг устал. Габриэль приглушил свет ночника.

– Чем это ты собрался заняться? – спросил Шамрон. – Читать мне на ночь?

– Я посижу с вами, пока не заснете.

– Это может сделать и Джила. А ты иди домой и отдохни немного. Отдых тебе понадобится.

– Я еще немного побуду.

– Иди домой, – настоятельно повторил Шамрон. – Там тебя ждет тот, кому не терпится повидаться.


Через двадцать минут, когда Габриэль свернул на Наркисс-стрит, он увидел, что в его квартире горит свет. Он оставил свою «шкоду» за углом и тихонько пробрался в дом. Проникнув в квартиру, он почувствовал сильный запах ванили. Кьяра сидела, скрестив ноги, на его столе в ярком свете галогенных рабочих ламп. Она оглядела Габриэля, когда он вошел, затем снова обратила взгляд на некогда тщательно обставленную гостиную.

– Мне нравится, как ты обошелся со всей мебелью в квартире, Габриэль. Пожалуйста, скажи мне, что ты не отдал нашу кровать.

Габриэль отрицательно покачал головой, затем поцеловал ее.

– Как долго ты пробудешь в городе? – спросила она.

– Я уезжаю завтра утром.

– Как всегда, я подстроилась идеально. И как долго тебя не будет?

– Трудно сказать.

– А ты можешь взять меня с собой?

– Не в этот раз.

– Куда же ты едешь?

Габриэль спустил ее со стола и выключил свет.

## Глава 13


Лондон

– Мне нужен Ван Гог, Джулиан.

– Всем он нужен, баловень.

Ишервуд отвернул рукав пальто и взглянул на часы. Было десять часов утра. Обычно в это время он уже был в своей галерее, а не прогуливался по берегу озера в парке Сент-Джеймс. Он на минуту приостановился, глядя на флотилию уток, скользивших по спокойной воде к островку. А Габриэль, воспользовавшись этим, окинул взглядом парк, проверяя, не следят ли за ними. Затем он подцепил Ишервуда под локоть и направил его к Хорс-Гардс-роуд.

Они казались очень неподходящей парой, фигурами с разных картин. Габриэль был в темных джинсах и замшевых спортивных башмаках, в которых он бесшумно ступал. Он шел, засунув руки в карманы кожаной куртки, пригнув плечи и безостановочно зыркая зелеными глазами по парку. А Ишервуд, старше Габриэля на пятнадцать лет и на несколько дюймов выше, был в темном, в белую полоску костюме и шерстяном пальто. Седые волосы прядями лежали сзади на воротнике пальто и подпрыгивали при каждом шаге длинных ног. Джулиан Ишервуд почему-то производил впечатление человека, который неуверенно держится на ногах. И Габриэль всегда вынужден был сдерживать желание протянуть руку и поддержать его.

Они знали друг друга тридцать лет. Чисто английская фамилия Ишервуда и общественное положение в Англии скрывали тот факт, что он вовсе не был англичанином. Британцем по национальности и паспорту – да, но немцем по рождению, французом по воспитанию и евреем по вере. Лишь горстка верных друзей знала, что Ишервуд появился в Лондоне ребенком-эмигрантом в 1942 году, перенесенным парой пастухов-басков через заснеженные Пиренеи. Или что его отец Самуил Исакович, известный в Париже торговец предметами искусства, был умерщвлен в лагере смерти Собибор вместе с матерью Ишервуда. Еще кое-что Ишервуд держал в тайне от своих конкурентов в лондонском мире искусства… да и почти ото всех. По лексикону, принятому в Конторе, Джулиан Ишервуд был sayan – добровольным помощником евреев. Он был завербован Ари Шамроном для единственной цели – помочь создать и поддерживать прикрытие для одного особого агента.

– Как поживает мой друг Марио Дельвеккио?

– Исчез бесследно, – сказал Габриэль. – Надеюсь, мое появление не создаст вам проблем.

– Абсолютно никаких.

– Никаких слухов на улице? Никаких неприятных вопросов на аукционах? Никаких визитов сотрудников «МИ-5»?

– Вы что, спрашиваете, считают ли меня в Лондоне израильским шпионом-отравителем?

– Именно об этом я вас и спрашиваю.

– На этом фронте все спокойно, но мы ведь никогда не афишировали наши отношения, верно? Это нам не свойственно. Вы ведь ничего не афишируете. Вы один из четырех лучших реставраторов в мире, и никто не знает, кем вы на самом деле являетесь. А вот это жаль.

Они подошли к углу Грейт-Джордж-стрит. Габриэль свернул направо, на Бёрдкейдж-уок.

– Кто знает о нас в Лондоне, Джулиан? Кто знает, что вы были профессионально связаны с Марио?

Ишервуд посмотрел вверх на мокрые деревья вдоль тротуара.

– На самом деле очень немногие. Ну, конечно, Джереми Крэбби от Бонхэма. Он все еще злится на вас за Рубенса, которого вы утащили у него из-под носа. – Ишервуд положил длинную костлявую руку на плечо Габриэлю. – У меня есть на него покупатель. Теперь остается лишь получить картину.

– Я покрыл ее лаком вчера, прежде чем уехать из Иерусалима, – сказал Габриэль. – Я воспользуюсь нашими подставными перевозчиками и постараюсь доставить ее сюда как можно быстрее. Вы сможете получить ее к концу недели. Кстати, вы должны мне сто пятьдесят тысяч фунтов.

– Чек уже послан по почте, баловень.

– Кто еще? – спросил Габриэль. – Кто еще знает про нас?

Ишервуд сделал вид, будто думает.

– Этот гнус Оливер Димблби, – сказал он. – Вы помните Оливера. Я представил вас однажды ему у Грина, когда мы были там на ленче. Табби – мелкий торговец с Кинг-стрит. Однажды пытался перекупить мою галерею.

Габриэль вспомнил. Где-то у него по-прежнему лежит вычурная золотая визитная карточка, которую Оливер всучил ему. А сам едва смотрел в его сторону. Такой он был, этот Оливер.

– На протяжении лет я оказал Табби немало услуг, – сказал Ишервуд. – Услуг того рода, о каких люди, работающие в этой области, не любят говорить. А вот Оливеру Димблби я помог выбраться из жуткой каши, в какую он попал из-за девицы, работавшей в его галерее. Я забрал у него бедняжку. Дал ей работу. Она ушла от меня к другому торговцу. Мои девушки всегда так поступают. Что во мне такого, от чего бегут женщины? Я человек покладистый – это уж точно. И женщины это видят. Как и эта ваша маленькая стервоза. Во всяком случае, герр Хеллер, безусловно, это почувствовал.

Выступать под именем герра Рудольфа Хеллера, капиталиста из Цюриха, было одним из любимых прикрытий Шамрона. Именно под этой фамилией он был, когда вербовал Ишервуда.

– Как он, кстати?

– Шлет вам привет.

Габриэль опустил глаза на мокрый тротуар Бёрдкейдж-уок. Из парка налетел порыв холодного ветра. Сухие листья захрустели на дорожке.

– Мне нужен Ван Гог, – снова произнес Габриэль.

– Да, я это уже слышал. Проблема в том, что у меня нет Ван Гога. В случае если вы забыли, «Изящное искусство Ишервуда» специализируется на Старых мастерах. Если вам нужны импрессионисты, поищите в другом месте.

– Но вы наверняка знаете, где я могу такое найти.

– Если вы не планируете украсть картину, то на рынке сейчас ничего нет – во всяком случае, мне об этом неизвестно.

– Но это ведь не так, правда, Джулиан? Вы знаете про Ван Гога. Вы мне об этом рассказывали однажды сто лет назад – про дотоле неизвестную картину, которую ваш отец видел в Париже между войнами.

– Не только мой отец, – сказал Ишервуд. – Я тоже ее видел. Винсент написал ее в Овере в последние дни жизни. Прошел слух, что, возможно, это было его падение. Проблема в том, что картина не продается и, по всей вероятности, никогда не будет продана. Владельцы картины совершенно ясно сказали мне, что никогда с ней не расстанутся. Они также связаны обещанием и преисполнены решимости держать ее существование в секрете.

– Расскажите мне снова эту историю.

– Сейчас у меня нет на это времени, Габриэль. У меня в половине одиннадцатого встреча в галерее.

– Отмените встречу, Джулиан. Расскажите мне про эту картину.


Ишервуд прошел по пешеходному мосту через озеро и направился к своей галерее в Сент-Джеймсе. Габриэль, глубже засунув руки в карманы пальто, следовал за ним.

– Когда-нибудь чистили его?

– Винсента? Никогда.

– Что вы знаете о его последних днях?

– Я полагаю, примерно то же, что знают все.

– Чепуха, Габриэль. Не пытайтесь валять со мной дурака. Ведь у вас мозг словно словарь по искусству Грова.

– Это произошло летом тысяча восемьсот девяностого года, верно?

Ишервуд по-профессорски кивнул.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Выйдя из психиатрической больницы в Сан-Реми, Винсент поехал в Париж повидать Тео и Жоанну. Он посетил несколько галерей и выставок и зашел в магазин для художников отца Танги проверить полотна, которые он оставил там на хранение. Через три дня он почувствовал, что ему не по себе, и сел в поезд, шедший в Овер-сюр-Уаз, что приблизительно в двадцати милях от Парижа. Винсент считал, что Овер, спокойная провинция, будет для него идеальным местом, где он сможет работать недалеко от Тео, его финансовым и эмоциональным якорем спасения. Он снял комнату над «Кафе Раву» и отдал себя в руки доктора Поля Гаше.

Габриэль взял Ишервуда под руку, и они вместе перебежали через Молл перед остановившимся транспортом и вышли на Марлбороу-роуд.

– Он тотчас начал писать. Его стиль, как и настроение, стал спокойнее и мягче. Смятение и резкость, характерные для большинства его работ, созданных в Сан-Реми и Арле, исчезли. Кроме того, он невероятно много сотворил. За два месяца, что Винсент пробыл в Овере, он написал больше восьмидесяти картин. По картине в день. А в некоторые дни – по две.

Они свернули на Кинг-стрит. Габриэль вдруг остановился. Впереди них, ко входу в здание аукциона Кристи, направлялся Оливер Дамблби. Ишервуд резко свернул на Бюри-стрит и продолжил рассказ Габриэля:

– Когда Винсент не сидел за мольбертом, его обычно можно было найти в своей комнате над «Кафе Раву» или в доме Гаше. Гаше был вдовцом с двумя детьми – мальчиком пятнадцати лет и девочкой, которой, пока Винсент находился в Овере, исполнился двадцать один год.

– Маргарита.

Ишервуд кивнул.

– Она была хорошенькая и по уши влюблена в Винсента. Она согласилась позировать ему… к сожалению, без разрешения отца. Винсент написал ее в белом платье – в саду при доме.

– «Маргарита Гаше в саду», – сказал Габриэль.

– А отец, когда узнал об этом, пришел в ярость.

– Но она снова позировала Винсенту.

– Верно, – сказал Ишервуд. – Вторая картина называется «Маргарита Гаше за роялем». Она появляется также в «Подлеске с двумя фигурами», работе глубоко символической, которую некоторые историки искусства считают предсказанием Винсентом собственной смерти. А я считаю, что это Винсент с Маргаритой идут по проходу в церкви – это предсказание свадьбы.

– Но есть ведь еще и четвертая картина с Маргаритой?

– «Маргарита Гаше у своего туалетного стола», – сказал Ишервуд. – Это наилучшая из всей серии. Лишь горстка людей видела ее или просто знают, что она существует. Винсент написал ее за несколько дней до смерти. А потом она исчезла.


Они прошли по Дьюк-стрит, затем по узкой улочке вышли в обнесенный кирпичом квадрат, именуемый Мейсонс-Ярд. Галерея Ишервуда занимала старый викторианский склад в дальнем углу, втиснутый между конторой небольшой греческой транспортной компании и кабачком, неизменно набитым хорошенькими секретаршами, приезжающими на мотороллерах. Ишервуд пошел было через двор в направлении галереи, но Габриэль схватил его за отворот пальто и потянул в противоположном направлении. Пока они шли по периметру двора в холодной тени, Ишервуд рассказывал о смерти Винсента:

– Вечером двадцать седьмого июля Винсент вернулся в «Кафе Раву», явно страдая от боли, и стал с трудом подниматься к себе. Мадам Раву пошла за ним и обнаружила, что он ранен. Она послала за доктором. Доктором был, конечно, сам Гаше. Он решил оставить пулю в животе Винсента и вызвал Тео в Овер. Когда Тео приехал на другое утро, он обнаружил Винсента в постели – тот сидел и курил трубку. Через некоторое время Винсент умер.

Они вышли на яркое солнце. Ишервуд прикрыл глаза рукой.

– Много вопросов по поводу самоубийства Винсента осталось без ответов. Неясно, где он раздобыл оружие или где стрелял в себя. Причина такого поступка также остается под вопросом. Явилось ли его самоубийство завершением долгой борьбы с безумием? Расстроился ли он, получив письмо от Тео, в котором тот сообщал, что не может больше оказывать поддержку Винсенту – ведь у него есть жена и ребенок? Лишил ли Винсент себя жизни, считая, что тем самым сделает свои работы более значительными и коммерчески успешными? Меня ни одна из этих версий не устраивала. Я полагаю, это связано с Гаше. Вернее, с дочерью доктора Гаше.

Они снова перешли в тенистую часть двора. Ишервуд опустил руку.

– Накануне того дня, когда Винсент прострелил себе живот, он пришел к Гаше домой. Они сильно повздорили, и Винсент пригрозил Гаше пистолетом. Из-за чего они ссорились? Гаше позже утверждал, что дело было в раме для картины – только и всего. А я считаю, что они ссорились из-за Маргариты – вполне возможно, это было связано с «Маргаритой Гаше у своего туалетного стола». Это тонкая работа, один из лучших портретов Винсента. Поза девушки и обстановка явно указывают на то, что перед нами невеста в свадебный вечер. Смысл картины не мог не быть замечен таким человеком, как Поль Гаше. Если бы он увидел картину – а есть основание считать, что он ее не видел, – то пришел бы в ярость. Возможно, Гаше сказал Винсенту, что брак с его дочерью исключен. Возможно, он запретил Винсенту когда-либо снова писать Маргариту. Возможно, он запретил Винсенту вообще когда-либо видеть ее. Нам доподлинно известно, что Маргарита Гаше не присутствовала на похоронах Винсента, но на другой день видели, как она со слезами возлагала на его могилу подсолнечники. Она так и не вышла замуж и жила затворницей в Овере до самой смерти – она умерла в тысяча девятьсот сорок девятом году.

Они прошли мимо входа в галерею Ишервуда и зашагали дальше.

– После смерти Винсента все его картины перешли в собственность Тео. Он переправил работы из Овера и оставил их на хранении у «Пэра Танги» в Париже. Тео, конечно, умер вскоре после Винсента, и картины стали собственностью Жоанны. Никто из других родственников Винсента не захотел ничего себе взять. Брат Жоанны счел их дрянью и посоветовал сжечь. – Ишервуд остановился. – Можете себе такое представить? – И снова, широко шагая, пошел. – Жоанна составила каталог и работала не покладая рук, чтобы создать хорошую репутацию Винсенту. Благодаря Жоанне Винсента Ван Гога считают теперь великим художником. Но в ее перечне известных работ есть вопиющее упущение.

– «Маргарита у своего туалетного стола».

– Совершенно верно, – сказал Ишервуд. – Было это случайно или намеренно? Этого мы, конечно, никогда не узнаем, но у меня есть теория. Я считаю, что Жоанна знала о возможной причастности картины к смерти Винсента. Как бы то ни было, она была продана за гроши со склада «Пэра Танги» через год или около того после смерти Винсента, и с тех пор никто ее никогда не видел. Вот тут в повествование вступает мой отец.


Они зашли на второй круг. Рассказывая об отце, Ишервуд зашагал медленнее.

– В душе он всегда был берлинцем. Он хотел бы всю жизнь там жить. Это, конечно, было невозможно. Мой отец увидел надвигавшиеся грозовые облака и, не теряя времени, выбрался из города. К концу тысяча девятьсот тридцать шестого года мы уехали из Берлина и перебрались в Париж. – Он посмотрел на Габриэля. – Как жаль, что ваш дед не поступил так же. Он был великий художник, ваш дед. У вас хорошая родословная, мой мальчик.

Габриэль поспешил изменить тему разговора.

– Галерея вашего отца была ведь на рю де-ля-Боэти, верно?

– Конечно, – сказал Ишервуд. – Рю де-ля-Боэти была в то время центром мира искусства. У Поля Розенберга была галерея в доме номер двадцать один. Пикассо и Ольга жили через двор в доме номер двадцать три. Жорж Вильденштайн, Поль Гийом, Жосс Хессель, Этьен Бинью – все были там. «Изящное искусство» Исаковича было рядом с галереей Поля Розенберга. Мы жили в квартире над выставочным залом. Пикассо я называл «дядя Пабло». Он разрешал мне смотреть, как он работает, а Ольга закармливала меня шоколадом до тошноты.

Ишервуд позволил себе слегка улыбнуться, но улыбка быстро исчезла, как только он заговорил о жизни отца в Париже.

– Немцы пришли в мае тысяча девятьсот сорокового года и стали все отбирать. Мой отец снимал особняк в Бордо, на Вишистской стороне, и переправил большую часть своих наиболее важных вещей туда. В сорок втором году немцы вошли в неоккупированную зону, и начались облавы и высылки. Мы очутились в западне. Мой отец заплатил двум баскам-пастухам, чтобы они переправили меня через горы в Испанию. Он дал мне с собой несколько документов, профессиональный инвентарь и пару дневников. Я видел его тогда в последний раз.

На Дьюк-стрит громко прозвучал гудок; над затемненным двором взмыла стая голубей.

– Прошли годы, прежде чем я стал читать дневники. В одном из них я обнаружил запись о картине, которую мой отец видел однажды вечером в Париже в доме человека по имени Исаак Вайнберг.

– «Маргарита Гаше у своего туалетного стола».

– Вайнберг рассказал отцу, что купил картину у Жоанны после смерти Винсента и подарил жене в день ее рождения. Миссис Вайнберг была как будто похожа на Маргариту. Мой отец спросил Исаака, не согласится ли он продать картину, и Исаак сказал, что нет. Он попросил моего отца никому не говорить про картину, и отец охотно готов был ублажить его.

У Ишервуда зазвонил мобильник, но он проигнорировал звонок.

– В начале семидесятых – как раз перед тем как встретиться с вами – я был по делам в Париже. У меня образовалось несколько свободных часов между встречами, и я решил заглянуть к Исааку Вайнбергу. Я пошел по адресу в Марэ, записанному в блокноте отца, но Вайнберга там не оказалось. Он не выжил в войне. Но я нашел его сына Марка и рассказал ему о записи в дневнике отца. Он сначала все отрицал, а потом сдался и разрешил мне посмотреть картину, предварительно заставив поклясться, что я вечно буду держать это в тайне. Картина висела в спальне его дочери. Я спросил, не заинтересован ли он расстаться с ней. Он, конечно, ответил отрицательно.

– Вы уверены, что это работа Винсента?

– Без всякого сомнения.

– И больше вы туда не возвращались?

– Мсье Вайнберг совершенно ясно дал понять, что никогда не продаст картину. Так что я не видел для этого основания. – Ишервуд остановился и повернулся лицом к Габриэлю: – Все, баловень. Я рассказал вам историю. Что, если теперь вы расскажете мне, в чем дело?

– Мне нужна эта картина Ван Гога, Джулиан.

– Зачем?

Габриэль взял Ишервуда за рукав пальто и повел к дверям галереи.


Рядом со стеклянной дверью находилась панель двусторонней связи с четырьмя кнопками и четырьмя табличками. На одной из них значилось: «ИШЕР ОО ИЗЯЩ ИС-ВО; только по договоренности».

Ишервуд открыл дверь ключом и повел Габриэля вверх по лестнице, застланной потертым коричневым ковром. На площадке было еще две двери. Слева было маленькое бюро путешествий. Владелица – старая дева по имени мисс Арчер – сидела за своим столом под плакатом, на котором счастливая пара купалась в лазурной воде. Дверь к Ишервуду была справа. Его секретарша, вечно извиняющееся существо по имени Таня, украдкой бросила взгляд на Ишервуда и Габриэля, когда они вошли.

– Это мистер Клайн, – сказал Ишервуд. – Он хочет посмотреть кое-что наверху. Пожалуйста, не мешайте ему. Будьте хорошей девочкой, милая Таня.

Они вошли в кабину лифта величиной с телефонную будку и поехали наверх, стоя так близко друг к другу, что Габриэль чувствовал в дыхании Ишервуда запах выпитого накануне кларета. Через несколько секунд лифт, содрогнувшись, остановился и дверь со скрипом отворилась. В смотровом зале Ишервуда царила полутьма – единственным освещением было послеполуденное солнце, проникавшее через слуховое окно. Ишервуд уселся на крытый бархатом диван в центре комнаты, а Габриэль стал медленно обходить помещение. Картины было почти нельзя рассмотреть в глубокой тени, но он хорошо их знал: «Венера» Луини, «Рождение Христа» Перино дель Вага, «Крещение Христа» Бордоне, «Пейзаж, освещенный солнцем» Клода.

Ишервуд открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но Габриэль поднес палец к губам и достал из кармана пальто нечто, похожее на мобильный телефон «Нокия». Это и была «Нокия», но с несколькими добавками, недоступными для обычных покупателей, – такими, например, как многоцелевой фонарик и приспособление, определяющее присутствие скрытых передатчиков. Габриэль снова обошел комнату, на этот раз не отрывая взгляда от панели телефона, затем сел рядом с Ишервудом и, понизив голос, рассказал, зачем ему нужен Ван Гог.

– Для Зизи аль-Бакари? – недоверчиво спросил Ишервуд. – Этого кровавого террориста? Вы уверены?

– Он не подкладывает бомбы, Джулиан. Он даже не делает бомб. Но он оплачивает счета и использует свою деловую империю для облегчения переброски по земному шару людей и материального обеспечения. В современном мире это не менее опасно. Даже более.

– Я однажды встречался с ним, но он едва ли меня помнит. Я был на празднике в его поместье в Глостершире. Огромный праздник. Море народу. Зизи нигде не было видно. Он появился в конце, точно эдакий чертов Гэтсби. В окружении охраны – даже в собственном доме… Странный малый. При этом ненасытный коллекционер, верно? Искусство. Женщины. Все, что можно купить за деньги. Стервятник, судя по тому, что я слышал. Я, конечно, никогда не имел с ним дела. Вкусы Зизи не распространяются на Старых мастеров. Зизи привлекают импрессионисты и немного другое современное искусство. Все саудовцы такие. Им не нравятся христианские образы Старых мастеров.

Габриэль сел рядом с Ишервудом.

– У него нет Ван Гога, Джулиан. Он время от времени давал понять, что ищет его. И не просто любого Ван Гога. Он хочет что-то особенное.

– Судя по тому, что я слышал, он покупает очень осторожно. Тратит деньги ведрами, но разумно. У него коллекция музейного качества, но я не знал, что без Ван Гога.

– Его советник по искусству – англичанин по имени Эндрю Мэлон. Вы его знаете?

– К сожалению, мы с Эндрю хорошо знакомы. Он глубоко залез в карманы Зизи. Свободное время проводит на яхте Зизи. Судя по тому, что я слышал, огромной, как чертов «Титаник». Эндрю – скользкий до отвращения. Грязный тип.

– В каком смысле?

– Берет с двух концов стола.

– Что вы имеете в виду, Джулиан?

– У Эндрю соглашение с Зизи исключительного характера – это означает, что он не берет денег ни с одного другого торговца или коллекционера. Таким путем большие люди вроде Зизи обеспечивают себя от возможности получить совет, подмоченный конфликтом интересов.

– И что выкидывает Мэлон?

– Устраивает шантажи, берет двойные комиссии, чего только не выкидывает.

– Вы уверены?

– Безусловно, любимчик. Все в городе знают, что, если хочешь иметь дело с Зизи, надо заплатить Эндрю Мэлону.

Ишервуд вдруг вскочил с дивана и зашагал по смотровому залу.

– Так в чем заключается ваш план? Вытащить Зизи из его норы с помощью Ван Гога? Потрясти перед ним картиной в надежде, что он проглотит крючок, удочку и грузило? Но на другом конце удочки кое-что будет, верно? Один из ваших агентов?

– Нечто вроде этого.

– И где вы планируете устроить этот экстравагантный спектакль? Я полагаю, здесь?

Габриэль одобрительно оглядел помещение.

– Да, – сказал он. – Я думаю, это отлично подойдет.

– Я боялся этого.

– Мне нужен торговец, – сказал Габриэль. – Человек, хорошо известный в своем деле. Человек, которому я могу доверять.

– Я специалист по Старым мастерам, а не по импрессионистам.

– Это не имеет значения.

Ишервуд не стал спорить. Он понимал, что Габриэль прав.

– А вы учли, какие это может иметь последствия pour moi,[8] если ваш маленький гамбит пройдет успешно? Я стану меченым человеком. Я могу справиться с людьми вроде Оливера Димблби, а вот чертова «Аль-Каида» совсем другое дело.

– Конечно, нам придется постоперационно позаботиться о вашей безопасности.

– Мне нравятся ваши эвфемизмы, Габриэль. Вы с Шамроном всегда прибегаете к эвфемизмам, когда правда слишком ужасна, чтобы ее высказать вслух. Они наложат фатву на мою голову. Мне придется закрыть лавочку. Уйти в подполье.

Габриэля, казалось, ничуть не тронули возражения Ишервуда.

– Вы ведь не молодеете, Джулиан. Вы приближаетесь к концу пути. У вас нет детей. Нет наследников. Кому достанется ваша галерея? А кроме того, вы не потратили ни минуты, чтобы подсчитать ваши комиссионные от продажи прежде неизвестного Ван Гога. И прибавьте к этому то, что вы получите от спешной продажи имеющихся у вас вещей. Все могло бы быть куда хуже, Джулиан.

– Я уже представляю себе приятную виллу на юге Франции. Новое имя. Команду охранников из Конторы, которые будут за мной присматривать.

– Не забудьте оставить комнату для меня.

Ишервуд снова сел.

– В вашем плане, баловень, есть один серьезный недостаток. Вам было бы легче выследить вашего террориста, чем получить этого Ван Гога. Предположим, картина все еще у семейства Вайнберг; какое у вас основание считать, что они с ней расстанутся?

– А кто сказал, что расстанутся?

Ишервуд улыбнулся.

– Я дам вам адрес.

## Глава 14


Марэ, Париж

– Вам надо что-то съесть, – сказал Узи Навот.

Габриэль отрицательно покачал головой. Он съел ленч в поезде, когда ехал из Лондона.

– Съешьте борща, – сказал Навот. – Нельзя быть у Джо Гольденберга и не съесть борща.

– А я не могу, – сказал Габриэль. – При виде пурпурного цвета я нервничаю.

Навот поймал взгляд официанта и заказал сверхбольшую миску борща и бокал кошерного красного вина. Габриэль нахмурился и стал смотреть в окно. По каменным плитам рю де Розье упорно барабанил дождь, и было почти темно. Он хотел встретиться с Навотом где-нибудь в тихом местечке, а не в самой знаменитой кулинарии в наиболее очевидном еврейском квартале Парижа, но Навот настоял на том, чтобы пойти к Джо Гольденбергу, исходя из давнего убеждения, что ель лучше всего скрывается в лесу.

– Я тут нервничаю, – пробормотал Габриэль. – Пойдем прогуляемся.

– В такую погоду? И не думайте. К тому же никто вас не узнает в таком обличье. Даже я не сразу вас распознал, когда вы вошли.

Габриэль посмотрел на отражавшееся в стекле смертельно бледное лицо. На голове у него была темная бархатная кепка, зеленые глаза с помощью контактных линз превратились в карие, а фальшивая бородка удлиняла и без того длинное лицо. Он приехал в Париж по германскому паспорту, под именем Хайнрих Кивер. По прибытии на Северный вокзал он два часа шагал по набережным Сены, проверяя, нет ли «хвоста». В сумке, висевшей у него на плече, лежал потрепанный томик Вольтера, который он купил у букиниста на набережной Монтебелло.

Он повернул голову и посмотрел на Навота. Это был широкоплечий мужчина на несколько лет моложе Габриэля, с коротко остриженными светлыми волосами и бледно-голубыми глазами. По лексикону Конторы он был katsa – разъездной оперативный сотрудник и куратор. Вооруженный целым набором языков, жуликоватым шармом и фаталистической самонадеянностью, он сумел проникнуть в палестинские террористические группы и набрать агентов в арабских посольствах, разбросанных по Западной Европе. У него были источники почти во всех европейских службах безопасности и разведки, и он осуществлял надзор за широкой сетью-sayanim. Он мог всегда рассчитывать на лучший столик в ресторане отеля «Ритц» в Париже, потому что метрдотель был его платным информатором, как и старшая горничная. Сейчас он был в сером твидовом пиджаке и черном свитере, так как в Париже являлся Винсентом Лаффоном, свободным странствующим писателем бретонского происхождения, который большую часть времени жил на чемоданах. В Лондоне его знали как Клайда Бриджеса, европейского директора по маркетингу неизвестной канадской компании по программному обеспечению бизнеса. В Мадриде он был состоятельным немцем, проводящим время в кафе и барах и разъезжающим, чтобы сбросить с себя груз безделья и закомплексованного «эго».

Навот полез в свой портфель и вытащил маниловую папку, которую положил на стол перед Габриэлем.

– Тут обладатель вашего Ван Гога, – сказал он. – Взгляните.

Габриэль осторожно вынул фотографию привлекательной женщины среднего возраста с черными вьющимися волосами, оливковой кожей и длинным прямым носом. Она спускалась по каменным ступеням на Монмартре, держа над головой зонт.

– Ханна Вайнберг, – сказал Навот. – Сорока четырех лет, не замужем, бездетная. Еврейская демография в микрокосме. Единственный ребенок и без детей. При таких темпах нам не понадобится государство. – Навот опустил глаза и мрачно стал ковыряться в горшочке с мясом и овощами. На него нападали приступы упаднического настроения, особенно когда дело касалось будущего еврейского народа. – Она держит маленькую лавочку на Монмартре, на рю Лепик. Лавочка называется «Бутик Лепик». Я снял ее сегодня днем, когда она шла на ленч. Впечатление такое, что этот бутик является для нее не призванием, а скорее хобби. Я видел ее банковские счета. Марк Вайнберг оставил дочери очень хорошее обеспечение.

Подошел официант и поставил перед Габриэлем миску с пурпурной гадостью. Габриэль тотчас отставил ее в центр стола. Ему неприятен был даже запах борща. А Навот бросил кусок хлеба в свой суп и помешал ложкой.

– Вайнберг был интересным типом. Он был известным адвокатом здесь, в Париже. И своего рода борцом за правду памяти. Он оказывал немалое давление на правительство, чтобы оно прояснило подлинную роль французов в холокосте. В результате он был не слишком популярен в некоторых кругах.

– А дочь? Какова ее политическая ориентация?

– Умеренная евросоциалистка, но это не считается преступлением во Франции. Она унаследовала также от отца немного воинственности. Она связана с группой, которая пытается бороться здесь с антисемитизмом. Взгляните на то, что лежит под фотографией.

Габриэль обнаружил вырезку из французского журнала о поднявшейся во Франции волне антисемитизма. На приложенной к вырезке фотографии были евреи, идущие по одному из мостов через Сену. Во главе колонны шла Ханна Вайнберг с плакатом, на котором было написано: «Оставьте ненависть».

– А она была когда-нибудь в Израиле?

– По меньшей мере четыре раза. Шабак тут поработает, чтобы убедиться, что она не сидит в Рамалле и не помогает террористам строить планы. Я уверен, они ничего на нее не найдут. Она из чистого золота, Габриэль. Она дар богов разведки.

– Сексуальные предпочтения?

– Насколько мы можем сказать – мужчины. У нее связь с госслужащим.

– Евреем?

– Благодарение Богу.

– Ты был в ее квартире?

– Я сам ездил туда с командой невиотов.

Команды невиотов занимались сбором разведданных в труднодоступных местах, таких как квартиры, рабочие кабинеты и гостиничные номера. В этом подразделении работали одни из лучших в мире мастеров проникновения и воров. У Габриэля был план использовать их по окончании операции – при условии, конечно, что Ханна Вайнберг согласится расстаться со своим Ван Гогом.

– Вы видели картину?

Навот кивнул.

– Она держит ее в своей детской спальне.

– И какое впечатление от картины?

– Вы хотите получить от меня оценку Ван Гога? – Навот пожал мускулистыми плечами. – Это очень симпатичное изображение девушки, сидящей за туалетным столом. Я ведь не художник, как вы. Я любитель курицы в горшочке и хорошей любовной истории в кино. Вы не едите свой суп.

– Мне он не нравится, Узи. Я сказал ведь, что не люблю его.

Навот взял ложку Габриэля и размешал в борще сметану, отчего пурпурный цвет посветлел.

– Мы заглянули в ее бумаги, – сказал Навот. – Покопались в ее шкафах и ящиках. Оставили кое-что на ее телефоне и компьютере. В такой ситуации не мешает быть как можно тщательнее.

– Комнаты обложены?

Навота, казалось, обидел вопрос.

– Конечно.

– Что вы используете для поста подслушивания?

– В данный момент фургон. Если она согласится помочь нам, потребуется нечто более постоянное. Один из невиотов уже обследует окрестности в поисках подходящей квартиры.

Навот принялся за борщ Габриэля. Несмотря на всю свою европейскую искушенность, в душе он был по-прежнему крестьянином из штетля.

– Я вижу, к чему все это идет, – сказал он между двумя ложками борща. – Вы будете выслеживать плохого мальчика, а я весь год проведу, наблюдая за девушкой. Но ведь так всегда с нами было, верно? Вы получаете славу, а оперативники вроде меня работают лопатой. Бог ты мой, вы же спасли самого папу. Как же может простой смертный вроде меня состязаться с вами?

– Заткнись и ешь свой суп, Узи.

Быть избранником Шамрона не проходит даром. Габриэль уже привык к профессиональной ревности коллег.

– Завтра мне надо уехать из Парижа, – сказал Навот. – Я буду отсутствовать всего один день.

– И куда же ты едешь?

– Амос хочет перекинуться со мной парой слов. – Он помолчал и добавил: – По-моему, насчет работы в Спецоперациях. То место, от которого вы отказались.

«Это разумно», – подумал Габриэль. Навот был чрезвычайно способным оперативником, принимал участие в нескольких крупных операциях, в том числе в двух-трех вместе с Габриэлем.

– Ты этого хочешь, Узи? Работать на бульваре Царя Саула?

Навот пожал плечами.

– Я долго пробыл оперативником. Белла хочет, чтоб мы поженились. А когда ты так живешь, трудно иметь крепкую семью. Иной раз, проснувшись утром, я не знаю, где закончу свой день. Я могу завтракать в Берлине, есть ленч в Амстердаме, а в полночь сидеть на бульваре Царя Саула и докладывать директору. – Навот заговорщически улыбнулся Габриэлю. – Вот чего американцы про нас не понимают. Они сажают своих офицеров в маленькие коробочки и перерезают им запястья, когда они вылезают за пределы. Наша Контора не такая. Она никогда не была такой. Благодаря этому работа в ней – величайшая удача, и поэтому наша Служба намного лучше их. Они бы не знали, как быть с таким человеком, как вы.

Навот потерял интерес к борщу. Он передвинул миску по столу, как будто ел борщ Габриэль. Габриэль потянулся было к бокалу с вином, но передумал. У него болела голова от поездки в поезде и дождливой погоды в Париже, а кошерное вино пахло так же приятно, как растворитель.

– Но это сказывается на браках и отношениях, верно, Габриэль? Сколько браков у нас поломалось? Сколь многие из нас заводили романы с девицами на оперативной работе? Если я буду работать в Тель-Авиве, то по крайней мере чаще буду рядом. Работа потребует разъездов, но гораздо меньше, чем сейчас. У Беллы есть домик возле пляжа в Казареа. У нас будет приятная жизнь. – Он снова передернул плечами. – Нет, вы только послушайте меня. Я веду себя так, точно Амос предложил мне это место. Амос ничего мне не предлагал. Насколько я знаю, он вызывает меня на бульвар Царя Саула, чтобы выставить.

– Не говори глупостей. Ты самый подходящий человек для этого места. Будешь моим начальником, Узи.

– Вашим начальником? Прошу вас… Никто вам не начальник. Один только Старик. – Внезапно лицо Навота стало серьезным. – Как он, кстати? Я слышал, дела неважнецкие.

– Он выкарабкается, – заверил его Габриэль.

Они замолчали, так как к столику подошел официант и стал убирать посуду. Когда он ушел, Габриэль передал Навоту папку, и тот положил ее обратно в портфель.

– Так как вы собираетесь разыграть спектакль с Ханной Вайнберг?

– Я собираюсь просить ее отдать картину стоимостью восемьдесят миллионов долларов. Мне придется сказать ей правду… или по крайней мере версию правды. А затем займемся вытекающими отсюда мерами безопасности.

– А какой вы выбираете подход? Потанцуете немного или прямиком на отстрел?

– Я не танцую, Узи. У меня никогда не было времени танцевать.

– По крайней мере вам не трудно будет убедить ее в том, кто вы на самом деле. Благодаря французской службе безопасности все в Париже знают ваше имя и ваше лицо. Когда вы хотите начать?

– Сегодня вечером.

– В таком случае удачи вам.

Навот посмотрел в окно. Габриэль проследил за его взглядом и увидел женщину-брюнетку, шедшую под зонтом по рю де Розье. Ни слова не говоря, он встал и направился к двери.

– Не волнуйтесь, Габриэль, – пробормотал себе под нос Навот. – Я расплачусь.


В конце улицы она свернула налево и исчезла. Габриэль остановился на углу, глядя на ортодоксальных евреев в черных пальто, спешивших в большую синагогу на вечернюю молитву. Затем он посмотрел вдоль рю Павэ и увидел силуэт Ханны Вайнберг, растворявшийся в тени. Она остановилась у дверей многоквартирного дома и стала искать в сумке ключ. Габриэль устремился к ней по тротуару и остановился в нескольких шагах от нее – ее рука как раз протянулась к замку.

– Мадемуазель Вайнберг?

Она повернулась и спокойно посмотрела на него в темноте. Глаза были спокойные и умные. Если она и испугалась его, то ничем этого не показала.

– Вы Ханна Вайнберг, верно?

– Что вам угодно, мсье?

– Мне нужна ваша помощь, – сказал Габриэль. – Я подумал, не могли бы мы поговорить наедине.

– Мы с вами знакомы, мсье?

– Нет, – сказал Габриэль.

– Тогда как же я могу помочь вам?

– Будет лучше, если мы поговорим об этом наедине, мадемуазель.

– Не в моей привычке ходить в какие-либо места с незнакомцами, мсье. Так что извините.

Она отвернулась и снова поднесла ключ к замку.

– Речь пойдет о вашей картине, мадемуазель Вайнберг. Мне необходимо поговорить с вами о Ван Гоге.

Она замерла и снова посмотрела на него. Взгляд был по-прежнему безмятежный.

– Мне жаль разочаровывать вас, мсье, но у меня нет Ван Гога. Если вы хотите посмотреть картины Винсента, я советую вам посетить Музей Д'Орсей.

И она отвела взгляд.

– «Маргарита Гаше у своего туалетного стола», – спокойно произнес Габриэль. – Она была куплена вашим дедом у вдовы Тео Ван Гога Жоанны и подарена на день рождения вашей бабушке. Ваша бабушка немного походила на мадемуазель Гаше. Когда вы были маленькой, картина висела в вашей спальне. Желаете, чтобы я продолжил?

Ее самообладание исчезло. После изумленного молчания она заговорила неожиданно горячо:

– Откуда вам известно про картину?

– Я не могу этого сказать.

– Конечно, нет. – Она произнесла это как оскорбление. – Отец всегда предупреждал меня, что когда-нибудь алчный француз – торговец живописью попытается забрать у меня картину. Она не продается, и если когда-нибудь она пропадет, я непременно дам полиции ваше описание.

– Я не торговец живописью… и не француз.

– Так кто же вы? – спросила она. – И зачем вам понадобилась моя картина?

## Глава 15


Марэ, Париж

Двор был пустой и темный – свет падал лишь из окон квартир на верхних этажах. Они молча пересекли двор и вошли в вестибюль, где их ждала старомодная кабина лифта. Ханна пошла вверх по широким ступеням и привела Габриэля на четвертый этаж. На площадке было две массивных двери красного дерева. На двери справа не было дощечки с фамилией. Она открыла ее и впустила Габриэля в квартиру. Он отметил, что она набрала код на кнопочной панели, прежде чем включить свет. Ханна Вайнберг, решил он, умеет хранить тайны.

Квартира была большая – с прихожей и библиотекой, примыкающей к гостиной. Чинно стояла старинная мебель, крытая выцветшей парчой, на окнах висели толстые бархатные портьеры, а на каминной доске спокойно тикали, неверно показывая время, часы из позолоченной бронзы. Профессиональным взглядом Габриэль тотчас оценил шесть висевших на стенах приличных картин. Обстановка создавала впечатление ушедшей эпохи. В самом деле Габриэль едва ли удивился бы, увидев здесь Поля Гаше, читающего вечернюю газету при газовом освещении.

Ханна Вайнберг сняла пальто и удалилась на кухню. Габриэль воспользовался возможностью посмотреть библиотеку. На деревянных полках шкафов со стеклянными дверцами стояли тома по юриспруденции в кожаных переплетах. Здесь тоже были картины – прозаичные ландшафты, мужчина верхом, обязательное морское сражение, но ни единого намека на то, что у их владельца может также быть и потерявшийся Ван Гог.

Он вернулся в гостиную, когда из кухни появилась Ханна Вайнберг с бутылкой сансерра и двумя бокалами. Она протянула ему бутылку и штопор и внимательно следила за его руками, когда он вытаскивал пробку. Она не была столь привлекательна, как на фотографии Узи Навота. Возможно, это объяснялось металлическим парижским светом, а возможно, любая женщина выглядит привлекательно, спускаясь по лестнице на Монмартре. Плиссированная шерстяная юбка и толстый свитер скрывали, как подозревал Габриэль, коренастую фигуру. Брови у нее были очень широкие и придавали лицу чрезвычайно серьезный вид. Сидя в окружении отжившей свой век мебели, она выглядела старше сорока четырех.

– Меня удивляет то, что я вижу вас в Париже, мсье Аллон. Когда я в последний раз видела ваше имя в газете, французская полиция все еще жаждала допросить вас.

– Боюсь, это дело еще не закрыто.

– Но вы тем не менее приехали… просто повидать меня? Это, должно быть, очень важно.

– Да, мадемуазель Вайнберг.

Габриэль наполнил два бокала вином, один вручил ей и поднял свой в молчаливом тосте. Она сделала то же самое, затем поднесла бокал к губам.

– Вам известно, что произошло здесь, в Марэ, после взрыва? – И сама ответила на свой вопрос: – Атмосфера была крайне напряженная. Ходили слухи, что взрыв произвел Израиль. Все этому верили, а французское правительство, к сожалению, не спешило разрядить ситуацию, даже после того как выяснилось, что это ложь. Наших детей избивали на улицах. В окна наших домов и магазинов кидали камни. На стенах Марэ и других еврейских кварталов появились жуткие надписи. Мы страдали из-за того, что произошло на том вокзале. – Она испытующе на него посмотрела, словно пытаясь определить, действительно ли он тот человек, которого она видела в газетах и по телевизору. – Но вы ведь тоже пострадали, верно? Это правда, что ваша жена попала в беду?

Габриэля поразила ее прямота. Его первым побуждением было соврать, скрыть, вернуть разговор на выбранную им тему. Но это была вербовка, а идеальная вербовка, говорил всегда Шамрон, должна быть основана на идеальном обольщении. А обольщая, напомнил себе Габриэль, приходится немного раскрыться.

– Меня заманили на Лионский вокзал, выкрав мою жену, – сказал он. – Они намеревались убить нас обоих, но хотели также дискредитировать Израиль и сделать невыносимой для евреев жизнь во Франции.

– И преуспели в этом… по крайней мере на какое-то время. Не поймите меня превратно, мсье Аллон, нам все еще здесь худо. Просто не так скверно, как было в те дни после взрыва. – Она глотнула еще вина, затем скрестила ноги и разгладила плиссированную юбку. – Этот вопрос может показаться вам глупым, учитывая, на кого вы работаете, но как вы узнали о моем Ван Гоге?

Габриэль с минуту молчал, затем сказал ей правду. Упоминание о визите Ишервуда в эту квартиру более тридцати лет назад вызвало на ее губах легкую улыбку воспоминания.

– По-моему, я помню его, – сказала она. – Высокий, довольно красивый мужчина с большим шармом, тактичный и в то же время уязвимый. – Помолчала и добавила: – Как и вы.

– «Шарм» и «такт» – такие слова не часто применимы ко мне.

– А уязвимость? – Она снова слегка улыбнулась, и ее серьезное лицо сразу стало более мягким. – Все мы в известной мере уязвимы, разве не так? Даже такой человек, как вы. Террористы обнаружили ваше слабое место. Это у них лучше всего получается. Они используют нашу порядочность. Наше уважение к жизни. Они целятся в то, что нам дорого.

«Навот был прав, – подумал Габриэль. – Она действительно дар богов разведки». Он поставил свой бокал на кофейный столик. Глаза Ханны прослеживали каждое его движение.

– Что произошло с этим человеком – Самуилом Исаковичем? – спросила она. – Сумел он спастись?

Габриэль отрицательно покачал головой:

– Его самого и его жену схватили в Бордо, когда немцы пришли на юг Франции.

– И куда их отправили?

– В Собибор.

Она знала, что это означало. Габриэлю не надо было ничего больше говорить.

– А ваш дедушка? – спросил он.

Она не сразу ответила – какое-то время смотрела в свой сансер.

– Jeudi Noir, – сказала она. – Вы знаете, что это такое?

Габриэль, помрачнев, кивнул. Jeudi Noir – Черный четверг.

– Утром шестнадцатого июля тысяча девятьсот сорок второго года четыре тысячи французских полицейских явились в Марэ и другие еврейские кварталы Парижа с приказом захватить двадцать семь тысяч еврейских иммигрантов из Германии, Австрии, Польши, Советского Союза и Чехословакии. В этом списке были мои отец и бабушка с дедушкой. Видите ли, мои бабушка с дедушкой были из Люблинского района Польши. Двое полицейских, постучавших в дверь этой самой квартиры, пожалели моего отца и сказали, чтобы он бежал. Католическая семья, жившая этажом ниже, приютила его, и он прожил с ними до освобождения. А моим дедушке и бабушке так не повезло. Их отправили в лагерь для интернированных в Дранси. А через пять дней в запечатанном вагоне в Аушвиц. Это был конец.

– А Ван Гог?

– Не было времени позаботиться о картине, и в Париже не было никого, кому мой дедушка мог бы ее доверить. Вы же понимаете: шла война. Люди предавали друг друга за чулки и сигареты. Когда дедушка услышал об аресте, он вынул полотно из рамы и спрятал под полом в библиотеке. После войны у моего отца ушли годы на то, чтобы получить обратно эту квартиру. Там после ареста дедушки и бабушки поселилась семья французов, и они не хотели отдавать хорошую квартиру на рю Павэ. Кто может их за это винить?

– В каком году ваш отец стал снова владельцем этой квартиры?

– Это произошло в тысяча девятьсот пятьдесят втором году.

– Через десять лет, – сказал Габриэль. – И Ван Гог по-прежнему был тут?

– В том самом месте, где дедушка спрятал его – под полом библиотеки.

– Поразительно.

– Да, – сказала она. – Картина пробыла в семье Вайнберг свыше столетия, пережила войну и холокост. А теперь вы просите, чтобы я от нее отказалась.

– Не отказались, – сказал Габриэль.

– А что же?

– Мне просто необходимо… – Он помолчал, подыскивая подходящее слово. – Мне необходимо взять ее напрокат.

– Напрокат? На какой же срок?

– Я не могу сказать. Возможно, на месяц. Возможно, на полгода. Возможно, на год, а то и больше.

– И для какой цели?

Габриэль не был готов ответить на этот вопрос. Он взял пробку и принялся ковырять ее.

– Вы хоть знаете, сколько стоит эта картина? – спросила она. – И если вы просите меня отдать ее – даже ненадолго, – я считаю, что имею право знать зачем.

– Имеете, – сказал Габриэль, – но вы должны также знать, что, если я скажу вам правду, ваша жизнь уже никогда не будет прежней.

Она подлила вина и с минуту подержала бокал, прижав его к себе и не отхлебнув из него.

– Два года назад здесь, в Марэ, произошло особенно жестокое нападение. Банда североафриканцев напала на мальчика ортодоксальной веры, когда он шел из школы домой. Они подожгли ему волосы и вырезали свастику на лбу. Шрамы остались у него по сей день. Мы устроили демонстрацию, чтобы оказать давление на французское правительство и заставить его что-то предпринять против антисемитизма. Когда мы вышли на площадь Республики, там оказалась антиизраильская демонстрация. Знаете, что они нам кричали?

– Смерть евреям.

– И знаете, что сказал французский президент?

– Во Франции нет антисемитизма.

– С того дня моя жизнь стала другой. К тому же, как вы уже могли догадаться, я умею очень хорошо хранить тайны. Скажите мне, мсье Аллон, зачем вам нужен мой Ван Гог. Быть может, мы сумеем прийти к какой-то договоренности.


Фургон наблюдения невиотов стоял у края Королевского парка. Узи Навот дважды постучал в заднее окошко и был тотчас впущен. Один из невиотов сидел за рулем. Другой находился сзади – сидел с наушниками, согнувшись, у электронной консоли.

– Что происходит? – спросил Навот.

– Габриэль выследил ее, – сказал невиот. – Теперь будет добивать.

Навот надел наушники и стал слушать, как Габриэль рассказывал Ханне Вайнберг, каким образом он намерен использовать ее Ван Гога, чтобы отыскать самого опасного человека на свете.


Ключ был спрятан в верхнем ящике письменного стола в библиотеке. С его помощью она открыла дверь в конце темного коридора. За дверью была детская. «Комната Ханны, – подумал Габриэль, – застывшая во времени». Кровать с четырьмя столбиками, накрытая кружевным покрывалом. Полки, уставленные мягкими зверюшками и разными игрушками. Плакат с американским актером – властителем сердец. А в глубокой тени над французским провансальским туалетным столиком висело утраченное полотно Винсента Ван Гога.


Габриэль подошел к картине и застыл, подперев правой рукой подбородок, слегка наклонив голову вбок. Затем он протянул руку и осторожно коснулся жирных мазков. Мазков Винсента – Габриэль был в этом уверен. Винсента, пылавшего огнем. Винсента влюбленного. Реставратор спокойно оценивал то, что было перед ним. Складывалось впечатление, что картину ни разу не чистили. На ней лежал тонкий слой грязи и было три горизонтальных трещины – следствие, как подозревал Габриэль, того, что Исаак Вайнберг вечером накануне Jeudi Noir слишком туго ее скрутил.

– Я полагаю, нам следует поговорить о деньгах, – сказала Ханна. – Сколько, считает Джулиан, она может стоить?

– Порядка восьмидесяти миллионов. Я согласился, чтобы он удержал десять процентов комиссионных в качестве компенсации за свою роль в этой операции. Остальные деньги будут немедленно переведены вам.

– Семьдесят два миллиона долларов?

– Конечно, два-три миллиона туда-сюда.

– А когда ваша операция будет окончена?

– Я верну вам картину.

– Как вы собираетесь это осуществить?

– Предоставьте мне позаботиться об этом, мадемуазель Вайнберг.

– А когда вы вернете мне картину, что будет с семьюдесятью миллионами? Конечно, два-три миллиона туда-сюда.

– Вы сможете оставить себе любые проценты, какие набегут. Кроме того, я заплачу вам за аренду. Пять миллионов долларов вас устроит?

Она улыбнулась:

– Вполне, но я не намерена оставлять эти деньги себе. Я не хочу их денег.

– В таком случае как вы намерены с ними поступить?

Она сказала.

– Мне это нравится, – кивнул он. – Так мы заключаем сделку, мадемуазель Вайнберг?

– Да. Я считаю, что мы договорились.

* * *

Выйдя из квартиры Ханны Вайнберг, Габриэль отправился на конспиративную квартиру Конторы в Булонском лесу. Они следили за ней три дня. За это время Габриэль видел ее лишь на фотографиях, сделанных наблюдателями, и слышал ее голос в записи. Каждый вечер он проверял пленки в поисках признаков предательства или болтливости, но видел только преданность делу. В тот вечер, когда она должна была отдать картину, он услышал легкие всхлипывания и понял, что она прощается с Маргаритой.

На другое утро Навот принес картину, завернутую в старое одеяло, которое он взял в квартире Ханны. Габриэль подумал было отправить ее с курьером в Тель-Авив, но потом решил вывезти ее из Франции сам. Он вынул ее из рамы, затем снял полотно с растяжки. Осторожно скатывая его, он подумал об Исааке Вайнберге, трудившемся вечером перед Jeudi Noir. На этот раз картина не была спрятана под полом, а надежно укрыта под ложной обивкой чемодана Габриэля. Навот отвез его на Северный вокзал.

– Агент из лондонской резидентуры будет ждать вас на вокзале Ватерлоо, – сказал Навот. – Он отвезет вас в аэропорт Хитроу. Там будет ждать самолет компании «Эль-Аль». Они позаботятся о том, чтобы у вас не было проблем с багажом.

– Спасибо, Узи. Больше тебе не придется заниматься моими разъездами.

– Я в этом не так уж уверен.

– Встреча с Амосом не прошла удачно?

– Его трудно понять.

– Что он сказал?

– Он сказал, что ему нужно несколько дней на обдумывание.

– Но ты же не ожидал, что он сразу тебе все выложит, верно?

– Я сам не знаю, чего ожидал.

– Не волнуйся, Узи. Ты получишь это место.

Навот остановил машину у тротуара в квартале от вокзала.

– Вы замолвите за меня словечко на бульваре Царя Саула, Габриэль? Амос любит вас.

– Откуда ты это взял?

– Просто мне так кажется. Все вас любят.

Габриэль вылез из машины, взял с заднего сиденья свой чемодан и отправился на вокзал. Навот постоял у тротуара, выждав пять минут после намеченного по расписанию отъезда Габриэля, затем влился в поток машин и уехал.


Когда Габриэль вошел в квартиру, там было темно. Он включил галогенную лампу и с облегчением увидел, что в его кабинете ничего не изменилось. Кьяра сидела в постели, когда он вошел в спальню. Она недавно вымыла волосы, и они были отброшены с лица, стянутые бархатной эластичной лентой. Габриэль снял с ее волос ленту и расстегнул пуговки ночной рубашки. Картина лежала рядом с ними, пока они занимались любовью.

– Знаешь, – сказала она, – большинство мужчин приезжают из Парижа с шарфом от «Гермес» и духами.

В полночь зазвонил телефон. Габриэль поднял трубку, прежде чем раздался второй звонок.

– Я буду там завтра, – через минуту произнес он и повесил трубку.

– Кто это был? – спросила Кьяра.

– Адриан Картер.

– Что ему нужно?

– Ему нужно, чтобы я немедленно прилетел в Вашингтон.

– А что случилось в Вашингтоне?

– Картер нашел девицу, – сказал Габриэль.

## Глава 16


Маклин, Виргиния

– Как летели?

– Вечность.

– Это осеннее расписание реактивных самолетов, – заметил педант Картер. – Они добавляют по крайней мере два часа на полеты из Европы в Америку.

– Израиль не Европа, Адриан. Израиль – это Ближний Восток.

– В самом деле?

– Спросите своего директора разведки. Он даст вам разъяснение.

Картер высокомерно посмотрел на Габриэля, затем снова обратил взгляд на дорогу. Они ехали в Вашингтон в разбитом «вольво» Картера по Даллес-Аксесс-роуд. На Картере был вельветовый спортивный пиджак с кожаными заплатами на локтях. Это как бы подчеркивало его принадлежность к определенной профессии. Не хватало лишь парусиновой сумки для книг и кофейной кружки. Он ехал со скоростью намного ниже указанной на столбах и то и дело посматривал в зеркальце заднего вида.

– Кто-то следует за нами? – спросил Габриэль.

– Транспортная полиция, – отозвался Картер. – Они на этой дороге настоящие фанатики. Могут быть проблемы при проверке паспорта?

– Никаких. Собственно, они, казалось, были очень рады меня видеть.

Вот этого в Америке Габриэль никак не понимал – не понимал радушия пограничников. Ему всегда было как-то спокойнее при виде скучающей неприветливости израильтян, штамповавших паспорта в аэропорту Бен-Гурион. Американские таможенники были куда теплее.

Он посмотрел в окно. Они свернули с Даллес-Аксесс-роуд и теперь ехали по Маклину. Он был в Виргинии лишь однажды, с кратким посещением конспиративного дома ЦРУ, в коневодческом округе близ Мидлберга. Он нашел Маклин архетипичным американским провинциальным городком, аккуратным и процветающим, но почему-то безжизненным. Они проехали по окраине центрального торгового района и попали в жилой район с большими типовыми домами. Участки носили такие названия, как «Веселый лес» и «Колониальные поместья». Навстречу им по дороге поплыла надпись: «Центр Джорджа Буша по разведке».

– Вы что, намереваетесь привезти меня в штаб-квартиру?

– Конечно, нет, – сказал Картер. – Мы едем в Округ.

Округом, как было известно Габриэлю, вашингтонцы называли свою маленькую деревушку на Потомаке. Они проехали под мостом через шоссе и попали в холмистую местность, заросшую густым лесом. Габриэль сквозь деревья заметил большие дома, выходящие на реку.

– Как ее зовут?

– Сара Бэнкрофт, – ответил Картер. – Ее отец был одним из руководящих сотрудников международного отдела «Сити-банка». Большую часть жизни Сара провела в Европе. Она свободно чувствует себя за границей, что большинству американцев не свойственно. Говорит на нескольких языках. Знает, какой вилкой когда надо пользоваться.

– А образование?

– Она вернулась сюда учиться в колледже. Получила бакалавра по истории искусств в Дартмуте, затем занималась в Институте искусств Курто в Лондоне. Я полагаю, вам известен Институт Курто?

Габриэль кивнул. Это была одна из самых престижных в мире школ по искусству. Среди ее воспитанников был торговец предметами искусства в Сент-Джеймсе по имени Джулиан Ишервуд.

– После Курто она защитила докторскую в Гарварде, – сказал Картер. – Теперь она куратор Коллекции Филлипса в Вашингтоне. Это маленький музей возле…

– Я знаю Коллекцию Филлипса, Адриан.

– Извините, – искренне произнес Картер.

Большой белохвостый олень выскочил из-за деревьев и пересек им дорогу. Картер снял ногу с педали газа и проследил, как животное тихо ушло в темневший лес.

– Кто обратил на нее ваше внимание? – спросил Габриэль, но Картер промолчал. Он сидел, пригнувшись к рулю и вглядываясь в деревья вдоль дороги, – не появятся ли еще олени.

– Там, где один, – сказал он, – обычно бывает и другой.

– Совсем как террористы, – заметил Габриэль. И повторил свой вопрос.

– Через несколько месяцев после одиннадцатого сентября Сара подала к нам заявление, – сказал Картер. – Она как раз получила доктора. На бумаге она выглядела интересно, мы пригласили ее и отдали в руки психологов в отделе персонала. Они пропустили Сару через пресс, и им не понравилось то, что они увидели. «Слишком независимо мыслящая», – сказали они. Возможно, чуть слишком острая на язык для собственного блага. Когда мы отказали ей, она осела в Филлипсе.

– Значит, вы предлагаете мне одну из своих отбросов?

– Это слово едва ли применимо к Саре Бэнкрофт.

Картер сунул руку в карман вельветового блейзера и протянул Габриэлю фотографию. Сара Бэнкрофт была поразительно красивая – со светлыми волосами до плеч, широкими скулами и большими глазами цвета безоблачного летнего неба.

– Сколько ей лет?

– Тридцать один год.

– Почему она не замужем?

Картер медлил.

– Почему она не замужем, Адриан?

– У нее был друг в Гарварде, молодой юрист по имени Бен Каллахан. Он плохо кончил.

– А что произошло с Беном?

– Он сел в самолет, летевший в Лос-Анджелес из аэропорта Логан утром одиннадцатого сентября две тысячи первого года.

Габриэль протянул фотографию обратно Картеру.

– Зизи не захочет нанимать кого-либо, затронутого одиннадцатым сентября. Вы вызвали меня сюда не за тем, Адриан.

Картер продолжал держать руки на руле.

– Бен Каллахан был ее приятелем в колледже, а не мужем. К тому же Сара никогда не говорит о нем ни с кем. Мы буквально выбили это из нее. Она боялась, что смерть Бена будет преследовать ее до конца жизни, что люди будут относиться к ней как к вдове в двадцать шесть лет. Она хранит это внутри. Мы немного поразнюхивали тут для вас на этой неделе. Никто ничего не знает.

– Псы безопасности Зизи станут не просто разнюхивать, Адриан. И если они только почуют одиннадцатое сентября, Зизи как можно быстрее бросится бежать.

– Кстати, о Зизи: его дом как раз перед нами.

Картер снизил скорость на повороте. Слева появились большие чугунные ворота в кирпичном заборе. За воротами длинная асфальтированная дорога вела к замку, стоящему над рекой. Габриэль отвернулся, когда они быстро проехали мимо.

– Зизи никогда не узнает про Бена, – сказал Картер.

– Вы готовы заложить жизнь Сары?

– Встретьтесь с ней, Габриэль. И тогда решите, что вы о ней думаете.

– Я уже знаю, что думаю. Она идеально подходит.

– Так в чем проблема?

– Если мы допустим хоть одну ошибку, Зизи бросит ее в очень глубокий колодец. Вот в чем проблема, Адриан.


То, как они неожиданно оказались в центре Вашингтона, удивило Габриэля. Только что были на двухполосной сельской дороге на краю обрыва к Потомаку – и вдруг уже ползли по Кью-стрит через Джорджтаун в вечерней массе автомобилей. Картер, приняв на себя роль гида, показывал ему дома наиболее известных людей. Габриэль сидел, прижавшись головой к стеклу, и не в силах был мобилизовать энергию даже на то, чтобы проявлять интерес. Они миновали короткий мост, охраняемый в каждом конце парой огромных посеревших буйволов, и въехали в дипломатический квартал города. Сразу за Массачусетс-авеню Картер указал на красное кирпичное здание с башенкой на левой стороне улицы.

– Это Коллекция Филлипса, – сказал он, вводя Габриэля в курс.

Габриэль посмотрел направо и увидел бронзового Мохатму Ганди, бегущего по крошечному треугольному парку. «Почему Ганди? – удивился он. – Какое отношение имеют идеалы Махатмы к этому участку американской глобальной власти?»

Картер проехал еще один квартал и остановил машину в отведенной для дипломатов зоне возле потрепанного латиноамериканского посольства. Он не выключил мотора и не сделал ни малейшего движения, которое указывало бы, что он намерен выйти из машины.

– Это место в городе называется Дюпон-Сёркл, – сказал он. – Это считается авангардом в Вашингтоне.

Офицер дивизиона Секретной Службы постучал костяшками пальцев по окошку Картера и жестом показал, чтобы он ехал дальше. Картер, продолжая смотреть вперед, приложил удостоверение личности к стеклу, и офицер вернулся к служебной машине. Через минуту нечто в зеркальце заднего вида привлекло внимание Картера.

– Вот она идет, – сказал он.

Габриэль увидел в свое окошко, как Сара Бэнкрофт буквально проплыла мимо в длинном темном приталенном пальто. В одной руке она держала кожаный портфель, в другой – мобильный телефон. Габриэль услышал ее голос, когда она проходила мимо. Голос был низкий, лишенный естественности, с легким английским акцентом – несомненно, вследствие времени, проведенного в Курто, и детства, прошедшего в интернациональных школах за границей.

– Что вы думаете? – спросил Картер.

– Через минуту сообщу.

Она подошла к углу Кью-стрит и Двадцатой. На противоположном углу была площадка, заполненная торговцами с рук, и пара эскалаторов, ведущих на станцию метро «Дюпон-Сёркл». На светофоре в направлении, куда шла Сара, горел красный. Она, не останавливаясь, сошла с тротуара и двинулась наперерез. Шофер такси нажал на гудок в знак протеста, но она метнула на него взгляд, способный растопить лед, и продолжала говорить по телефону. Не спеша пройдя через перекресток, она ступила на эскалатор, идущий вниз. Габриэль с восхищением наблюдал, как она медленно исчезает из виду.

– Есть у вас еще двое точно таких?

Картер достал из кармана мобильник и набрал номер.

– Мы готовы.

Минуту спустя из-за угла вывернул большой черный «сабербан» и противозаконно остановился на Кью-стрит рядом с эскалаторами. Минут через пять Габриэль снова увидел ее – на этот раз она медленно поднималась из недр станции метро. Она уже не говорила по телефону и была не одна. С ней были двое агентов Картера – мужчина и женщина, каждый из которых держал ее за руку, на случай если она вдруг передумает. Задняя дверца «сабербана» распахнулась, и Сара Бэнкрофт исчезла из виду. Картер включил мотор и поехал назад, в Джорджтаун.

## Глава 17


Джорджтаун

Черный «сабербан» спустя пятнадцать минут остановился у большого городского дома федерального стиля на Эн-стрит. Сара поднялась по закругленным ступеням из красного кирпича, дверь перед ней неожиданно открылась, и в затененном проходе появилась фигура. На человеке были негнущиеся брюки хаки и вельветовый блейзер с кожаными заплатами на локтях. Взгляд был странным, клинически отсутствующим, напомнив Саре консультанта, утешавшего ее после смерти Бена.

– Я Картер, – произнес он так, словно эта мысль неожиданно пришла ему в голову. Он не сказал, это его имя или фамилия, лишь то, что оно настоящее. – Я больше не изобретаю чудных имен. Я теперь работаю в штаб-квартире.

Он улыбнулся. Это была эрзац-улыбка, как и его эрзац-рукопожатие. Он пригласил ее войти, и снова возникло впечатление, что это пришло ему в голову вдруг.

– А вы Сара, – сообщил он, сопровождая ее по широкому центральному коридору. – Сара Бэнкрофт, куратор хорошо известной Коллекции Филлипса. Сара Бэнкрофт, которая мужественно предложила нам свои услуги после одиннадцатого сентября, но от них отказались. Как поживает ваш отец?

Этот неожиданный поворот разговора застал ее врасплох.

– Вы знаете моего отца?

– Собственно, никогда с ним не встречался. Он работает в «Сити-банке», да?

– Вы прекрасно знаете, на кого он работает. Почему вы спрашиваете про моего отца?

– Где он сейчас? В Лондоне? Брюсселе? Гонконге?

– В Париже, – сказала она. – Это его последний пост. В будущем году он выходит в отставку.

– И вернется домой?

Она отрицательно покачала головой:

– Он останется в Париже. Со своей новой женой. Мои родители развелись два года назад. Мой отец сразу снова женился. Он человек, живущий по принципу «время – деньги».

– А ваша мать? Где она?

– На Манхэттене.

– Часто видится с вашим отцом?

– По праздникам. На свадьбах. На каком-нибудь случайном ленче, когда он в городе. Мои родители плохо расстались. Каждый держал свою сторону, включая детей. Почему вы задаете мне все эти вопросы? Чего вы хотите от…

– Вы в это верите? – спросил он, прервав ее.

– Верю во что?

– В то, чтобы стоять на определенной стороне.

– Я полагаю, это зависит от обстоятельств. Эти расспросы что, входят в тест? Я считала, что провалилась на ваших тестах.

– Провалились, – сказал Картер. – С развевающимися знаменами.

Они вошли в гостиную. Она была обставлена с казенной элегантностью, характерной для гостиничных номеров-люкс.

Картер помог ей с верхней одеждой и предложил сесть.

– Так почему я снова здесь?

– Мир переменчив, Сара. Все меняется. А теперь скажите мне вот что. При каких обстоятельствах вы считаете правильным принять ту или иную сторону?

– Я много об этом думала.

– Наверняка, – сказал Картер, и Сара вторично увидела своего консультанта-утешителя, сидевшего на крытом цветастой материей кресле, балансируя керамической кружкой на колене и уныло убеждая ее поехать в такие места, куда ей вовсе не хотелось ехать. – Да ну же, Сара, – говорил тем временем Картер. – Дайте мне всего один пример, когда, вы считаете, надо сделать выбор.

– Я верю, что существует правое дело и неправое, – сказала она, слегка приподняв подбородок. – Наверное, поэтому я и провалилась на ваших тестах. Ваш мир затянут серыми тенями. А я склонна к тому, чтоб было чуть больше черного и белого.

– Вам это говорил отец?

Нет, подумала она, это Бен винил ее.

– К чему все это? – спросила она. – И почему я здесь?

Но Картер все еще мысленно прокручивал скрытый смысл ее последнего ответа.

– А как насчет террористов? – спросил он, и Саре снова показалось, что эта мысль только что возникла в его голове. – Вот что меня интересует. Какое место они занимают в мире Сары Бэнкрофт, где есть правое дело и неправое? Являются ли они злом или действуют законно? Являемся ли мы их невинными жертвами или сами навлекли на себя эту беду? Должны ли мы сидеть спокойно и принимать удары или же имеем право противостоять им со всей силой и гневом, какие способны мобилизовать?

– Я помощник куратора Коллекции Филлипса, – сказала она. – Вы действительно хотите, чтобы я записала на диск свое выступление о нравственности контртерроризма?

– В таком случае давайте сузим нацеленность нашего вопроса. Я всегда нахожу это полезным. Возьмем, например, того человека, который вел самолет Бена и направил его во Всемирный торговый центр. – Картер сделал паузу. – Напомните мне, Сара, в каком самолете был Бен?

– Вы знаете, в каком он летел самолете, – сказала она. – Он был в самолете «Юнайтед», рейс номер сто семьдесят пять.

– Который пилотировал…

– Марван аль-Шеххи.

– Предположим на минуту, что Марван аль-Шеххи каким-то образом сумел выжить. Я знаю, Сара, это глупо, но подыграй мне дискуссии ради. Предположим, он сумел добраться до Афганистана, или Пакистана, или какого-либо другого прибежища террористов. Предположим, мы бы знали, где он находится. Отправили бы мы ФБР с ордером на его арест или нам следовало бы расправиться с ним более эффективными мерами? С помощью мужчин в черном? Спецподразделения? Ракеты «Хеллфайр», выпущенной с беспилотного самолета?

– Мне кажется, вы знаете, как я поступила бы с ним.

– А что, если я хотел бы услышать это из ваших уст, прежде чем мы пойдем дальше?

– Террористы объявили нам войну, – сказала она. – Они нападали на наши города, убивали наших граждан и пытались уничтожить само существование нашего правительства.

– Так как следовало с ними поступить?

– Расправиться с ними наотмашь.

– Каким образом?

– Мужчины в черном. Спецподразделения. Ракета «Хеллфайр», выпущенная с беспилотного самолета.

– А как быть с человеком, который дает им деньги? Он тоже виновен? И если да, то в какой мере?

– Я полагаю, это зависит от того, знает ли он, как будут использованы его деньги.

– А если он чертовски хорошо это знал?

– В таком случае он виноват не меньше того, кто всадил самолет в здание.

– Вы бы смогли – считали бы это оправданным – участвовать в операции против такого человека?

– Я предлагала вам помощь пять лет назад, – сварливо произнесла она. – Вы сказали мне, что я недостаточно подготовлена. Вы сказали, что я не гожусь для такого рода работы. А теперь вы хотите, чтобы я вам помогла?

Картера, казалось, ничуть не сдвинули с его позиции возражения Сары. А она вдруг стала сочувствовать его жене.

– Вы предложили нам помощь, а мы несправедливо отнеслись к вам. Боюсь, в этом мы особые мастаки. Полагаю, я мог бы и дальше перечислять, в чем мы были не правы. Пожалуй, я мог бы попытаться смягчить ваши чувства неискренними извинениями, но честно говоря, мисс Бэнкрофт, на это нет времени. – В голосе его появилось нетерпение, чего раньше не было. – Итак, я полагаю, что мне сейчас нужен прямой ответ. Вы все еще считаете, что готовы помочь нам? Хотите ли вы сражаться с террористами или предпочтете продолжать свою прежнюю жизнь и надеяться, что ничего подобного больше не случится?

– Сражаться? – переспросила она. – Уверена, что вы можете найти для этого более подходящих людей, чем я.

– Есть разные способы сражаться с ними, Сара.

Она медлила с ответом. Во внезапно наступившей тишине Картер принялся рассматривать свои руки. Он не был из тех, кто дважды задает вопрос. В этом отношении он был очень похож на ее отца.

– Да, – сказала она наконец. – Я хотела бы.

– А что, если придется работать с другой разведкой, не с ЦРУ? – спросил он так, словно обсуждал абстрактную теорию. – С разведкой, которая тесно сотрудничает с нами в борьбе против исламских террористов?

– И кто же это может быть?

Картер отлично умел уходить от вопросов. И сейчас он снова это доказал.

– Есть человек, с которым я хотел бы вас познакомить. Это серьезный человек. Пожалуй, не слишком обходительный. Он задаст вам несколько вопросов. Собственно, он посадит вас на просвет часа на два-три. Вопросы будут порой довольно личного характера. Если ему понравится то, что он увидит, он попросит вас помочь нам в очень важном начинании. Начинание это не без риска, но имеет решающее значение для безопасности Соединенных Штатов и управление полностью его поддерживает. Если вас это интересует, оставайтесь. Если нет, выходите за дверь, а мы сделаем вид, что вы зашли сюда по ошибке.

Сара так и не поняла, как Картер вызвал его или откуда он появился. Он был невысокий, стройный, с коротко остриженными волосами и седыми висками. Таких зеленых глаз Сара никогда не видела. Его рукопожатие, как и у Картера, было мимолетным, но чутким, как у врача. Он свободно говорил по-английски, но с сильным акцентом. Если у него и было имя, то пока что оно не обнаружилось.

Они сели за длинный стол в столовой – Картер и его безымянный коллега по одну сторону, а Сара, подобно подозреваемой на допросе, по другую. У коллеги было теперь ее дело из ЦРУ. Он стал медленно переворачивать страницы, словно видел все впервые, в чем она сомневалась. Его первый вопрос прозвучал как мягкое порицание.

– Вы писали докторскую диссертацию в Гарварде по немецким импрессионистам.

Странное начало. Сару так и подмывало спросить, почему его заинтересовала тема ее диссертации, но вместо этого она лишь кивнула и сказала:

– Да, правильно.

– В ваших исследованиях когда-либо встречался человек по имени Виктор Франкель?

– Он был учеником Макса Бекманна, – сказала она. – Франкель сейчас мало известен, но в свое время считался чрезвычайно влиятельным и высоко оценивался современниками. В тысяча девятьсот тридцать шестом году нацисты объявили его работу дегенеративной, и ему запретили писать. К несчастью, он надумал остаться в Германии. А когда решил уехать, было уже слишком поздно. В сорок втором году он был депортирован в Аушвиц вместе с женой и дочерью Иреной. Выжила только Ирена. После войны она уехала в Израиль и в пятидесятые – шестидесятые годы стала одной из самых влиятельных художниц. По-моему, она умерла несколько лет назад.

– Правильно, – сказал коллега Картера, продолжая смотреть в дело Сары.

– Почему вас заинтересовало, знала ли я о Викторе Франкеле?

– Потому что это был мой дед.

– Вы сын Ирены?

– Да. Ирена – моя мать.

Она бросила взгляд на Картера – тот смотрел на свои руки.

– По-моему, я знаю, кто затевает это ваше начинание. – И она посмотрела на человека с седыми висками и зелеными глазами. – Вы израильтянин.

– Виновен согласно обвинению. Продолжим, Сара, или вы теперь хотите, чтобы я ушел?

Она помедлила, потом кивнула.

– Вы скажете мне свое имя или имена запрещены?

Он назвался одним из своих имен. Оно показалось ей смутно знакомым. И тут она вспомнила, где видела прежде это имя. Израильский агент, который был причастен к взрыву бомбы на Лионском вокзале в Париже.

– Вы тот, кто…

– Да. Я тот.

Он снова опустил глаза на раскрытое дело и перевернул страницу.

– Но вернемся к вам, хорошо? Нам надо пройти большой путь, а времени мало.


Он начал медленно – так альпинист неторопливо преодолевает предгорье, сохраняя силы для непредвиденных трудностей впереди. Вопросы его были кратки, эффективны и методично заданы, словно он читал их по заранее подготовленному списку. Первый час он посвятил ее семье. Ее отец – честолюбивый ответственный сотрудник «Сити-банка», не имевший времени для детей и располагавший временем для других женщин. Ее мать, чья жизнь рассыпалась после развода, жила теперь затворницей в своей классической восьмикомнатной квартире на Манхэттене, на Пятой авеню. Ее старшая сестра, про которую Сара сказала, что «ей достался весь ум и вся красота». Ее младший брат, который рано выключился из жизни и, к великому разочарованию отца, работает теперь за гроши где-то в Колорадо, сдавая в аренду лыжи.

Второй час был целиком посвящен ее дорогостоящему обучению в Европе. Американская начальная школа в Сент-Джонс-Вуде. Международная средняя школа в Париже, где она научилась говорить по-французски и попала в беду. Школа-интернат для девушек под Женевой, куда ее запер отец, чтобы она «разобралась в себе». Именно в Швейцарии, добровольно поведала Сара, она почувствовала страстное увлечение искусством. Каждый из ее ответов сопровождался скрипом его пера. Сначала она решила, что он стенографирует ее ответы или записывает их своего рода иероглифами. Потом она поняла, что он просто пишет на иврите. То, что писал он справа налево – и равно быстро обеими руками, – укрепило в ней убеждение, что она прошла в Зазеркалье.

Порой казалось, что у него сколько угодно времени, а потом он вдруг смотрел на свои часы и хмурился, словно прикидывая, сколько они еще могут пройти, прежде чем устроятся на ночь. Время от времени он переходил на другие языки. По-французски он говорил вполне прилично. По-итальянски – без ошибок, но с легким акцентом, выдававшим то, что это не его родной язык. Обратившись к ней по-немецки, он изменился. Спина выпрямилась. Суровое лицо стало жестче. Она отвечала ему на том языке, на каком был задан вопрос, однако ее слова неизменно записывались в желтом казенном блокноте на иврите. По большей части он не оспаривал того, что она говорила, хотя любые противоречия – реальные или воображаемые – выяснялись с прокурорским рвением.

– Это страстное увлечение живописью, – сказал он. – С чего, по-вашему, оно появилось? Почему именно им? Почему не литературой или музыкой? Почему не фильмами или театром?

– Живопись стала для меня спасением. Прибежищем.

– От чего?

– От реальной жизни.

– Вы были богатой девушкой, учились в лучших школах Европы. Что же вас не устраивало в жизни? – В середине обвинительной фразы он перешел с английского на немецкий. – От чего вы бежали?

– Вот вы и рассудите, – ответила она на том же языке.

– Конечно.

– Можем мы говорить на английском?

– Если вам так удобно.

– Картины… перемещают вас. Это другие места, другая жизнь. Мгновение, запечатленное и существующее на полотне и нигде больше.

– И вам нравится жить в этих местах.

Это было замечание, а не вопрос. Но она в ответ кивнула.

– Вам нравится вести другую жизнь? Становиться другим человеком? Нравится гулять по пшеничным полям Винсента и садам в цветах Монэ?

– И даже по ночным кошмарам Франкеля.

Он впервые положил ручку.

– Поэтому вы подали заявление о приеме на работу в управление? Потому что хотели вести другую жизнь? Хотели стать другим человеком?

– Нет, я это сделала потому, что хотела служить моей стране.

Он неодобрительно насупился, словно ее ответ показался ему наивным, а потом бросил взгляд на свои часы. Время было его противником.

– Вы встречались с арабами, когда жили в Европе?

– Конечно.

– С парнями? С девушками?

– Со всеми.

– С арабами какого рода?

– С арабами о двух ногах. С арабами из арабских стран.

– Не валяйте дурака, Сара.

– С ливанцами. Палестинцами. Иорданцами. Египтянами.

– А как насчет саудовцев? Вы никогда не учились вместе с саудовцами?

– В Швейцарии в моей школе была пара саудовских девушек.

– Они были богатые, эти саудовские девушки?

– Они все были богатые.

– Вы дружили с ними?

– С ними трудно было познакомиться. Они держались на расстоянии. Общались только между собой.

– А как насчет арабских парней?

– Что насчет арабских парней?

– С кем-нибудь из них вы когда-либо дружили?

– Полагаю, что да.

– Встречались ли с кем-либо из них? Спали ли с кем-либо?

– Нет.

– Почему нет?

– Наверное, потому, что арабские мужчины мне не по вкусу.

– А были у вас приятели французы?

– Пара французов была.

– А англичане?

– Безусловно.

– Но ни одного араба?

– Ни одного араба.

– Вы что, предубеждены против арабов?

– Не смешите меня.

– Значит, вы могли бы встречаться с арабом. Просто этого не было.

– Я надеюсь, вы не намерены просить меня служить приманкой в некоем медовом капкане, потому что…

– Не говорите глупостей.

– В таком случае почему вы задаете мне все эти вопросы?

– Потому что я хочу знать, будете ли вы чувствовать себя уютно в светских и профессиональных встречах с арабами.

– Ответ – да.

– При виде араба вы автоматически не видите в нем террориста?

– Нет.

– Вы в этом уверены, Сара?

– Я полагаю, это зависит от того, какого рода араба вы имеете в виду.

Он снова взглянул на часы.

– Уже поздно, – сказал он задумчиво. – Я уверен, бедная Сара проголодалась. – Он провел толстую красную линию по своей странице, испещренной иероглифами. – Давайте закажем чего-нибудь поесть, а? Сара лучше будет себя чувствовать, когда поест.


Они заказали кебабы из «Обедов на дом» в центре Джорджтауна. Пища поступила через двадцать минут – ее привез все тот же «сабербан». Габриэль воспринял ее появление как сигнал к началу ночной сессии. Следующие девяносто минут он посвятил ее образованию и знанию истории искусства. Его вопросы сыпались с такой быстротой, что она едва успевала есть. А его еда стояла нетронутой рядом с желтым блокнотом. «Он аскет, – подумала она. – Его не волнует еда. Он живет в голой комнате и существует на черством хлебе и нескольких каплях воды в день». Вскоре после полуночи он отнес свою тарелку на кухню и поставил на стол. Вернувшись в столовую, он постоял за своим стулом, зажав рукой подбородок и слегка наклонив вбок голову. В свете люстры глаза его стали изумрудными, и они безостановочно, словно прожектора, впивались в нее. «Он уже видит кульминацию, – подумала она. – Готовится к последнему броску».

– Из вашего дела я вижу, что вы не замужем.

– Верно.

– В данный момент у вас кто-то есть?

– Нет.

– Вы с кем-нибудь спите?

Она взглянула на Картера, который печально посмотрел на нее, как бы говоря: «Я же говорил вам, что вопросы могут носить личный характер».

– Нет, я ни с кем не сплю.

– Почему?

– Вы когда-нибудь теряли близкого человека?

То, как вдруг помрачнело его лицо, и то, как заерзал на стуле Картер, дало ей понять, что она вступила в запретную зону.

– Извините, – сказала она. – Я не знала…

– Это из-за Бена, как я понимаю? В Бене причина того, что вы ни с кем не связаны?

– Да, это из-за Бена. Конечно, из-за Бена.

– Расскажите мне о нем.

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, – тихо сказала она. – Вам не надо знать о Бене. Бен – он мой. Бен не входит в наш уговор.

– Как долго вы с ним встречались?

– Я же сказала вам…

– Как долго вы общались с ним, Сара? Это важно, иначе я не стал бы спрашивать.

– Около девяти месяцев.

– А потом все кончилось?

– Да, кончилось.

– Вы положили этому конец, ведь так?

– Да.

– Бен был влюблен в вас. Бен хотел на вас жениться.

– Да.

– Но вы таких чувств не испытывали. Вы не были заинтересованы в браке. Может быть, вы не были заинтересованы в Бене?

– Он был мне очень дорог…

– Но?..

– Но я не была в него влюблена.

– Расскажите мне о его смерти.

– Вы это несерьезно.

– Вполне серьезно.

– Я не говорю о его смерти. Я никогда не говорю о смерти Бена. К тому же вам известно, как Бен умер. Он умер в девять ноль три утра по восточному времени на экране телевизора. Все в мире смотрели, как умирал Бен. А вы смотрели?

– Некоторые пассажиры рейса сто семьдесят пять сумели позвонить по телефону.

– Верно.

– Бен был в их числе?

– Да.

– Он позвонил отцу?

– Нет.

– Он позвонил матери?

– Нет.

– Своему брату? Сестре?

– Нет.

– Кому же он позвонил, Сара?

Глаза ее наполнились слезами.

– Он позвонил мне, сукин вы сын.

– И что он вам сказал?

– Он сказал, что самолет был захвачен. Он сказал, что они убили обслуживающий персонал. Он сказал, что самолет отчаянно мотает. Он сказал, что любит меня и что извиняется за случившееся. Он был на пороге смерти и извинялся. А потом связь пропала.

– Как вы повели себя?

– Я включила телевизор и увидела дым, валивший из Северной башни Всемирного торгового центра. Это было через несколько минут после того, как в нее врезался рейс одиннадцать. Никто тогда еще по-настоящему не понимал, что произошло. Я позвонила в Федеральное управление авиации и сообщила им о звонке Бена. Я позвонила в ФБР. Я позвонила в бостонскую полицию. Я чувствовала себя такой чертовски беспомощной.

– А потом?

– Я смотрела телевизор. Ждала, что снова зазвонит телефон. Но он так и не позвонил. В девять часов три минуты утра восточного времени второй самолет врезался во Всемирный торговый центр. Южная башня горела. Горел Бен.

Одна-единственная слезинка покатилась по ее щеке. Она смахнула ее и гневно посмотрела на него:

– Вы удовлетворены?

Он молчал.

– Теперь мой черед задать вам вопрос, и отвечайте на него правдиво, иначе я ухожу.

– Можете спрашивать меня о чем угодно, Сара.

– Чего вы от меня хотите?

– Мы хотим, чтобы вы оставили свою работу в Коллекции Филлипса и стали работать на «Джихад инкорпорейтед». Вас это все еще интересует?


Картеру оставалось лишь положить перед ней договор. Картеру с его пуританской праведностью и вельветовым блейзером. Картеру с его манерами лечащего врача и американским акцентом. Габриэль выскользнул из дома словно ночной вор и перешел через улицу к побитому «вольво» Картера. Он знал, каким будет ответ Сары. Она уже дала ему этот ответ. «Южная башня горела, – сказала она. – Бен горел». Поэтому Габриэля не обеспокоило пугающее выражение ее лица, когда она двадцать минут спустя твердым шагом вышла из дома и спустилась по ступеням к ожидавшему ее «сабербану». Не встревожил его и вид Картера, когда тот пять минут спустя неторопливо пересек улицу с таким мрачным видом, словно шел к гробу, который собирался нести. Он сел за руль и включил мотор.

– На базе «Эндрюс» у нас стоит самолет, чтобы отправить вас в Израиль, – сказал он. – По дороге нам надо будет сделать остановку. Один человек хочет поговорить, прежде чем вы улетите.

* * *

К-стрит была отдана на ночь грузовикам доставки и такси. Картер вел машину быстрее обычного и то и дело поглядывал на часы.

– Она, знаете ли, не будет работать бесплатно. Будут затраты и на ее содержание. Ее придется переселять, когда все это закончится, и долгое время оберегать.

– Но вы всем этим займетесь, верно, Адриан? Все деньги-то у вас. Бюджет одной только американской разведки гораздо больше бюджета всей нашей страны.

– А вы забыли, что этой операции не существует? Кроме того, у вас после нее останется немало денег Зизи.

– Отлично, – сказал Габриэль. – Вам придется сказать Саре Бэнкрофт, что следующие десять лет она проведет в кибуце, прячась в Галилее от всемирного джихада.

– Хорошо, мы заплатим за ее переселение.

Картер несколько раз сворачивал с одной улицы на другую. В какой-то момент Габриэль перестал узнавать, где они едут. Они проехали мимо фасада большого здания в неоклассическом стиле, затем свернули на казенно выглядевшую дорогу. Слева появилась укрепленная сторожевая будка с пуленепробиваемым стеклом. Картер опустил стекло и протянул охраннику удостоверение.

– Нас ждут.

Охранник проверил по списку и вернул документ Картеру.

– Проезжайте и остановитесь у заграждения слева. Собаки обнюхают машину, затем вы сможете ехать дальше.

Картер кивнул и поднял стекло в окошке. Габриэль спросил:

– Где это мы?

Картер объехал заграждения и остановился.

– Это задняя дверь Белого дома, – сказал он.

– С кем мы встречаемся? – спросил Габриэль, но Картер теперь разговаривал с другим офицером, старавшимся удержать большую немецкую овчарку, натягивавшую толстый кожаный ремень.

Габриэль, о чьем страхе перед собаками ходили легенды в Конторе, застыл, пока животное обнюхивало «вольво» в поисках взрывчатки. Через некоторое время они очутились у другого охраняемого входа. Картер проехал по Восточной дороге на пустое место для парковки и заглушил мотор.

– Я остаюсь здесь.

– С кем я встречаюсь, Адриан?

– Пройдите вон в ту калитку и следуйте по дороге до дома. Он через минуту выйдет.


Сначала появились собаки – два черных как уголь терьера выскочили из входа для дипломатов словно пули из ружья и упреждающе набросились на брюки Габриэля. Через несколько секунд появился президент. Он шел к Габриэлю, протянув руку, другой рукой давая знак терьерам успокоиться. Мужчины обменялись рукопожатиями и пошли по дорожке вокруг Южной лужайки. Терьеры устроили еще одно нападение на щиколотки Габриэля. Картер видел, как Габриэль повернулся и пробормотал что-то на иврите, от чего собаки тотчас устремились под защиту агента Секретной службы.

Разговор продолжался ровно пять минут, и Картеру показалось, что говорил в основном президент. Оба шли быстрым шагом, остановившись лишь однажды, казалось, чтобы урегулировать некоторое разногласие. Габриэль яростно жестикулировал. Сначала президента это вроде бы не убедило, а потом он кивнул и крепко хлопнул Габриэля по плечу.

Они закончили свою прогулку и расстались. Габриэль пошел назад, к Восточной дороге для сотрудников, и собаки побежали за ним, затем повернули и помчались к Белому дому следом за хозяином. Габриэль вышел через открытую калитку и сел в машину Картера.

– Ну как он? – спросил Картер, когда они свернули на Пятнадцатую улицу.

– Полон решимости.

– Похоже, что вы не во всем были согласны.

– Я бы назвал это вежливым несогласием.

– По поводу чего?

– Наш разговор был приватным, Адриан, таким он и останется.

– Молодец, – сказал Картер.

## Глава 18


Лондон

Сообщение о том, что «Изящное искусство Ишервуда» продало картину Питера-Пауэла Рубенса «Даниил в логове львов» за десять миллионов фунтов, появилось в первую среду нового года. В пятницу поднявшийся по этому поводу шум перекрыл слух о том, что у Ишервуда появился партнер.

Первым услышал это Оливер Димблби, пузатая Немезида Ишервуда с Кинг-стрит, хотя потом даже Димблби не мог точно сказать, откуда этот слух пошел. Насколько он помнил, семена были заложены Пенелопой, сладострастной хозяйкой маленького винного бара на Джермин-стрит, где Ишервуд частенько проводил медленно текущие дни.

– Она блондинка, – сказала Пенелопа. – Натуральная блондинка, Оливер. Не то что ваши девчонки. Хорошенькая. Американка с легким английским акцентом.

Сначала Пенелопа подозревала, что Ишервуд снова сдуру связался с более молодой женщиной, но скоро поняла, что это собеседование.

– И не просто о какой-то секретарской работе, Оливер. О чем-то большом.

Димблби не придал бы этому значения, если бы не получил доклад о второй встрече – на этот раз от Перси, известного сплетника, обслуживавшего столики в зале для завтраков отеля «Дорчестер».

– Они решительно никакие не любовники, – заявил он Димблби с уверенностью знающего человека. – Говорили только о жалованье и вознаграждениях. Было немало торговли. Она вела жесткую игру, чтоб ему достаться.

Димблби сунул Перси десятку и спросил, не слышал ли он фамилии женщины.

– Бэнкрофт, – сказал Перси. – Сара Бэнкрофт. Прожила у нас две ночи. Счет полностью оплачен «Изящным искусством Ишервуда», Мейсонс-Ярд, Сент-Джеймс.

Третья встреча за приятным ужином в «Мирабели» подтвердила Димблби, что нечто определенно затевается. На другой вечер он столкнулся в баре ресторана «У Грина» с Джереми Крэбби, директором отдела Старых мастеров в «Бонэмс». Крэбби пил из очень большого стакана виски, все еще зализывая раны, полученные от Ишервуда.

– У меня был этот Рубенс, Оливер, но Джулиан перехитрил меня. Он разбогател на десять миллионов, а меня на рассвете поведут на расстрел. И он теперь расширяет свою деятельность. Нанимает себе, насколько я слышал, яркую личность для фасада. Но только не цитируйте меня, Оливер. Это всего лишь злостная трепотня.

Когда Димблби спросил, не является ли эта яркая личность, нанимаемая Ишервудом, на самом деле американкой по имени Сара Бэнкрофт, Крэбби криво усмехнулся:

– Все возможно, любовь моя. Помните: мы говорим с вами о сочащемся деньгами Джулиане Ишервуде.

Следующие сорок восемь часов Оливер Димблби посвятил расследованию происхождения некоей Сары Бэнкрофт. Составивший ему компанию по выпивке один из преподавателей Курто охарактеризовал ее как «метеор». Тот же компаньон по выпивке узнал от знакомого в Гарварде, что ее диссертация считается необходимой для чтения всеми, кто серьезно занимается немецкими экспрессионистами. Тогда Димблби позвонил старому приятелю, чистившему картины в Национальной галерее живописи в Вашингтоне, и попросил поразузнать в Филлипсе причины ее ухода. «Не сошлись в деньгах», – сообщил приятель. Дня через два он позвонил Димблби и сказал, что это как-то связано с неудавшимся романом. Третий звонок сообщил, что Сара Бэнкрофт рассталась по-хорошему с Коллекцией Филлипса и причиной ее ухода было ни больше ни меньше как желание расправить крылья. Что же до ее личной жизни – имея в виду брак, – она женщина одинокая и недоступная.

Оставался лишь один вопрос, на который не было ответа. Почему Ишервуд вдруг решил взять себе компаньона? Джереми Крэбби слышал, что он болен. Родди Хатчинсон слышал, что у него в брюшной полости опухоль величиной с мускатную дыню. Пенелопа, девица из посещаемого Ишервудом винного бара, слышала, что он влюблен в богатую разведенную гречанку и планирует провести остаток дней в прелюбодеянии на пляже в Миконосе. Димблби, получая удовольствие от этих щедро расточаемых слухов, подозревал, однако, что правда куда прозаичнее. Джулиан преуспевал. Джулиан устал. Джулиан только что сорвал куш. Почему бы не взять кого-то на борт, чтобы облегчить нагрузку?

Его подозрения получили подтверждение тремя днями позже, когда в «Таймс», внизу страницы, посвященной искусству, было объявлено, что Сара Бэнкрофт, работавшая в Коллекции Филлипса в Вашингтоне, поступает в «Изящное искусство Ишервуда» в качестве первого помощника директора. «Я занимаюсь этим сорок лет, – сказал Ишервуд в интервью „Таймс“. – Мне нужен кто-то, на кого можно частично переложить нагрузку, и ангелы послали мне Сару».


Она прибыла на следующей неделе, в понедельник. По чистому совпадению Оливер Димблби шел вразвалку по Дьюк-стрит как раз в тот момент, когда она свернула из прохода на Мейсонс-Ярд в шерстяном тренче от Бэрберри, а на спине ее шелковой пелериной лежали зачесанные назад светлые волосы. В тот момент Димблби не понял, кто она, но Оливер был Оливером, а потому решил оглядеть ее сзади. К его удивлению, она пересекла двор, направляясь в дальний его угол, где была галерея Ишервуда. В первый день она позвонила и прождала две минуты, пока Таня, летаргическая секретарша Ишервуда, не нажала на зуммер, открывающий дверь. «Сейчас они побеседуют…» – подумал Димблби. Он подозревал, что Тани к пятнице уже не будет.

Ее присутствие почувствовалось мгновенно. Сара была вихрем. Сара была крайне нужным свежим воздухом. У Сары было все, чего не было у Ишервуда: быстрота, умение планировать, дисциплинированность, – и она была американкой до мозга костей. Она стала приходить в галерею в восемь утра. Ишервуд, привыкший не спеша появляться на работе по-итальянски – в десять часов, был вынужден соответственно поставить паруса. Он навел порядок в своих книгах и приукрасил большую общую комнату, где они работали. Сара восстановила недостающие буквы на интеркоме и сменила грязный коричневый ковер на лестнице. Она начала трудоемкий процесс ликвидации накопленных Ишервудом гор ненужного инвентаря и вступила в неспешные переговоры по поводу соседнего помещения, занятого жалким агентством путешествий мисс Арчер.

– Она американка, – заявил Димблби. – По натуре экспансионистка. Она покорит вашу страну, и – говорю вам – это будет для вашего же блага.

Таня, как выяснилось, не дожила до пятницы – в последний раз видели, как она уходила из галереи, в среду вечером. Организацией ее ухода занималась Сара, и поэтому все прошло гладко, что обычно не наблюдалось в «Изящном искусстве Ишервуда». Полученная ею при расставании щедрая сумма – «Очень щедрая, насколько я слышал», – сказал Димблби, – позволила ей провести в Марокко долгий заслуженный отдых зимой. В следующий понедельник в приемной Ишервуда сидела уже новая девушка – высокая итальянка с оливковой кожей, непокорными черными волосами и глазами цвета карамели, которую звали Елена Фарнезе. Неофициальное голосование соломинками, проведенное Родди Хатчинсоном, показало, что мужчины Сент-Джеймса считали ее даже более красивой, чем прелестница Сара. Название «Изящное искусство Ишервуда» приобрело вдруг новое значение среди обитателей Дьюк-стрит, и галерея претерпела шквал забегавших в нее мимоходом и заглядывавших. Даже Джереми Крэбби от «Бонэмс» начал забегать без предварительного оповещения, чтобы взглянуть на ишервудскую коллекцию.

Укрепив галерею, Сара стала искать знакомств со своими соотечественниками. Устраивала официальные встречи с ведущими фигурами различных лондонских аукционов. Приглашала на роскошные ленчи коллекционеров и в конце дня тихонько выпивала с их советниками, консультантами и различными приспешниками. Неожиданно появлялась в галереях конкурентов Ишервуда и говорила: «Здрасте». Раз или два заходила в бар ресторана «У Грина» и угощала молодых людей. Оливер Димблби наконец набрался храбрости и пригласил ее на ленч, но она разумно предложила вместо ленча выпить кофе. На другой день они пили кофе латтэ в бумажных стаканчиках в американской забегаловке на Пиккадилли. Оливер, поглаживая руку Сары, пригласил ее на ужин.

– Я, к сожалению, никогда не ужинаю, – сказала она.

«Почему никогда? – удивлялся Оливер, шагая в свою галерею на Кинг-стрит. – Почему, в самом деле, никогда?»


Узи Навот уже какое-то время приглядывался к нему. И всякий раз считал, что это идеальное место для укрытия в бурю. Такое место, которое всегда надо держать в запасе на неизбежный дождливый день. Дом находился в десяти милях за кольцевой дорогой М-25 в Суррее или – как он объяснил Габриэлю – в часе езды на метро и машине из галереи Ишервуда в районе Сент-Джеймс. Дом был в тюдоровском стиле, с крошечными окнами в свинцовых рамах; ехать к нему надо было по длинной размытой дороге среди буков, и оградой ему служила кирпичная стена с чугунными воротами. Там был разваливающийся сарай, пара разбитых оранжерей, заросший сад, где можно глубоко погружаться в думы, восемь акров земли для борьбы со своими демонами и пруд для разведения рыбы, в котором не удили пятнадцать лет. Агент, занимающийся арендой, вручая Навоту ключи, сказал, что это место называется «Убежище Уинслоу». Для разъездного оперативника вроде Навота это была Нирвана.

Дина, Римона и Иаков работали в пыльной библиотеке, Лавон и Иосси устроились в беспорядочно обставленной комнате для игр, где висели головы множества убитых зверей, а Габриэль устроил себе импровизированный кабинет в залитой светом гостиной второго этажа, выходящей в сад. Поскольку он не мог показываться в художническом мире Лондона, то посылал других за нужными ему пополнениями. Их миссиями были спецоперации для собственных целей. Дина и Иосси по очереди ездили к «Корнелиссену и сыновьям» на Рассел-стрит, тщательно разделяя между собой заказ, чтобы работавшие там девушки не поняли, что они выполняют заказ профессионального реставратора. Иаков ехал в электромагазин в Эрлз-Корт за галогенными лампами для Габриэля, а потом к столяру в Кэмден-Таун, чтобы забрать заказанный мольберт. Эли Лавон подыскал раму. Новоиспеченный эксперт по всему, что связано с аль-Бакари, он стал оспаривать решение Габриэля следовать античному итальянскому стилю.

– Зизи нравится высокий стиль французов, – сказал он. – Итальянцы будут противоречить чувству стиля Зизи.

Но Габриэль всегда считал более мощную лепку итальянских рамок наиболее соответствующей густым мазкам Винсента, так что именно итальянскую раму заказал Лавон в заколдованном царстве «Арнольда Уиггинса и сыновей» на Бэри-стрит.

Сара приезжала к ним ежедневно рано вечером, всегда разными дорогами и всегда под присмотром Лавона. Она быстро все воспринимала и, как предполагал Габриэль, была одарена фотографической памятью. Тем не менее он старался не обрушивать на нее водопад информации. Они обычно начинали в семь, делали перерыв в девять для ужина в столовой, затем продолжали заниматься почти до полуночи, когда Сару в ее квартиру в Челси отвозил Иосси, остановившийся в квартире через улицу.

Неделю они занимались самим аль-Бакари, прежде чем перейти к его компаньонам и ближайшему окружению. Особое внимание было уделено Вазиру бин Талалю, вечно присутствующему начальнику безопасности «ААБ». Бин Талаль был сам уже разведслужбой: в его подчинении находился аппарат агентов безопасности внутри «ААБ» и сеть платных информаторов, разбросанных по миру и доставлявших ему сообщения о потенциальных угрозах владениям «ААБ» или самому Зизи.

– Если Зизи что-то понравилось, именно бин Талаль прилагает должные усилия, чтобы это приобрести, – пояснял Лавон. – Никто не приближается к шефу, не пройдя через бин Талаля. Если кто-то оступается, то бин Талаль принимает меры.

Иосси в результате расследований обнаружил, что по крайней мере полдесятка бывших компаньонов аль-Бакари умерли при таинственных обстоятельствах, что по просьбе Габриэля было скрыто от Сары.

В последующие дни конспиративный дом в Суррее посетили люди, которых в Конторе называли «экспертами со званиями». Первой была женщина из университета, которая два вечера учила Сару принятым в Саудовской Аравии правилам поведения в обществе. Затем пришел психиатр, который еще два вечера поучал ее, как бороться со страхами и волнением, работая тайным агентом. Специалист по коммуникациям дал ей учебник по элементарным формам тайнописи. Тренер по искусству боя обучил ее приемам израильского рукопашного боя. Габриэль избрал Лавона, величайшего следопыта в истории Конторы, прочитать ей краткий курс по искусству слежки за людьми и электронного слежения.

– Ты попадешь во враждебный лагерь, – в заключение сказал он ей. – Считай, что они следят за каждым твоим шагом и слышат каждое твое слово. Если ты будешь это помнить, ничего плохого не случится.

Габриэль по большей части лишь наблюдал за ее подготовкой. Он здоровался с ней, когда она по вечерам возвращалась, иногда ужинал вместе со всей командой, затем в полночь провожал ее, когда она отправлялась с Иосси в Лондон. По мере того как шли дни, члены команды стали замечать, что он утратил спокойствие. Лавон, работавший с ним больше других, определил, что это от нетерпения.

– Он хочет ввести ее в игру, – сказал Лавон, – но знает, что она еще не готова.

Габриэль начал проводить больше времени у полотна, тщательно выправляя ущерб, нанесенный Маргарите. Напряженность работы лишь увеличивала его нервозность. Лавон посоветовал ему делать перерывы, и Габриэль нехотя согласился. Он обнаружил в прихожей пару сапог-веллингтонов и стал отправляться в одинокие прогулки по тропинкам, окружавшим поселок. Он нашел в подвальной кладовке удочку и шпульку и принес из садка огромную коричневую форель. В сарае под брезентом он обнаружил старый автомобиль, на котором, судя по его виду, лет двадцать никто не ездил. Три дня спустя остальные услышали чиханье мотора, донесшееся из сарая, а затем грохот взрыва, раскатившийся по окрестностям. Иаков выскочил из дома, боясь, что Габриэля разорвало на куски, а вместо этого обнаружил, что тот стоит над открытым капотом машины, вымазанный до локтей в машинном масле, и впервые со времени их приезда в Суррей улыбается.

– Работает! – крикнул он, перекрывая громовой грохот мотора. – Эта чертова штука все еще крутится.

В этот вечер он впервые присутствовал при подготовке Сары. Лавона и Иакова это не удивило, так как предметом беседы был не кто иной, как Ахмед бин-Шафик, человек, ставший личным bête noire[9] Габриэля. Он выбрал Дину с ее приятным голосом и налетом раннего вдовства поучать Сару. В первый вечер она рассказала о «Группе двести пять», тайном подразделении бин-Шафика в ГРД, и показала, как сочетание ваххабитской идеологии с саудовскими деньгами дало выход бандитизму на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии. Второй вечер она посвятила рассказу о том, как бин-Шафик из верного служителя Саудовскому государству превратился в руководителя Братства Аллаха. Затем она подробно описала теракт в Ватикане, правда, не упомянув о том, что Габриэль находился на месте преступления. Габриэль понимал, что без многого в этой информации можно было обойтись, но он хотел, чтобы Сара не сомневалась в том, что Ахмед бин-Шафик заслужил ту участь, которая ожидала его.

В последний вечер ей показали ряд компьютерных фотографий бин-Шафика, чтобы она знала, как он может выглядеть сейчас. Бин-Шафик с бородой. Бин-Шафик с лысиной. Бин-Шафик в седом парике. В черном парике. С вьющимися волосами. Вообще без волос. С острыми чертами бедуина, смягченными пластической операцией. Но самым ценным ключом к установлению его личности будет его раненая рука. Шрам на внутренней стороне руки от кисти до локтя он никогда не показывает. Слегка усохшую руку он никогда не подает – держит ее надежно укрытой, спрятанной от глаз неверных.

– Мы знаем, что он скрывается где-то в империи Зизи, – сказал Габриэль. – Он может появиться в качестве банкира-инвестора, менеджера по инвестициям, человека, занимающегося строительством домов или сотрудника фармацевтической фирмы. Он может появиться через месяц. Может через год. А может и вообще никогда не появиться. Но если он появится, можете не сомневаться: это окажется хорошо воспитанный светский мужчина, который будет выглядеть кем угодно, только не профессиональным террористом. Так что не ищите террориста или человека, который ведет себя как террорист. Просто ищите подходящего мужчину.

Он собрал разложенные фотографии.

– Мы хотим знать о каждом, кто входит в орбиту Зизи и выходит из нее. Мы хотим, чтобы вы набрали как можно больше имен. Но ищем мы вот этого человека. – И Габриэль положил перед ней на стол фотографию. – За этим человеком мы охотимся. – Вторая фотография. – Он причина того, что мы сидим здесь, а не находимся дома с нашими семьями. – Третья фотография. – Он причина того, что мы попросили вас изменить свою жизнь и присоединиться к нам. – Четвертая фотография. – Если вы увидите его, вы должны сообщить нам имя, каким он пользуется, и название компании, где он работает. Если сумеете, узнайте, какой страны у него паспорт. – Пятая фотография. – Если вы не будете уверены, что это он, – не важно. Сообщите нам. Если выяснится, что это не он, – не важно. Сообщите нам. Мы ведь не будем полагаться на одно только ваше слово. Никто не пострадает из-за вас, Сара. Вы ведь всего лишь связная.

– А если я сообщу вам имя? – спросила она. – Что будет потом?

Габриэль взглянул на часы:

– По-моему, вам пора, Сара, и у меня есть к вам разговор. Надеюсь, остальные извинят нас?


Он повел ее к себе в кабинет и включил галогенные лампы. Маргарита Гаше пленительно засияла под сильным белым светом. Сара села в старинное кресло с подголовником, Габриэль надел свой козырек с увеличительным стеклом и подготовил палитру.

– Сколько еще? – спросила она.

Такой же вопрос задал ему Шамрон в тот ветреный день в октябре, когда приехал на Наркисс-стрит вытаскивать Габриэля из изгнания. «Год», – следовало ему сказать тогда Шамрону. И в таком случае он не был бы сейчас здесь, в этом конспиративном доме в Суррее, и не собирался бы отправить красивую американскую девушку в самое сердце «Джихад инкорпорейтед».

– Я убрал грязь с поверхности и теплым влажным шпателем вдавил вздутия, – сказал Габриэль. – Теперь я должен дописать мазки и наложить тонкий слой лака – ровно столько, чтобы оживить тепло красок Винсента.

– Я спрашивала не про картину.

Он поднял глаза от палитры.

– Я полагаю, это всецело зависит от вас.

– Я готова, а вы?

– Не вполне.

– А что будет, если Зизи не заглотит приманку? Что, если ему не понравится картина… или я?

– Ни один серьезный коллекционер с деньгами вроде Зизи не откажется от только что обнаруженного Ван Гога. Ну а что до вас, то у него тут не будет выбора. Мы сделаем вас неотразимой.

– Каким образом?

– Есть вещи, которые вам лучше не знать.

– Вроде того, что произойдет с Ахмедом бин-Шафиком, если я увижу его?

Он добавил краски в приготовленный раствор и размешал кистью.

– Вы знаете, что произойдет с Ахмедом бин-Шафиком. Я достаточно ясно изложил это вам в Вашингтоне, когда мы познакомились.

– Скажите мне все, – сказала она. – Мне надо это знать.

Габриэль опустил козырек и поднес кисть к полотну. Заговорив снова, он обращался уже не к Саре, а к Маргарите.

– Мы будем следить за ним. Мы будем слушать его, если сможем. Мы сфотографируем его и запишем его голос на пленку и пошлем ее нашим экспертам для анализа.

– И если ваши эксперты определят, что это он?

– Мы выберем место и время и заставим его умолкнуть.

– Заставите умолкнуть?

– Прикончим его. Убьем. Ликвидируем. Выбирайте слово, какое вас больше устраивает, Сара. Я никогда не мог остановить на чем-то выбор.

– Сколько раз вы это совершали?

Почти уткнувшись лицом в полотно, он тихо произнес:

– Много, Сара.

– Сколько вы убили? Десять? Двадцать? Это решило проблему терроризма? Или стало только хуже? Если вы найдете бин-Шафика и убьете его, чего вы этим достигнете? Положите ли вы этому конец или же появится кто-то другой и займет его место?

– Со временем другой убийца займет его место. А пока этого не произойдет, будут спасены чьи-то жизни. И будет торжествовать справедливость.

– Это будет действительно справедливость? Разве можно установить справедливость, заставив умолкнуть револьвер или не взорвав машину?

Он поднял свой козырек и обернулся – зеленые глаза вспыхнули в свете ламп.

– Вы получаете удовольствие от этих маленьких дебатов по поводу морального соответствия контртерроризма? Лучше себя после этого чувствуете? Можете не сомневаться: Ахмед бин-Шафик никогда не теряет времени на борьбу с проблемами морали. Можете не сомневаться: если ему когда-либо удастся завладеть атомным оружием, он станет раздумывать лишь куда его запустить – на Нью-Йорк или Тель-Авив.

– Все же это ради справедливости, Габриэль? Или это просто месть?

Снова он увидел себя и Шамрона. На этот раз не в своей квартире на Наркисс-стрит, а теплым сентябрьским днем 1972 года – в тот день, когда Шамрон впервые пришел за ним. Габриэль тогда задал этот же вопрос.

– Еще не поздно, Сара. Если хотите, можете выйти из игры. Мы найдем кого-нибудь другого на ваше место.

– Больше нет таких, как я. А кроме того, я вовсе не собираюсь уходить.

– Чего же вы хотите?

– Разрешения спать ночью.

– Спите, Сара. Спите как следует.

– А вы?

– Мне надо закончить картину.

Он отвернулся и снова опустил козырек, но Сара еще не закончила с ним разговор.

– Это правда? – спросила она. – Все, что про вас написано в газетах после взрыва на Лионском вокзале?

– По большей части правда.

– Вы перебили палестинцев из «Черного сентября», которые устроили массовое побоище в Мюнхене?

– Не всех.

– Поступите ли вы снова так же, зная то, что вы знаете теперь?

Он ответил не сразу.

– Да, Сара, снова поступлю так же. И скажу вам почему. Это не месть. «Черный сентябрь» – это самая жуткая группа, какую знал мир, и ее необходимо выбить из седла.

– Но смотрите, во что это вам обошлось. Вы же потеряли свою семью.

– Все, кто участвует в подобной борьбе, что-то теряют. Возьмите, к примеру, вашу страну. Вы были невинны – сияющий маяк свободы и пристойности. А теперь на руках ваших кровь и у вас люди томятся в тайных тюрьмах. Мы занимаемся подобными делами не потому, что нам это нравится. Мы этим занимаемся потому, что у нас нет выбора. Вы считаете, что у меня есть выбор? Вы считаете, что у Дины Сарид есть выбор? У нас его нет. Как нет и у вас. – Он с минуту смотрел на нее. – Если, конечно, вы не хотите, чтобы кто-то другой поехал вместо вас.

– Таких, как я, нет, – повторила она. – Когда я буду готова?

Габриэль отвернулся и поднес кисть к картине. «Скоро, – подумал он. – Один-два дня на докраску. Затем покрыть лаком. И она будет готова».


Оставалось лишь обучить Сару разведработе. За это взялись Лавон и Узи Навот. Три дня они водили ее по улицам Лондона и обучали основам ремесла. Они учили ее, как назначать тайную встречу и как определять, не скомпрометировано ли выбранное место. Они учили ее, как замечать слежку и как простейшим образом избавляться от нее. Они учили ее, как устраивать тайник и как передавать материал непосредственно курьеру. Они учили ее, как в экстренных случаях набирать номер Конторы по платному телефону и как подавать сигнал, что она раскрыта и требуется срочный вывоз на родину. Лавон впоследствии характеризовал ее как лучшего прирожденного агента-любителя, какого он когда-либо тренировал. Он мог бы закончить курс в два дня, но Габриэль – хотя бы для собственного спокойствия – настоял на том, чтобы это было трехдневное обучение. В тот день, когда Лавон наконец вернулся в Суррей, он обнаружил Габриэля, застывшего на краю пруда с удочкой в руке и впившегося взглядом в поверхность воды, словно пытаясь силой воли вызвать со дна рыбу.

– Она готова, – сказал Лавон. – Вопрос в том, готовы ли вы?

Габриэль медленно вытянул из воды леску и пошел вслед за Лавоном в дом.


Через некоторое время в тот вечер огни потухли в маленьком тихом агентстве путешествий на Мейсонс-Ярд. Мисс Арчер, прижав к груди пачку старых папок, приостановилась на площадке, заглядывая сквозь блестящую стеклянную дверь в «Изящное искусство Ишервуда». За столиком в приемной сидела Елена, до неприличия хорошенькая итальянка – секретарша Ишервуда. Она подняла глаза от компьютера и послала мисс Арчер изысканный прощальный поцелуй, затем снова опустила глаза и возобновила работу.

Мисс Арчер печально улыбнулась и пошла вниз по лестнице. В глазах ее не было слез. Она уже наплакалась. Двадцать семь лет она приходила в свою контору по утрам пять раз в неделю. Иногда и по воскресеньям, если требовалось заняться административно-хозяйственной работой. Она предвкушала выход на пенсию, даже если это произойдет немного раньше, чем ожидалось. Возможно, она устроит себе долгий отпуск. Или, возможно, купит домик в деревне. Она одно время поглядывала на маленький домик в Чилтернсе. В одном она была уверена: жалеть о своем уходе не будет. Мейсонс-Ярд никогда уже не будет прежним, раз появилась такая ослепительная мисс Бэнкрофт. И дело вовсе не в том, что мисс Арчер не имела ничего против американцев лично. Просто она не была заинтересована жить рядом с такой.

Когда она почти спустилась, зазвенел зуммер и замок на двери, ведущей на улицу, автоматически открылся. «Спасибо, Елена, – подумала она, выходя на прохладный вечерний воздух. – Не можешь приподнять свою хорошенькую маленькую задницу, чтоб попрощаться, а теперь практически выставляешь меня за дверь». Ее так и подмывало нарушить издавна заведенное указание мистера Ишервуда дожидаться, пока дверь снова не захлопнется, но, будучи до конца профессионалом, она простояла еще секунд десять, пока глухой стук затворов не разрешил ей медленно поплестись к выходу со двора.

Она не знала, что за ее уходом следила по мониторам команда из трех невиотов, сидевших в фургоне, припаркованном на противоположной стороне Дьюк-стрит. Команда просидела в своем фургоне еще час – просто чтобы убедиться, что мисс Арчер ничего не забыла. Затем около восьми часов они тихо проскользнули во двор и медленно пошли по выложенному кирпичом старому двору к галерее. Джулиану Ишервуду, наблюдавшему из окна кабинета, как они не спеша подходили, эти трое показались могильщиками, которых ожидала долгая ночная работа.

## Глава 19


Лондон

Операция началась на другое утро, когда Джулиан Ишервуд, известный торговец искусством в Лондоне, позвонил по телефону в район Найтсбридж, где обитал Эндрю Мэлон, особый советник Зизи аль-Бакари по искусству. На звонок ответила сонная женщина, сообщившая Ишервуду, что Мэлона нет в стране.

– Сбежал от правосудия? – спросил Ишервуд, желая разрядить неловкую ситуацию.

– Попытайтесь позвонить ему по мобильнику, – сказала женщина и с треском опустила трубку на рычаг.

По счастью, Ишервуд знал номер. Он тотчас его набрал и, следуя указанию, оставил краткое сообщение. Большая часть дня прошла, прежде чем Мэлон потрудился отзвонить.

– Я в Риме, – произнес он. – Кое-что крупное. Очень крупное.

– Ничего удивительного, Эндрю. Вы ведь занимаетесь только крупными вещами.

Мэлон поспешил отмахнуться от попытки Ишервуда польстить ему.

– Боюсь, в моем распоряжении один миг, – сказал он. – Чем могу быть полезен, Джули?

– По-моему, у меня кое-что есть для вас. Собственно, кое-что для вашего клиента.

– Моего клиента не интересуют Старые мастера.

– То, что у меня есть для вашего клиента, не имеет отношения к Старым мастерам. Это постимпрессионист. И не просто какой-то постимпрессионист, если вам ясно, куда я клоню. Это нечто особое, Эндрю. Нечто такое, об обладании которым лишь горстка коллекционеров может мечтать, и ваш клиент – один из них. Я предлагаю вам первому взглянуть на это, Эндрю, – исключительное право первого просмотра. Интересуетесь или мне заняться делом с кем-то другим?

– Расскажите побольше, Джули.

– Извините, дорогой, но такие вещи не обсуждают по телефону. Как насчет того, чтобы встретиться завтра за ленчем? Я приглашаю.

– Завтра я лечу в Токио. Там у одного коллекционера есть Монэ, которого хочет мой клиент.

– В таком случае как насчет послезавтра?

– Это день, когда я прихожу в себя после перелета. Встретимся в четверг, хорошо?

– Вы не пожалеете, Эн.

– Сожалениями мы живем. Ciao,[10] Джули.

Ишервуд повесил телефонную трубку и взглянул на широкоплечего соломенного блондина, сидевшего по другую сторону стола.

– Отлично прошло, – сказал Навот. – Только в следующий раз пусть Зизи покупает ленч.


Габриэль не удивился тому, что Эндрю Мэлон находится в Риме, поскольку почти неделю за ним велось электронное и физическое наблюдение. Он отправился в Вечный город, чтобы приобрести некую скульптуру Дега, на которую Зизи уже некоторое время назад положил глаз, но вернулся оттуда в понедельник вечером ни с чем и проследовал в Токио. Анонимный коллекционер, которого Мэлон надеялся избавить от Монэ, был не кто иной, как знаменитый промышленник Морито Ватанабе. Судя по пораженческому выражению лица Мэлона, когда он выходил из квартиры Ватанабе, Габриэль пришел к выводу, что переговоры ничего хорошего не дали. Вечером Мэлон позвонил Ишервуду и сказал, что пробудет в Токио на день дольше, чем предполагал. «Боюсь, нам придется отложить наш маленький междусобойчик, – сказал он. – Можем мы встретиться на будущей неделе?» Габриэлю не терпелось запустить дело, и он дал указание Ишервуду держаться намеченной линии, поэтому встреча была отложена всего на один день – с четверга на пятницу, – правда, Ишервуд согласился встретиться за поздним ленчем, чтобы Мэлон мог хоть несколько часов поспать в своей постели. Мэлон действительно пробыл в Токио лишний день, но токийская резидентура не зафиксировала никаких дальнейших его контактов с самим Ватанабе или с кем-либо из его агентов. Он вернулся в Лондон в четверг поздно вечером и выглядел, по словам Эли Лавона, как мертвец в костюме с Сэвил-Роу. На другой день, в три тридцать, «мертвец» вполз в дверь ресторана «У Грина» на Дьюк-стрит и направился к столику в тихом уголке, где его уже ждал Ишервуд. Он налил Мэлону белого бургундского.

– Вот что, Джули, – сказал Мэлон. – Прекратим болтовню, ладно? Что спрятано у вас в рукаве? И благодаря кому, черт побери, это там оказалось? Будем здоровы!


Полтора часа спустя Кьяра ждала, когда Ишервуд, подкрепившись за счет Габриэля двумя бутылками превосходного белого бургундского, поднимется, спотыкаясь, по лестнице, крытой новым ковром. Она направила его налево, в помещение, принадлежавшее ранее бюро путешествий, где его ждал один из невиотов Габриэля, сидевший на прослушке. Ишервуд снял пиджак и расстегнул рубашку – под ней оказалось маленькое записывающее устройство, прилепленное к его груди эластичным поясом.

– Обычно я не занимаюсь подобными вещами в первую встречу, – сказал он.

Невиот снял с него записывающее устройство и улыбнулся.

– Омар был в порядке?

– Немного жестковат, но в общем отличный.

– Вы хорошо сработали, мистер Ишервуд. Очень хорошо.

– Я подозреваю, что в последний раз занимаюсь подобным делом. Теперь будем надеяться, меня с треском не вышвырнут на покой.

* * *

Запись можно было переслать по надежному каналу, но Габриэль – как и Адриан Картер – в некоторых вещах держался старой практики и настоял на том, чтобы запись была переведена на диск и отправлена с нарочным в конспиративный дом в Суррее. В результате она прибыла только после восьми. Габриэль вложил диск в компьютер в гостиной и нажал кнопку «Воспроизведение». Дина растянулась на диване. Иаков сел в кресло, поставил локти на колени и, пригнувшись, уперся подбородком в руки с таким видом, словно ждал известий с фронта. Римона занималась стряпней – была ее очередь. Когда Эндрю Мэлон заговорил, она крикнула из кухни Габриэлю, чтобы он увеличил громкость – она ведь тоже хочет послушать.

– Вы что, принимаете меня за дурака, Джулиан?

– Эта вещь настоящая, Эндрю. Я видел ее собственными глазами.

– У вас есть фотография?

– Я не получил на это разрешения.

– А кто владелец?

– Владелец желает остаться анонимным.

– Да, конечно, но кто же это, черт побери, Джулиан?

– Я не могу выдать имя владельца. И точка. Конец дискуссии. Она доверила мне быть в этом деле ее представителем, и больше ничего.

– Она? Так владелец – женщина?

– Картина на протяжении трех поколений находилась в этой семье. В данное время она в руках женщины.

– Что это за семья, Джулиан? Пощекочите меня.

– Французская семья, Эндрю. Больше вы от меня ничего не узнаете.

– Боюсь, ничего не выйдет, Джулиан. Вы должны дать мне что-то такое, на что я могу повесить шляпу. Я не могу прийти к Зизи с пустыми руками. Зизи раздражается, когда такое бывает. Если вы хотите, чтоб Зизи участвовал в игре, вы должны играть по правилам Зизи.

– Меня не запугаешь, Эндрю. Я обратился к вам, желая оказать любезность. Откровенно говоря, плевал я на правила Зизи. По правде, мне вовсе не нужен Зизи. Если я пущу по улице слух, что сижу на неизвестном Ван Гоге, каждый крупный коллекционер и музей мира станет стучаться в мою дверь и швырять мне деньги. Постарайтесь, пожалуйста, это запомнить.

– Извините меня, Джули. У меня была тяжелая неделя. Давайте начнем сначала, хорошо?

– Хорошо, давайте.

– Могу я задать два-три безобидных вопроса?

– Это зависит от того, насколько они безобидны.

– Начнем с наиболее легкого. Где находится сейчас картина? Во Франции или в Англии?

– Здесь, в Лондоне.

– В вашей галерее?

– Пока еще нет.

– О какой картине мы говорим? Это пейзаж, натюрморт? Портрет?

– Портрет.

– Автопортрет?

– Нет.

– Мужской или женский?

– Женский.

– Значит, особа мечтательная. Ранний или поздний?

– Очень поздний.

– Написанный в Сен-Реми? В Овере?

– Последнее, Эндрю. Он был написан в последние дни его жизни в Овере.

– Вы не прицепились к неизвестному портрету Маргариты Гаше, нет, Джулиан?

– Может, стоит все-таки взглянуть на меню.

– Да плевал я на меню, Джулиан. Ответьте на мой вопрос: вы прицепились к неизвестному портрету Маргариты?

– Я рассказал вам о нем столько, сколько могу, Эндрю. И точка. Если вы хотите знать, что это такое, вам надо посмотреть на него самому.

– Вы предлагаете мне просмотр?

– Я предлагаю вашему человеку посмотреть, а не вам.

– Это легче сказать, чем сделать. Мой человек занят тем, что кружит по свету.

– Я готов предложить вам и Зизи исключительное право на просмотр в течение семидесяти двух часов. После этого я должен открыть портрет на обозрение другим коллекционерам.

– Плохое решение, Джулиан. Мой человек не любит ультиматумы.

– Это не ультиматум, просто бизнес. Он поймет.

– А о какой цене идет речь?

– Восемьдесят пять миллионов.

– Восемьдесят пять миллионов? В таком случае вам действительно нужен Зизи. Видите ли, с деньгами в данный момент плоховато, верно? Я что-то не могу припомнить, когда в последний раз кто-нибудь выложил восемьдесят пять миллионов за что-либо. А вы можете, Джулиан?

– Эта картина стоит всю сумму до последнего пенни.

– Если это то, о чем вы говорите, и если картина в идеальном состоянии, я добуду вам эти восемьдесят пять миллионов очень быстро. Видите ли, мой человек искал что-нибудь этакое уже очень давно. Впрочем, вам это известно, верно, Джулиан? Потому-то вы и обратились прежде всего ко мне. Вы знали, что мы можем завершить сделку за один день. Никаких аукционов. Никакой прессы. Никаких назойливых вопросов о вашей тихой маленькой француженке, которая желает остаться анонимной. Я для вас та гусыня, что кладет золотые яйца, и вы уж дайте в таком случае гусыне то, что ей положено.

– О чем вы, черт побери, говорите, Эндрю?

– Вы отлично знаете, о чем я говорю.

– Может, я сегодня что-то медленно соображаю. Не возражаете пояснить для меня?

– Я говорю о деньгах, Джулиан. Я говорю об очень маленьком куске очень большого пирога.

– Вы хотите, чтобы вам отрезали кусочек от акции, как любят говорить американцы?

– Давайте оставим американцев в покое, хорошо? Мой человек в данный момент не слишком обожает американцев.

– Так о каком куске пирога мы говорим, Эндрю?

– Предположим – просто для начала аргументации, – что ваши комиссионные от продажи составят десять процентов. Это значит, что вы получите восемь с половиной миллионов долларов, проработав всего один день. Я прошу десять процентов от ваших десяти процентов. Собственно, не прошу – требую. И вы мне их выплатите, потому что таковы правила игры.

– Как мне подсказывает моя слабая память, вы работаете у Зизи аль-Бакари единичным консультантом по искусству. Зизи платит вам фантастическое жалованье. Собственно, вы практически живете за счет Зизи. И проводите большую часть свободного времени, отдыхая в домах, принадлежащих Зизи. Он пошел на это, с тем чтобы на ваши рекомендации не влияли другие обделываемые вами дела. Но вы играете на обеих сторонах улицы, верно, Эндрю? Как давно это продолжается? Сколько вы за это время положили в карман? Сколько денег Зизи вы сумели упрятать?

– Речь идет не о деньгах Зизи. Это мои деньги. И чего Зизи не знает, не причинит ему боли.

– А если он это выяснит? Он бросит вас в Пустом квартале и предоставит стервятникам обгладывать ваши кости.

– Совершенно верно, дружок. Поэтому вы никогда и словом не обмолвитесь об этом Зизи. Я предлагаю вам семь с половиной миллионов за работу, которая потребует у вас полдня. Неплохо, Джули. Соглашайтесь. Давайте разбогатеем вместе, хорошо?

Габриэль остановил запись, перекрутил пленку и снова проиграл последнюю часть.

– Но вы играете на обеих сторонах улицы, верно, Эндрю? Как давно это продолжается? Сколько вы за это время положили в карман? Сколько денег Зизи вы сумели упрятать?

– Речь идет не о деньгах Зизи. Это мои деньги. И чего Зизи не знает, не причинит ему боли.

– А если он это выяснит? Он бросит вас в Пустом квартале и предоставит стервятникам обгладывать ваши кости.

– Совершенно верно, дружок. Поэтому вы никогда и словом не обмолвитесь об этом Зизи.

Габриэль закрыл папку и вынул диск из компьютера.

– Мистер Мэлон был очень плохим мальчиком, – заметил Иаков.

– Да, – отозвался Габриэль, но, правда, он уже какое-то время знал это.

– А вы не думаете, что кто-то должен рассказать об этом Зизи? – спросила Дина. – Это было бы только правильно.

– Да, – кивнул Габриэль, кладя диск в карман. – Кто-то должен. Но не сейчас.


Это произошло в течение самых долгих семидесяти двух часов, какие когда-либо выпадали кому-либо из них. За день было несколько лженачинаний и лжеобещаний, давались обязательства и нарушались. Мэлон запугивал, а в следующую минуту начинал умолять.

– Зизи занят, – сказал он поздно вечером в субботу. – У Зизи чрезвычайно важное дело. Сегодня Зизи летит в Дели, а завтра – в Сингапур. Он никак не сможет быть в Лондоне до середины недели.

Ишервуд твердо стоял на своем. Срок предоставленному Зизи исключительному праву покупки истекает в понедельник, в пять часов пополудни, – сказал он. После этого Зизи придется сражаться за картину с другими покупателями.

В воскресенье поздно вечером Мэлон позвонил с огорчительным известием, что Зизи берет перерыв. Габриэля это ничуть не обеспокоило, так как в тот же день команда невиотов, сидевшая в «Бюро путешествий Арчер», заприметила хорошо одетого араба лет тридцати с небольшим, явно обследовавшего Мэйсонс-Ярд. Лавон, посмотрев фотографии, сделанные наблюдателями, узнал в этом человеке Джафара Шаруки, бывшего национального гвардейца Саудовской Аравии, служившего у Зизи в качестве передовой охраны.

– Он приедет, – сказал Лавон. – Зизи всегда любит разыгрывать недоступность.

Ожидаемый ими звонок поступил на другое утро, в 10.22. Звонил Эндрю Мэлон. Зизи находится на пути в Лондон, сказал он. Зизи будет в галерее Ишервуда в 16.30.

– Зизи придерживается ряда правил, – сказал Мэлон, прежде чем повесить трубку. – Никакого алкоголя и сигарет. И позаботьтесь, чтобы ваши девицы выглядели должным образом. Зизи любит хорошеньких девушек, но не любит, когда они вызывающе одеты. Он человек религиозный, наш Зизи. Его легко оскорбить.

## Глава 20


Лондон

Первой прибыла «Маргарита Гаше». Она приехала в глубине фургона без каких-либо надписей, за рулем которого сидел bodel[11] из лондонской резидентуры, и по надежному грузовому отсеку была спущена в «Изящное искусство Ишервуда». За доставкой проследили двое из охранников Вазира бин Талаля, сидевшие в машине, припаркованной на Дьюк-стрит, и Джафар Шаруки, рекогносцировщик Зизи, лакомившийся рыбой с жареным картофелем в закусочной рядом с галереей Ишервуда. Подтверждение, что картина благополучно перевезена, поступило в конспиративный дом в Суррее в 15.18 в виде надежного электронного письма от команды невиотов. Сообщение приняла Дина и прочитала его Габриэлю, медленно расхаживавшему по вытертому ковру гостиной. Он на секунду приостановился, склонив к плечу голову, словно слушал далекую музыку, потом возобновил свое неспокойное хождение.

Он чувствовал себя таким же беспомощным, как драматург в день премьеры. Он создал персонажи, вложил в их уста текст и мог теперь видеть их на приготовленной им сцене. Он видел Ишервуда в костюме в тоненькую полоску и красном галстуке на счастье, мечтающего о бокале вина и теребящего ноготь указательного пальца на левой руке, чтобы разрядить напряжение. И Кьяру, сидящую за блестящим новым столом в приемной, с зачесанными назад волосами и скромно скрещенными длинными ногами. И Сару в черном шанелевом костюме, купленном в «Хэрродс» за две недели до события, расположившуюся на диване в верхнем демонстрационном зале, устремив взгляд на Маргариту Гаше и думая о чудовище, которое через два часа поднимется к ней на лифте. Если бы Габриэль мог переписать чью-либо роль, он переписал бы роль Сары. Но сейчас для этого было слишком поздно. Занавес вот-вот поднимется.

Так что драматург мог теперь лишь мерить шагами гостиную конспиративного дома и ждать свежей информации. В 15.04 «Боинг-747» мистера Бейкера был замечен на медленном подходе к аэропорту Хитроу – «мистер Бейкер» было кодовым именем Зизи аль-Бакари. В 15.32 пришло сообщение, что мистер Бейкер и его окружение прошли таможню VIP. В 15.45 видели, как они сели в лимузины, а в 15.52 эти лимузины пытались поставить рекорд скорости на шоссе А4. В 16.09 консультант мистера Бейкера по искусству, которому они дали кличку Марлоу, позвонил Ишервуду из машины и сказал, что они запаздывают на несколько минут. Это оказалось, однако, не совсем так, потому что эта же мотоколонна была замечена в 16.27, когда сворачивала с Пиккадилли на Дьюк-стрит.

За этим последовал первый сбой за день, но, по счастью, по вине Зизи. Это случилось, когда первый лимузин попытался въехать в узкий проем с Дьюк-стрит на Мэйсонс-Ярд. Через минуту шофер решил, что машины слишком широки для проезда. Шаруки, рекогносцировщик, не потрудился произвести измерения. И Габриэль получил последнее сообщение от команды невиотов, что мистер Бейкер, президент и исполнительный директор «Джихад инкорпорейтед», выходит из машины и направляется в галерею.


Но Сара не ждала в демонстрационном зале наверху. Она в этот момент находилась этажом ниже, в кабинете, который делила с Габриэлем, и смотрела на своего рода фарс, происходивший в проезде. Это было ее первым непослушанием. Габриэль хотел, чтобы она оставалась наверху и появилась бы в последний момент возле «Маргариты». Она послушалась бы, если бы не увидела своими глазами Зизи. Она изучала его лицо в вырезках из журналов, сделанных Иосси, и запомнила его голос, звучавший на видео. Но вырезки и видео несравнимы с реальностью. Вот она и стояла там вопреки указаниям Габриэля и смотрела, как Зизи и его окружение шли цепочкой по проходу в темный двор.

Первым шел Рафик аль-Камаль, начальник личной охраны Зизи. Он был крупнее, чем казался на фотографиях, но двигался, как если бы был вдвое легче. На нем не было пальто, так как пальто помешало бы быстро вытащить оружие. Не было у него и совести, как сказал ей Эли Лавон. Он быстро оглядел двор, словно разведчик, затем повернулся и по старинке махнул рукой, чтобы остальные шли за ним.

Затем появились две очень хорошенькие девушки с длинными черными волосами и в длинных пальто – они шли, раздосадованные тем, что надо было пройти сто футов от застрявших машин до галереи. Та, что шла слева, была Рахима Хамза, дочь Дауда Хамзы, окончившего Стэнфорд ливанца, который слыл подлинным финансовым гением, поддерживавшим «ААБ-холдинг». Сам Хамза плелся за девушками с мобильным телефоном, прижатым к уху.

После Хамзы шел герр Манфред Верли, швейцарский банкир, ведавший деньгами Зизи. Рядом с Верли был мальчик, а позади мальчика две еще более красивые женщины: одна блондинка, другая – с короткими волосами песочного цвета. Когда мальчик вдруг устремился через двор в другом направлении, его как пантера схватил Жан-Мишель, французский кикбоксер, а ныне – личный тренер Зизи и второй охранник.

Следующими шли Абдул-Джалиль и Абдул-Хаким, обученные в Америке адвокаты. Иосси врезался в перечисления, презрительно заметив, что Зизи выбрал себе адвокатов, чьи имена означают «Слуга Великого» и «Слуга Мудрого». После адвокатов шел Мансур, начальник поездок Зизи, затем Хассан, начальник связи, затем Эндрю Мэлон, который скоро станет бывшим исключительным консультантом Зизи по искусству. И наконец, зажатый между Вазиром бин Талалем и Джафаром Шаруки, – сам Зизи.

Сара отвернулась от окна, под бдительным взглядом Кьяры вошла в крошечный лифт и нажала кнопку верхнего этажа. Мгновение спустя лифт доставил ее в верхний демонстрационный зал, в центре которого на царственном мольберте стоял, словно мусульманка под чадрой, Ван Гог. Снизу до слуха Сары донеслись тяжелые шаги охранника Рафика, поднимавшегося по лестнице.

«Вы не должны думать о нем как о террористе, – сказал ей Габриэль. – Не должны задаваться вопросом, не его ли деньги поступили в карман Марвана аль-Шеххи или кого-либо из террористов, погубивших Бена. Вы должны думать о нем как о чрезвычайно богатом и могущественном человеке. Не флиртуйте с ним. Не пытайтесь его соблазнить. Считайте, что вы пришли на собеседование для работы. Вы не должны ложиться с ним в постель. Вы будете работать на него. И как бы вы ни вели себя, не пытайтесь давать Зизи советы. Вы провалите продажу».

Она повернулась и посмотрела на свое отражение в двери лифта. Отлично. Она была все той же Сарой Бэнкрофт, только в другом варианте. Она оправила перед костюма от Шанель – не для Зизи, сказала она себе, а для Габриэля – и впервые услышала снизу голос чудовища.

– Добрый день, мистер Ишервуд, – сказал президент и исполнительный директор «Джихад инкорпорейтед». – Я Абдула Азиз аль-Бакари. Эндрю сказал, что у вас есть для меня картина.


Из первой кабины лифта выгрузились только охранники. Рафик нырнул в зал и беззастенчиво прощупал его глазами, тогда как Шаруки заглянул под диван, а Жан-Мишель, кикбоксер, обошел зал по периметру на цыпочках, точно балетный танцовщик. Следующая кабина привезла Мэлона с Ишервудом, осчастливленных присутствием Нади и Рахимы. Зизи приехал в третьей, всего лишь с верным бин Талалем для компании. Темный, сшитый вручную костюм изящно сидел на нем, скрывая грузную фигуру. Борода его была тщательно подстрижена, как и далеко отступившие ото лба седеющие волосы. Живые глаза все время перемещались. Они тотчас остановились на единственном человеке в зале, чьей фамилии он не знал.

«Не пытайтесь представляться, Сара. Не смотрите ему в глаза. Если и должен быть сделан какой-то жест, пусть его сделает Зизи».

Сара опустила глаза на свои туфли. Дверцы кабины снова раскрылись, на этот раз высаживая Абдула и Абдула, слуг великого мудреца, а также герра Верли, швейцарского денежного мешка. Сара посмотрела, как они вошли в зал, затем бросила взгляд на Зизи и увидела, что он по-прежнему смотрит на нее.

– Извините, мистер аль-Бакари, – сказал Ишервуд. – Мои манеры сегодня просто ужасны. Это Сара Бэнкрофт, наш помощник директора. Это благодаря Саре мы все находимся здесь сегодня.

«Не пытайтесь обмениваться с ним рукопожатиями. Если он протянет вам руку, примите ее и тотчас отпустите».

Она стояла очень прямо, заведя за спину руки и глядя под некоторым углом вниз. Глаза Зизи обошли всю ее. Наконец он сделал шаг и протянул ей руку:

– Приятно познакомиться.

Она взяла его руку и услышала, как произнесла:

– Это для меня в удовольствие, мистер аль-Бакари. Это большая честь – познакомиться с вами, сэр.

Он улыбнулся и удержал ее руку в своей чуть дольше, чем принято. Затем неожиданно выпустил и направился к картине. Сара повернулась и на этот раз увидела его со спины – с покатыми плечами и широкими бедрами.

– Я хотел бы, если можно, посмотреть на картину, – сказал он, не обращаясь ни к кому персонально, но Сара снова услышала лишь голос Габриэля.

«Представьте картину исходя из характера Зизи. Если вы заставите его сидеть и слушать целую историю, только разозлите. Помните: Зизи – звезда этого спектакля, а не „Маргарита“».

Сара проскользнула мимо него, постаравшись не задеть его плеча, затем протянула руку и медленно сняла сукно, накрывавшее картину. Она еще с минуту простояла перед полотном, собирая материю и перекрывая Зизи вид на картину, затем отступила в сторону.

– Разрешите представить вам «Маргариту Гаше у ее туалетного стола» работы Винсента Ван Гога, – официально произнесла она. – Писано, конечно, маслом на полотне в Овере в июле тысяча восемьсот девяностого года.

Окружение Зизи дружно ахнуло, затем взволнованно зашепталось. Только Зизи молчал. Его черные глаза метались по поверхности картины, выражение лица было непроницаемо. Через какое-то время он оторвал взгляд от полотна и посмотрел на Ишервуда:

– Где вы ее нашли?

– Хотел бы я, мистер аль-Бакари, приписать это себе, но это нашла Сара.

Взгляд Зизи переместился на Сару.

– Вы? – с восхищением произнес он.

– Да, мистер аль-Бакари.

– В таком случае я задам вам тот же вопрос, что и мистеру Ишервуду. Где вы ее нашли?

– Как Джулиан объяснил мистеру Мэлону, владелец желает остаться анонимным.

– Я не спрашиваю вас о личности владельца, мисс Бэнкрофт. Я просто хотел бы знать, как вы это обнаружили.

«Вы должны будете что-то ему сообщить, Сара. Он имеет на это право. Но сделайте это как бы через силу и будьте сдержанны. Такой человек, как Зизи, ценит сдержанность».

– Это явилось результатом многолетних изысканий с моей стороны, мистер аль-Бакари.

– Как интересно. Пожалуйста, расскажите мне побольше, мисс Бэнкрофт.

– Боюсь, мистер аль-Бакари, я не сумею это сделать, не нарушив договоренности с владельцами.

– Владелицей, – поправил ее Зизи. – По словам Эндрю, картина принадлежит француженке.

– Да, это так, сэр, но, боюсь, никаких уточнений я дать не могу.

– Но мне просто любопытно, как вы нашли картину. – И он скрестил руки на груди. – Люблю хорошие детективные истории.

– Мне бы очень хотелось доставить вам удовольствие, мистер аль-Бакари, но, боюсь, это не в моих силах. Могу лишь сказать вам, что у меня ушло два года на поиски картины в Париже и Овере и еще год на то, чтобы убедить владелицу расстаться с ней.

– Возможно, когда пройдет достаточно времени, вы любезно согласитесь поделиться со мной этой потрясающей историей.

– Возможно, сэр, – сказала она. – Что же до опознания, мы установили, что это произведение, бесспорно, принадлежит Ван Гогу, и, конечно, мы готовы подписаться под этим.

– Я буду счастлив познакомиться с мнениями ваших экспертов, мисс Бэнкрофт, но, откровенно говоря, мне они не нужны. Видите ли, мне абсолютно ясно, что эта картина действительно работы Ван Гога. Подойдите сюда, – по-отечески сказал он. – Разрешите показать вам кое-что.

Сара шагнула к полотну. Зизи указал на верхний правый угол:

– Видите это легкое пятнышко на поверхности? Если не ошибаюсь, это отпечаток большого пальца Ван Гога. Понимаете, Винсент славился бесцеремонным отношением к своим работам. Закончив эту картину, он, по всей вероятности, взял ее за уголок и понес по улицам Овера в свою комнату над «Кафе Раву». В этой комнате в любое время хранились десятки его полотен. Он обычно прислонял их к стене – одну картину к другой. А работал он так быстро, что полотна не успевали высохнуть, когда он прислонял к ним новую картину. Если вы внимательно посмотрите на эту, то увидите на поверхности краски перекрестные штрихи. – Он положил руку ей на плечо.

– Очень впечатляет, мистер аль-Бакари. Но меня это не удивляет, сэр. Ваша репутация опережает вас.

– Я давно понял, что человек моего положения не может зависеть от обещаний других. Он должен быть всегда настороже, опасаясь обмана и искусных подделок. Теперь я вполне уверен, что никто не сможет всучить мне подделку – ни в бизнесе, ни в искусстве.

– Глупо было бы даже пытаться, мистер аль-Бакари.

Зизи посмотрел на Ишервуда:

– У вас потрясающая сноровка находить неизвестные вещи. Не читал ли я на днях о вашем Рубенсе?

– Читали, сэр.

– А теперь вот Ван Гог. – Зизи снова обратил взгляд на картину. – Эндрю сказал мне, что у вас есть на нее цена.

– Да, мистер аль-Бакари. И мы считаем, вполне разумная.

– Как считаю и я. – И он посмотрел через плечо на герра Верли, банкира: – Как вы думаете, вы сможете найти восемьдесят пять миллионов где-нибудь на наших счетах, Манфред?

– Я думаю, это вполне возможно, Зизи.

– Значит, мы договорились, мистер Ишервуд. – И, посмотрев на Сару, сказал: – Я забираю ее.


В 16.53 команда невиотов сообщила Габриэлю, что переговоры перешли на нижний этаж и что Ишервуд обсуждает сейчас с герром Верли и Абдулом и Абдулом проблемы оплаты и перемещения картины. Эти переговоры продлились немногим более часа, и в 18.05 поступила «молния», что мистер Бейкер и компания пересекают темный двор, направляясь к машинам, оставленным на Дьюк-стрит. Следом за ними выехал Эли Лавон. В течение нескольких минут казалось, что они направляются к особняку в Мейфэре, но к 18.15 стало ясно, что мистер Бейкер и его компания направляются назад на Хитроу, откуда вылетят в неизвестном направлении. Габриэль приказал Лавону прекратить преследование. Ему не важно было, куда направляется сейчас мистер Бейкер. Он знал, что все они снова встретятся, и скоро.

Видеозапись поступила в 19.45. Она была сделана камерой, вмонтированной в дальний угол демонстрационного зала, над пейзажем Клода Монэ. Габриэль стал ее просматривать, и у него создалось впечатление, будто он сидит в ложе высоко над сценой.

«…Это Сара Бэнкрофт, наш помощник директора. Это благодаря Саре мы все собрались здесь сегодня».

«…Значит, мы договорились, мистер Ишервуд… Я забираю ее…»

Габриэль остановил запись и посмотрел на Дину.

– Вы продали ему одну девушку, – сказала она. – Теперь вам остается лишь продать другую.

Габриэль включил аудиозапись встречи Ишервуда с Эндрю Мэлоном и нажал на кнопку «Воспроизведение».

«Это деньги не Зизи. Это мои деньги. А чего Зизи не знает, не причинит ему боли».

«А если он это выяснит? Он бросит вас в Пустом квартале и предоставит стервятникам обгладывать ваши кости».

## Глава 21


Лондон

Разоблачение Эндрю Мэлона поступило в штаб-квартиру «ААБ-холдинга» в Женеве в следующий четверг в 10.22. Оно было адресовано «Мистеру Абдуле Азизу аль-Бакари, эсквайру» и доставлено курьером-мотоциклистом в форме местной женевской службы доставки. Отправителем была мисс Ребекка Гудхарт из Эрлз-Корта в Лондоне, но проведенная охраной «ААБ» проверка выявила, что под фамилией мисс Гудхарт скрывается анонимный доносчик. Не обнаружив ни радиологического, ни биологического, ни взрывного материала, пакет направили Вазиру бин Талалю. Он пролежал в его кабинете до конца пятницы, когда бин Талаль вернулся в Женеву после однодневной поездки в Эр-Рияд.

У него были другие, более срочные, дела, поэтому он вскрыл конверт лишь почти через восемь часов. И тотчас пожалел о том, что не сделал этого раньше, так как утверждения были весьма серьезны. По крайней мере в девяти случаях Эндрю Мэлон, согласно словам мисс Гудхарт, получал вознаграждения в нарушение своего контракта о служении Абдуле Азизу аль-Бакари. Это подтверждалось пакетом соответствующих доказательств, в том числе документами о банковских поступлениях, налогах и личными е-мейлами, снятых с домашнего компьютера Мэлона. Бин Талаль тотчас позвонил в особняк своего начальника на Женевском озере и к девяти вечера положил документы на стол перед разгневанным Зизи аль-Бакари.

В тот же вечер, в одиннадцать часов по лондонскому времени, бин Талаль позвонил Мэлону в Найтсбридж и велел прилететь в Женеву первым же самолетом. Мэлон возразил, что у него есть предварительно взятые обязательства – да к тому же, ради всего святого, это конец недели, – тогда бин Талаль дал ему понять, что вызов его не подлежит отмене и неявка будет расценена как серьезный проступок. Этот звонок был записан командой невиотов и немедленно передан Габриэлю в конспиративный дом в Суррее вместе со звонком Мэлона в «Бритиш эйруэйз» десятью минутами позже, когда он дрожащим голосом просил зарезервировать ему место на рейс в 8.30 утра в Женеву.

Эли Лавон зарезервировал себе место в том же самолете. По прибытии в Женеву обоих мужчин ждали разные машины: Мэлона – черный «мерседес» с одним из шоферов Зизи, а Лавона – забрызганный грязью «опель» с курьером из женевской резидентуры за рулем. Лавон приказал bodel дать «мерседесу» разгон. В результате они подъехали к особняку Зизи через несколько минут после Мэлона. Они нашли на улице в некотором отдалении место для парковки, но ждать им пришлось недолго, так как двадцать минут спустя из дома появился Мэлон – бледный как полотно.

Он поехал обратно в аэропорт и зарезервировал себе место на ближайшем самолете, вылетающем в Лондон, что должно было произойти в пять часов. Лавон поступил так же. В Хитроу мужчины расстались: Лавон поехал в Суррей, а Мэлон – в Найтсбридж, где сообщил жене, что если он в самый короткий срок не достанет четыре миллиона фунтов, Зизи аль-Бакари собственноручно сбросит его с высокого моста.

Это происходило в субботу вечером. К следующей среде Габриэлю и остальным членам его команды стало ясно, что Зизи ищет нового престижного консультанта по искусству. Ясно было и то, что он уже положил глаз на кое-кого, так как Сара Бэнкрофт, помощник директора галереи «Изящное искусство Ишервуда» в Мэйсонс-Ярд, район Сент-Джеймс, попала под прицел.


Она начала смотреть на них как на приятелей. Они ехали с ней в метро. Они расхаживали по Мэйсонс-Ярд и болтались на Дьюк-стрит. Они следом за ней отправлялись на ленч, и один из них каждый вечер ждал ее в ресторане «У Грина», когда она заходила в бар с Оливером и ребятами, чтобы выпить. Они сопровождали ее на аукцион «Сотбис» и смотрели, как она копается в безотрадном содержимом торгового зала. Они даже совершили с ней долгую поездку в Девон, где она уговорила сухого мелкого аристократа расстаться с прелестной венецианской «Мадонной с младенцем», за которой уже несколько лет охотился Ишервуд.

– Зизи нацелился на вас, – сказал ей Габриэль в понедельник днем в коротком телефонном разговоре. – Это лишь вопрос времени. И не волнуйтесь, если, когда вечером придете домой, вам покажется, что ваши вещи не совсем на своем месте. Сегодня утром Шаруки забрался в вашу квартиру и обыскал ее.

На другой день прибыло первое подношение – часы с бриллиантами от Гарри Уинстона. К коробке, обернутой в подарочную бумагу, была прикреплена написанная от руки записка:

«Благодарю за найденную „Маргариту“. Вечно признательный – Зизи».

На другой день пришли серьги от «Булгари». Потом – двойная нитка жемчугов «Микимото». В четверг вечером, перед самым уходом Сары с работы, поступил золотой браслет в виде цепи от «Тиффани». Она надела его на правое запястье и отправилась в ресторан «У Грина», где Оливер стал неуклюже за ней ухаживать.

– В другой раз, – сказала она, поцеловав его в щеку, – но не сегодня. Будь милым мальчиком, Оливер, проводи меня до метро.

Тяжелее всего ей было вечерами. Никаких больше посещений конспиративного дома в Суррее. Для Сары он перестал существовать. И она обнаружила, что отчаянно по всем ним скучает. Они были ее семьей – шумной, вздорной, любящей семьей, какой Сара никогда не имела. А теперь от этой семьи остались лишь короткие телефонные звонки от Габриэля да свет в квартире через улицу. Свет у Иосси, но скоро она потеряет и Иосси. Ночами, когда Сара оставалась одна и на нее нападал страх, она иногда жалела, что не сказала им, чтобы они нашли кого-нибудь другого. А порой думала о бедном Джулиане и о том, как – черт возьми – он будет справляться без нее.

* * *

Последняя посылка прибыла на следующий день в три часа. Она была доставлена порученцем в костюме и при галстуке. Внутри оказались записка от руки и авиабилет. Сара развернула билет и посмотрела на место назначения. Через десять секунд на ее столе зазвонил телефон.

– «Изящное искусство Ишервуда». Говорит Сара.

– Добрый день, Сара.

Это был Зизи.

– Привет, мистер аль-Бакари. Как вы себя чувствуете, сэр?

– Узнаю через минуту. Вы получили приглашение и билет?

– Да, сэр. А также серьги. И часы. И жемчуг. И браслет.

– Браслет мне больше всего понравился.

– Мне тоже, сэр, но необходимости в таких подарках нет. Как и в приглашении. Боюсь, я не могу его принять.

– Вы оскорбляете меня, Сара.

– У меня нет такого намерения, сэр. Как бы я ни хотела провести несколько дней на солнышке, боюсь, я не могу в одну минуту бросить все.

– Это не в одну минуту. Если вы внимательно посмотрите на билет, то обнаружите, что в вашем распоряжении три дня.

– Я и через три дня не могу все бросить. У меня здесь, в галерее, дела.

– Я уверен, что Джулиан может обойтись без вас несколько дней. Вы только что заработали ему большие деньги.

– Это верно.

– Так как же мы решаем, Сара? Вы приедете?

– Боюсь, ответом будет «нет», сэр.

– Вам следует знать обо мне одну вещь, Сара: я никогда не приемлю «нет» в качестве ответа.

– Я просто не думаю, что это будет прилично, сэр.

– Прилично? Мне кажется, вы неверно поняли, что мной движет.

– А что вами движет, сэр?

– Я хотел бы, чтобы вы приехали работать на меня.

– В каком качестве, сэр?

– Я никогда не обсуждаю подобные вопросы по телефону, Сара. Так вы приедете?

Она выждала секунд десять, прежде чем дать ему ответ.

– Блеск, – сказал он. – Один из моих людей будет вас сопровождать. Он заедет за вами в понедельник, в восемь утра.

– Я вполне способна путешествовать одна, мистер аль-Бакари.

– Не сомневаюсь, но мне будет спокойнее, если один из моих охранников поедет с вами. А я с вами увижусь в понедельник вечером.

И он повесил трубку. Сара поняла, что он не спросил ее адрес.


Габриэль разбирал свой кабинет в конспиративном доме в Суррее, когда Лавон, громко стуча сапогами, поднялся к нему по лестнице, держа распечатку только что полученной информации из Мэйсонс-Ярд от команды невиотов.

– Зизи прорезался, – сказал он, протягивая распечатку Габриэлю. – Он хочет видеть ее немедленно.

Габриэль прочел распечатку, затем поднял глаза на Лавона.

– Чертовщина, – пробормотал он. – Нам потребуется лодка.


Они отпраздновали это событие всей компанией ужином с шампанским – даже для Сары было место, единственной, кто не мог с ними быть. На следующее утро Лавон отвез Габриэля в аэропорт Хитроу, и в половине пятого он уже наслаждался видом заката солнца из конспиративной квартиры ЦРУ на Коллинз-авеню в Майами-Бич. На Адриане Картере были брюки из хлопчатобумажной ткани, бумажный пуловер и дешевые туфли без носков. Он протянул Габриэлю стакан лимонада и фотографию очень крупного судна.

– Она называется «Солнечная танцовщица», – сказал Картер. – Это семидесятифутовая океанская моторная яхта-люкс. Я уверен, что вы и ваша команда найдете ее более чем удобной.

– Где вы ее раздобыли?

– Мы забрали ее несколько лет назад у панамского торговца наркотиками по имени Карлос Кастильо. Мистер Кастильо обитает теперь в федеральной тюрьме в Оклахоме, а мы используем его яхту для божьих дел здесь, в Карибском море.

– Сколько же раз вы ею пользовались?

– Раз пять или шесть ею пользовался Департамент по экономическим вопросам, а мы всего дважды.

Габриэль вернул фотографию Картеру.

– Это плохо пахнет, – сказал он. – Вы не можете достать мне что-то почище?

– Мы несколько раз меняли ее имя и регистрацию. Ни Зизи, ни кто-либо из его охраны не сможет приписать ее нам.

Габриэль вздохнул.

– А где она сейчас?

– На пристани у острова Фишер, – сказал Картер, указывая на юг. – Сейчас ее загружают припасами. Сегодня вечером команда ЦРУ вылетает из Лэнгли.

– Очень приятно, – сказал Габриэль, – но у меня есть своя команда.

– У вас?

– У нас ведь есть флот, Адриан. И действительно очень хороший. У меня наготове команда в Хайфе. И прикажите вашим мальчикам убрать подслушивающие устройства. В противном случае мы сделаем это сами и «Солнечная танцовщица» не очень хорошо будет выглядеть, когда мы вернем ее вам.

– Это уже сделано, – сказал Картер. – Как вы намерены доставить сюда вашу команду?

– Я надеялся, что мой друг из американской разведки протянет руку помощи.

– Что вам требуется?

– Переброска по воздуху и право приземления.

– Как быстро ваша команда может добраться из Хайфы до Лондона?

– Они могут вылететь первым утренним самолетом.

– Сегодня вечером я пошлю один из наших самолетов в Лондон. Он подберет вашу команду и привезет сюда. Мы устроим их на ферме, обеспечим паспортами и проведем через таможню. В воскресенье вечером вы сможете выйти в море и в понедельник днем встретиться с Зизи.

– Похоже, мы обо всем договорились, – сказал Габриэль. – Теперь нам нужен лишь Ахмед бин-Шафик.

– Он появится, – с уверенностью произнес Картер. – Единственный вопрос – будет ли ваша девушка на месте, когда это произойдет?

– Это наша девушка, Адриан. За Сару несем ответственность все мы.

Часть третья

Ночной рейс

## Глава 22


Остров Харбор, Багамы

– Вон она, – прокричал Вазир бин Талаль, перекрывая грохот роторов «Сикорского». Он указал на правую сторону вертолета. «Александра», большая личная яхта Зизи, плыла, рассекая воды, западнее острова. – Ну не красавица?

– Уж очень она большая, – крикнула ему в ответ Сара.

– Двести семьдесят пять футов, – сказал бин Талаль таким тоном, словно сам ее построил.

«Двести восемьдесят два, – подумала Сара. – Но кто считает?» По описанию Иосси, это был плавучий эмират. Она впустила их в свои мысли. Последний ее контакт с ними был в воскресенье днем. Эли Лавон столкнулся с ней на Оксфорд-стрит, где она набирала всякие мелочи для поездки. «Мы будем с вами все время, – сказал он ей. – Не ищите нас. Не пытайтесь вступить с нами в контакт – разве что произойдет форс-мажорное обстоятельство. Мы сами придем к вам. Приятного путешествия».

Она откинулась на спинку кресла. Она по-прежнему была в том, что надела утром: в джинсах и шерстяном свитере. Ее отделяло всего десять часов от холодной сырости Лондона, и тело еще не привыкло к тропической жаре.

Джинсы словно прилипли к ногам, а свитер резал шею. Она взглянула на бин Талаля – казалось, он без труда переносил резкое изменение климата. У него было широкое лицо, маленькие черные глаза и острая бородка. В таком, как сейчас, виде – а на нем был серый, великолепно сшитый костюм и галстук – он вполне мог сойти за финансиста. Однако руки выдавали подлинный характер его занятий – они были как молоты.

Грохот роторов исключал возможность дальнейшего разговора, и Сара была за это бесконечно благодарна судьбе. Ее ненависть к этому человеку стала безграничной. Он вечно был при ней, держась с угрожающей вежливостью. В аэропорту он настоял на том, чтобы пойти вместе с ней в беспошлинный магазин, и когда она купила лосьон с алоэ, заплатил кредитной карточкой компании. На протяжении полета он проявлял бесконечный интерес ко всем аспектам ее жизни. «Мисс Сара, расскажите мне, пожалуйста, про ваше детство… Скажите, пожалуйста, мисс Сара, почему вы решили уехать из Вашингтона и перебраться в Лондон…» Желая избавиться от него, она притворилась, что засыпает. Два часа спустя, когда она сделала вид, будто проснулась, он снова стал пытать ее. «Вы говорите, ваш отец работал в „Сити-банке“? Вы знаете, вполне возможно, что они встречались с мистером аль-Бакари. У мистера аль-Бакари было много дел с „Ситибанком“…» Тут она надела наушники, чтобы слушать показываемый в полете фильм. Бин Талаль выбрал тот же фильм, что и она.

Когда она снова взглянула в окошко, «Александрия» заполняла весь горизонт. Она видела Надю и Рахиму, наслаждавшихся на верхней палубе последними лучами солнца, – их черные волосы трепал ветер. А Абдул и Абдул сидели с герром Верли на нижней палубе и затевали очередное завоевание. Надо всем этим, весь в белом, стоял, вытянув в приветствии руку, Зизи. «Поверните назад, – подумала она. – Высадите меня на твердую землю. А вы оставайтесь тут, мистер бин Талаль. Я сама доберусь до Лондона, благодарю вас». Но она знала, что теперь уже возврата нет. Габриэль дал ей последний шанс в Суррее, и она согласилась идти до конца.

«Сикорский» опустился на корму «Александры» и медленно сел на взлетно-посадочную площадку. Сара заметила и еще кое-что: Зизи в демонстрационном зале галереи Джулиана предупредил ее, что никто не сумеет подсунуть ему подделку – ни в делах, ни в искусстве. И она сказала себе, вылезая из вертолета: «Я не подделка. Я – Сара Бэнкрофт. Я была куратором в Коллекции Филлипса в Вашингтоне. Ныне я работаю в Лондоне в галерее „Изящное искусство Ишервуда“. Я забыла об искусстве больше, чем когда-либо знала. Мне не нужна работа у вас или ваши деньги. Собственно, я вообще не желаю иметь никакого дела с вами».


Бин Талаль провел Сару в ее каюту. Она была больше квартиры в Челси: просторная спальня с отдельной маленькой гостиной, мраморная ванная комната с утопленной ванной и джакузи, широкая палуба, залитая в этот момент заходящим солнцем. Саудовец положил ее чемодан на двуспальную кровать, словно гостиничный посыльный, и стал расстегивать «молнию». Сара попыталась его остановить.

– В этом нет необходимости. Спасибо, я могу сама раскрыть свой чемодан.

– Боюсь, это необходимо, мисс Сара.

Он открыл крышку и стал вынимать ее вещи.

– Что вы делаете?

– У нас есть свои правила, мисс Сара. – В голосе его теперь уже не было глубокой любезности. – Моя обязанность быть уверенным, что наши гости следуют этим правилам. Ни алкоголя, ни табака, ни порнографии. – Он показал ей американский журнал мод, который она купила в аэропорту Майами. – Боюсь, мне придется это конфисковать. А алкоголь у вас есть?

Она отрицательно покачала головой.

– И сигарет тоже нет.

– Вы не курите?

– Иногда, но такой привычки у меня нет.

– Мне нужен ваш мобильный телефон, пока вы будете находиться на «Александре».

– Почему?

– Потому что гостям не разрешено пользоваться мобильными телефонами на борту. А кроме того, они все равно не будут работать из-за электроники на яхте.

– Если они все равно не будут работать, зачем же их отбирать?

– Я полагаю, что у вас такой телефон, который может фотографировать, а также записывать и хранить видео- и аудиоматериалы?

– Да, так сказал продавец, но я никогда этим не пользуюсь.

Он протянул свою огромную лапищу.

– Прошу, ваш телефон. Могу заверить вас, что он будет в полной сохранности.

– У меня есть работа. Я не могу быть отрезанной от всего мира.

– Мы будем рады предоставить в ваше распоряжение наш сателлитный телефон на борту.

«И вы будете слушать меня, верно?»

Она достала телефон из сумки, выключила питание и отдала ему.

– А теперь – прошу – ваш фотоаппарат. Мистер аль-Бакари не любит, чтобы рядом были фотоаппараты, когда он пытается отдохнуть. Фотографировать его, его сотрудников или кого-либо из гостей тоже против наших правил.

– А кроме меня, есть другие гости?

Он проигнорировал ее вопрос.

– Вы взяли с собой блэкберри или какой-либо другой персональный компьютер?

Она показала ему. Он протянул руку.

– Если вы прочтете мою электронную почту, то передайте мне…

– У нас нет никакого желания читать вашу электронную почту. Прошу, мисс Сара: чем скорее мы со всем этим покончим, тем скорее вы сможете расположиться и отдохнуть.

Она протянула ему блэкберри.

– Вы взяли с собой ай-под или какой-либо другой вид личного стерео?

– Вы, видимо, шутите.

– По мнению мистера аль-Бакари, иметь личное стерео – это невежливо и необдуманно. В вашей комнате есть современная аудиовидеосистема. Вам не понадобится собственная.

Она отдала ему ай-под.

– Есть еще какая-нибудь электроника?

– Фен.

Он протянул руку.

– Нельзя же отбирать у девушки фен.

– В вашей ванной есть фен, соответствующий электрической системе на корабле. А пока дайте мне ваш, чтобы вы не перепутали.

– Я обещаю не пользоваться им.

– Прошу ваш фен, мисс Сара.

Она вытащила фен из чемодана и отдала ему.

– Мистер аль-Бакари оставил для вас подарок в стенном шкафу. Я уверен, он будет польщен, если вы наденете это к ужину. Ужин намечен на девять часов. Я посоветовал бы вам поспать до того времени. У вас был долгий день, ну а потом, конечно, разница во времени.

– Конечно.

– Хотите, чтобы вас разбудили в восемь?

– Я сама справлюсь. У меня есть будильник.

Он невесело улыбнулся:

– Его тоже надо отдать.


К собственному изумлению, Сара заснула. Ей ничего не снилось, и она проснулась в темноте, не очень понимая, где находится. Затем порыв ветра с теплого моря коснулся ее груди, как поцелуй любовника, и она все вспомнила. С минуту она лежала очень тихо и думала, наблюдают ли за ней. «Считайте, что они следят за каждым вашим движением и слушают каждое ваше слово», – сказал ей Эли. Она представила себе другую сцену, происходящую в другом месте где-то на яхте. Вот Вазир бин Талаль перекачивает всю почту с ее блэкберри. Вазир бин Талаль проверяет все номера, которые она набирала со своего мобильного телефона. Вазир бин Талаль разбирает на части ее фен, и ее ай-под, и ее будильничек для путешествий, проверяя, нет ли там подслушивающих и отслеживающих устройств. Но ничего подобного там не было, поскольку Габриэль знал, что обследуют все ее имущество, как только она прибудете их лагерь. «В такой ситуации, Сара, самое простое лучше всего. Будем держаться по старинке: кодовые разговоры по телефону, сигнализация телодвижениями».

Сара поднесла наручные часы к лицу и увидела, что стрелки показывают без пяти восемь. Она снова закрыла глаза и дала бризу пройтись по телу. Через пять минут телефон у кровати мягко зазвонил. Она протянула руку в темноте и поднесла трубку к уху.

– Я проснулась, мистер бин Талаль.

– Рад это слышать.

Голос был не бин Талаля. Это был Зизи.

– Извините, мистер аль-Бакари. Я приняла вас за другого.

– Явно, – любезно произнес он. – Вам удалось немножко отдохнуть?

– По-моему, да.

– А как прошел полет?

– Отлично, сэр.

– Можем мы заключить уговор?

– Все зависит от уговора, мистер аль-Бакари.

– Я бы предпочел, чтобы вы называли меня Зизи. Так меня зовут друзья.

– Я попытаюсь. – И игриво добавила: – Сэр.

– Увидимся за ужином, Сара.

Сара положила трубку и вышла на веранду. Было очень темно. Полная луна низко висела над горизонтом, и небо было накрыто одеялом из влажных мерцающих звезд. Сара посмотрела в сторону кормы и увидела пару мигающих изумрудных навигационных огней в нескольких милях от них. Еще больше огней было впереди носа. Она вспомнила то, что говорил ей Эли во время тренировки на улицах. «Иногда легче следить за человеком, шагая впереди него». Она подумала, что этот же принцип применим и к слежению на море.

Она вернулась в свою каюту, сбросила одежду и прошлепала босиком в ванную. «Отведи глаза, Вазир, – подумала она. – Никакой порнографии». Она выкупалась в гедонистическом джакузи Зизи, слушая Кита Джарретта по современной аудиосистеме Зизи. Она завернулась в махровый халат Зизи и высушила волосы феном Зизи. Она наложила макияж – ровно столько, чтобы скрыть последствия трансатлантического перелета, и, рассыпая волосы по плечам, подумала о Габриэле.

«– Какая вам нравится прическа, Сара?

– Больше всего, когда волосы распущены.

– У вас очень красивые скулы. Изящная шея. Не мешало бы вам подумать о том, чтобы забирать волосы вверх. Как у Маргариты».

Но не сегодня вечером. Удовлетворенная своей внешностью, она прошла в спальню и открыла стенной шкаф. На одной из полок лежала коробка в подарочной бумаге. Она сняла бумагу и подняла крышку. Внутри был брючный костюм из жатого шелка цвета слоновой кости и шелковая короткая рубашка.

Все было точно ее размера. Она добавила к этому часы от Гарри Уинстона, серьги от «Булгари», жемчуг от «Микимото» и браслет от «Тиффани». Без пяти минут девять она вышла из своей каюты и направилась на палубу кормовой части. «Постарайтесь забыть о самом нашем существовании. Будьте Сарой Бэнкрофт, и ничего дурного не случится».


Зизи рассыпался в любезностях при виде ее.

– Сара! Как приятно снова вас видеть. Все присутствующие – это Сара. Сара – это все присутствующие. Слишком много имен, чтобы сразу запомнить, если вы не из тех, кто очень хорошо запоминает имена. Я предложил бы делать это постепенно. Садитесь, пожалуйста, Сара. У вас был очень длинный день. Вы, должно быть, проголодались.

Он посадил ее в конце длинного стола и пошел на свое место в противоположном конце. Один из Абдулов сидел по правую от нее руку, а герр Верли, банкир, по левую. Напротив нее сидели Мансур, заведующий отделом поездок, и своенравная жена герра Верли, которая, судя по всему, считала все происходящее предельно унылым. Рядом с фрау Верли сидел Жан-Мишель, личный тренер. Его длинные светлые волосы были зачесаны назад в хвост, и он с неослабевающим интересом разглядывал Сару, к огорчению своей жены Моник. Дальше за столом сидела Рахима и ее красавец приятель Хамид, который был своего рода египетской кинозвездой. Надя с видом собственницы сидела рядом с отцом. За время долгого ужина Сара несколько раз поглядывала в направлении Зизи и всякий раз натыкалась на злобный взгляд Нади. Сара подозревала, что Надя будет не меньшей проблемой, чем бин Талаль.

Зизи, установив со всей определенностью, что Сара не говорит по-арабски, объявил, что языками на данный вечер будут французский и английский. Разговор был до ужаса банальный. Говорили об одежде и фильмах, ресторанах, которые хотел бы прихватить Зизи, и отеле в Ницце, который он намеревался купить. Война, терроризм, положение палестинцев, американский президент – ничто из этого не существовало. Собственно, ничто вообще, казалось, не существовало за поручнями «Александры» или за границами империи Зизи. Зизи, чувствуя, что на Сару никто не обращает внимания, снова попросил ее рассказать, как она нашла Ван Гога. Когда она отказалась на это клюнуть, он улыбнулся с волчьим оскалом и сказал:

– Когда-нибудь я это из вас вытяну.

И Сара впервые почувствовала тошнотворный приступ всеобъемлющего ужаса.

За десертом он поднялся со своего места и поставил рядом с ней стул. Он был в кремовом льняном костюме, и верх его пухлых щек покраснел от солнца.

– Надеюсь, еда пришлась вам по вкусу.

– Очень вкусно. Наверно, вы весь день готовили.

– Не я, – скромно поправил он ее. – А мои повара.

– У вас их не один?

– Фактически трое. Команда у нас состоит из сорока человек. Они работают исключительно на меня независимо от того, находится ли «Александра» в море или стоит в порту. Вы с ними познакомитесь во время нашей поездки. Если вам что-то потребуется, не стесняйтесь – спрашивайте. Надеюсь, вы удовлетворены тем, как вас устроили?

– Более чем удовлетворена, мистер аль-Бакари.

– Зизи, – напомнил он. И стал перебирать эбонитовые четки. – Мистер бин Талаль сказал мне, что вас расстроили наши правила и процедуры безопасности.

– Пожалуй, будет лучше сказать, что для меня это было неожиданностью. Жаль, что вы не сказали мне об этом заранее. Я бы меньше вещей взяла.

– Мистер бин Талаль иногда несколько фанатично относится к своим обязанностям по моей безопасности. Прошу его извинить. После всего вышесказанного, Сара, вступая в мир «ААБ-холдинга», необходимо соблюдать определенные правила – ради безопасности всех. – Он крутанул запястьем, и четки обкрутили два пальца его правой руки. – Вы имели возможность подумать о моем предложении?

– Я по-прежнему не понимаю, к чему оно сводится.

– Но вас это заинтересовало. Иначе вы не были бы здесь.

– Скажем так: я заинтригована и готова пойти дальше в обсуждении.

– Вы расчетливая деловая женщина, Сара. Это меня восхищает. Наслаждайтесь солнцем и морем. Мы поговорим через два-три дня, когда вы немного отдохнете.

– Через два-три дня? Я уже должна быть в Лондоне.

– Джулиан Ишервуд справлялся без вас немало лет, Сара. Что-то подсказывает мне, что он выживет и теперь, пока вы проводите заслуженный отпуск с нами.

Произнеся это, он вернулся на свое место.

– С вступлением в нашу семью, – сказал герр Верли. – Вы ему очень нравитесь. Когда будете обсуждать ваше жалованье, ведите себя неблагоразумно. Он заплатит вам столько, сколько захотите.


В тот вечер ужин на борту «Солнечной танцовщицы» был гораздо менее экстравагантным, а разговор – более оживленным. Они не избегали таких тем, как война и терроризм. Наоборот: они горячо обсуждали их и спорили далеко за полночь. В конце вечера произошла ссора из-за того, чья очередь мыть посуду. Дина и Римона утверждали, что они уже отслужили свою очередь прошлым вечером в Суррее. И Габриэль отдал одно из своих немногих за день приказаний, возложив эту обязанность на новых ребят – Одеда и Мордекая, двух опытных многосторонних разведчиков, и Михаила, охранника, которого «Сайерет Маткал»[12] одолжил Конторе. Это был русский еврей, мертвенно-бледный, с глазами цвета льда. «Более молодой вариант вас, – сказал Иаков. – Отлично стреляет, но совести не имеет. Он практически в одиночку уложил все начальство ХАМАСа».

Их удобства были несопоставимы с условиями на «Александре», и ни у кого не было своей каюты. Габриэль и Лавон, ветераны охоты за людьми, спали вместе на носу яхты. Лавон, привыкший к манере Габриэля спать как оперативник, не удивился на другое утро, когда, проснувшись до зари, обнаружил, что койка Габриэля пуста. Он слез со своей койки и поднялся на палубу. Габриэль стоял на носу с кружкой кофе в руке, устремив взгляд на пятно света на далеком горизонте. Лавон спустился назад в каюту и проспал еще два часа. Когда он вернулся на палубу, Габриэль стоял на том же месте и смотрел на пустынное море.

## Глава 23


Расставшись с Багамами

Ее дни быстро приобрели распорядок.

Каждое утро она рано просыпалась и продолжала дремать на огромной кровати, слушая, как на «Александре» медленно пробуждается жизнь. Затем – обычно около половины восьмого – она звонила стюарду и просила принести кофе с бриошью, что пятью минутами позже приносили ей на подносе, всегда со свежим цветком. Если не было дождя, она завтракала в тени своей палубы на правом борту. «Александра» направлялась на юго-восток, идя не спеша к неведомой цели, и обычно Сара могла разглядеть вдали лишь цепь низких плоских Багамских островов. Каюта Зизи находилась как раз над ней.

Иной раз утром она слышала, как он говорил по телефону, завершая первые на этот день дела.

После завтрака она делала два звонка в Лондон по существовавшей на яхте системе. Первым делом она звонила на свою квартиру в Челси и неизменно обнаруживала два-три эрзац-сообщения из Конторы. Затем она звонила в галерею и разговаривала с Кьярой. Ее английский с мягким итальянским акцентом был для Сары якорем спасения. Сара задавала вопросы о предстоящих сделках, Кьяра зачитывала Саре оставленные для нее телефонные сообщения. Сара сообщала Кьяре, что она в порядке и что нет никаких признаков Ахмеда бин-Шафика, а Кьяра сообщала Саре, что Габриэль и его команда неподалеку и что она не одна. Самым тяжелым для Сары испытанием в этот день было положить трубку в разговоре с Кьярой.

Это обычно происходило в десять утра – значит, Зизи и Жан-Мишель закончили тренировку и гимнастический зал освободился для других сотрудников и гостей. Остальные были люди «сидячие» – компанию Саре каждое утро составлял лишь герр Верли, несколько минут мучивший себя на тренажере, а затем отправлявшийся в сауну как следует попотеть. А Сара тридцать минут бежала по дорожке, затем еще тридцать гребла – через несколько дней она увидела результат своих трудов.

Поупражнявшись, Сара присоединялась к остальным женщинам, чтобы на палубе носовой части погреться на солнце до ленча. Надя и Рахима по-прежнему держались на расстоянии, а жены постепенно потеплели, особенно фрау Верли и Джихан, молодая блондинка-иорданка, жена Хассана, специалиста-связиста, работавшего у Зизи. Моника, жена Жан-Мишеля, редко разговаривала с ней. Сара дважды поглядывала на нее поверх романа в бумажной обложке, и всякий раз Моника так смотрела на нее, словно хотела швырнуть за борт, когда никто не видит.

Ленч всегда протекал медленно и долго. Затем команда останавливала «Александру» для «дневной скачки на лыжах», как это называл Зизи. Первые два дня Сара спокойно сидела на палубе, наблюдая, как Зизи и его сотрудники прыгают по волнам. На третий день Зизи убедил ее принять в этом участие и лично обучил управлять своим суденышком. Она помчалась прочь от «Александры», затем заглушила мотор и долго смотрела на белые точечки на горизонте за ними. Должно быть, она слишком далеко заехала, потому что через несколько минут к ней подъехал Жан-Мишель и жестом дал понять, что надо возвращаться на яхту.

– Сто метров – предел, – сказал он. – Таковы правила Зизи.

Весь день Зизи был строго расписан. Легкий завтрак в каюте. Телефонные звонки. Занятия с Жан-Мишелем в гимнастическом зале. Совещание с сотрудниками в конце утра. Ленч. «Скачки на лыжах». Второе совещание с сотрудниками, продолжавшееся обычно до ужина. Затем, после ужина, телефонные разговоры до глубокой ночи. На второй день, в десять утра, с «Александры» вылетел вертолет и через час вернулся с делегацией из шести человек. Сара внимательно изучила их лица, когда они входили в зал для совещаний, и пришла к выводу, что Ахмеда бин-Шафика среди них нет. Потом Абдул назвал троих из них, и Сара запомнила имена для последующего розыска. В тот день она встретила Зизи в одной из гостиных и спросила, когда они могли бы обсудить сделанное ей предложение о работе.

– Что за спешка, Сара? Отдыхайте. Получайте удовольствие. Мы поговорим, когда подойдет время.

– Мне надо возвращаться в Лондон, Зизи.

– К Джулиану Ишервуду? Как вы можете вернуться к Джулиану, после того как побывали здесь?

– Не могу же я все время быть здесь.

– Конечно, можете.

– Могли бы вы по крайней мере сказать, куда мы направляемся?

– Это сюрприз. Одна из наших маленьких традиций. Будучи почетным капитаном, я выбираю место назначения. И держу это втайне от всех остальных. Мы планируем завтра зайти на Гранд-Тёрк. Если захотите, можете сойти на берег и походить по магазинам.

В этот момент появился Хассан, протянул Зизи телефон и прошептал что-то ему на ухо по-арабски, чего Сара не могла понять.

– Извините, Сара. Я должен ответить на этот звонок. – И с этими словами он нырнул в комнату для совещаний и закрыл за собой дверь.

На следующее утро она проснулась в полной тишине. Вместо того чтобы полежать, она тотчас вскочила и, выйдя на палубу, увидела, что они бросили якорь в Кокберн-таун. Она позавтракала у себя в каюте, связалась с Кьярой в Лондоне, затем попросила команду дать ей лодку, чтобы съездить в город. В половине двенадцатого она вышла на корму и обнаружила дожидавшегося ее Жан-Мишеля в белых бермудах и черном свитере.

– Я вызвался сопровождать вас, – сказал он.

– Но мне не нужен сопровождающий.

– Никто не выходит на берег без охраны, особенно молодые женщины. Таковы правила Зизи.

– Ваша жена идет с нами?

– К сожалению, Моника сегодня утром неважно себя чувствует. Похоже, что-то не то съела за ужином.

Они в молчании проделали путь до пристани. Жан-Мишель умело причалил и последовал за Сарой по торговой улице порта, пока она занималась покупками. В одной лавочке она выбрала два сарафана и новое бикини. В другой купила сандалии, пляжную сумку и солнцезащитные очки вместо тех, что потеряла накануне во время «скачек». Затем она зашла в аптеку за шампунем и лосьоном для тела, а также люффой, чтобы счистить с плеч сожженную солнцем кожу. Жан-Мишель настоял на том, чтобы заплатить за все одной из кредитных карточек Зизи. Когда они возвращались на лодку, мимо прошла Римона, сделав вид, что не видит их из-за больших солнцезащитных очков и широкополой соломенной шляпы. А в малюсеньком баре у пристани Сара заметила вроде бы знакомого мужчину в белом котелке и солнцезащитных очках, который сидел, мрачно уставившись в бокал с коктейлем и веселеньким зонтичком. Только вернувшись на «Александру», она поняла, что это был Габриэль.

Когда на другой день она позвонила в Лондон, Джулиан ненадолго подошел к телефону и спросил, когда она собирается возвращаться. Через два дня он это повторил, но на сей раз в его голосе чувствовалось заметное волнение. В тот же день Зизи позвонил Саре в каюту.

– Не зайдете ли вы ко мне в кабинет? Я полагаю, нам пора поговорить.

И он положил трубку, не дожидаясь ответа.


Сара постаралась выглядеть как можно профессиональнее – белые брюки, желтая блуза с длинными рукавами и сандалии без каблуков. Она подумала было немного подгримироваться, а потом решила, что трудно улучшить то, чего за неделю добилось карибское солнце. Через десять минут после звонка она вышла из своей каюты и направилась вверх, в кабинет Зизи. Он сидел за столом для совещаний с Даудом Хамзой, Абдулом и Абдулом, а также герром Верли. Они дружно встали при появлении Сары, затем собрали свои бумаги и без единого слова вышли. Зизи жестом предложил Саре сесть. В противоположном конце комнаты на большом плоском телевизоре беззвучно мелькали кадры по каналу «Аль-Джазира»: израильские солдаты разрушают дом смертника, а его мать и отец плачут перед камерами. Зизи с минуту смотрел на экран, потом повернулся к Саре.

– Я вложил десятки миллионов долларов в Палестинские территории и дал им еще миллионы на благотворительные цели. А теперь израильтяне разбивают все в клочья, тогда как мир безучастно смотрит и ничего не предпринимает.

«А где было осуждение мира вчера, – подумала Сара, – когда на улице Тель-Авива лежало двадцать два обугленных и раздробленных тела?» Она опустила глаза на свои руки – на золотой браслет Зизи и на часы Зизи от Гарри Уинстона – и ничего не сказала.

– Но давайте поговорим о более приятном, – сказал Зизи.

– Пожалуйста. – Она подняла глаза и улыбнулась. – Вы собираетесь сделать мне экстравагантное предложение работать на вас.

– Я собираюсь?

– Да, собираетесь.

Зизи, в свою очередь, улыбнулся.

– Образовалась вакансия в нашем отделе искусства. – Улыбка исчезла. – Неожиданно, но тем не менее. Я хотел бы, чтобы вы ее заняли.

– В вашем отделе искусства?

– Извините. Так мы называем различные направления нашей деятельности. Хассан является начальником отдела связи. Мансур ведает отделом поездок. Герр Верли – банкир. Мистер бин Талаль…

– Ведает безопасностью.

– Совершенно верно.

– А кто возглавляет ваш отдел искусства?

– В данный момент я. Но я хотел бы, чтобы вы заняли это место.

– А как же Эндрю Мэлон?

– Эндрю Мэлон больше у меня не работает. – Зизи какое-то время поперебирал свои четки. Затем глаза его снова обратились на экран телевизора, и, заговорив, он продолжал на него смотреть. – Предполагалось, что по моей договоренности с Эндрю он работает исключительно на меня. Я щедро оплачивал его услуги. За это он должен был давать мне советы без какой-либо заинтересованности с его стороны. Как выяснилось, Эндрю многократно предавал меня. Последние несколько лет он брал деньги у меня и у тех, у кого я покупал, что являлось вопиющим нарушением нашего соглашения. Среди торговцев и коллекционеров, плативших Эндрю в нарушение подписанного им договора, был и Джулиан Ишервуд. – Он посмотрел на Сару. – Вам что-либо было известно об этом?

– Нет. И мне очень жаль, если такое было.

– Я вам верю. Эндрю наверняка заставил Джулиана поклясться держать это в тайне. Он тщательно прикрывал свое двурушничество. На свою беду, он не смог скрыть свидетельства предательства на своем банковском счете. Там мы это и обнаружили. – Он снова бросил взгляд на телевизор и насупился. – Сфера вашей деятельности будет шире, чем была у Эндрю. Вы не только будете помогать мне в приобретении произведений искусства, но также отвечать за состояние и сохранность коллекции. Я намереваюсь одалживать мои картины европейским и американским музеям для улучшения отношений в области культуры между моей страной и Западом. Поскольку вы были куратором, вы идеально подходите для ведения подобного рода дел. – Он с минуту смотрел на нее. – Интересует вас такое положение?

– Интересовало бы, но…

– …но вы хотели бы обсудить гонорар и вознаграждения, прежде чем давать мне ответ, что я вполне понимаю. Не возражаете, если я спрошу, сколько Джулиан платит вам сейчас?

– Вообще, я думаю, возражу.

Он тяжело вздохнул и крутанул четки.

– Вы что, намерены сделать наш разговор как можно более трудным?

– Я стараюсь, чтобы у меня не вошло в привычку договариваться против моих интересов.

– Я готов платить вам пятьсот тысяч долларов в год, плюс квартира, плюс неограниченный счет. Работа потребует большого количества поездок… ну и, конечно, немало времени вы будете проводить со мной и с моей многочисленной семьей. Поэтому-то я и пригласил вас принять участие в этом круизе. Я хотел, чтобы вы познакомились с нами. Надеюсь, вам здесь понравилось и вы оценили наше гостеприимство.

– Даже очень, – сказала она.

Он поднял руки.

– Ну так?

– Мне нужен контракт на три года.

– Согласен.

– Пятьсот тысяч за первый год, шестьсот – за второй, и семьсот пятьдесят – за третий.

– Согласен.

– Кроме того, вознаграждение за подписание контракта.

– Назовите вашу сумму.

– Двести пятьдесят тысяч.

– Я готов был дать вам пятьсот тысяч. Так договорились?

– По-моему, да. – Улыбка ее быстро исчезла. – Не представляю себе, как я скажу об этом Джулиану.

– Это же бизнес, Сара. Джулиан поймет.

– Он будет очень обижен.

– Пожалуй, лучше я поговорю с ним.

– Нет, – сказала она, покачивая головой. – Я сама. Я морально обязана это сделать.

– Вы явно цельная натура. – Он неожиданно встал. – Я дам указание юристам составить ваш контракт. Герр Верли передаст вам чек за подписание контракта вместе с кредитной карточкой «ААБ» для ваших расходов. – И он протянул ей руку. – Поздравляю с вступлением в семью, Сара.

Она пожала ему руку и направилась к двери.

– Сара?

Она повернулась.

– Пожалуйста, не делайте ошибок, как Эндрю. Как видите, я очень щедр к людям, которые работают у меня, но очень сержусь, когда меня предают.


Джулиан Ишервуд, услышав новость, был, как и следовало ожидать, потрясен. Он поносил Зизи, а потом Сару.

– Можете не приходить в галерею за вашими вещами! – кричал он. – Вас не желают тут видеть – ни вас, ни вашего чертова саудовца-шейха!

С грохотом опустив на рычаг телефонную трубку, он отправился в ресторан «У Грина», где обнаружил Оливера Димблби и Джереми Крэбби, сидевших с заговорщическим видом в углу бара.

– Что это у вас такой похоронный вид, Джули? – не без ликования спросил Димблби.

– Я лишился ее.

– Кого?

– Сары, – сказал Ишервуд. – Она бросила меня ради Зизи аль-Бакари.

– Не говорите, что она заняла место Эндрю Мэлона.

Ишервуд кивнул с мрачным видом.

– Скажите ей, чтоб держалась подальше от кухни Зизи, – сказал Крэбби. – Он отрубит ей руку. И знаете ли, вполне законно.

– Как он ее заполучил? – спросил Димблби.

– С помощью денег, конечно. Так они всего добиваются.

– Совершенно верно, – сказал Димблби. – По крайней мере у нас по-прежнему есть прелестная Елена.

«Есть-то она есть, – подумал Ишервуд. – Но надолго ли?»


В четырех тысячах миль от них на борту «Солнечной танцовщицы» Габриэль пребывал в столь же мрачном настроении, что и Ишервуд, хотя и совсем по другой причине. Услышав весть о том, что Сару наняли, он удалился на свой пост на носу, отвергая поздравления остальных членов команды.

– В чем проблема? – спросил Иаков Лавона. – Ведь это он же и устроил! Посадил агента в «Джихад инкорпорейтед»!

– Да, – сказал Лавон. – И настанет день, когда ему придется ее оттуда вытаскивать.

## Глава 24


Густавия

Остров Сен-Бартельми

Тайным местом назначения Зизи оказался французский остров Сен-Бартельми. Они прибыли туда на другое утро и бросили якорь у Густавии, живописного порта и административной столицы острова. Сара заканчивала свои упражнения, когда в гимнастический зал пришла Надя в соблазнительном белом бикини и белом пляжном платье.

– Почему вы еще не готовы? – спросила она.

– О чем это вы?

– Я везу вас на Салин – лучший в мире пляж.

Поскольку Сара медлила, Надя дружески дотронулась до ее плеча.

– Послушайте, Сара, я знаю, что не была с вами очень дружелюбна, но теперь, раз вы согласились работать на моего отца, нам придется много времени проводить вместе. Так что лучше будем друзьями.

Сара сделала вид, будто что-то обдумывает.

– Дайте мне десять минут.

– Пять. – Надя тепло улыбнулась. – Разве вы могли ждать чего-то другого? Я ведь дочь своего отца.

Сара поднялась к себе в каюту, быстро приняла душ и надела купальный костюм и пляжное платье. Она бросила несколько вещей в новую сумку для пляжа и вышла на корму. Надя уже сидела в моторной лодке вместе с Рафиком аль-Камалем и Джафаром Шаруки. За рулем сидел Жан-Мишель и проверял приборы на доске.

– Только мы одни? – спросила Сара, залезая в лодку и садясь рядом с Надей впереди.

– Рахима, возможно, присоединится к нам позже, – сказала Надя. – Но откровенно говоря, я надеюсь, что этого не произойдет. Я не против немножко передохнуть от нее.

Жан-Мишель отвел моторку от кормы «Александры», затем включил скорость и помчался прочь. Они промчались вдоль южной стороны острова, мимо окраин Густавии и обогнули Гранд-Пуэнт. Через две минуты они вошли в маленький заливчик, охраняемый с обеих сторон серо-бурыми вулканическими скалами. Между скалами, под сияющим ярко-голубым небом, полумесяцем простирался пляж.

– Располагайтесь на Салине, – сказала Надя.

Жан-Мишель осторожно провел моторку мимо буйков и остановил в нескольких ярдах от берега. Рафик и Шаруки перепрыгнули через борт в мелкую воду и прошли к носу. Надя встала и соскользнула за борт в могучие руки Рафика.

– Вот это самое приятное в охране, – сказала она. – Никогда не промокнешь, добираясь до пляжа.

Сара нехотя сползла на руки Шаруки. Через несколько секунд она была осторожно спущена на твердый песок у края воды. Жан-Мишель развернул моторку и отправился назад на «Александру», а Надя, стоя в мелкой воде, стала искать, где лучше устроиться.

– Вон там, – сказала она и, взяв Сару за локоть, повела в дальний край пляжа, где не было народу.

Рафик и Шаруки следовали за ними, таща стулья и сумки. Ярдах в пятидесяти от ближайшего отдыхающего Надя остановилась и быстро пробормотала что-то Рафику по-арабски – тот мигом положил пару полотенец на песок и расставил стулья.

Охранники устроились в двадцати ярдах от них. Надя сняла пляжное платье и села на полотенце. Ее длинные черные волосы были зачесаны назад и блестели от геля. Она была в солнцезащитных очках с серебристыми стеклами, сквозь которые видны были ее большие влажные глаза. Бросив взгляд через плечо на охранников, она сняла бюстгальтер. Груди у нее были тяжелые, красивой формы. Кожа после двухнедельного пребывания на солнце сильно загорела. А Сара опустилась на один из стульев и зарыла ноги в песок.

– Вам нравится, что они у вас есть? – спросила Сара.

– Кто – охранники? – Надя передернула плечами. – Когда ты дочь Зизи аль-Бакари, жизнь без охранников невозможна. Вы представляете себе, сколько за меня может запросить похититель или террорист?

– Миллиарды.

– Правильно. – Она сунула руку в пляжную сумку и вытащила пачку сигарет «Виргиния слимс». Она раскурила одну сигарету, а другую протянула Саре, но та отрицательно покачала головой. – На «Александре» я не курю, следуя пожеланию отца. Но когда я вдали от него… – Голос ее замер. – Вы ведь не скажете ему, верно?

– Вот вам крест. – Сара кивнула в сторону охранников. – А как насчет их?

– Они не посмеют сказать отцу.

Надя положила сигареты обратно в сумку и выпустила дым в безоблачное голубое небо, а Сара закрыла глаза и подставила лицо солнцу.

– У вас, случайно, нет с собой бутылки очень холодного розового вина?

– К сожалению, – сказала Надя. – Жан-Мишель всегда умудряется протащить немного вина на борт. Я уверена, он даст вам бутылку-другую, если вы мило попросите.

– Боюсь, Жан-Мишель готов мне дать нечто большее, чем просто вино.

– Да, он явно очень увлечен вами. – Надя сдвинула солнцезащитные очки на лоб и закрыла глаза. – Позади дюн есть ресторан. Мы можем потом зайти в бар выпить, если хотите.

– Я не знала, что вы выпиваете.

– Немножко, но в такой, как сегодня, день я люблю выпить банановый дайкири.

– Я считала, что ваша религия запрещает это.

Надя опровергающе повела рукой.

– Вы неверующая? – спросила Сара.

– Я люблю нашу веру, но в то же время я современная саудовка. У нас два обличья. Когда мы дома, мы вынуждены скрывать лицо под черным покровом, а на Западе…

– Вы можете иногда выпить дайкири и лежать с открытой грудью на пляже.

– Правильно.

– А ваш отец об этом знает?

Она кивнула.

– Он хочет, чтобы я стала настоящей западной женщиной, но оставалась верна тенетам ислама. Я сказала ему, что это невозможно – по крайней мере в строгом понимании, – и он уважает мою позицию. Я ведь не ребенок, Сара. Мне двадцать семь лет. – Она перевернулась на бок и подперла голову рукой. – А сколько вам?

– Тридцать один, – сказала Сара.

– Вы были когда-нибудь замужем?

Сара отрицательно покачала головой. Ее лицо по-прежнему было обращено к солнцу, и кожу стало жечь. «Надя знает, – подумала она. – Все они знают».

– Вы ведь красивая, – сказала Надя. – Почему же до сих пор не замужем?

«Из-за телефонного звонка, который раздался одиннадцатого сентября две тысячи первого года в восемь пятьдесят три утра».

– Объяснения обычные, – сказала она. – Сначала был колледж, потом докторская диссертации, потом работа. По-моему, у меня никогда не было времени для любви.

– Не было времени для любви? Как печально.

– Это американская болезнь.

Надя спустила очки на глаза и перевернулась на спину.

– Солнце очень сильное, – сказала Сара. – Лучше накройтесь.

– Я никогда не сгораю. Это одна из хороших черт, присущих саудовцам. – Она вытянула руку и лениво зарыла окурок в песок. – Вы, наверно, чувствуете себя не в своей тарелке.

– В каком смысле?

– Такая типично американская девушка, как вы, и работаете на Зизи аль-Бакари.

– Извините, что разочарую вас, Надя, но я вовсе не типично американская девушка. Большую часть детства я провела в Европе. И когда вернулась в Америку поступать в колледж, чувствовала себя жутко неуютно. Не скоро я освоилась.

– И вас не смущает, что вы работаете на саудовца?

– А почему это должно меня смущать?

– Потому что многие в вашей стране винят нас за одиннадцатое сентября.

– Я не из их числа, – сказала Сара и повторила то, что Габриэль дал ей прочесть в Суррее: – Осама выбрал саудовцев для осуществления этих нападений, чтобы вбить кол между вашей страной и нашей. Он объявил войну Дому Саудов, как и Америке. Мы союзники в борьбе против «Аль-Каиды», а не противники.

– Саудовские разведслужбы неоднократно предупреждали моего отца, что террористы целят в него, потому что он в близких отношениях с королевской семьей. Вот почему у нас так строго с безопасностью. – И она указала на охрану. – Вот почему мы вынуждены брать на пляж горилл вместо двух хорошеньких мальчиков.

Она перевернулась на живот, подставив спину теплому солнцу, а Сара закрыла глаза и погрузилась в сон, полный туманных видений. Проснувшись через час, она обнаружила, что в их уединенном местечке появились другие люди. Рафик и Шаруки сидели теперь непосредственно за ними. Надя вроде тоже спала.

– Совсем изжарилась, – пробормотала Сара охранникам. – Пойду поплаваю. – Увидев, что Рафик стал было подниматься, Сара жестом вернула его на место. – Я буду в порядке.

Она медленно вошла в воду и шла, пока волны не начали разбиваться о ее талию, затем нырнула и несколько раз сильно оттолкнулась ногами, пока не миновала буруны. Когда она снова вынырнула на поверхность, рядом с ней плыл Иаков.

– Сколько времени вы намерены пробыть в Сен-Баре?

– Я не знаю. Они ничего мне никогда не говорят.

– Вы в безопасности?

– Насколько я могу судить.

– Вы видели кого-нибудь похожего на бин-Шафика?

Она отрицательно помотала головой.

– Мы все с вами здесь, Сара. Все без исключения. А теперь плывите прочь и не оборачивайтесь. Если они спросят вас про меня, скажите, что я к вам приставал.

С этими словами он нырнул под воду и исчез. А Сара вернулась на пляж и улеглась на полотенце рядом с Надей.

– Что это за мужчина, с которым вы разговаривали? – спросила она.

Сара почувствовала, как у нее захолонуло сердце, но сумела спокойно ответить:

– Не знаю, но он приставал ко мне прямо перед своей девушкой.

– Что ж удивительного? Ведь он еврей.

– Откуда вы знаете?

– Уж поверьте мне – знаю. Никогда не разговаривайте с незнакомыми, Сара. Особенно с евреями.


Сара одевалась в своей каюте к ужину, когда услышала вой мотора «Сикорского». Она застегнула жемчуг на шее и поспешила на палубу, где обнаружила Зизи, сидевшего на диванчике в выцветших джинсах модного фасона и белом пуловере.

– Сегодня мы едем ужинать на остров, – сказал он. – Мы с Надей летим на последнем вертолете. Вы летите с нами.

Двадцать минут спустя они сели в «Сикорский». Они летели над гаванью, и огни Густавии мягко светились в сгущавшейся темноте. Они пролетели над цепью крутых холмов позади порта и спустились на летное поле, где в конце бетонированной полосы их ждали остальные, сгрудившись вокруг каравана блестящих черных «тойот».

Когда Зизи благополучно уселся в машину, караван двинулся к выезду из аэропорта. Через дорогу, на площадке для покупателей главного магазина острова, Сара заметила Иосси и Римону, сидевших на мотороллере. Нагнувшись вперед, она посмотрела на Зизи, расположившегося рядом с дочерью.

– Куда мы едем?

– Мы зарезервировали в Густавии ресторан для ужина. Но сначала мы поедем на виллу на другой стороне острова глотнуть вина.

– Виллу вы тоже зарезервировали?

Зизи рассмеялся.

– На самом деле ее арендует один из наших деловых партнеров.

Громко прогремел телефонный звонок. На него тотчас ответил Хассан и, узнав, кто звонит, передал трубку Зизи. Сара посмотрела в окно. Они мчались сейчас вдоль залива Сен-Жан. Бросив взгляд через плечо, она увидела фары «лендкрузера», следовавшего за ними. В ее мозгу возникло видение: Иосси за рулем мотороллера и обхватившая его за талию Римона. Сара сбросила видение в дезинтегратор и уничтожила его.

Караван неожиданно замедлил ход, когда они въехали в шумный маленький курортный городок Сен-Жан. По обеим сторонам узкой дороги появились рестораны и магазинчики и среди замедлившего движение транспорта заныряли смуглые от солнца пешеходы. Жан-Мишель легонько ругнулся, когда мужчина и женщина на мотоцикле нырнули в узкий проезд, образовавшийся в транспортной пробке.

На другой стороне городка транспортный поток неожиданно поредел, и дорога полезла вверх по скале у края залива. Они совершили крутой поворот, и на секунду под ними возникло море – цвета ртути при свете появившейся луны. Следующим городком был Лориан, менее привлекательный, чем Сен-Жан, и гораздо менее запруженный народом: крошечный торговый центр, заколоченная бензоколонка, парикмахерская для местных женщин, киоск с гамбургерами для мальчишек, гоняющих без рубашек на мотоциклах. За хромированным столиком сидел Габриэль в шортах и сандалиях.

Зизи с треском захлопнул свой мобильный телефон и не глядя передал его через плечо Хассану. Надя держала в руке прядь волос и осматривала их концы.

– В Густавии есть вполне приличный ночной клуб, – между прочим произнесла она. – Может быть, мы сможем там потанцевать после ужина.

Сара никак на это не отреагировала и снова посмотрела в окно. Они проехали кладбище с могильными холмиками, выступающими над землей, и стали подниматься на крутой холм. Жан-Мишель сбавил скорость. На полпути к вершине дорога резко сворачивала влево. «Лендкрузер» так качнуло, что Сару бросило на Надю. Она почувствовала, что кожа Нади распалена солнцем.

Через минуту они оказались на узком, продуваемом ветром мысу. Близ окончания мыса караван неожиданно замедлил ход и, свернув, проехал во двор перед большой белой, ярко освещенной виллой. Бросив взгляд через плечо, Сара увидела, как начали автоматически закрываться чугунные ворота. Мимо промчался мотороллер с мужчиной в шортах цвета хаки и сандалиях. Дверца «лендкрузера» открылась, и Сара вышла из машины.


Он стоял у входа рядом со светловолосой женщиной среднего возраста и здоровался с каждым из многочисленной свиты Зизи, по мере того как они поднимались по каменным ступеням. Он оказался высоким, с широкими плечами пловца, узкими бедрами, черными, в крутых завитках, волосами. На нем был светло-голубой свитер от «Лакоста» и белые брюки. Рукава свитера были спущены до запястья, и правая рука лежала в кармане. Зизи взял Сару за локоть и представил:

– Это Сара Бэнкрофт, новый начальник моего отдела искусств. А это, Сара, Ален аль-Нассер. Ален возглавляет фирму в Монреале.

– Очень приятно познакомиться, Сара.

Свободно говорит по-английски, с легким акцентом. Руку не вынимает из кармана. Кивок в сторону женщины.

– Моя жена Софи.

– Bonsoir,[13] Сара.

Женщина протянула ей руку. Сара пожала ее и протянула руку Алену аль-Нассеру, но он быстро отвел взгляд и обнял Вазира бин Талаля. Сара прошла в виллу. Она была просторная и полная воздуха – одна ее сторона выходила на открытую большую террасу. Там был бассейн с бирюзовой водой, а за ним лишь темное море. На накрытом столе стояли напитки и закуски. Тщетно проискав бутылку вина, Сара остановила свой выбор на соке папайи.

Она взяла свой напиток и прошла на террасу. Ночной ветер крутил газовые фонарики. Как и волосы Сары. Она завела непослушные пряди за уши и, повернувшись назад, стала смотреть на виллу. Ален аль-Нассер, оставив Софи с Жан-Мишелем, совещался в тесном кругу с Зизи, Даудом Хамзой и бин Талалем. А Сара потягивала сок. Ее рот был словно выложен наждачной бумагой. Сердце колотилось о ребра.

– Вы считаете его красивым?

Она, вздрогнув, подняла глаза и увидела стоявшую над ней Надю.

– Кого?

– Алена.

– Почему вы спрашиваете?

– Я видела, как вы смотрели на него, Сара.

«Соври что-нибудь», – подумала она.

– Я смотрела на Жан-Мишеля.

– Не говорите, что вы раздумываете об этом.

– Мешать романтику с работой ни при каких условиях нехорошо.

– А он ведь прехорошенький.

– Даже очень, – сказала Сара. – Но источник волнений.

– Все они такие.

– Вы хорошо знаете Алена?

– Не очень, – сказала она. – Он работает на отца всего около трех лет.

– Насколько я понимаю, он не саудовец?

– У нас нет таких имен, как Ален. Он ливанец. По-моему, воспитывался во Франции.

– А теперь живет в Монреале?

– Наверное. – Лицо Нади потемнело. – Лучше не задавать слишком много вопросов о делах моего отца… или людях, которые работают на него. Мой отец этого не любит.

Надя отошла и села рядом с Рахимой, а Сара стала смотреть на море и на огни проходившего мимо корабля.

«Мы знаем, что он скрывается где-то в недрах империи Зизи».

Или быть капиталистом по имени Ален аль-Нассер. Ливанцем Аленом, воспитанным во Франции. Аленом с круглым лицом, не вполне соответствующим его телу, но слегка напоминающим то, что она видела в сельском доме в Суррее, которого уже больше нет. Аленом, которого в этот момент уводили в заднюю комнату для приватного разговора с председателем и исполнительным директором «Джихад инкорпорейтед». Аленом, который не захотел пожать Саре руку. Это лишь потому, что он боится заразиться чем-то от неверной женщины? Или потому, что рука у него слегка высохла в результате шрапнельного ранения, полученного в Афганистане?

«В подобной ситуации, Сара, лучше всего действовать просто. Будем работать по старинке. Закодированный разговор по телефону. Сигнализировать телом».

«Сигнализировать телом?»

«Часы на левой руке, часы на правой. Воротник пальто поднят, воротник пальто опущен. Сумка в левой руке, сумка в правой».

«Сложенные газеты под мышкой?»

«Вы удивитесь. Я всегда сам заботился о прическе».

«О волосах?»

«Как вы любите носить волосы, Сара?»

«Главным образом распущенными».

«У вас очень красивые скулы. И очень изящная шея. Вам следовало бы думать о том, чтобы иногда поднимать волосы вверх. Как у Маргариты».

«Это слишком старомодно».

«Есть вещи, которые никогда не выходят из моды. Поднимите сейчас ваши волосы для нас».

Она сунула руку в сумку в поисках зажима, который дала ей Кьяра в ее последний день в галерее, и сделала так, как просил Габриэль.

«Вы такая красивая с поднятыми вверх волосами. Пусть это будет нашим сигналом, что вы увидели человека, который, по-вашему, является бин-Шафиком».

«И что тогда произойдет?»

«Уж это предоставьте нам, Сара».

## Глава 25


Густавия

Остров Сен-Бартельми

В ту ночь она не спала. Она лежала на широкой кровати, заставляя себя не двигаться, чтобы бин Талаль, если следит за ней по скрытым камерам, не заподозрил, что ей не дает покоя растревоженная совесть. Незадолго до шести небо начало светлеть и на горизонте появилось красное пятно. Сара выждала еще полчаса и заказала кофе. Когда его принесли, она страдала от страшной головной боли.

Она вышла на палубу и остановилась у поручней, глядя на постепенно светлевшую гавань и думая об Алене аль-Нассере из Монреаля. Они пробыли на его вилле чуть больше часа и затем переправились в Густавию на ужин. Зизи забронировал ресторан под названием «Ла Вела» на краю гавани. Ален аль-Нассер не поехал с ними. Собственно, за ужином его имя ни разу не упоминалось – во всяком случае, Сара его не слышала. Во время десерта мимо ресторана прошел мужчина, похожий на Эли Лавона. Сара опустила взгляд на салфетку, которой вытирала рот, а когда снова подняла глаза, мужчина уже исчез.

Вдруг почувствовав желание размяться, она решила пойти в гимнастический зал, прежде чем его займет Зизи. Она натянула шорты из спандекса, майку на бретельках и надела кроссовки, затем прошла в ванную и заколола волосы перед зеркалом. В гимнастическом зале, когда она туда вошла, царила тишина. Она ожидала, что там будет пусто, а вместо этого увидела Жан-Мишеля, упражнявшего свои бицепсы, согнувшись над аппаратом. Она холодно поздоровалась с ним и встала на беговую дорожку.

– Я собираюсь на остров, чтобы побегать. Хотите присоединиться?

– А как же Зизи с его упражнениями?

– Он говорит, что у него болит спина.

– Вы так это произнесли, будто ему не верите.

– Он всегда ссылается на боль в спине, когда хочет устроить передышку. – Жан-Мишель закончил упражнения и вытер полотенцем блестевшие от пота руки. – Поехали скорее, пока на улицах не так много транспорта.

Они сели в моторку и поехали к внутренней гавани. Ветер еще не поднялся, и воды были спокойные. Жан-Мишель привязал лодку на общем пирсе, возле пустого кафе, как раз открывавшегося на завтрак. Они устроили разминку на набережной, затем побежали по тихим улицам старого города. Жан-Мишель легко трусил рядом с Сарой. Когда они побежали по дороге, вившейся вверх по холму за портом, Сара отстала на несколько рывков. Ее обогнал мотороллер с девушкой в шлеме и облегавших красивые ноги джинсах. Сара поднажала и перекрыла отделявшее ее от Жан-Мишеля расстояние. На вершине холма она остановилась передохнуть, а Жан-Мишель продолжил бег на месте.

– Что не так?

– Я прибавила почти десять фунтов за эту поездку.

– Но она уже подходит к концу.

– Сколько еще мы проплаваем?

– Еще два дня в Сен-Баре. – Он вытянул губы в типичной для галлов манере. – Возможно, три. Зизи не терпится отсюда уехать. Я это вижу.

И тут первые в этот день птицы низко пролетели над их головами и нырнули на противоположной стороне холма к проложенной ниже дороге. Ни слова не сказав, Жан-Мишель кинулся по дороге за ними. Сара и Жан-Мишель пробежали мимо аэропорта и основного торгового центра острова, затем повернули назад и побежали к городку Сен-Жан. Появился первый транспорт – им дважды пришлось отскакивать на песчаную обочину, чтобы не попасть под грузовики. Жан-Мишель провел Сару через провал в каменной стене в конце дороги, и по песчаной дорожке они спустились вниз, на пляж.

– Лучше побегать здесь, – сказал он. – Я хочу сделать пару быстрых пробежек. Справитесь?

– А почему вы считаете, что я слабее вас?

Он увеличил темп. Сара изо всех сил старалась не отставать.

– Сейчас начнем пробежку, – сказал он. – Вы готовы?

– Я считала, что это и была пробежка.

Жан-Мишель рванул вперед. А Сара, измученная бессонной ночью, пошла шагом, наслаждаясь тем, что осталась одна впервые со своего вступления в лагерь Зизи. Но это продолжалось недолго. Двумя минутами спустя Жан-Мишель примчался обратно, работая руками как поршнями.

Сара повернулась и снова побежала. Жан-Мишель нагнал ее и побежал медленнее.

– Я проголодалась, – сказала она. – Как насчет позавтракать?

– Сначала закончим бег. Перекусим чего-нибудь в том кафе, что возле моторки.

Им понадобилось двадцать минут, чтобы вернуться в гавань. Кафе к тому времени, когда они туда прибыли, начало заполняться, но Жан-Мишель нашел пустой столик на улице в тени. Сара несколько минут просматривала меню, а потом подняла взгляд на магазин мужской одежды напротив кафе. В витрине лежали французские рубашки ручного шитья из дорогого льна. Сара закрыла меню и посмотрела на Жан-Мишеля.

– Я должна купить Зизи презент в знак благодарности.

– Зизи меньше всего нуждается в подарках. У него все есть.

– Я должна что-нибудь ему подарить. Он проявил такую щедрость ко мне.

– Не сомневаюсь.

Она коснулась локтя Жан-Мишеля и указала на магазин.

– Меньше всего Зизи нужна еще одна рубашка, – сказал он.

– Но они очень хорошо выглядят.

Жан-Мишель кивнул.

– Потому что французские. Мы все еще умеем кое-что неплохо делать.

– Дайте мне вашу кредитку.

– Это кредитка компании «ААБ».

– Я верну вам деньги.

Он достал карточку из кармана шортов для бега и протянул ей.

– Не трудитесь расплачиваться со мной, – сказал он. – Поверьте, Сара, вы не первая, кто покупает Зизи подарок на его деньги.

– Какого размера он носит рубашки?

– Шестнадцать с половиной дюймов шея, тридцать три – рукава.

– Весьма внушительно.

– Я ведь его личный тренер.

Она сказала Жан-Мишелю, что заказать ей на завтрак: tartine,[14] яичницу и кофе с молоком, – и пошла в магазин. Она постояла с минуту у витрины, разглядывая рубашки, затем вошла внутрь. Приятная молодая блондинка с коротко подстриженными волосами приветствовала ее по-французски. Сара выбрала две рубашки – темно-синюю и светло-желтую – и дала женщине размеры Зизи. Та исчезла в задней комнате и через минуту вернулась с рубашками.

– У вас есть подарочная коробка?

– Конечно, мадам.

Она достала коробку из-под прилавка, затем тщательно завернула рубашки в тонкую бумагу и положила в коробку.

– А есть у вас какие-нибудь подарочные открытки? – спросила Сара. – С конвертами?

Блондинка снова полезла под прилавок, положила перед Сарой открытку и протянула ей перо.

– Как вы будете расплачиваться, мадам?

Сара протянула ей кредитную карточку. Пока женщина выбивала чек на покупки, Сара склонилась над открыткой и написала: «Ален аль-Нассер – Монреаль». Затем она вложила открытку в конверт, лизнула клейкую ленту на клапане конверта и запечатала его. Продавщица положила перед Сарой чек. Она подписала его, затем отдала женщине перо вместе с запечатанным конвертом.

– Я чего-то не понимаю, мадам.

– Сегодня утром к вам заглянет мой знакомый, чтобы выяснить, не оставила ли я чего-нибудь, – сказала Сара. – Передайте ему, пожалуйста, этот конверт. Вам за это хорошо заплатят. Важно, чтобы это произошло тихо. Вы поняли меня, мадам?

– Конечно. – Блондинка лукаво улыбнулась Саре и посмотрела на Жан-Мишеля, сидевшего в кафе. – Ваша тайна будет соблюдена.

Женщина положила подарочную коробку в бумажный пакет и протянула его Саре. Сара подмигнула ей, затем вышла из магазина и вернулась в кафе. Завтрак уже ждал ее, когда она села за столик.

– Проблемы были? – спросил Жан-Мишель.

Сара отрицательно покачала головой и протянула ему кредитную карточку.

– Нет. Никаких проблем.


А через полчаса Сара и Жан-Мишель сели в моторку и вернулись на «Александру». Габриэль выждал еще пятнадцать минут, прежде чем войти в магазин. Он забрал у продавщицы подарочную открытку и дал ей сто евро за труды. Через пять минут он уже сидел за румпелем «зодиака» и направлялся из внутренней гавани к якорной стоянке.

«Александра» стояла перед ним – самое крупное частное судно в порту, второе по величине после судна для круизов, пришедшего ночью. Габриэль повернул на несколько градусов к порту и направился к «Солнечной танцовщице», бросившей якорь в нескольких сотнях ярдов, близ двух скал-близнецов, стоявших на страже у входа в гавань. Габриэль привязал «зодиак» кормой вперед и прошел в главный салон, превращенный в командный пункт и оперативный центр. Там был надежный телефон со связью через сателлит и компьютер, подключенный к бульвару Царя Саула. Два десятка мобильных телефонов и несколько «уоки-токи» стояли в ряд, подключенные к зарядным устройствам, и видеокамера с телефотолинзами была наставлена на «Александру».

Габриэль стоял перед монитором и видел, как Сара вышла на палубу. Затем он посмотрел на Иакова, говорившего по телефону с Тель-Авивом. Когда Иаков минуту спустя положил трубку, Габриэль протянул ему открытку. «Ален аль-Нассер – Монреаль».

– Вот это наша девушка, – сказал Иаков. – Присядьте, Габриэль. На бульваре Царя Саула сегодня было деловое утро.

Габриэль налил себе из термоса кружку кофе и сел.

– Сегодня рано утром техники врубились в систему бронирования фирмы, сдающей виллы внаем, – сказал Иаков. – Вилла, где прошлым вечером была Сара, арендована компанией под названием «Высококлассное строительство Монреаля».

– А «Высококлассное строительство» полностью контролируется «ААБ-холдингом», – добавил Лавон.

– В бронировании не сказали, кто будет там жить? – спросил Габриэль.

Иаков отрицательно покачал головой.

– Бронирование было произведено женщиной по имени Катрин Деверо в штаб-квартире «Высококлассного строительства». Она заплатила за все вперед и дала указание компании, занимающейся арендой, открыть дом и приготовить к приезду гостя.

– А когда он туда прибыл?

– Три дня назад, согласно записи.

– Сколько времени он еще тут пробудет?

– Вилла забронирована еще на четыре ночи.

– А как у него с машиной?

– Сейчас у дома стоит кабриолет. На наклейке сзади значится: «Аренда машин на острове». Компьютеризованной системы бронирования нет. Все на бумаге. Если мы хотим знать частности, надо действовать по старинке.

Габриэль посмотрел на Мордекая, натренированного невиота.

– Контора этой компании находится в аэропорту, – сказал Мордекай. – Это всего лишь будка с опускающейся в окошке алюминиевой пластиной и единственной дверью для сотрудников. Мы можем войти туда за секунды. Проблема в том, что сам-то аэропорт ночью находится под охраной. Мы можем завалить всю операцию ради того, чтобы узнать имя и номер кредитной карты, которой он пользовался, чтобы нанять машину.

– Слишком рискованно, – согласился Габриэль. – Есть что-нибудь на телефоне?

Мордекай ночью подключил передатчик к соединительной муфте.

– Сегодня утром был один звонок, – сказал он. – Женщина. Звонила в парикмахерскую в Сен-Жане и просила записать ее сегодня на дневное время.

– Как она назвалась?

– Мадам аль-Нассер, – сказал Мордекай. – С подслушкой есть одна небольшая проблема. Передатчик стоит на краю линии. Сигнал слабый и полно помех. Если бин-Шафик снимет сейчас трубку, мы, вероятно, не сможем сделать определение по голосу из-за помех. Нам нужен подслушивающий пост.

Габриэль посмотрел на Иакова:

– А что, если ближе пододвинуть корабль?

– Воды за этим мысом слишком бурные – там не встать на якорь. И потом, если мы бросим там якорь, чтобы наблюдать за виллой, то будем торчать как больной палец. Это будет все равно что подойти к парадной двери аль-Нассера и представиться.

– Неплохая идея, – сказал Михаил, входя в гостиную. – Я за.

– Нам нужен стационарный пост, – сказал Иаков.

– Что ж, у нас он есть. – И Габриэль снова показал подарочную открытку. – Как насчет этого имени? Вы его узнаете?

– Такого псевдонима я не знаю, – сказал Иаков. – Попрошу на бульваре Царя Саула проверить его по компьютеру и посмотреть, что он нам даст.

– А что пока будем делать? – спросил Михаил.

– Посвятим этот день наблюдению за ним, – сказал Габриэль. – Попытаемся добыть его фотографию и голос. Если сумеем, добытое отправим на бульвар Царя Саула для анализа.

– Остров-то тут маленький, – предостерегающе произнес Лавон. – И людей у нас недостаточно.

– Это как раз и может сработать на нас. В таком месте обычно и видят каждый день одних и тех же людей.

– Верно, – сказал Лавон, – но головорезы бин Талаля занервничают, если увидят слишком много знакомых лиц.

– А что, если бульвар Царя Саула сообщит нам, что Ален аль-Нассер из Монреаля на самом деле является офицером саудовского ГРД по имени Ахмед бин-Шафик? – спросил Михаил. – Что тогда будем делать?

Габриэль взглянул на монитор, потом посмотрел на Сару.

– Я возвращаюсь в Густавию, – сказал он, продолжая смотреть на экран. – Нам нужен пост прослушки.


У хорошо воспитанной англичанки, встретившей его через пятнадцать минут в агентстве по аренде вилл «Сибарт», были каштановые волосы с выцветшими прядями и светло-голубые глаза. Габриэль изображал Хайнриха Кивера, состоятельного немца, попавшего в рай и желавшего теперь побыть здесь подольше. Англичанка улыбнулась – она уже слышала немало таких «сказок» – и отпечатала список свободных домов. Габриэль пробежал его глазами и насупился.

– Я надеялся снять что-нибудь вот тут, – сказал он, постукивая по лежавшей на столе англичанки карте. – На этом мысе на северной стороне острова.

– На мысе Милу? Да, там прелестно, но, боюсь, в данный момент мы ничего не можем вам там предложить. Правда, у нас есть кое-что тут. – И она постучала по карте. – На следующем мысе. Мысе Мангэн.

– А из дома виден мыс Милу?

– Да, вполне отчетливо. Не хотите посмотреть несколько фотографий?

– Покажите, пожалуйста.

Женщина достала брошюру и раскрыла ее на соответствующей странице.

– Дом с четырьмя спальнями, герр Кивер. Вам нужно такое большое здание?

– Собственно, у нас могут появиться друзья.

– В таком случае, думаю, дом прекрасно вам подойдет. Он немного дороговат – двенадцать тысяч за неделю, и, боюсь, минимальная аренда – две недели.

Габриэль передернул плечами, как бы говоря, что деньги не имеют значения.

– Никаких детей и абсолютно никаких животных. У вас ведь нет собаки?

– Бог мой, нет.

– Кроме того, вы должны внести две тысячи долларов в качестве задатка, так что общая сумма будет двадцать шесть тысяч, выплачиваемых, конечно, авансом.

– Когда мы можем туда въехать?

Она посмотрела на свои часы:

– Сейчас четверть одиннадцатого. Если мы поторопимся все оформить, вы и ваша супруга сможете въехать туда самое позднее в половине двенадцатого.

Габриэль улыбнулся и протянул ей кредитную карточку.


Хотя англичанка этого и не узнала, первые гости прибыли на виллу через четверть часа после того, как Габриэль с Диной устроились там. Их багаж был совсем не похож на то, что привозили на остров обычные посетители. Мордекай принес активируемый голосом приемник и камеру «Никон» с линзами для дали, а Михаил прибыл с нейлоновым рюкзаком, в котором лежали мобильные телефоны, радиоприемники и четыре пистолета.

Через час они впервые увидели свою «дичь», когда он вышел на террасу в белых шортах и белой рубашке с длинными рукавами. Мордекай несколько раз сфотографировал его. Потом, когда аль-Нассер вышел без рубашки из бассейна, Мордекай сделал еще несколько снимков. Габриэль просмотрел снимки на компьютере, но счел, что они не годятся для отправки на бульвар Царя Саула для анализа.

В час ночи свет на активируемом голосом приемнике из красного переключился на зеленый. По линии прошел шум и треск, а затем стало слышно, как кто-то набирает номер местного телефона. После двух звонков ответила женщина из ресторана «Ла Глориетт». Габриэль закрыл глаза от разочарования, так как на линии раздался голос мадам аль-Нассер, просившей забронировать столик для ленча в два часа. Он подумал было засадить в ресторан команду, но потом отказался от этой идеи, узнав, что обеденный зал, выходящий на пляж, всегда битком набит. Мордекаю, однако, удалось сделать еще две фотографии аль-Нассера – когда тот вылезал из автомобиля в паркинге и когда выпивал за столом. На обеих он был в темных спортивных солнцезащитных очках и в рубашке с длинными рукавами. Эти фотографии Габриэль отправил на бульвар Царя Саула для идентификации. Через час, когда аль-Нассер с женой выходили из ресторана, с бульвара Царя Саула по надежному каналу пришла «молния», что снимки не позволяют сделать окончательный вывод.

В 15.30 аль-Нассеры вышли из «Ла Глориетт» и поехали в городок Сен-Жан, где аль-Нассер высадил жену у парикмахерской. Оттуда он поехал в Густавию, где в 15.50 сел на катер и отправился на «Александру». Иосси зафиксировал его прибытие с мостика «Солнечной танцовщицы» вместе с теплыми объятиями встретившего его Зизи аль-Бакари, после чего они вместе вошли в верхний кабинет для совещания вдвоем. Сара не видела его прибытия, так как ее не было на борту – вместе с большинством сопровождавших Зизи лиц она занималась подводным плаванием у Иль-Фурш, маленького пустынного острова в миле к северо-востоку от Сен-Бара.

Совещание продолжалось немногим более часа. Иосси зафиксировал выход аль-Нассера из кабинета Зизи и решительное выражение его лица, когда он садился в катер и возвращался в Густавию. Михаил проследовал за ним до городка Сен-Жан, где вскоре после шести часов он подобрал из парикмахерской свою причесанную жену. В 18.30 аль-Нассер снова плавал брассом в бассейне, а Михаил сидел с мрачным видом возле Габриэля на вилле на другой стороне маленького залива.

– Мы следили за ним целый день, – сказал Михаил, – и что мы имеем? Несколько бесполезных снимков. Ален аль-Нассер – это явно бин-Шафик. Давайте его брать, и дело с концом.

Габриэль презрительно посмотрел на него:

– Когда-нибудь, когда ты станешь немного постарше и помудрее, я расскажу тебе, как ударная группа Конторы решила ночью, что на ее мушку попался крупный зверь, и по ошибке пристрелила ни в чем не повинного официанта.

– Я знаю эту историю, Габриэль. Она произошла в Лиллехаммере. В Конторе по-прежнему называют ее «Лейль-ха-Мар» – «Ночь горького разочарования». Но было это давно.

– И так и осталось величайшей оперативной ошибкой Конторы. Они убили не того человека и при этом попались. Они нарушили все правила. Они поспешили и поддались эмоциям. А мы слишком далеко продвинулись, чтобы позволить себе еще одну Лейль-ха-Мар. Во-первых, мы должны получить доказательство – неопровержимое и бесспорное, – что Ален аль-Нассер является Ахмедом бин-Шафиком. Только тогда мы начнем говорить о том, как его убить. И мы нажмем на спусковой крючок, лишь когда сумеем вывезти Сару и всю команду с острова.

– А как мы добудем такое доказательство?

– Фотографии недостаточно хороши, – сказал Габриэль. – Нужен его голос.

– Он не разговаривает.

– Все разговаривают. Просто надо заставить его что-то сказать, пока мы слушаем.

– Как же мы этого добьемся?

В эту минуту на аппарате, записывающем телефонные разговоры, вспыхнул зеленый свет и раздался звук набора номера. Звонок мадам аль-Нассер длился всего тридцать секунд. Когда он закончился, Габриэль прослушал его еще раз, чтобы ничего не упустить из подробностей.

– «Ле Пуавр».

– Мы хотели бы заказать столик для двоих на девять часов.

– Все столики на это время уже расписаны, мадам. Я могу записать вас на восемь или девять тридцать.

– Восемь слишком рано. Мы согласны на девять тридцать.

– Ваша фамилия?

– Аль-Нассер.

Габриэль нажал на кнопку «Стоп» и посмотрел на Михаила: «Терпение, мой мальчик. Хорошее приходит к тем, кто умеет ждать».


Ресторан под названием «Ле Пуавр» – одно из не обнаруженных сокровищ острова. Он располагается в дальнем конце приятного маленького торгового центра в Сен-Жане, у пересечения главной дороги, идущей по берегу, с узкой тропой, вьющейся по вершинам холмов, которые высятся над пляжами. Из ресторана не открывается никакого вида, кроме проезжающих мимо машин и паркинга, и обстановка в нем самая непритязательная. Обеденный зал размером со средний пригородный дворик. Обслуга бывает невнимательная, зато еда, когда ее наконец приносят, всегда самая лучшая на острове. Тем не менее, из-за того что «Ле Пуавр» находится в таком незаметном месте, там не увидишь тех, кто приезжает в Сен-Бар показать себя, и ничего особенного там никогда не происходит. Поэтому тут и по сей день рассказывают об инциденте, который произошел с мсье и мадам аль-Нассер.

Работники ресторана хорошо помнят эту историю, как и местные жители, которые приходят выпить у крошечного бара. Днем, в период отдыха между ленчем и вечерним наплывом посетителей, они часто пересказывают ее за бокалом розового вина или чашечкой эспрессо и сигаретой. Столик был заказан на 21.30, но аль-Нассеры пришли раньше. Одетт, дежурившая в тот вечер, помнит, что они появились в 21.15, а Этьен, бармен, скажет вам со всей уверенностью, что это было в 21.20. Свободных столиков еще не было, и они присели возле бара. Этьен, конечно, позаботился о напитках. Бокал шампанского для мадам аль-Нассер. Ананасовый сок для джентльмена. «И ничего другого?» – спросил Этьен, но джентльмен сухо улыбнулся и еле слышно ответил: «Только сок, пожалуйста».

Столик освободился где-то после 21.30. Опять маленькая неувязка во времени. Дениз, официантка, помнит, что это произошло в 21.40, а Одетт, обладательница списка броней и страж на часах, клянется, что это было не позже чем 21.35. Когда это было – не важно, главное, что мсье и мадам аль-Нассер не были довольны столиком. Мадам пожаловалась, что он слишком близок ко входу в туалет; что же до мсье аль-Нассера, такое было впечатление, что столик не понравился ему по другой причине, но он своего мнения не высказал.

Лишь около десяти освободился следующий столик – у перил рядом с улицей. Мсье аль-Нассер сел на стул, лицом к бару, но Этьен припоминает, что его взгляд был все время устремлен на дорогу вдоль берега, по которой двигались машины. Дениз ознакомила их с вечерним меню и приняла заказ на напитки. Мадам заказала бутылку вина. «Кот дю Рон», говорит Дениз. Бордо, по словам Этьена. Однако по поводу цвета вина разногласия нет. Вино красное, и большая часть его будет скоро выплеснута на белый тропический брючный костюм мадам.

Катализатор инцидента прибыл в «Ле Пуавр» в 22.15. Он был маленького роста и невпечатляющего телосложения. Этьен прикинул, что он был пяти футов восьми дюймов и весом самое большее сто пятьдесят фунтов. На нем были мешковатые шорты цвета хаки, чересчур большая серая футболка с прорехой на левом рукаве, сандалии и шапочка для гольфа, видавшая лучшие дни. Как ни странно, никто не может составить его убедительного портрета. Этьен помнит, что на нем были старомодные очки. Одетт припоминает нестриженые усы, которые как-то не вязались с чертами его лица. Дениз помнит только походку. Она скажет вам, что ноги у него чуть подогнуты, как у человека, который быстро бегает или хорошо играет в футбол.

В тот вечер у него не было имени, но потом он станет известен просто как Клод. Он приехал в Сен-Жан на мотоцикле из Густавии и большую часть вечера провел в баре по соседству за кружкой «Хайнекена». Когда в четверть десятого он вошел в ресторан в поисках столика, в его дыхании чувствовался запах сигарет и хмеля. Когда Одетт объяснила ему, что свободных столиков нет – «Да я не посадила бы его, даже если б и были», – он пробормотал что-то нечленораздельное и попросил дать ключ от туалета. На это Одетт ответила, что туалет только для клиентов, которые платят. Тогда он посмотрел на Этьена и сказал: «Хайнекен». Этьен поставил бутылку на бар, передернул плечами и протянул ему ключ.

Как долго он там пробыл, тоже является предметом спора. Подсчеты составляют от двух минут до пяти, и появились самые дикие теории относительно того, чем именно он там занимался. Несчастные посетители, которым достался столик, отвергнутый мсье и мадам аль-Нассер, утверждали потом, что пи́сал он бесконечно долго, и сказали, что за этим следовали многочисленные сливы. Он вышел наконец оттуда, поправляя ширинку своих шортов цвета хаки и улыбаясь, как человек, сбросивший с себя великую тяжесть. Он пошел к бару, устремив взгляд на ждавшее его пиво. И тут началась заварушка.

Дениз только что налила мадам аль-Нассер вина в бокал. Мадам подняла его, но тут же опустила в возмущении при виде Клода, вышедшего из туалета, застегивая ширинку. К несчастью, она поставила бокал на стол и отняла от него руку, нагнувшись к мсье аль-Нассеру, чтобы рассказать ему о спектакле. Клод, проходя мимо, пошатнулся и взмахом руки опрокинул бокал, выплеснув содержимое на колени мадам аль-Нассер.

Рассказ о том, что за этим последовало, меняется в зависимости от рассказчика. Все согласны с тем, что Клод попытался по-честному извиниться, и все согласны с тем, что путь эскалации избрал мсье аль-Нассер. Они обменялись резкостями и пригрозили друг другу. Инцидент мог бы быть мирно урегулирован, если бы Клод не предложил заплатить за чистку. Когда предложение было сгоряча отклонено, он сунул руку в карман своих грязных шортов и швырнул несколько мятых евробанкнот в лицо мсье аль-Нассеру. Дениз сумела отскочить в сторону, когда мсье аль-Нассер схватил Клода за горло и потащил к выходу. Он продержал его там с минуту, выкрикивая оскорбления ему в лицо, затем столкнул его вниз со ступеней на улицу.

Другие посетители зааплодировали и забеспокоились по поводу печального состояния костюма мадам аль-Нассер. Лишь Этьен позаботился о человеке, лежавшем на панели. Он помог мужчине подняться и с большими опасениями наблюдал, как тот сел на мотоцикл и, вихляя, поехал по дороге. Этьен по сей день сомневается, что все происшедшее в тот вечер не было разыграно. Будучи обладателем черного пояса по карате, он заметил по манере держаться пьянчуги, что это человек, обучавшийся боевым искусствам. Реши маленький мужчина в очках и шапочке для гольфа ответить ударом на удар, говорит Этьен с убежденностью знающего человека, он мог бы вырвать из плеча руку мсье аль-Нассера и подать ему ее на ужин вместе с бордо.

– Это было не бордо, – скажет вам Дениз. – Это было «Кот дю Рон».

– «Кот дю Рон» или бордо – не имеет значения. И я еще кое-что вам скажу. Отъезжая, этот маленький мерзавец улыбался во весь рот. Будто только что выиграл в лото.


Эли Лавон наблюдал за Габриэлем из паркинга, и именно он описал остальным членам команды, как все было в тот вечер на вилле. А Габриэль медленно расхаживал по выстланному плитами полу, потягивая газированную воду и прижав мешочек со льдом к распухшему левому локтю. Мыслями он был на другой стороне мира, в Тель-Авиве, где группа специалистов по определению голосов решала, останется ли мужчина по имени Ален аль-Нассер в живых или умрет. Габриэль знал, каков будет ответ. Он это понял в тот момент, когда преследуемый им зверь с яростью убийцы поднялся из-за столика. И получил подтверждение своей догадки через несколько секунд, сумев приподнять его правый рукав и бросить взгляд на уродливый шрам от шрапнели выше локтя. В 23.30 на вилле через проливчик загорелись огни. Габриэль вышел на террасу, и на противоположной стороне заливчика так же поступил Ахмед бин-Шафик. Михаилу казалось, что мужчины смотрят друг на друга через темный водораздел. В 23.35 мягко зазвонил телефон, подключенный к сателлиту. Иаков поднял трубку, минуту молча слушал, затем отключил телефон и позвал Габриэля.

## Глава 26


Мыс Мангэн

Остров Сен-Бартельми

Они собрались в открытой гостиной виллы и расселись по диванам, обитым парусиной, и плетеным креслам. Дина приготовила кофе, а Лавон прикрепил к стене крупномасштабную карту острова. Габриэль, насупившись, долго молча смотрел на нее. Наконец он произнес одно-единственное слово:

– Цвайтер. – Затем посмотрел на Лавона: – Вы помните Цвайтера, Эли?

Лавон приподнял бровь, но ничего не сказал. Конечно, Лавон помнил Цвайтера. Это был главарь «Черного сентября» в Италии. Умер первым за Мюнхен. Габриэль так и видел его сейчас – худощавого интеллектуала в клетчатом пиджаке, переходящего площадь Аннибальяно в Риме с бутылкой фигового вина в одной руке и экземпляром «Тысячи и одной ночи» – в другой.

– Сколько времени вы следили за ним, Эли? Две недели?

– Почти три.

– Расскажите им, что вы узнали о Вадале Цвайтере, прежде чем мы хотя бы подумали о том, чтобы убить его.

– Что он каждый вечер останавливался у одного и того же маленького рыночка. Что он всегда заходил в бар «Триест» сделать несколько телефонных звонков и всегда заходил в свой многоквартирный дом через вход В. Что свет в вестибюле работал на таймере и что Цвайтер всегда останавливался на минуту в темноте, выискивая в карманах монету в десять лир, чтобы опустить ее в лифте. Там вы это и совершили, верно, Габриэль? Перед лифтом?

«Извините, вы не Вадаль Цвайтер?» – «Нет! Пожалуйста, не надо!»

– И тотчас исчезли, – продолжил Лавон. – Две машины для бегства. Команда для прикрытия дороги. Утром вы уже были в Швейцарии. Шамрон сказал тогда, что это произошло так, как если бы задули спичку.

– Мы держали под контролем каждую деталь. Мы выбрали время и место экзекуции и спланировали ее до мельчайших подробностей. В ту ночь все было правильно сделано. Но ничего подобного на этом острове мы устроить не можем. – Габриэль окинул взглядом карту. – Мы лучше всего действуем в городах, а не в таких местах.

– Вероятно, это правда, – сказала Дина, – но вы не можете оставить его здесь живым.

– Почему?

– Потому что у него в руках миллиардные ресурсы. Потому что он, предупредив за минуту, может улететь куда угодно, и мы навеки потеряем его.

– Подобные вещи можно делать правильно, а можно и неправильно. И этот путь, безусловно, неправильный.

– Не бойся нажать на спусковой крючок, Габриэль, из-за того, что произошло на Лионском вокзале.

– Это не имеет никакой связи с Парижем. У нас профессиональная цель. Небольшое поле сражения. Рискованная дорога бегства. И непредсказуемая величина по имени Сара Бэнкрофт. Надо ли продолжать?

– Но Дина права, – сказал Иосси. – Мы должны это совершить теперь. Вдруг не будет другого случая пристрелить его.

– Одиннадцатая заповедь: «Не дай себе попасться». Это наша первейшая обязанность. Все остальное второстепенно.

– Вы видели его сегодня на яхте Зизи? – спросила Римона. – Не посмотреть ли нам пленку еще раз? Вы видели его лицо, когда он вышел? Как вы думаете, о чем они разговаривали, Габриэль? О капиталовложениях? Он пытался убить моего дядю. Он должен умереть.

– А как насчет женщины? – спросил Иосси.

– Она его сообщница, – сказал Лавон. – Она явно часть его сети. Почему мы слышим только ее голос? Не кажется ли ей несколько странным, что муж никогда не берет трубку телефона?

– Так мы что – убиваем ее?

– Если не убьем, нам никогда не выбраться с этого острова.

Дина предложила поставить на голосование всю операцию. Иаков отрицательно покачал головой.

– В случае если вы этого не заметили, – сказал он, – напоминаю: здесь не демократия.

Габриэль взглянул на Лавона. Оба с минуту смотрели друг на друга, потом Лавон закрыл глаза и кивнул.


В эту ночь никто из них не спал. Утром Иосси арендовал второй полноприводный «судзуки-витару», а Иаков и Римона арендовали по мотоциклу «пьяджо». Одед и Мордекай отправились на склад морского оборудования и купили два «зодиака» с подвесными моторами. Дина провела большую часть дня, обзванивая самые престижные рестораны острова, чтобы заказать стол на тридцать человек. В 13.30 она выяснила, что «Ле Тету», модный ресторан возле пляжа в Сен-Жане, уже забронирован на этот вечер и не будет открыт для публики.

Габриэль отправился в Сен-Жан, чтобы посмотреть своими глазами. Ресторан был открытый – столики стояли на воздухе, сверху, с потолка, свешивались цветные полотнища и из громкоговорителей гремела оглушительная музыка. С десяток столиков стояло под остроконечным деревянным навесом и еще несколько было разбросано по пляжу. Там был маленький бар и, как во многих ресторанах острова, магазинчик, где продавали чудовищно дорогие дамские костюмы для пляжа. Ленч достиг лихорадочного накала, и босоногие девушки в длинных юбках до щиколоток и бюстгальтерах носились между столиками, разнося еду и напитки. Из магазинчика выскочила модель в купальном костюме, похожая на кошечку, и встала перед ним в позу. Поскольку Габриэль не выказал никакого одобрения, она насупилась и отправилась к столику хорошо подвыпивших американцев, которые одобрительно взвыли.

Габриэль прошел к бару и попросил бокал розового вина, а получив его, направился к магазинчику. Примерочные и туалеты были в конце узкого коридора, а за ним располагался паркинг. Габриэль постоял с минуту, представляя себе, как проехать, прикидывая время. Затем проглотил вино и вышел.

«Идеально», – подумал он. Однако была одна проблема. О том, чтобы выхватить Сару из-за столика, не могло быть и речи. Охранники Зизи хорошо вооружены, и все до одного – бывшие офицеры саудовской национальной гвардии. Спокойно забрать Сару можно из примерочной, условившись, что она там будет в определенное время. А для этого надо передать ей сообщение. Отъезжая от ресторана на мотоцикле, Габриэль позвонил на виллу Лавону и спросил, на острове ли Сара.


Ресторан в Салине не выходил на море – из него видны были лишь песчаные дюны и широкое соленое болото, обрамленное зелеными холмами, поросшими кустарником. Сара сидела в тени на веранде, держа в руке бокал с ледяным розовым вином. Рядом с ней сидела Надя, современная мусульманка, трудившаяся над третьим дайкири, и настроение ее улучшалось с каждой минутой. Напротив них Моник и Жан-Мишель тихо ссорились. Глаза француза были скрыты темными солнцезащитными очками, но Сара видела, что он внимательно поглядывает на молодую пару, которая только что приехала на мотоцикле и сейчас поднималась по ступеням на веранду.

Мужчина был высокий и худощавый, в широких купальных трусах до колена и хлопчатобумажном пуловере. Акцент выдавал в нем воспитанника Оксфорда, как и повелительный тон, каким он спросил насчет свободного столика. У девушки оказался среднеевропейский акцент. На ней был еще мокрый от плавания бюстгальтер, облегавший пару соблазнительных загорелых грудей. Она спросила у дежурной про туалет – достаточно громко, так что Сара да и все в ресторане слышали ее, затем спокойно выдержала взгляд Жан-Мишеля, проходя мимо их столика в развевающемся изумрудном пляжном одеянии, обнажавшем стройные бедра.

Надя потягивала свой дайкири, а Моник мрачно смотрела на Жан-Мишеля, словно подозревая, что он заинтересовался девушкой не из профессиональных соображений. Минуты через две девушка вновь появилась, поправляя волосы и игриво покачиваясь под музыку регги, гремевшую из стереоприемника за баром. «Доктрина Конторы, – подумала Сара. – Оперируя в публичных местах вроде баров и ресторанов, не сиди тихонько и не читай журнал. Сразу сочтут тебя за шпионку. Привлеки к себе внимание. Флиртуй. Шуми. Пей побольше. Всегда хорошо устроить ссору». Но было еще кое-что, замеченное Сарой и, безусловно, не замеченное Жан-Мишелем: у Римоны не было серег – это означало, что она оставила в туалете сообщение для Сары.

Сара проследила, как Римона села рядом с Иосси и набросилась на него за то, что он не заказал ей выпивку. Над дюнами появилась гряда облаков, и внезапно возникший ветер прошелся по траве на болоте.

– Похоже, большая буря идет, – сказал Жан-Мишель и заказал третью бутылку розового вина, чтобы легче ее пережить.

Надя закурила «Виргинию слимс» и передала пачку Моник – та тоже закурила. А Сара повернулась и стала смотреть на приближавшуюся бурю. Все это время мысли ее были сосредоточены на часах – сколько надо выждать, прежде чем пойти в туалет. И что она обнаружит, когда придет туда.

Пять минут спустя тучи прорвало и порыв ветра швырнул струю дождя на спину Сары. Жан-Мишель подозвал официантку и попросил опустить навес. Сара вскочила, схватила пляжную сумку и направилась в глубь ресторана.

– Куда это вы? – спросил Жан-Мишель.

– Мы пьем уже третью бутылку. Куда, по-вашему, я могу идти?

Он вдруг поднялся и последовал за ней.

– Вы очень заботливы, но мне, право же, не нужна ваша помощь. Я с детства сама проделываю подобные вещи.

Он взял ее под руку и повел в туалет. Дверь была приоткрыта. Он распахнул ее, окинул помещение взглядом, затем отступил и дал ей войти. Сара закрыла дверь и заперла на замок, затем громко – так, чтобы было слышно за дверью, – опустила стульчак.

«Есть несколько мест, где мы любим что-то прятать, – сказал ей Габриэль. – Прикрепляем к баку в туалете или прячем под настилом для сиденья. Корзины для мусора всегда хороши, особенно если у них есть крышка. Мы прячем сообщения в коробки с тампонами, так как обнаружили, что арабы – даже профессионалы – не желают даже дотрагиваться до них».

Сара заглянула под слив, увидела алюминиевую канистру и нажала ногой на педаль. Когда крышка поднялась, она увидела коробку, частично скрытую смятыми бумажными полотенцами. Она вытащила ее. «Сообщение читайте быстро, – сказал ей Габриэль. – Запомните подробности. Ни в коем случае – повторяю: ни в коем случае – не берите записи с собой. Мы пользуемся мгновенно вспыхивающей бумагой, поэтому, если у вас есть зажигалка или спички, подожгите ее над раковиной, и записка исчезнет. Если же спичек нет, спустите в туалет. В крайнем случае положите обратно в корзину и оставьте среди мусора. Мы все подчистим после вашего ухода».

Сара заглянула в пляжную сумку и увидела там коробочку спичек. Она стала было ее вытаскивать, а потом решила, что у нее не хватит силы воли, поэтому разорвала сообщение и спустила обрывки в унитаз. Какое-то время она стояла перед зеркалом и рассматривала свое лицо, пустив воду из крана. «Ты – Сара Бэнкрофт, – говорила она себе. – Ты не знаешь, кто оставил коробку с тампонами в мусорной корзине. Ты никогда прежде ее не видела».

Она завинтила краны и вернулась на веранду. Дождевая вода уже водопадами мчалась по трубам. Иосси громко требовал, чтобы ему заменили бутылку сансерры; Римона рассматривала меню с таким видом, будто оно нимало ее не интересовало. А Жан-Мишель смотрел на Сару, шедшую через зал, словно видел ее впервые.

«Сегодня вечером у вас ужин в „Ле Тету“, – было сказано в сообщении. – Когда увидите нас, сделайте вид, будто вам нехорошо, и пойдите в туалет. Не волнуйтесь, если с вами пошлют охранника. Мы позаботимся о нем».


Теперь им нужен был лишь почетный гость. Сначала они его не видели. Габриэль заволновался, что бин-Шафик каким-то образом умудрился ускользнуть, и некоторое время даже подумывал позвонить на виллу, чтобы убедиться, что она все еще занята. Но в 11.30 он появился на террасе после своего обычного сильного заплыва и час грелся на солнце.

В 12.30 он снова прошел в дом, и через несколько минут на подъездной дороге показался белый кабриолет с опущенным верхом и женщиной за рулем. Она съездила в мясную лавку в деревне Лорьян, пробыла в ней минут десять и вернулась на виллу на мысе Милу для ленча на воздухе.

В три часа, как раз когда над побережьем разразилась буря, на подъездной дороге снова показался кабриолет, только на этот раз за рулем сидел бин-Шафик. Лавон помчался за ним на одном из приобретенных скутеров, а Мордекай и Одед поехали для поддержки следом. Довольно скоро стало ясно, что саудовец проверяет, нет ли за ним слежки, так как он оставил в стороне запруженные народом дороги северного побережья острова и направился к малозаселенному восточному побережью. Он быстро проехал по скалистому берегу Туани, затем свернул в глубь острова и промчался через обшарпанные селения на травянистых холмах Гран-Фона. Он на несколько секунд приостановился у поворота, так что Мордекаю пришлось объехать его. Минуты две спустя у перекрестка с дорогой на Сен-Жан он снова устроил остановку на проверку. На этот раз Одеду пришлось отказаться от преследования.

Лавон был убежден, что бин-Шафик направлялся в Густавию. Он поспешил в город другой дорогой и подъезжал к «Отелю имени Карла Густава», когда кабриолет съезжал с холма, на котором стоял Люрин. Саудовец запарковал машину у гавани. А через десять минут, тщательно проверив, нет ли за ним «хвоста», – на этот раз пешком, – он присоединился к Вазиру бин Талалю, сидевшему в кафе на набережной. Лавон ел суши в ресторане выше по улице и ждал, когда они выйдут. Через час он вернулся на виллу и сказал Габриэлю, что у них проблема.


– Почему он встречается с бин Талалем? Ведь бин Талаль ведает безопасностью… безопасностью Зизи. Нам следует подумать о том, что Сара, возможно, раскрыта. Мы уже несколько дней действуем в тесном контакте. А остров-то ведь маленький. Мы все, конечно, профессионалы, но… – И Лавон умолк.

– Но – что?

– Ребята у Зизи тоже профессионалы. Как и бин-Шафик. Он ехал сегодня, как будто знал, что за ним слежка.

– Это обычная процедура, – сказал Габриэль, без особого энтузиазма изображая адвоката дьявола.

– Всегда можно увидеть разницу между человеком, который формально выполняет требуемую процедуру, и тем, кто считает, что у него на «хвосте» сидят. Я чувствую, бин-Шафик знает, что за ним следят.

– Так что ты предлагаешь, Эли? Отменить все?

– Нет, – сказал Лавон. – Но если сегодня вечером мы ставим перед собой всего одну цель, позаботьтесь о том, чтобы это была Сара.


Десять минут спустя. Зеленый огонек. Звук телефонного звонка. Треск набираемого номера.

– «Ла Терраса».

– Я хотела бы заказать столик на вечер.

– Сколько вас будет?

– Двое.

– На какое время?

– На девять часов.

– Можете подождать минутку, пока я проверю записи?

– Конечно.

– Девять пятнадцать вас устроит?

– Да, конечно.

– Хорошо, значит, мы бронируем столик на двоих на девять пятнадцать. Ваша фамилия, пожалуйста?

– Аль-Нассер.

– Мерси, мадам. До свидания.

Щелчок.

Габриэль подошел к карте.

– «Ла Терраса» вот тут, – сказал он, постучав пальцем по холмам над Сен-Жаном. – Им надо будет выехать с виллы самое раннее в девять.

– Если сначала они не поедут еще куда-то, – сказал Лавон.

– Ужин у Зизи начинается в восемь. Значит, у нас будет почти час, чтобы переправить Сару в такое место, откуда мы ее вывезем.

– Если Зизи не приедет поздно, – сказал Лавон.

Габриэль подошел к окну и посмотрел на другую сторону пролива. Погода испортилась, и уже наступили сумерки. Море начало темнеть, и на холмах загорелись огни.

– Мы убьем их на вилле – в доме или же за стенами подъездной дороги.

– Их? – переспросил Лавон.

– Только в этом случае мы сумеем уехать с острова, – сказал Габриэль. – Женщина тоже должна умереть.

## Глава 27


Гавань Густавии

Остров Сен-Бартельми

В течение двух часов было произведено тихое перемещение персонала и материальной части, почти не замеченное безропотным населением острова. Сара видела лишь один элемент этой подготовки, так как сидела в белом махровом халате на палубе и у нее на глазах «Солнечная танцовщица» снялась с якоря и тихо отступила в сгущавшуюся темноту. Порывистый ветер, бушевавший днем, утих, – лишь легкий теплый бриз гулял среди яхт, бросивших якорь у входа в гавань. Сара закрыла глаза. От солнца у нее болела голова, а во рту был терпкий привкус от избытка розового вина. Она сосредоточилась на своем недомогании. По крайней мере можно было думать о чем-то другом, а не о том, что ждало ее впереди. Она взглянула на свои часы – часы от Гарри Уинстона, которые подарил ей председатель и исполнительный директор «Джихад инкорпорейтед». Стрелки показывали 19.20. Она была почти у цели.

Она взглянула на корму «Александры» и увидела «Сикорский» – темный и неподвижный. Вечером они поедут на берег на моторке – отъезд намечен на 19.45, – все было предусмотрено Хассаном, очень деловым завотделом поездок Зизи. «И пожалуйста, не опаздывайте, мисс Сара», – сказал Хассан. А Зизи посоветовал ей надеть что-нибудь особенное. «„Ле Тету“ – мой любимый ресторан на острове, – сказал он. – Это будет запоминающийся вечер».

Бриз стал усиливаться, и откуда-то с гавани долетело позвякивание буйка. Сара снова взглянула на часы – 19.25. Она представила себе собрание за столом. Возможно, это будет семейный обед, подобный тем, какие они устраивали в доме в Суррее, которого уже больше нет. А возможно, атмосфера будет такая, что станет не до еды. Каково бы ни было настроение, она жаждала быть с ними. Она любила их. Любила их всех. Любила потому, что все остальные их ненавидели. Она любила их, так как они были островком здравомыслия в море фанатиков-изуверов и так как боялась, что приливной волной истории их может однажды смыть, а ей хотелось – пусть на миг – быть частью их. Она любила их скрытую боль и их способность радоваться, их жажду жизни и презрение к тем, кто убивал невинных. Жизнь каждого из них имела свою цель, и каждый казался Саре маленьким чудом. Она подумала о Дине – обезображенной шрамами красавице Дине, единственной уцелевшей из шестерых детей. Ее отец, рассказала Дина Саре, был единственным членом семьи, выжившим в холокост. Перебравшись в Израиль, он выбрал себе имя Сарид, что на иврите означает «Оставшийся в живых», а своего последнего ребенка назвал Диной, что означает «Мстительница». «Я Дина Сарид. Я выжившая мстительница».

«И сегодня, – подумала Сара, – мы стоим рядом».

Половина восьмого, а она так и не сдвинулась с кресла на палубе. Это промедление имело свою цель. Она хотела оставить себе всего несколько минут для переодевания – меньше времени, чтобы нежданно подать сигнал, что у нее нет намерения возвращаться. «Ничего не бери с собой, – было сказано в послании Римоны. – И оставь комнату в беспорядке».

Таким образом, она пробыла на палубе еще пять минут, прежде чем подняться с кресла и войти в каюту. Она сбросила с плеч халат, затем быстро натянула трусики и бюстгальтер. Ее одежда – свободный брючный костюм шафранового цвета, который Надя купила для нее накануне в Густавии, – лежала на неубранной постели. Она быстро натянула его и прошла в ванную к туалетному столику. Она надела золотой браслет, но остальные драгоценности, подаренные Зизи, оставила на столике. Решая, как причесаться, она впервые приостановилась в нерешительности. Зачесать волосы наверх или распустить? Распустить, решила она. Первый шаг назад, к старой жизни. Жизни, которая – предупредил ее Габриэль – никогда не будет прежней.

Она вернулась в каюту и в последний раз огляделась вокруг. «Оставь комнату в беспорядке». Миссия окончена. «Ничего не бери с собой». Ни сумочки или кошелька, никаких кредитных карточек или денег; да и кому нужны кредитные карточки и деньги, когда рядом Зизи аль-Бакари? Она вышла в коридор и, закрыв дверь, убедилась, что она не заперта. Затем направилась на корму, где ждали моторки. Рафик передал ее на борт Жан-Мишелю, и она втиснулась между Абдулами на скамье в кормовой части. Зизи сидел напротив нее, рядом с Надей. Моторка направилась к берегу, и Зизи с Надей усиленно разглядывали ее в темноте.

– Вам следовало надеть ваш жемчуг, Сара. Он очень подошел бы к этому костюму. Но мне нравится, что вы снова распустили волосы. Вам так гораздо больше идет. Мне никогда не нравилось, когда вы зачесывали волосы кверху. – Он посмотрел на Надю: – Тебе не кажется, что она лучше выглядит, когда волосы распушены?

Но прежде чем Надя успела ответить, Хассан всунул в руку Зизи раскрытый мобильник и прошептал что-то по-арабски, прозвучавшее крайне настоятельно. Сара посмотрела на внутреннюю гавань, где на набережной стояли четыре «тойоты-лендкрузер». Возле них собралась небольшая группа зевак в надежде увидеть знаменитость, вызвавшую такую внушительную мотоколонну на столь маленький остров. Девушку-брюнетку, сидевшую в пятидесяти ярдах под крышей в тени, не интересовало созерцание знаменитости. Выжившая мстительница смотрела в пространство, явно занятая более важными мыслями.

* * *

На пляже Салины, одном из двух-трех на острове, где нет отелей или вилл, было темно – лишь в ярком лунном свете фосфоресцировали буруны. Мордекай подвел первый «зодиак» к берегу в 20.05. Одед прибыл на своем «зодиаке» пятью минутами позже, таща за собой на нейлоновом лине третий «зодиак». В 20.10 они подали сигнал Габриэлю. Салинская команда была на месте. Люк бегства был открыт.


Пляж в Сен-Жане в тот вечер, по обыкновению, пустел медленно – несмотря на сгущавшуюся темноту, несколько человек продолжали сидеть на песке. В конце взлетной полосы, возле пострадавшего от непогоды знака, предупреждавшего о низко летящих самолетах, гуляла небольшая компания. Их было четверо – трое мужчин и девушка-брюнетка, приехавшая несколько минут назад на мотоцикле из Густавии. Один из них привез пиво «Хайнекен», другой – маленький переносной проигрыватель, на котором сейчас звучал голос Боба Марли. Мужчины разлеглись в расслабленных позах. Двое из них – крутой с виду человек с изъеденным оспой лицом и другой, с живыми карими глазами и пышными волосами, – непрерывно курили для успокоения нервов. А девушка танцевала под музыку, и белая блузка ее мягко поблескивала в лунном свете.

Хотя по их поведению ничего подобного сказать было нельзя, они приложили немало старания, чтобы выбрать место для своей вечеринки. С этой позиции они могли следить за движением транспорта на дороге из Густавии, а также за большой компанией, прибывшей на ужин в ресторан «Ле Тету», находившийся на пляже в сотне ярдов от них. В 20.30 одному из мужчин – крутому, с лицом в оспинах, – похоже, позвонили по мобильному телефону. Через минуту, после того как телефон отключился, этот мужчина и двое других встали и, шумно вернувшись на дорогу, сели в «судзуки-витару».

А девушка в белом осталась на пляже – слушала Боба Марли и смотрела, как частный турбовинтовой самолет низко спускается над водами залива, направляясь к посадочной полосе. Она посмотрела на испорченный непогодой знак: «Остерегайтесь низко летящих самолетов». Девушка была по натуре диссиденткой и не обратила на знак ни малейшего внимания. Она громче включила музыку и продолжала танцевать, когда самолет с грохотом промчался над ее головой.


Пляж на заливе Мариго был маленький и скалистый, им редко пользовались, разве что местные, ставившие там свои лодки. Есть маленький разворот на береговой дороге, где могут стоять две-три машины, и оттуда шаткая деревянная лестница ведет на пляж. В этот вечер на развороте стояла пара мотоциклов «пьяджо». Их владельцы сидели на брюхе перевернутой лодки. У ног обоих стояли нейлоновые рюкзаки, и в них лежали пистолеты с глушителями. У мужчины помоложе был сорокапятикалибровый «барак» СП-21. Мужчина постарше предпочитал оружие меньшего калибра и всегда выбирал итальянское. В его рюкзаке лежала девятимиллиметровая «беретта».

В противоположность своим соотечественникам, находившимся в Сен-Жане, эти двое не пили, и не слушали музыку, и не устраивали лжевеселья. Оба были молчаливы, и оба медленно размеренно дышали, чтобы утихомирить бешено бившиеся сердца. Мужчина постарше наблюдал за транспортом на дороге, а тот, что помладше, любовался легким приливом. Оба, однако, представляли себе, что́ через несколько минут произойдет на вилле в конце мыса. В 20.30 тот, что постарше, поднес радио к губам и произнес:

– Начинай, Дина.


Моник, жена Жан-Мишеля, первой заметила девушку.

Только что подали напитки; Зизи только что отдал приказ всем поесть как следует, так как это будет их последняя еда на Сен-Баре. Сара сидела у противоположного конца стола, рядом с герром Верли. Швейцарский банкир высказывал свое восхищение работой Эрнста Людвига Кирчнера, а Сара в этот момент краешком глаза увидела, как быстро повернулась угловатая голова Моник.

– Вон та девчонка! – сказала Моник, ни к кому не обращаясь. – Та, у которой еще страшенный шрам на ноге. Вы помните ее, Сара? Мы видели ее вчера на пляже в Салине. Слава Богу, она сегодня вечером в брюках!

Сара вежливо избавилась от швейцарского банкира и проследила за взглядом Моник. Девушка в белой блузке и синих джинсах, закатанных до икр, шла по краю воды. Когда она подошла к ресторану, навстречу ей вышел охранник и попытался преградить ей путь. Сара, хоть и не могла слышать их разговор, видела, что девушка отстаивает свое право гулять по публичному пляжу, несмотря на то что в «Ле Тету» идет усиленно охраняемый банкет. «Правило Конторы, – подумала Сара. – Не старайся быть незаметной. Устрой спектакль».

Охранник под конец уступил, и девушка медленно проковыляла мимо и исчезла в темноте. Сара выждала минуту, затем перегнулась через стол напротив Моник и тихо произнесла на ухо Жан-Мишелю:

– По-моему, мне сейчас станет плохо.

– Что случилось?

– Слишком много было вина за ленчем. Меня чуть не вырвало в моторке.

– Хотите выйти в туалет?

– Вы не могли бы проводить меня, Жан-Мишель?

Жан-Мишель кивнул и встал.

– Стойте, – сказала Моник. – Я пойду с вами.

Жан-Мишель отрицательно покачал головой, но Моник вдруг вскочила и стала помогать Саре подняться.

– Несчастной девочке плохо, – прошипела Моник по-французски. – Нужна женщина, чтобы помочь ей.

* * *

В этот момент на паркинг «Ле Тету» влетел «судзуки-витара». Иосси был за рулем, а сзади сидели Иаков и Лавон. Иаков вложил первый заряд в свою девятимиллиметровую «беретту» и стал ждать Сару.


Сара бросила взгляд через плечо, когда они уходили с пляжа, и увидела, что Зизи и Надя смотрят на нее. Она отвернулась. Слева от нее был Жан-Мишель, справа – Моник. И каждый из них держал ее под руку. Они быстро провели ее по внутренней части ресторана и мимо магазинчика. В коридоре было темно. Жан-Мишель открыл дверь в дамский туалет и включил свет, затем быстро оглядел помещение и жестом предложил Саре войти. Дверь с треском закрылась. «Слишком тяжелая», – подумала Сара. Она заперла ее и посмотрелась в зеркало. На нее смотрело не ее лицо. Такое мог написать Макс Бекманнили Эдвард Мунк. Или, пожалуй, дед Габриэля – Виктор Франкель. Портрет ужасно напуганной женщины. Сквозь закрытую дверь она услышала голос Моник, спрашивавшей, как она. Сара не ответила. Она села на стульчак, закрыла глаза и принялась ждать.


– А, черт, – прошептал Иаков. – На кой она притащила с собой этого чертова кикбоксера?

– Ты сможешь его убрать? – спросил Лавон.

– Думаю, что да, но если дело станет худо, не промахнись – стреляй ему в голову.

– Я в жизни ни в кого еще не стрелял.

– Это не трудно, – сказал Иаков. – Положи палец на спусковой крючок и нажми.


Было 20.32, когда Габриэль поднялся по деревянной лестнице с пляжа на мысе Мариго. Он был в мотоциклетном шлеме с темным защитным забралом, а под шлемом находились микрофон у рта и миниатюрный наушник. В черном нейлоновом рюкзаке лежала «беретта». Михаил, шедший на расстоянии шага за ним, выглядел точно так же. Они сели на мотоциклы и одновременно включили моторы. Габриэль кивнул, и они помчались по пустынной дороге.

Они спустились с крутого холма – Габриэль впереди, Михаил в нескольких ярдах сзади. Дорога была узкая, огражденная с обеих сторон каменной стеной. Впереди, на вершине следующего холма, был поворот на мыс Милу. У каменной стены стоял мотоцикл, и в седле сидела Римона в синих джинсах и облегающей рубашке; лицо ее скрывал шлем с забралом.

Она дважды мигнула передней фарой, сигнализируя, что дорога чиста. Габриэль с Михаилом, сильно наклонясь, на большой скорости взяли поворот и помчались к мысу. Перед ними, сверкая в лунном свете, открылось море. Слева вздымался голый откос холма, справа стоял ряд маленьких домиков. Из последнего домика выскочила черная собака и дико залаяла на них.

У следующей развилки были будка с почтовыми ящиками и маленький пустой навес автобусной остановки. Из-за поворота выскочила встречная машина и метнулась на сторону Габриэля. Он приостановился и выждал, чтобы она проехала, затем снова включил скорость.

Вот тут в его ухе раздался спокойный голос Римоны:

– У нас проблема.

Габриэль на повороте бросил взгляд через плечо и увидел, в чем дело. За ними следовал потрепанный «рейнджровер» с опознавательными знаками жандармерии.


В паркинге «Ле Тету» Иаков протянул руку к дверной ручке, когда в его ухе раздался голос Римоны. Он посмотрел на Лавона и спросил:

– Какого черта, что происходит?

Ему ответил Габриэль.


В «рейнджровере» было двое жандармов – один за рулем, а второй, выглядевший постарше, сидел на пассажирском месте с радиотелефоном, прижатым к губам. Габриэль удержался, чтобы вторично не обернуться.

Сразу за автобусной остановкой дорога разветвлялась. Вилла бин-Шафика находилась справа. Габриэль и Михаил поехали налево. Через несколько секунд они приостановились и оглянулись.

Жандармы поехали в другую сторону.

Габриэль нажал на тормоз, остановился, и они стали обсуждать, как быть дальше. Совершали ли жандармы обычное патрулирование или же ехали в ответ на чей-то вызов? Было ли это просто невезением или чем-то еще? Он был убежден лишь в одном: до Ахмеда бин-Шафика было рукой подать, и Габриэль жаждал его смерти.

Он развернулся, доехал до развилки и стал смотреть в конец мыса. Дорога была пустынная, и жандармов не было видно. Он включил скорость и помчался вперед, во тьму. Подъехав к вилле, он обнаружил, что ворота открыты и «рейнджровер» жандармерии стоит на подъездной дороге. А Ахмед бин-Шафик, самый опасный в мире террорист, грузит чемоданы в свой «субару».

И двое французских полицейских помогают ему!

Габриэль вернулся на то место, где его ждал Михаил, и сообщил известие всей команде.

– Наш приятель собирается покинуть остров. И Зизи организовал ему полицейское сопровождение.

– Мы что же, раскрыты? – спросил Михаил.

– Похоже, что да. Забирайте Сару и отправляйтесь на Салин.

– Боюсь, это уже неосуществимо, – ответил Лавон.

– Что неосуществимо?

– Мы не можем забрать Сару. Мы ее теряем.


Чей-то кулак трижды сильно ударил в дверь. Возбужденный голос крикнул, чтобы она вышла. Сара повернула защелку замка и открыла дверь. В коридоре стоял Жан-Мишель вместе с четырьмя охранниками Зизи. Они схватили ее за руки и потащили на пляж.


Белый кабриолет выехал из ворот и свернул на дорогу; следом за ним ехал полицейский «рейнджровер». Пятнадцать секунд спустя маленький караван проехал мимо Габриэля и Михаила. Крыша машины была по-прежнему опущена. Бин-Шафик держал обе руки на руле и смотрел прямо перед собой.

Габриэль посмотрел на Михаила и обратился по радио ко всей команде одновременно:

– Немедленно переправляйтесь на Салин. Все. Оставьте мне моторку, но уходите с острова.

Затем поехал за бин-Шафиком и жандармами.


– Вы делаете мне больно.

– Извините, мисс Сара, но мы должны спешить.

– Чего ради? Чтобы не опоздать к основному блюду?

– Поступила угроза взрыва бомбы. Мы уезжаем с острова.

– Угроза взрыва бомбы? Направленная против кого? Против чего?

– Пожалуйста, не разговаривайте, мисс Сара. Просто идите быстрее.

– Хорошо, но только отпустите мои руки. Мне же больно!


Габриэль с притушенной передней фарой ехал в двухстах ярдах позади «рейнджровера». Они промчались через одно селение, затем через другое. Когда они ехали по берегу залива, он увидел вывеску «Ле Тету». Он сбавил скорость и вгляделся в паркинг – Зизи и его окружение как раз рассаживались по «лендкрузерам» под наблюдением еще двух жандармов. Сара была зажата между Рафиком и Жан-Мишелем. Сейчас Габриэль ничего не мог предпринять. Он нехотя включил скорость и поехал за бин-Шафиком.

Теперь аэропорт был прямо перед ними. Обе машины без предупреждения свернули на служебную дорогу и через раскрытые ворота выехали на бетонированную полосу. В конце ее стоял в ожидании турбовинтовой самолет с включенными моторами. Габриэль остановился на обочине и смотрел, как бин-Шафик, женщина и двое жандармов вышли из машин.

Саудовский террорист и женщина тотчас сели в самолет, а жандармы стали грузить чемоданы в багажное отделение в брюхе самолета. Через пятнадцать секунд после того, как дверь в самолет закрылась, он рванул вперед и покатил по взлетной полосе. Когда он взлетел над заливом Сен-Жан, мотоколонна Зизи промчалась мимо Габриэля в черном дыму и стала взбираться на холм в направлении Густавии.


В 20.40 Мордекай и Одед заметили Михаила и Римону, спускавшихся с дюн в направлении пляжа Салины. Через две минуты появились еще четыре фигуры, а в 20.43 все уже были на моторках, кроме Лавона.

– Ты же слышал, что он сказал, Эли! – крикнул ему Иаков. – Он хочет, чтобы все уехали с острова.

– Знаю, – сказал Лавон, – но я без него не уеду.

Иаков понял, что спорить бесполезно. И через минуту «зодиаки» уже мчались, ныряя по волнам, к «Солнечной танцовщице». Лавон посмотрел, как они растворились в темноте, затем повернулся и начал мерить шагами берег у края воды.

* * *

Мотоколонна на большой скорости спускалась по извилистой дороге к Густавии. Следовавший за нею Габриэль видел яркую «Александру», стоявшую у края гавани. Через две минуты «лендкрузеры» свернули на парковку. Охранники Зизи провели высадку пассажиров и загрузку яхты со скоростью и точностью профессионалов.

О спасении Сары не могло быть и речи. Габриэль лишь на миг увидел ее – она шла между двумя крупными темными фигурами, а через минуту они уже снова мчались по морю к своему прибежищу – «Александре». Габриэлю оставалось лишь повернуться и направиться на Салин, где его ждал Лавон. И моторка повезла мрачно сидевшего на носу Габриэля в залив.

– Помните, что я сказал вам сегодня днем, Габриэль?

– Помню, Эли.

– Если есть у вас на сегодняшний вечер цель, это должна быть Сара. Вот что я вам сказал.

– Я знаю, Эли.

– Кто совершил ошибку? Мы? Или Сара?

– Теперь это уже не имеет значения.

– Нет, имеет. Он убьет ее, если мы не сумеем каким-то образом ее вернуть.

– Здесь он этого делать не станет. Не станет, после того как привлек французскую полицию.

– Он найдет способ. Нет человека, который предал бы Зизи и ему бы это сошло с рук. Таковы правила Зизи.

– Он вынужден будет увезти ее, – сказал Габриэль. – И конечно, он захочет знать, на кого она работает.

– Значит, у нас может появиться очень маленькое окошечко – все будет зависеть от того, какие методы Зизи вздумает применить, чтобы получить ответы.

Габриэль молчал. Лавон знал, о чем он думает.

«Мы заберем ее. Только будем надеяться, что от нее что-то останется, когда это произойдет».

## Глава 28


Штаб-квартира ЦРУ

Известие о провале на Сен-Бартельми поступило на бульвар Царя Саула через десять минут после возвращения Габриэля на «Солнечную танцовщицу». Амос Шаррет, генеральный директор, находился в это время наверху, в своем кабинете, и ему сообщил об этом дежурный офицер. Несмотря на поздний час, он немедленно разбудил и оповестил премьер-министра. Через пять минут с «Солнечной танцовщицы» был сделан второй непрослушиваемый звонок – на этот раз в Лэнгли, что в штате Виргиния. Он поступил не в центр, а на личный телефон Адриана Картера в его кабинете на седьмом этаже. Картер спокойно воспринял это известие, как это бывало в большинстве случаев, и, слушая просьбу Габриэля, вертел в пальцах скрепку для бумаг.

– В данный момент в Майами стоит наш самолет, – сказал он. – Он может на заре приземлиться в Сен-Мартене.

Картер положил трубку и уставился на телемониторы, стоявшие напротив. Президент находился в Европе, совершая турне по налаживанию отношений. Он посвятил день встрече с новым германским канцлером, в то время как полиция по всему Берлину сражалась с выступавшими против Америки демонстрантами. Такое же ожидало президента и во время его двух последних остановок – в Париже и Риме. Французы готовились к волне бунтов со стороны мусульман, а карабинеры ожидали демонстраций небывалого в этом поколении масштаба – словом, все это отнюдь не походило на трансатлантическую гармонию, на какую рассчитывали мыслители Белого дома.

Картер выключил телевизоры и, заперев бумаги в свой стенной сейф, снял пальто с крючка на двери и вышел из кабинета. Секретарши уже ушли на ночь, и в приемной царила полутьма – лишь трапеция света падала из приоткрытой двери в противоположной стене. Это была дверь кабинета Шепарда Кэнтуелла, замдиректора по разведке. Из комнаты доносилось потрескивание клавиатуры компьютера. Значит, Кэнтуелл был все еще там. По мнению острословов управления, Кэнтуелл вообще никогда не покидал здания. Он просто около полуночи запирался в своем стенном сейфе и выходил оттуда на заре, чтобы уже сидеть за столом, когда появится директор.

– Это ты, Адриан? – спросил Кэнтуелл в свойственной ему манере растягивать слова.

Картер сунул голову в логовище Кэнтуелла, и тот перестал печатать и посмотрел на него поверх стопки папок. Он держался чопорно, как настоятель католического монастыря, и был вдвойне хитрее.

– Бог мой, Адриан, вид у тебя точно у зомби. Что тебя так встревожило?

Картер пробормотал что-то маловразумительное насчет хаоса, в каком проходит поездка доброй воли президента по Европе, и Кэнтуелл прочел целую диссертацию о лжеопасностях антиамериканизма. Кэнтуелл был аналитиком. Тут уж ничего не поделаешь.

– Меня всегда, Адриан, поражала эта наша нелепая потребность быть всемогущими и в то же время любимыми. Американский президент протянул руку через полмира и в один день сбросил правителя Месопотамии. Даже Цезарю не удавалось такое. А теперь он хочет, чтобы его обожали те, кто противостоит ему. Чем скорее мы перестанем волноваться по поводу того, что нас не любят, тем лучше нам будет.

– Ты опять начитался Макиавелли, Шеп?

– Никогда не перестаю его читать. – Он переплел пальцы на затылке и выставил локти, предоставив Картеру малоприятную возможность любоваться его подмышками. – По нашей деревне, Адриан, ходит пренеприятнейший слух.

– В самом деле? – Картер бросил взгляд на свои часы, чего Кэнтуелл, похоже, не заметил.

– Согласно слуху, ты ввязался в какую-то спецоперацию против одного состоятельного друга аль-Сауда. И твоими партнерами в этом деле – опять-таки я лишь передаю тебе то, что я слышал, Адриан, – являются израильтяне.

– Я бы не советовал тебе слушать сплетни, – сказал Картер. – А как широко растекся этот слух?

– За стены Лэнгли, – ответил Кэнтуелл.

Значит, он достиг некоторых братских организаций, которые упорно старались залезть на территорию ЦРУ, с тех пор как произошла внушавшая опасения реорганизация американской разведки.

– Насколько далеко?

– Достаточно далеко, так что некоторые люди в городе начали нервничать. Ты же знаешь, Адриан, как ведется игра. Между Эр-Риядом и Вашингтоном существует трубопровод, и по нему текут зелененькие. Город купается в саудовских деньгах. Они текут в мозговые центры и в юридические фирмы. Да лоббисты ужинают на эти денежки. Саудовцы даже разработали систему подкупа нас, пока мы занимаем положение. Все знают, что, если ты блюдешь интересы аль-Сауда, работая на федералов, аль-Сауд позаботится о тебе, когда ты вернешься в частный сектор. Возможно, это будет в виде очень выгодного контракта на консультации или какой-то юридической работы. Возможно, это будет кафедра в каком-нибудь институте, который проповедует линию саудовской партии. Поэтому, когда по городу пошли слухи, что некий ковбой из Лэнгли охотится за одним из самых щедрых благотворителей этой нечестивой системы, люди стали нервничать.

– И ты в том числе, Шепард?

– Я? – Кэнтуелл покачал головой. – Я двинусь в Бостон, как только получу избавление. Но есть в этом здании люди, которые планируют задержаться в городе и нажиться.

– А что, если щедрые благотворители этой нечестивой системы наполняют также сундуки тех, кто летит на самолетах разрушать наши здания? Что, если эти наши друзья по уши увязли в терроре? Что, если они готовы пойти на любую сделку с дьяволом, чтобы обеспечить свое выживание, даже если это ведет к умерщвлению американцев?

– Ты пожимаешь им руки и улыбаешься, – сказал Кэнтуелл. – И ты считаешь терроризм повинным в неприятной добавке к очередной заправке бензином. Ты по-прежнему ездишь на этом своем старом «вольво»?

Кэнтуелл доподлинно знал, на чем ездит Картер. Места, отведенные для их машин в западном паркинге, были рядом.

– Мне не по карману новая машина, – сказал Картер. – У меня ведь трое детей в колледже.

– Может, тебе следовало бы подписать с саудовцами выход на пенсию. Я вижу в твоем будущем выгодный договор на консультации.

– Это не по мне, Шеп.

– Так что же насчет этих слухов? Есть в них правда?

– Ни малейшей.

– Рад это слышать, – сказал Кэнтуелл. – Я постараюсь вправить всем мозги. Доброй ночи, Адриан.

– Доброй ночи, Шеп.

Картер спустился вниз. В паркинге для начальства почти не было машин. Он сел в свой «вольво» и поехал в северозападную часть Вашингтона по дороге, по которой два месяца назад они ехали с Габриэлем. Проезжая мимо поместья Зизи аль-Бакари, он снизил скорость и вгляделся сквозь решетку ворот на уродливый за́мок, прилепившийся к скале над рекой. «Не трогай ее, – распаляясь гневом, подумал Картер. – Повреди ей один волос на голове, и я собственными руками убью тебя». Переезжая через мост, он посмотрел вниз, на приборную доску. Там горел красный свет. «Как своевременно», – подумал он. Его бензобак был почти пуст.


А в это время «Солнечная танцовщица» объезжала мыс и возвращалась на стоянку возле Густавии. Габриэль стоял в одиночестве на носу, прижав к глазам бинокль, и смотрел на палубу кормовой части «Александры», где команда подавала наспех приготовленный ужин для тридцати человек. Они казались Габриэлю фигурами на картине. «Прогулка на яхте», – подумал он. – Или это «Последний ужин»?

Зизи царственно восседал во главе стола, словно события этого вечера явились приятным разнообразием в монотонной обычной поездке. Слева от него сидела его красавица дочь Надя. Справа, тыкая безо всякого аппетита вилкой в еду, – второй после него человек Дауд Хамза. Дальше за столом расположились адвокаты Абдул и Абдул, а также герр Верли. Были там также Мансур и Хассан. Были там и Жан-Мишель, заботившийся о физическом состоянии Зизи и служивший дополнительным охранником, а также его вечно мрачная жена Моник. Была там Рахима Хамза со своим любовником – красавцем Хамидом, египетской кинозвездой. Было еще там четверо явно встревоженных охранников и несколько привлекательных женщин с невинными лицами. И наконец, в самом дальнем конце стола – как можно дальше от Зизи – сидела красивая женщина в шафрановом шелковом костюме. Она как бы уравнивала композицию. Она была невинностью, противостоящей злу Зизи. И Габриэль видел, что она до смерти напугана. Габриэль понимал, что перед ним спектакль. Но для кого он поставлен? Для него или для Сары?

В полночь фигуры на картине поднялись из-за стола и пожелали друг другу спокойной ночи. Сара исчезла в коридоре, и он снова потерял ее из виду. Зизи, Дауд Хамза и Вазир бин Талаль прошли в кабинет Зизи.

Габриэлю это представилось новой картиной: «Встреча трех злодеев» неизвестного художника.

Пять минут спустя в кабинет ворвался Хассан и протянул Зизи мобильный телефон. Кто ему звонил? Был ли это один из брокеров Зизи, желавший получить указание о том, какую позицию следует занять при открытии торгов в Лондоне? Или это Ахмед бин-Шафик, террорист-убийца, интересуется, как поступить с девушкой Габриэля?

Зизи взял мобильник и жестом удалил Хассана из кабинета. Вазир бин Талаль, начальник охраны, подошел к окнам и опустил жалюзи.


Она заперла дверь, зажгла в каюте все огни и включила канал Си-эн-эн. Германская полиция сражалась на улицах с демонстрантами. «Еще одно доказательство, – сказал, задыхаясь, репортер, – провала Америки в Ираке».

Она вышла на палубу и села. Яхта, которая днем у нее на глазах уходила из гавани, сейчас снова вернулась. Это яхта Габриэля? А бин-Шафик жив или мертв? И Габриэль жив или мертв? Она понимала лишь: что-то пошло не так. «Подобные вещи время от времени происходят, – сказал Зизи. – Поэтому мы так серьезно относимся к вопросам безопасности».

Она всматривалась в яхту, выискивая признаки движения на палубе, но яхта находилась слишком далеко и ничего нельзя было разглядеть. «Мы здесь, с тобой, Сара. Все мы». Поднялся ветер. Она обхватила руками ноги и подтянула колени к подбородку.

«Я так надеюсь, что все вы еще тут, – подумала она. – И пожалуйста, заберите меня с этой яхты, пока они меня не убили».

В какой-то момент – она не помнила, когда именно, – холод заставил ее войти в каюту и лечь. Проснувшись, она увидела серое небо и услышала тихое постукиванье дождя по палубе. Телевизор по-прежнему работал: президент прибыл в Париж, и на площади Согласия было море протестующих демонстрантов. Она подняла телефонную трубку и заказала кофе. Его принесли через пять минут. Все было как всегда, за исключением написанной от руки записки, сложенной пополам и прислоненной к корзиночке с бриошами. Записка была от Зизи.

«У меня для вас работа, Сара. Упакуйте свои вещи и будьте готовы покинуть яхту к девяти. Мы поговорим, прежде чем вы уедете».

Она налила кофе в чашку и подошла с ней к двери на палубу. Только тут она заметила, что «Александра» на плаву и что они покинули Сен-Бар. Она снова пробежала глазами записку Зизи. Там не было сказано, куда она поедет.

## Глава 29


Возле Сен-Мартена

Сара ровно в девять часов появилась на кормовой палубе. Шел дождь, тучи были черные, низкие, и сильный ветер бередил море. Зизи был в светло-синем дождевике и, несмотря на серую погоду, в темных очках. Рядом с ним стоял бин Талаль в легком блейзере, скрывавшем оружие на ремне.

– Ни минуты без развлечений, – как можно более любезным тоном произнесла Сара. – Сначала угроза взрыва, а потом за завтраком записка с предложением упаковать вещички. – Она посмотрела на площадку для вертолета и увидела, что пилот Зизи садится в «Сикорский». – Куда же я еду?

– Я скажу вам по пути, – сказал Зизи, беря ее под локоть.

– Вы летите со мной?

– Только до Сен-Мартена. – Он подтолкнул ее к лесенке, которая вела на площадку. – Там вас будет ждать частный самолет.

– И куда же этот частный самолет полетит?

– Он отвезет вас посмотреть одну картину. Я расскажу по дороге.

– Куда он полетит, Зизи?

Он остановился на середине лестницы и посмотрел на нее – из-за темных очков глаз не было видно.

– Вас что-то тревожит, Сара? Вы явно напряжены.

– Я просто не люблю садиться в самолет, не зная, куда он полетит.

Зизи улыбнулся и стал что-то ей говорить, но его слова заглушил грохот мотора «Сикорского».


Габриэль стоял на носу «Солнечной танцовщицы», когда взлетел вертолет. Он с минуту смотрел на него, затем бросился на мостик, где за штурвалом стоял военно-морской лейтенант.

– Они переправляют ее на Сен-Мартен. Как далеко мы от берега?

– Милях в пяти.

– Сколько нужно времени, чтобы нам добраться туда?

– При такой погоде – полчаса. Может, немного меньше.

– А на «зодиаках»?

– Даже и не пытайтесь.

– Подгоните нас поближе – как можно быстрее.

Лейтенант кивнул и начал готовиться к перемене направления. А Габриэль прошел на командный пункт и стал звонить Картеру.

– Сейчас она направляется к аэропорту на Сен-Мартене.

– Она одна?

– С ней Зизи и начальник охраны.

– Сколько вам нужно времени, чтобы добраться туда?

– Сорок пять минут до берега. И еще пятнадцать до аэропорта.

– Я велю команде быть наготове. Самолет будет ждать.

– Сейчас нам нужно только знать, куда ее отправляет Зизи.

– Благодаря «Аль-Каиде» мы теперь подключены ко всем диспетчерским вышкам в нашем полушарии. Когда пилот Зизи заполнит план полета, мы будем знать маршрут.

– Сколько на это потребуется времени?

– Обычно несколько минут.

– Полагаю, мне не надо напоминать вам, что чем быстрее, тем лучше.

– Просто доберетесь до берега, – сказал Картер. – Об остальном я позабочусь.


– Это Монэ, – сказал Зизи, когда они направились к берегу под низкими черными тучами. – Я уже несколько лет слежу за картиной. Владелец не хотел с ней расставаться, а прошлым вечером позвонил в мое бюро в Женеве и сказал, что заинтересован договориться.

– И чего вы от меня хотите?

– Познакомьтесь с картиной и убедитесь, что условия разумны. Затем внимательно изучите ее происхождение. Как, я уверен, вам известно, во время войны тысячи картин французских импрессионистов попали в Швейцарию незаконным путем. Я меньше всего хочу, чтобы какая-нибудь еврейская семья стала ломиться в мой дом, требуя вернуть картину.

Сара почувствовала, как в груди шевельнулся страх. Она отвернулась и стала смотреть в окно.

– А если с происхождением картины все в порядке?

– Договоритесь о подходящей цене. Я готов дойти до тридцати миллионов, но, ради Бога, не говорите ему этого. – Он дал ей визитную карточку с номером телефона, написанным от руки на обратной стороне. – Когда окончательно договоритесь о стоимости, позвоните мне, прежде чем давать согласие.

– В какое время я с ним встречусь?

– Завтра в десять часов утра. Один из моих шоферов встретит вас сегодня в аэропорту и отвезет в отель. Вы сможете хорошо выспаться за ночь до встречи с картиной.

– А вы не сообщите мне имя владельца?

– Герман Кларсфельд. Он один из богатейших людей в Швейцарии, а это уже кое о чем говорит. Я предупредил его, что вы красавица. Он ждет встречи с вами.

– Отлично, – сказала она, продолжая смотреть в окно на приближающийся берег.

– Герру Кларсфельду за восемьдесят, Сара. Так что можете не волноваться – ничего неподобающего не будет.

Зизи посмотрел на бин Талаля. Начальник охраны сунул руку под сиденье и извлек оттуда новую сумку от «Гуччи».

– Тут ваши вещи, мисс Сара, – сказал он извиняющимся тоном.

Сара взяла сумку и открыла. Внутри лежала электроника, которую у нее отобрали в день приезда: мобильный телефон и ручной компьютер, ай-под и фен, даже дорожный будильник. От нее не осталось ничего на борту «Александры», никаких свидетельств того, что она когда-либо там была.

Вертолет начал снижаться. Сара снова посмотрела в окно и увидела, что они спускаются к аэропорту. В конце летного поля стояло несколько частных самолетов. Один из них заправляли для вылета. Зизи снова принялся восхвалять богатство герра Кларсфельда, но Сара его не слушала. Она думала сейчас лишь о своем побеге. «Никакого герра Кларсфельда нет, – сказала она себе. – Как и никакого Монэ». Ее посадят в самолет в никуда. Она вспомнила напутствие Зизи в тот день, когда она приняла его предложение о работе. «Как видите, я очень щедр к тем, кто работает на меня, но я очень гневаюсь на тех, кто меня предает». А она предала его. Предала Габриэлю. И теперь она заплатит за это своей жизнью. Правило Зизи.

Она посмотрела вниз, на летное поле, и подумала, не оставил ли случайно Зизи в своем плане какую-то трещинку, сквозь которую она сможет выскользнуть. Может, будет какой-то чиновник аэропорта, или полицейский, или двое полицейских. Она мысленно отрепетировала, что скажет им. «Меня зовут Сара Бэнкрофт. Я американская гражданка, а эти люди пытаются отправить меня в Швейцарию против моей воли». Тут она посмотрела на Зизи и его начальника охраны. «Вы же учли возможность такого сценария, верно? И вы заплатили таможенникам и подкупили местную полицию». Зизи не терпит промедлений, особенно когда это происходит из-за неверной истерички.

Лыжное шасси «Сикорского» стукнулось о бетон. Бин Талаль открыл дверь кабинки, вылез наружу и протянул Саре руку. Она приняла его руку и спустилась по лесенке в завихрения ветра. В пятидесяти ярдах от вертолета стоял «Фолкон-2000» с грохочущими, готовыми к взлету моторами. Сара огляделась: ни таможенников, ни полицейских. Зизи закрыл единственное окошко, какое у нее могло быть. Она бросила взгляд назад, в кабину «Сикорского», и увидела Зизи в последний раз. Он дружески помахал ей и взглянул на свой золотой «Ролекс», словно врач, присутствующий при смерти и отмечающий ее время.

Бин Талаль схватил ее сумки, напомнил, чтобы она пригнулась и не ударилась головой, затем взял под руку и повел к «фолкону». На лесенке она попыталась избавиться от него, но он держал ее руку словно в тисках и провел ее вверх по лесенке. Она позвала на помощь, но звук ее голоса потонул в реве реактивных моторов и грохоте мотора на «Сикорском».

Она пыталась сопротивляться, но бин Талаль подавил ее крик ударом меж лопаток. Она спотыкаясь влетела в маленькую кабину самолета, роскошно отделанную лакированным деревом и мягкой рыжей кожей. Это напомнило Саре гроб. По крайней мере, она отправится в никуда в комфортабельных условиях. Собрав все силы для еще одного бунта, она в ярости набросилась на саудовца. Теперь, где его никто не мог увидеть, он уже не стал стесняться. Он с такой силой ударил Сару ладонью по правой щеке, что она, перевернувшись, грохнулась на пол кабины. Саудовцы знают, как обращаться с мятежными женщинами.

В ушах у Сары зазвенело, и на мгновение она ослепла от взрывавшихся перед глазами звезд. Когда она вновь обрела зрение, то увидела Жан-Мишеля, вытиравшего руки о льняное полотенце. Француз сел на ее ноги и дождался, чтобы бин Талаль прижал ее руки к полу и достал шприц. Сара почувствовала укол, и затем расплавленный металл потек по ее венам, и она погрузилась в холодную черную воду.

## Глава 30


Сен-Мартен

Часом позже «зодиак» вошел в Большой залив. Четверо мужчин на борту были в спортивных куртках и брюках, и у каждого для отвода глаз местных властей была сумка с необходимыми вещами для краткосрочной поездки. Поставив «зодиак» на стоянку у Бобби, мужчины сели в поджидавшее их такси и отправились в аэропорт. Там, пройдя паспортный контроль – все по фальшивым паспортам, – они сели в ожидавший их частный самолет «Гольфстрим V». Команда уже подала план полета и попросила разрешение на вылет. Через час – в 11.37 – самолет вылетел. Местом его назначения был аэропорт Цюриха в городе Клотен, Швейцария.


Когда «Гольфстрим V» поднялся над водами залива Симпсона, Адриан Картер сделал три телефонных звонка: директору ЦРУ, подразделению управления, занимающемуся тайными поездками, и доктору управления, занимающемуся лечением раненых агентов. Затем он открыл свой стенной сейф и достал один из трех бумажников. В нем лежал фальшивый паспорт, кредитные карточки, немного денег и фотографии несуществующей семьи. А через десять минут он шагал по западному паркингу к своему «вольво». Человек, сидевший в штаб-квартире, снова стал оперативником. И оперативник отправлялся в Цуг.


Узи Навот сидел в центре Мюнхена за поздним ленчем с платным информатором из Германской службы разведки, когда ему срочно позвонили из Тель-Авива. Звонок был не из Оперативного отдела, а непосредственно от Амоса Шаррета. Разговор их был кратким и односторонним. Навот молча слушал, время от времени коротко мыча и давая тем самым понять Амосу, что понимает, как надо действовать, затем выключил телефон.

Навот не хотел, чтобы разведчик-немец понял, в каком критическом положении оказалась Контора, поэтому просидел в ресторане еще полчаса, ковыряя под столом ноготь большого пальца, пока немец поедал штрудель и пил кофе. В 15.15 Навот уже сидел за рулем своего «мерседеса», а к 15.30 мчался на запад по автостраде Е-54.

«Считай это пробой, – сказал ему Амос. – Проверни это дельце вчистую, и отдел спецопераций – твой». Но сейчас, когда Узи Навот мчался к Цюриху в наступающих сумерках, он меньше всего думал о повышении по службе. Он хотел забрать Сару – и забрать ее в целости.


А Сара, одурманенная наркотиками, понятия не имела о том, что происходит вокруг нее. Собственно, она не понимала даже собственного состояния. Она не знала, что лежит в кресле лицом к носу летящего на восток «Фолкона-2000», обслуживаемого «Воздушной службой Меридиен экзекютив» из Каракаса, принадлежащей эр-риядскому «ААБ-холдингу» в Женеве и промежуточных пунктах. Она не знала, что на руках у нее наручники, а на ногах – кандалы. Или что на правой щеке образовалась пунцовая опухоль, за что следует благодарить Вазира бин Талаля. Или что напротив нее, отделенный маленьким полированным столиком, сидит Жан-Мишель, листая голландскую порнографию и потягивая солодовое виски, приобретенное в дьюти-фри.

Сара сознавала лишь, что видит сны. Она смутно чувствовала, что появляющиеся перед ней картины нереальны, однако не в состоянии была их контролировать. Она услышала телефонный звонок и когда сняла трубку, услышала голос Бена, но вместо того чтобы лететь на Южную башню Всемирного торгового центра, он благополучно приземлился в Лос-Анджелесе и теперь собирался ехать на совещание. Она вошла в величественное здание в Джорджтауне, где ее встретил не Адриан Картер, а Зизи аль-Бакари. Потом она оказалась в захудалом английском деревенском доме, занятом не Габриэлем и его командой, а ячейкой саудовских террористов, планировавших очередной удар. Возникали новые картины – одна за другой. Прелестная яхта, бороздившая море крови. Галерея в Лондоне, где висели портреты мертвецов. И наконец, художник-реставратор с седыми висками и зелеными глазами, стоявший перед портретом женщины, прикованной наручниками к туалетному столу. Реставратором был Габриэль, а женщиной на портрете – Сара. Картина взорвалась в пламени, а когда языки пламени рассеялись, она увидела лишь Жан-Мишеля.

– Куда мы летим?

– Сначала выясним, на кого вы работаете, – сказал он. – А потом прикончим.

Сара зажмурилась от боли, когда игла вошла ей в бедро.

Расплавленный металл. Черная вода…

## Глава 31


Клотен, Швейцария

Отель «Мираж» на Марктгассе, 19, был скорее удобным, чем роскошным. Фасад у него плоский и скучный, холл скромный и безукоризненно чистый. Собственно, единственное его достоинство – близость к аэропорту, который находится всего в пяти минутах от него. В этот заснеженный февральский вечер отель был местом тайного собрания, о чем ни его руководство, ни местная полиция до сих пор ничего не знают. Двое мужчин прибыли из Брюсселя, еще один – из Рима, и четвертый – из Лондона. Все четверо были специалистами по физическому наблюдению. Все четверо зарегистрировались под вымышленными фамилиями и по фальшивым паспортам. Пятый мужчина приехал из Парижа. Он зарегистрировался под собственным именем, а звали его Моше. Он был не специалистом по наблюдению, а низкоразрядным курьером. Его машина «Ауди А-8» стояла на улице. В багажнике лежал чемодан, набитый оружием, передатчиками, очками ночного видения и вязаными шлемами.

Последний из прибывших был хорошо известен девушкам в регистратуре, так как он часто прилетал в аэропорт Клотена и провел в отеле «Мираж» больше ночей, чем ему хотелось бы помнить.

– Добрый вечер, мистер Бриджес, – сказала одна из девушек, когда он вошел в холл.

Через пять минут он уже был в своем номере. А через две минуты остальные присоединились к нему.

– Самолет вот-вот приземлится в Клотене, – сообщил он им. – На борту будет девушка. И мы должны позаботиться о ее безопасности.

* * *

Сара проснулась. Она приоткрыла глаза лишь настолько, чтобы понять, где находится, затем быстро закрыла, чтобы Жан-Мишель снова не уколол ее. Самолет спускался, и его трясло от сильной турбулентности. Голова Сары свесилась набок, и с каждой вибрацией самолета ее пульсирующий висок ударялся о стенку кабины. От давления наручников пальцы у нее онемели, а в подошвы ног словно вонзились тысячи иголок. Жан-Мишель по-прежнему полулежал напротив нее. Глаза его были закрыты, а руки сложены на детородном органе.

Она вторично открыла глаза. Все было нечетким, мутным, словно ее окружал черный туман. Она поднесла руки к лицу и почувствовала ткань. «Колпак», – подумала она. Опустив глаза на свое тело, она увидела, что обернута черной вуалью. Жан-Мишель закутал ее в абайю. Она тихо заплакала. Жан-Мишель приоткрыл один глаз и недобро посмотрел на нее:

– В чем проблема, Сара?

– Вы везете меня в Саудовскую Аравию, верно?

– Мы летим в Швейцарию, как сказал вам Зизи.

– Зачем же абайя?

– Так вам легче будет въехать в страну. Когда швейцарские таможенники видят саудовскую женщину под вуалью, они с большим уважением относятся к ней. – И он снова издевательски улыбнулся. – Стыдно, я считаю, одевать такую, как вы, девушку в черное, но я получил удовольствие, одевая вас.

– Вы свинья, Жан-Мишель.

Сара не заметила, как он замахнулся – хорошо нацеленным ударом он попал ей точно в опухшую правую щеку. И когда зрение ее восстановилось, она увидела, что Жан-Мишель уже снова полулежит в своем кресле. Самолет подскочил в неожиданно возникшей турбулентности. Сара почувствовала во рту горечь.

– По-моему, меня сейчас вырвет.

– Как в «Ле Тету»?

«Думай быстро, Сара».

– Мне же было плохо в «Ле Тету», идиот вы эдакий.

– Вы что-то очень быстро оправились. Во всяком случае, мне показалось, что вы отлично выглядели, когда мы вернулись на «Александру».

– Меня тошнит от того, что вы мне вкалываете. Отведите меня в уборную.

– Хотите прослушать, кто вам звонил?

«Быстро, Сара. Быстро».

– О чем это вы? Отведите меня в туалет, а то меня стошнит прямо здесь.

– Никуда вы не пойдете.

– По крайней мере приподнимите с меня абайю.

Он недоверчиво посмотрел на нее, затем перегнулся через перегородку и приподнял вуаль, так что ее лицо сразу почувствовало холодный воздух кабины. У Сары, как ни странно, возникло ощущение, будто жених снял вуаль со своей новой жены. Волна возмущения поднялась в ней, и она ударила его по лицу наручниками. Жан-Мишель легко перенес ее удар и, в свою очередь, ударил ее по голове. Сара вылетела из кожаного кресла и оказалась на полу. Жан-Мишель, не вставая, пнул ее в живот, так что у нее перехватило дыхание. Сару стошнило прямо на ковер.

– Чертова сука! – в ярости крикнул француз. – Я заставлю тебя все это убрать.

Он схватил цепь, стягивавшую ее руки, и дернул, прижимая ее к спинке кресла, затем встал и прошел в туалет. Сара услышала звук плещущей в раковине воды. Жан-Мишель вышел оттуда с мокрым полотенцем в руках и безжалостно вытер ей испачканные блевотиной губы. Затем он достал из маленького кожаного несессера шприц и ампулу с прозрачной жидкостью. Он наполнил ею шприц, не слишком заботясь о дозировке, и схватил ее руку. Сара попыталась вырваться, но он дважды ударил ее по губам. Когда лекарство проникло в ее кровь, она сохранила сознание, но словно огромная тяжесть придавила все ее тело. Глаза ее закрылись, но она продолжала все чувствовать.

– Я не заснула, – сказала она. – Ваши средства перестали действовать.

– Они действуют, и отлично.

– Тогда почему же я в сознании?

– Так легче добиться от тебя ответов.

– Ответов на что?

– Пристегни-ка лучше ремень, – не без издевки произнес он. – Мы через несколько минут сядем.

Сара, образцовый узник, попыталась сделать то, что ей велели, но руки ее безжизненно лежали на коленях и не желали слушаться.

Она прижалась лицом к холодному стеклу окна. Снаружи стояла полнейшая тьма. Через две-три минуты самолет вошел в облака и занырял в волнах турбулентности. Жан-Мишель налил себе еще порцию виски и залпом выпил.

Выйдя из облаков, они попали в снежную бурю. Сара смотрела вниз, изучая расположение наземных огней. Вокруг северной оконечности большого водного пространства была масса яркого света, а вдоль линии берега драгоценными камнями сверкали лишь отдельные огни. Она попыталась вспомнить, куда, как сказал Зизи, она едет. «В Цюрих. Да, именно туда. В Цюрих… К герру Кларсфельду… Монэ, за которого Зизи готов заплатить тридцать миллионов…»

Самолет пролетел севернее центра Цюриха и стал спускаться к аэропорту. Сара молилась, чтобы он взорвался. А он сел до неприличия гладко – настолько гладко, что она даже не заметила, как он коснулся земли. Жан-Мишель спокойно смотрел в окно, а Сара все больше погружалась в забытье. Фюзеляж самолета казался ей длинным, как альпийский туннель, а когда она попыталась что-то сказать, то не смогла произнести ни слова.

– Средство, которое я тебе только что вколол, действует недолго, – сказал Жан-Мишель возмутительно успокаивающим тоном. – Ты скоро сможешь говорить. Во всяком случае, я надеюсь, что так будет, – ради тебя.

Самолет замедлил ход. Жан-Мишель спустил черную вуаль ей на лицо, затем отстегнул наручники и кандалы. Когда самолет наконец остановился, он открыл заднюю дверь и выглянул, проверяя, все ли в порядке. Затем он подхватил Сару под мышки и поставил на ноги. Кровь с болью прихлынула к ее ногам, и у нее подкосились колени. Жан-Мишель подхватил ее, чтобы она не упала.

– Переставляй ноги, – сказал он ей. – Иди же, Сара. Ты ведь помнишь, как ходят.

Она помнила, но смутно. Дверь была всего в десяти футах от нее, а Саре казалось, что надо пройти по крайней мере милю. Сделав несколько шагов, она наступила на край абайи и качнулась вперед, но Жан-Мишель снова удержал ее. Когда она наконец добралась до двери, ее обдало ледяным воздухом. Шел сильный снег, и было ужасно холодно, а из-за черной вуали ночь казалась еще темнее. Снова никаких таможенников или полицейских ВВС – лишь черный «мерседес» с дипломатическим номером. Задняя дверь его была открыта, и Сара увидела сидевшего там человека в сером пальто и мягкой шляпе. Несмотря на затуманенное вливаниями сознание, она все же поняла, что произошло. «ААБ-холдинг» и саудовское консульство в Цюрихе попросили встретить ее как VIP-пассажирку, прибывающую из Сен-Мартена. Все было совсем как при отъезде: ни таможенников, ни полиции ВВС, ни возможности сбежать.

Жан-Мишель помог ей спуститься по лесенке, затем провел по бетонной площадке и посадил на заднее сиденье «мерседеса». Он закрыл дверцу и тотчас вернулся в самолет. Когда машина рванула с места, Сара посмотрела на сидевшего рядом с ней мужчину. Вуаль мешала ей, поэтому она видела лишь очертания. Огромные руки. Круглое лицо. Поджатый рот, окруженный жесткой щетиной бородки. Еще один бин Талаль, подумала она. Этакий ухоженный горилла.

– Кто вы? – спросила она.

– Неважно. Я Некто.

– Куда мы едем?

Он двинул ей кулаком в ухо и велел прекратить разговоры.


Через несколько секунд «мерседес» с дипломатическим номером промчался мимо засыпанной снегом фигуры, сидевшей с жалким видом под открытым складным верхом застрявшей машины. Мужчина, казалось, не обратил на промчавшийся мимо «мерседес» ни малейшего внимания, хотя взглянул в его сторону, когда автомобиль поехал по пандусу на автотрассу. Мужчина заставил себя медленно сосчитать до пяти. Тогда он опустил складной верх и сел за руль. Как только он повернул ключ зажигания, мотор мгновенно заработал. Он включил скорость и выехал на дорогу.


Сара понятия не имела, как долго они ехали – час, может быть, дольше, – но знала цель поездки. Остановились, поехали дальше, внезапно вернулись и помчались с тошнотворной быстротой – Эли Лавон называл такие маневры «супротив наблюдения». Узи Навот именовал их «подтирками».

Она смотрела в сильно затемненное окно. Она несколько лет жила в Швейцарии молоденькой девушкой и довольно хорошо знала город. Такими она цюрихские улицы не помнила. Это были грязные темные улицы северных районов и промышленных окраин: уродливые склады, почерневшие кирпичные здания фабрик, закопченные железнодорожные депо. На тротуарах не было прохожих, в трамваях – пассажиров. Казалось, она одна на всем свете с Неким в качестве компании. Она снова спросила его, куда они едут. В ответ он двинул локтем ей в живот с такой силой, что она стала звать маму.

Он долго смотрел через плечо, потом пригнул Сару к полу и что-то сказал по-арабски шоферу. Теперь она уже совсем ничего не видела в темноте. Она постаралась загнать боль в дальний уголок своего мозга и сконцентрироваться на движении машины. Вот свернули направо. Теперь налево. «Бух-бух» по рельсам. Резкая остановка – так, что взвизгнули шины. Некто приподнял ее и, снова посадив, открыл дверцу машины. Она вцепилась в подлокотник, отказываясь выйти; он попытался ее вытащить и, потеряв терпение, нанес ей такой удар по почкам, что острая боль пронзила все ее тело.

Она закричала и выпустила из рук подлокотник. Некто вытащил ее из машины, и она упала. Под ней был холодный цемент. Похоже, они находились в гараже или в грузовом отсеке склада. Она лежала, борясь с болью и глядя на своего мучителя сквозь черную вуаль. «Так саудовская женщина видит мир». Голос велел ей подняться. Она попыталась, но не смогла.

Шофер вылез из машины и вместе с Неким поставил ее на ноги. Она с минуту стояла, широко раскинув руки, закутанная в абайю, и ждала очередного удара в живот. Вместо этого ее поместили на заднее сиденье другой машины. Сидевший в ней мужчина был ей знаком. Она видела его сначала в поместье в Суррее, которого больше не было, и второй раз – на вилле в Сен-Баре, которая существует.

– Добрый вечер, Сара, – сказал Ахмед бин-Шафик. – Так приятно снова вас видеть.

## Глава 32


Цюрих

– Вас действительно зовут Сара, или я должен звать вас как-то иначе?

Она попыталась ответить ему, но у нее перехватило дыхание.

– Мое… имя… Сара.

– Значит, Сара.

– Почему… вы… со мной… так поступаете?

– Не будем, Сара.

– Пожалуйста… отпустите… меня.

– Боюсь, это невозможно.

Она согнулась вдвое, свесив голову между колен. Он подцепил ее за шею и выпрямил, затем приподнял вуаль и оглядел ее лицо. По выражению его лица трудно было сказать, считает ли он, что они были слишком жестоки к ней или слишком снисходительны. Сара смотрела на него. Кожаное пальто, кашемировый шарф, маленькие круглые очки в черепаховой оправе – олицетворение преуспевающего цюрихского денежного мешка. Черные глаза светились расчетливым умом. Выражение его лица было таким же, как и в первую их встречу.

– На кого вы работаете? – добродушно спросил он.

– Я работаю… – она отчаянно закашлялась, – на Зизи.

– Дышите, Сара. Делайте глубокие вдохи.

– Не бейте… меня… больше.

– Не стану, – сказал он. – Но вы должны сообщить мне то, что я хочу знать.

– Я ничего не знаю.

– Я хочу знать, на кого вы работаете.

– Я же сказала вам: на Зизи.

На его лице появилось легкое разочарование.

– Пожалуйста, Сара. Не усложняйте. Просто ответьте на мои вопросы. Скажите мне правду, и весь этот неприятный эпизод останется в прошлом.

– Вы убьете меня.

– К сожалению, это правда, – сказал он, словно соглашался с ее оценкой погоды. – Но если вы расскажете нам то, что мы хотим знать, ваша смерть будет безболезненной. А если вы будете упорствовать, ваши последние часы будут адом.

«Его жестокость не знает границ, – подумала она. – Он говорит о том, чтобы обезглавить меня, и у него не хватает благопристойности смотреть при этом в сторону».

– Я не лгу, – сказала она.

– Говорите, Сара. Все говорят. Нет смысла пытаться противиться. Пожалуйста, не делайте такого с собой.

– Я ничего с собой не делаю. Это вы…

– Я хочу знать, на кого вы работаете, Сара.

– Я работаю на Зизи.

– Я хочу знать, кто подослал вас.

– Зизи сам пришел ко мне. Он прислал мне драгоценности и цветы. Прислал билет на самолет и купил одежду.

– Я хочу знать имя человека, который общался с вами на салинском пляже.

– Я не…

– Я хочу знать имя человека, который плеснул вином на меня в Сен-Жане.

– Какого человека?

– Я хочу знать имя девицы, которая проходила, прихрамывая, по берегу, когда там ужинала компания Зизи.

– Но откуда же мне знать ее имя?

– Я хочу знать, почему вы следили за мной на моем вечере. И почему вы вдруг решили зачесать волосы кверху. И почему у вас волосы были зачесаны кверху, когда вы бегали с Жан-Мишелем.

Теперь она уже рыдала вовсю.

– Это какое-то безумие!

– Я хочу знать имена трех мужчин, которые ехали за мной в тот день позже на мотоциклах. Я хочу знать имена двух мужчин, которые явились на мою виллу, чтобы убить меня, и имя человека, который следил за тем, как взлетал мой самолет.

– Я говорю вам правду! Меня зовут Сара Бэнкрофт. Я работала в художественной галерее в Лондоне. Я продала Зизи картину, и он предложил мне перейти к нему на работу.

– Ван Гога?

– Да!

– «Маргарита Гаше у своего туалетного стола»?

– Да, мерзавец вы этакий.

– И где же вы раздобыли эту картину? Она была приобретена для вас вашей разведслужбой?

– Я не работаю на разведслужбу. Я работаю на Зизи.

– Вы работаете на американцев?

– Нет.

– На евреев?

– Нет!

Он с силой выдохнул, затем снял очки и задумчиво стал протирать их своим кашемировым шарфом.

– Вы должны знать, что вскоре после вашего отъезда из Сен-Мартена четверо мужчин прибыли в аэропорт и сели в частный самолет. Мы узнали их. Насколько мы понимаем, они полетели сюда, в Цюрих. Они евреи – так, Сара?

– Я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Поверьте мне, Сара. Они евреи. Это ведь всегда ясно.

Он обследовал свои очки и протер их еще.

– Вы должны также знать, что коллеги этих евреев пытались следовать за вами и сегодня, после того как вы приземлились в аэропорту. Наш шофер легко избавился от них. Мы ведь, как видите, тоже профессионалы. Их больше теперь тут нет. Так что вы остались одна, Сара.

Он снова надел очки.

– Вы думаете, так называемые «профессионалы», на которых вы работаете, готовы пожертвовать жизнью ради вас? Теперь у вас вместе с блевотиной посыплются на пол все их секреты. Но вы лучше их, верно, Сара? Зизи тоже это разглядел. Вот почему он совершил ошибку и нанял вас.

– Никакой ошибки он не совершал. Это вы совершаете ошибку.

Он сочувственно улыбнулся:

– Я теперь оставляю вас с моим другом Мухаммадом. Он работал у меня в «Группе двести пять». Это название вам знакомо, Сара? «Группа двести пять»? Ваши наставники наверняка упоминали о ней.

– Я никогда о ней не слышала.

– Мухаммад – профессионал. А кроме того, очень умело допрашивает. Вы с Мухаммадом совершите небольшую поездку. Ночной Путь. Вам знаком этот термин, Сара? Ночной Путь.

В ответ раздался лишь плач, и он сам ответил на свой вопрос:

– Во время Ночного Пути Бог раскрыл перед пророком Коран. А вы раскроетесь сегодня вечером. Сегодня вечером вы расскажете моему другу Мухаммаду, на кого вы работаете, и все, что ваши знают о моей сети. Если вы быстро все ему расскажете, к вам будет проявлено снисхождение. Если нет, Мухаммад сдерет мясо с ваших костей и отрежет голову. Вы меня поняли?

Из желудка поднялась тошнота. Бин-Шафику, казалось, доставляло удовольствие видеть ее страх.

– Вы хоть сознавали, что смотрите на мою руку? Вам говорили, что у меня на ней шрам? На моей раненой руке? – Он безрадостно улыбнулся. – Вас предали, Сара, – предали ваши собственные наставники.

Он открыл дверцу и вылез из машины, затем засунул внутрь голову и еще раз посмотрел на Сару:

– Кстати, вы чуть не преуспели. Если бы вашим друзьям удалось убить меня там, на острове, наша крупная операция была бы сорвана.

– Я думала, вы работаете на Зизи в Монреале.

– Ох да. Чуть не забыл. – И он плотно обвязал шею шарфом. – Мухаммаду ваша маленькая ложь не покажется такой уж забавной, Сара. Что-то говорит мне, что вам предстоит провести вместе долгую и мучительную ночь.

Она с минуту молчала. Потом спросила:

– Какая операция?

– Операция? Моя? Я ведь всего лишь инвестиционный банкир.

Она снова спросила:

– Какая операция? Где вы собираетесь нанести удар?

– Назовите мое настоящее имя, и я вам скажу.

– Вас зовут Ален аль-Нассер.

– Нет, Сара, мое настоящее имя. Произнесите его. Признайтесь в своих грехах, Сара, и я скажу вам то, что вы хотите знать.

Ее начало трясти. Она пыталась сложить слова, но не могла собраться с духом.

– Назови его! – рявкнул он на нее. – Назови мое имя, сука.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза:

– Ваше имя… Ахмед… бин-Шафик!

Он откинул голову, словно избегая удара по щеке, затем восхищенно ей улыбнулся:

– Вы очень храбрая женщина.

– А вы – кровожадный трус.

– Я бы самолично убил тебя.

– Скажите же, что вы собираетесь сделать.

Он помолчал, потом одарил ее самонадеянной улыбкой:

– Достаточно сказать, что мы не довели до конца одно дельце в Ватикане. Преступления христианства и Западного мира против мусульман скоро будут раз и навсегда отомщены. Но ты уже не увидишь эту славную акцию. Тебя к тому времени уже не будет в живых. Скажи Мухаммаду то, что тебе известно, Сара. Облегчи свои последние часы.

С этими словами он повернулся и пошел прочь. Некто вытащил ее с заднего сиденья машины, накрыв ее нос и рот тряпкой, пропитанной эфиром. Она поцарапала его. Заколотила руками. Нанесла несколько тщетных ударов ногой по его железным коленям. Затем эфир начал действовать, и она почувствовала, что падает на землю. Кто-то подхватил ее. Кто-то положил в багажник машины. На краткий миг мелькнуло лицо и вопросительно и почему-то взволнованно посмотрело на нее. Лицо Мухаммада. Затем крышка опустилась, и она очутилась в темноте. Когда машина двинулась с места, она потеряла сознание.

## Глава 33


Цуг, Швейцария

Густав Шмидт, начальник отдела контртерроризма Федеральной службы безопасности Швейцарии, был союзником американцев в войне против исламского экстремизма. В стране, где избранные народом политики, пресса и большинство населения являлись решительными противниками Соединенных Штатов и ее войны с террором, Шмидт втихую установил личные связи со своими коллегами в Вашингтоне, особенно с Адрианом Картером. Когда Картеру требовалось разрешение оперативно действовать на швейцарской земле, Шмидт неизбежно давал его. Когда Картер хотел, чтобы из Федерации исчез оперативник «Аль-Каиды», Шмидт обычно давал ему зеленый свет. А когда Картеру нужно было посадить там самолет, Шмидт регулярно предоставлял ему право на посадку. Посадочная полоса для частных самолетов в Цуге, богатом промышленном городе в центре страны, была любимым местом посадки Картера в Швейцарии. Как и Шмидта тоже.

Время едва перевалило за полночь, когда реактивный самолет «Гольфстрим V» вынырнул из облаков и сел на запорошенную снегом полосу. Пятью минутами позже Шмидт сидел напротив Картера в скромно обставленной кабине.

– У нас возникла… ситуация, – сказал Картер. – Чтобы быть абсолютно честным с вами, должен сказать, что у нас нет полной картины. – Он повел рукой в сторону своего спутника: – Это Том. Он врач. Мы полагаем, что нам потребуются его услуги до конца ночи. Успокойтесь, Густав. Глотните вина. Нам, возможно, придется здесь задержаться.

Тут Картер посмотрел из окошка на крутящийся снег и умолк. Собственно, ему ничего не требовалось добавлять. Шмидт теперь знал ситуацию. Один из агентов Картера попал в беду, и Картер вовсе не был уверен, что получит агента живым. Шмидт откупорил бутылку коньяка и выпил в одиночестве. В подобные времена он был рад, что родился швейцарцем.


В этот момент в таком же ожидании находился человек на общегражданском аэровокзале аэропорта в городе Клотен. Этим человеком был не швейцарский полицейский чин, а Моше, bodel из Парижа. В 00.45 четверо мужчин вышли из вокзала в снежную бурю. Моше нажал на клаксон своего «Ауди А-8», и четверка дружно развернулась и направилась к нему. Иаков, Михаил и Эли Лавон залезли на заднее сиденье. Габриэль сел впереди.

– Где она?

– Едет на юг.

– Тогда вперед, – сказал Габриэль.


Сара проснулась от парализующего холода, в ушах звенело от свиста шин по мокрому асфальту. «Где я?» – подумала она и вспомнила. Она находилась в багажнике «мерседеса», пассажир Ночного Пути с Мухаммадом в никуда. Медленно, по кусочкам, она собрала фрагменты этого бесконечно долгого дня и сложила их в должной последовательности. Она увидела Зизи в вертолете – как он посмотрел на свои часы, отправляя ее на смерть. И путешествовавшего с ней Жан-Мишеля, урвавшего по дороге несколько минут сна. И наконец, она увидела это чудовище – Ахмеда бин-Шафика, который довел до ее сведения, что кровавая баня в Ватикане еще не завершена. Она сейчас услышала его голос, барабанную дробь его вопросов.


– Я хочу знать имя человека, который общался с вами на салинском пляже…

«Это был Иаков, – подумала она. – И он раз в пять превосходит тебя как мужчина».

– Я хочу знать имя девицы…

«Это была Дина, – подумала она. – Выжившая мстительница».

– Я хочу знать имя человека, который плеснул вином на меня в Сен-Жане…

«Это был Габриэль, – подумала она. – И настанет день – очень скоро, – когда он убьет тебя».

– Их тут нет, и вы остались одна…

«Нет, я не одна, – подумала она. – Они тут, со мной. Все тут».

И мысленно она увидела, как они идут к ней сквозь снег. Успеют ли они прийти, прежде чем Мухаммад предаст ее безболезненной смерти? Придут ли они вовремя, чтобы узнать тайну, которую Ахмед бин-Шафик столь самонадеянно бросил ей в лицо? Сара понимала, что может помочь им. Она располагает информацией, которую хочет получить Мухаммад, и уже ее дело выдавать ее с такими перерывами и в таких подробностях, как она пожелает. «Не спеши, – подумала она. – Растяни как можно больше время».

Она закрыла глаза и снова начала терять сознание. На этот раз погружаясь в сон. Она вспомнила последнее, что сказал ей Габриэль в тот вечер перед ее отъездом из Лондона. «Поспите, Сара. Вам предстоит долгий путь».


Когда она в очередной раз очнулась, машина отчаянно ныряла. Шины уже не свистели по мокрому асфальту. Сейчас, казалось, они прокладывали борозду по глубокому снегу на неровной дороге. Это предположение подтвердилось через минуту, когда колеса перестали крутиться и одному из ехавших пришлось выйти из машины и толкать ее. Когда машина снова остановилась, Сара услышала голоса, говорившие по-арабски и на швейцарском немецком, затем глухой скрип замерзших металлических петель. Они проехали еще немного и остановились в третий раз – окончательно, решила она, так как мотор машины тотчас заглох.

Крышка багажника взлетела вверх. Два незнакомых лица смотрели на нее, четыре руки схватили ее и вытащили из багажника. Они поставили ее на ноги и отпустили, но колени у нее подкосились и она упала в снег. Это очень позабавило их, и они несколько минут стояли и хохотали, а потом снова поставили ее на ноги.

Она посмотрела вокруг. Они находились посреди большой поляны, окруженной высокими елями и соснами. Там стояло шале в виде буквы «А», с остроугольной крышей и какой-то надворной постройкой, возле которой были запаркованы два джипа с четырехколесным приводом. Шел сильный снег. Саре, которая все еще была под вуалью, казалось, что с неба сыплется зола.

Появился Мухаммад и что-то буркнул по-арабски двум державшим ее мужчинам. Они шагнули было в направлении шале, считая, что Сара пойдет с ними, но ноги у нее заледенели и отказывались слушаться. Она пыталась сказать им, что до смерти замерзла, но не смогла и слова произнести. В одном отношении холод был благом: она не чувствовала боли от ударов по лицу и в живот.

Они взяли ее за руки, подхватили за талию и потащили. Ноги ее волочились по снегу и скоро стали гореть от холода. Она пыталась вспомнить, какие утром надела туфли. Сандалии без каблуков, внезапно вспомнила она, – те, что купила ей Надя в Густавии для костюма, в котором она была в «Ле Тету».

Они обошли шале сзади. Здесь деревья подступали совсем близко к дому – они находились не более чем в тридцати ярдах от него – и на часах стоял единственный замерзший страж, куря сигарету и топая ногами от холода. С крыши свисали сосульки, а на земле возле нее стояла поленница. Сару протащили в дверь и затем спустили по цементной лестнице вниз. Сара была все еще не в состоянии идти, и ее замерзшие ноги бились о каждую ступеньку. Она стала вскрикивать от боли – это были робкие дрожащие вопли, на которые ее мучители не обращали внимания.

Они подошли к другой двери, запертой на замок. Один из стражей открыл замок, затем дверь, затем включил свет. Первым вошел в помещение Мухаммад. За ним стражи втащили Сару.

Маленькая квадратная комната – не больше десяти футов с каждой стороны. Фарфорово-белые стены. Фотографии. Арабы в Абу-Граибе. Арабы в клетках в заливе Гуантанамо. Террорист-мусульманин в колпаке держит отрезанную голову заложника-американца. В центре комнаты металлический стол, привинченный к полу. В середине стола – железная петля. На петле – пара наручников. Сара вскрикнула и начала отбиваться. Конечно, это было бесполезно. Один из стражей прижал ее руки к столу, а другой надел на нее наручники. Под ноги ей поставили стул. Две руки заставили ее сесть. Мухаммад сорвал с нее вуаль и дважды ударил по лицу.

– Ты готова говорить?

– Да.

– Не будешь больше врать?

Она отрицательно покачала головой.

– Скажи, Сара: «Никакой больше лжи».

– Никакой… больше… лжи.

– Ты расскажешь мне все, что знаешь?

– Все…

– Тебе холодно?

– Я замерзла.

– Не хотела бы выпить чего-нибудь теплого?

Она кивнула.

– Чаю? Ты пьешь чай, Сара?

Снова кивок.

– С чем ты пьешь чай, Сара?

– Вы же это… несерьезно?

– С чем ты пьешь чай?

– С цианидом.

Он безрадостно усмехнулся:

– Тебе крупно повезло. Попьем чаю, потом поговорим.

Все трое вышли из комнаты. Мухаммад закрыл за ними дверь, а Сара свесила голову над столом и закрыла глаза. Перед ее мысленным взором возникла картина – часы, отсчитывающие минуты до ее казни. Мухаммад подал ей чай. Сара открыла крышку на воображаемых часах и перевела стрелки на пять минут назад.

## Глава 34


Кантон Ури, Швейцария

Чай был подан по-арабски – в маленьких стаканчиках. Руки у Сары были по-прежнему скованы, поэтому ей пришлось нагнуть голову к столу и громко хлебать чай, что вызвало отвращение у смотревшего на нее Мухаммада. Он не притрагивался к своему чаю. Стаканчик стоял между его раскрытым блокнотом и заряженным пистолетом.

– Вы не можете покончить со мной так, что никто этого не заметит, – сказала она.

Он поднял на нее глаза и несколько раз быстро моргнул. Сара, избавившись от абайи, рассматривала его при ярком свете в комнате, отведенной для допросов. Верхушка его костлявой головы была лысая, остатки волос и борода ровно подстрижены. Его черные глаза частично скрывались за профессорскими очками, в которых сверкал отраженный свет всякий раз, как он поднимал глаза от блокнота. Лицо его было на удивление открытым и странно вдумчивым для человека, ведущего допрос, – оно выглядело даже слегка приятным, когда он не кричал на нее или не замахивался, чтобы ударить. Порой Саре казалось, что перед ней ретивый молодой журналист, задающий вопросы политику, выступающему с эстрады.

– Все в Лондоне знают, что я поехала с Зизи на Карибские острова, – сказала она. – Я провела почти две недели на «Александре». Меня видели с ним в ресторанах на Сен-Баре. Я ездила на пляж с Надей. Существует запись о том, что я вылетела с Сен-Мартена, и запись моего прилета в Цюрих. Вы не можете покончить со мной в Швейцарии. Вам это даром не пройдет.

– Но все обстояло иначе, – сказал Мухаммад. – Видите ли, вскоре после вашего прибытия сегодня вечером вы зарегистрировались в «Долдер гранд-отеле». Портье внимательно изучил ваш паспорт, как это принято здесь, в Швейцарии, и передал информацию швейцарской полиции, как это тоже принято. Через несколько часов вы проснетесь и, выпив кофе в своем номере, пойдете в гимнастический зал при гостинице поупражняться. Затем вы примете душ и оденетесь для предстоящей встречи. В девять сорок пять вас будет ждать машина, которая отвезет вас в резиденцию герра Кларсфельда на Цюрихберг.

Там вас увидят несколько человек из домашней прислуги герра Кларсфельда. Посмотрев картину Монэ, вы позвоните господину аль-Бакари на Карибские острова и сообщите, что вы не можете договориться о цене. Вы вернетесь в «Долдер гранд-отель», сдадите свой номер и поедете в аэропорт Клотен, где сядете на рейсовый самолет в Лондон. Вы проведете два дня в своей квартире в Челси и за это время сделаете несколько звонков по своему телефону и несколько покупок на свои кредитные карточки. А потом, к сожалению, необъяснимо исчезнете.

– Кто она?

– Достаточно сказать, что она слегка похожа на вас – во всяком случае, настолько, что может путешествовать по вашему паспорту и входить и выходить из вашей квартиры, не вызывая подозрения у соседей. У нас, Сара, есть в Европе помощники – помощники с белыми лицами.

– Полиция все равно станет преследовать Зизи.

– Никто не станет преследовать Зизи аль-Бакари. У полиции, конечно, появятся вопросы, и на них в должное время дадут ответы юристы господина аль-Бакари. В этом деле разберутся спокойно и чрезвычайно осмотрительно. Это одно из преимуществ саудовцев. Мы действительно находимся вне закона. Но вернемся к нашим делам. – Он опустил глаза и нетерпеливо постучал ручкой по пустой странице блокнота. – Вы станете теперь отвечать на мои вопросы, Сара?

Она кивнула.

– Скажите «да», Сара. Я хочу, чтобы вы начали разговаривать.

– Да, – сказала она.

– Да – что?

– Да, я буду отвечать на ваши вопросы.

– Ваше имя Сара Бэнкрофт?

– Да.

– Отлично. Место вашего рождения и дата рождения правильно записаны в паспорте?

– Да.

– Ваш отец действительно работал в «Сити-банке»?

– Да.

– Ваши родители сейчас действительно разведены?

– Да.

– Вы учились в Дартмутском университете и затем продолжали занятия в институте Курто в Лондоне?

– Да.

– Вы та самая Сара Бэнкрофт, которая, защищая докторскую степень в Гарварде, написала диссертацию по немецкому экспрессионизму, получившую высокую оценку?

– Да, это я.

– Работали ли вы в это время также на Центральное разведывательное управление?

– Нет.

– Когда вы поступили на работу в ЦРУ?

– Я никогда не работала в ЦРУ.

– Вы лжете, Сара.

– Нет, не лгу.

– Когда вы поступили на работу в ЦРУ?

– Я не являюсь сотрудником ЦРУ.

– В таком случае на кого же вы работаете?

Она молчала.

– Отвечайте на вопрос, Сара. На кого вы работаете?

– Вы знаете, на кого я работаю.

– Я хочу, чтобы вы это произнесли.

– Я работаю на разведслужбу Государства Израиль.

Он снял очки и уставился на нее:

– Вы говорите мне правду, Сара?

– Да.

– Я ведь все равно узнаю, лжете вы или нет.

– Я знаю.

– Хотите еще чаю?

Она кивнула.

– Ответьте мне, Сара. Хотите еще чаю?

– Да, я хотела бы еще чаю.

Мухаммад откинулся на стуле и ударил ладонью по двери. Она тотчас открылась, и Сара увидела за ней стоявших на страже двух мужчин.

– Еще чаю, – сказал им Мухаммад по-английски, затем перевернул страницу в блокноте и обратил к Саре напряженное открытое лицо.

А Сара поднесла руку к своим воображаемым часам и перевела стрелки еще на десять минут назад.


Хотя Сара этого и не знала, допрос ее проходил в кантоне Ури, где преимущественно живут римские католики, в районе, который швейцарцы любовно называют Внутренней Швейцарией. Шале находилось в узком ущелье, прорезанном притоком реки Рейсс. По ущелью проходила всего одна дорога, и наверху была одна-единственная чахлая деревенька. Узи Навот быстро ее проинспектировал, затем повернулся и поехал назад по ущелью. Швейцарцы, как он знал по опыту, были одними из самых бдительных людей планеты.

Саудовцы пытались удрать от него в Цюрихе, но Навот был к этому готов. Он всегда считал, что, следя за профессионалом, предполагающим, что за ним ведется наблюдение, лучше всего дать ему понять, что за ним действительно есть «хвост», – более того: что принятые им контрмеры срабатывают. Навот ради этого пожертвовал в Цюрихе тремя своими наблюдателями. Навот сам проследил, как «мерседес» с дипломатическим номером свернул на склад в промышленном квартале, и именно Навот двадцать минут спустя последовал за машиной из Цюриха.

Его группа перестроилась на берегах Цюрихзее и присоединилась к нему, ведя преследование за машиной, направлявшейся на юг, к кантону Ури. Плохая погода дала им дополнительную защиту, как и теперь Навоту, когда он вылез из машины и стал тихо пробираться сквозь густой лес к шале, держа оружие на изготовку. Полчаса спустя, проведя поверхностный осмотр владения и охраны, он снова сел за руль и направился по ущелью к долине реки Рейсс. Там он запарковал машину у берега и стал ждать приезда Габриэля из Цюриха.


– Кто ваш куратор?

– Я не знаю его имени.

– Я снова задам вам тот же вопрос. Как имя вашего куратора?

– Я же говорю вам, что не знаю, как его зовут. Во всяком случае, не знаю его настоящего имени.

– Какое его имя вам известно?

«Не выдавай ему Габриэля», – подумала она. И произнесла первое пришедшее в голову имя:

– Он именует себя Беном.

– Беном?

– Да, Беном.

– Вы уверены? Бен?

– Это не настоящее имя. Просто он так зовет себя.

– Откуда вы знаете, что это ненастоящее его имя?

Она приветствовала дотошность его вопросов, так как это позволяло ей добавить себе минут на воображаемых часах.

– Потому что он сказал мне это.

– И вы ему поверили?

– Я полагаю, у меня не было оснований не верить.

– Когда вы встречались с этим человеком?

– В декабре.

– Где?

– В Вашингтоне.

– В какое время дня это было?

– Вечером.

– Он пришел к вам домой или на работу?

– Это было после работы. Я направлялась домой.

– Расскажите мне, как это произошло, Сара. Расскажите мне все.

И она рассказала – слово за словом, каплю за каплей.


– Где был тот дом, куда вас привезли?

– В Джорджтауне.

– На какой улице Джорджтауна?

– Было темно. Я не помню.

– На какой улице в Джорджтауне, Сара?

– По-моему, это была Эн-стрит.

– Вы так думаете или знаете?

– Это была Эн-стрит.

– Адрес?

– Там не было номера.

– Какой квартал?

– Я не помню.

– Это было в восточной части Висконсин-авеню или западной, Сара?

– Вы знаете Джорджтаун?

– На востоке или на западе?

– На западе. Безусловно, на западе.

– Какой квартал, Сара?

– По-моему, между Тридцать третьей и Тридцать четвертой улицами.

– По-вашему?

– Между Тридцать третьей и Тридцать четвертой.

– На какой стороне улицы?

– Что вы имеете в виду?

– На какой стороне улицы, Сара? На северной или южной?

– На южной. Безусловно, на южной.


В два сорок пять ночи Навот заметил «ауди», мчавшуюся по дороге со скоростью, недопустимой в суровых условиях. Когда машина промчалась мимо него в вихре снега и дорожной грязи, он успел заметить в ней четырех напряженных мужчин. Он достал телефон и набрал номер.

– Вы только что проехали мимо меня, – спокойно произнес он и, взглянув в зеркальце, увидел, как «ауди» чуть не занесло на повороте. «Полегче, Габриэль, – подумал он. – Полегче».


– Кто первым расспрашивал вас? Человек из ЦРУ или еврей?

– Американец.

– Какого рода вопросы они вам задавали?

– Мы говорили в общих чертах о борьбе с терроризмом.

– Например?

– Он спросил меня, как, я считаю, надо поступать с террористами. Следует ли привозить их в Америку и там судить или люди в черном должны убивать их на месте?

– Люди в черном?

– Так он их называл.

– Имея в виду спецназовцев? Убийц из ЦРУ? «Морских тюленей» – СИЛЗ?

– Наверное.

– И что вы ему сказали?

– Вы действительно хотите знать?

– Иначе я не спрашивал бы.

И она поведала ему, выдавая информацию в час по чайной ложке.


Они стояли в кружке на берегу реки, пока Навот рассказывал Габриэлю все, что знал.

– Есть там еще охрана или только эти двое у главных ворот?

– Не знаю.

– Сколько их в доме?

– Не знаю.

– Вы видели, куда они ее повели?

– Нет.

– Проезжали ли другие машины по этой дороге?

– Это очень тихая дорога.

– Информации недостаточно, Узи.

– Я старался как мог.

– Я знаю.

– Насколько я понимаю, в вашем распоряжении лишь две возможности, Габриэль. Первая: провести еще одну операцию расследования. На это потребуется время. И это сопряжено с риском. Если они нас увидят, Сару убьют.

– А вторая?

– Идти напролом. Я голосую за второй вариант. Одному Богу известно, что испытывает там Сара.

Габриэль смотрел вниз, на снег, и с минуту раздумывал.

– Идем напролом, – сказал он. – Вы, Михаил, Иаков и я.

– Вызволение заложников не мое дело, Габриэль. Я агент-курьер.

– Это, безусловно, и не то, чем занимается Эли, а мне нужны по крайней мере четверо. Моше и Эли останутся при машинах. По моему сигналу они подъедут и заберут нас.


– А когда появился еврей?

– Точно не помню.

– А приблизительно?

– Не помню. Наверно, где-то около семи.

– И он назвался Беном?

– Не сразу.

– Он сначала представился под другим именем?

– Нет. Сначала он вообще никакого имени не называл.

– Опишите мне его, пожалуйста.

– Он скорее маленький.

– Тощий или толстый?

– Тощий.

– Очень тощий?

– Но крепкий.

– Волосы?

– Да.

– Цвет?

– Черные.

– Длинные или короткие?

– Короткие.

– В них была где-либо седина?

– Нет.

Мухаммад неторопливо положил ручку на блокнот.

– Вы лжете мне, Сара. Если вы мне снова солжете, наш разговор будет окончен и мы применим другие средства. Вы меня поняли?

Она кивнула.

– Отвечайте, Сара.

– Да, я поняла вас.

– Отлично.

– А теперь опишите мне в точности того еврея, который назвался Беном.

## Глава 35


Кантон Ури, Швейцария

– Вернемся к описанию его волос. Вы говорите, Сара, что волосы у него короткие? Как у меня?

– Немного длиннее.

– И черные?

– Да.

– Но местами в них есть седина, верно? Точнее – на висках.

– Да, виски у него седые.

– Ну а теперь глаза. Они у него зеленые, верно? Необычно зеленые.

– Глаза ярко-зеленые.

– Он обладает особым даром, этот человек?

– Не одним, а многими.

– Он умеет реставрировать картины?

– Да.

– И вы абсолютно уверены, что никогда не слышали его имени?

– Я ведь сказала вам. Он назвался Беном.

– Да, я знаю, но он никогда не назывался другим именем?

– Нет, никогда.

– Вы уверены, Сара?

– Безусловно. Он назывался Беном.

– Это не его имя, Сара. Его зовут Габриэль Аллон. И он убийца палестинцев. Теперь расскажите мне, пожалуйста, что было после того, как он приехал в тот дом в Джорджтауне.


У начала дороги, ведущей к шале, был знак. На нем была надпись: «ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ». Ворота находились в трехстах ярдах, среди деревьев. Габриэль и Навот передвигались по одной стороне дороги, Михаил и Иаков – по другой. У края дороги, ответвлявшейся от ущелья, был глубокий снег, но среди деревьев его было меньше. Сквозь стекла очков ночного видения он сверкал призрачно-зеленым светом, а стволы сосен и елей стояли темные и четко обрисованные. Габриэль осторожно продвигался вперед, тщательно избегая ступать на опавшие ветки, которые могут затрещать под весом его тела. В лесу стояла мертвая тишина. Он слышал биение своего сердца и звук шагов Навота, шедшего позади. Обеими руками он держал «беретту». Перчаток на его руках не было.

Через пятнадцать минут после того, как они вошли в лес, он впервые увидел дом. В окнах первого этажа горел свет, а на втором светилось лишь одно окно. Охрана грелась в одном из джипов. Там работал мотор, а фары были потушены. Ворота стояли нараспашку.

– У тебя есть прицел, Михаил?

– Да.

– С твоей позиции кого лучше всего снять?

– Водителя.

– До него почти пятьдесят ярдов. Сможешь убрать его вчистую?

– Смогу.

– Стреляй в голову. Надо все проделать тихо.

– Он на прицеле.

– Держи так и жди моего сигнала. Огонь по моей команде. И да поможет нам Бог, если промахнемся.


– Значит, Аллон попросил вас помочь ему?

– Да.

– И вы согласились?

– Да.

– Сразу?

– Да.

– Без промедления?

– Без.

– Почему?

– Потому что вы исчадие ада. И я ненавижу вас.

– Держите язык за зубами.

– Вы же хотели знать правду.

– Что было потом?

– Я ушла из Коллекции Филлипса и переехала в Лондон.


Габриэль тщательно прицелился в мужчину, сидевшего на пассажирском сиденье.

– Готов, Михаил?

– Готов.

– Два выстрела по моему сигналу через пять, четыре, три, две…

Габриэль дважды нажал на спусковой крючок. На ветровом стекле джипа почти одновременно появились четыре дырки. Габриэль побежал по дороге, где лежал глубокий, по колено, снег, Навот двинулся за ним следом, осторожно, держа «беретту» в вытянутых руках. Водитель был убит, а мужчина, в которого стрелял Габриэль, всего лишь ранен в щеку и в шею.

Габриэль дважды выстрелил в него сквозь окошко с пассажирской стороны и с минуту постоял неподвижно, обозревая окрестности и проверяя, не замечено ли их присутствие. Охранника, вышедшего из-за деревьев с левой стороны дома, заметил Навот, и Михаил уложил его одним выстрелом в голову, оросившим кровью и мозговой тканью снег вокруг. Габриэль повернулся и пошел через поляну к шале, – остальные трое шли за ним.


– Расскажите мне про этого человека – Джулиана Ишервуда.

– Джулиан – премилый мягкий человек.

– Еврей?

– Вопрос об этом никогда не возникал.

– Джулиан Ишервуд – давний агент израильской разведки?

– Мне это неизвестно.

– Итак, уйдя из Коллекции Филлипса, вы тотчас стали работать помощником директора у Джулиана Ишервуда?

– Совершенно верно.

– Но вы же были полнейшим дилетантом. Когда вы учились?

– По ночам.

– Где?

– В деревенском доме к югу от Лондона.

– Где находился этот дом?

– В Суррее, по-моему. Я никогда не могла запомнить название селения.

– Это был постоянный израильский конспиративный дом?

– Они арендовали его. Очень ненадолго.

– Там были и другие люди, кроме Аллона?

– Да.

– Они использовали других людей, чтобы те помогли натаскивать вас?

– Да.

– Назовите мне некоторые имена.

– Люди, приезжавшие из Тель-Авива, никогда не сообщали мне своих имен.

– А как насчет других членов лондонской команды Аллона?

– Что насчет их?

– Дайте мне их имена.

– Пожалуйста, не заставляйте меня это делать.

– Их имена, Сара.

– Пожалуйста, не надо.

Он ударил ее так, что она съехала со стула. С минуту она висела, зацепившись наручниками, врезавшимися ей в запястья, а он кричал, требуя от нее имен.

– Скажите мне их имена, Сара. Имена всех.

– Там был мужчина по имени Иаков.

– Кто еще?

– Иосси.

– Назовите еще имя, Сара.

– Эли.

– Еще?

– Дина.

– Еще?

– Римона.

– И именно эти люди поехали следом за вами в Сен-Бар?

– Да.

– Кто был тот мужчина, который первым подошел к вам на салинском пляже?

– Иаков.

– Кто была та женщина, что оставила вам записку в туалете ресторана на Салине?

– Римона.

– Кто была та прихрамывающая девица, что появилась у ресторана «Ле Тету», перед тем как вы пошли в туалет?

– Дина.

– Все эти люди – евреи?

– Это вас удивляет?

– А как насчет вас, Сара? Вы тоже еврейка?

– Нет, я не еврейка.

– Тогда почему вы помогаете им?

– Потому что я ненавижу вас.

– М-да, и смотрите, куда это вас завело.


Им попался еще один охранник, прежде чем они добрались до шале. Он появился справа, выйдя из-за угла дома, и по глупости шагнул на открытое место, не выхватив оружия. Габриэль и Михаил выстрелили одновременно. Выстрелы не были слышны из-за глушителей, но охранник издал пронзительный крик. Два лица – словно фигуры в тире – вдруг появились в освещенных окнах дома: одно на первом этаже прямо перед Габриэлем, второе – на верхнем, у острия крыши. Габриэль прикончил мужчину в окне первого этажа, а Михаил – второго.

Теперь они уже утратили всякую возможность сюрприза. Габриэль и Михаил перезарядили оружие, пока бежали последние тридцать ярдов до передней двери. Иаков, имевший большой опыт вторжения в убежища террористов на Западном Берегу и в Газе, шел во главе. Он не стал возиться с замком. Вместо этого выпустил несколько зарядов в центр двери, чтобы прикончить того, кто стоял по ту сторону, затем прострелил замок и окружающее дерево двери. Навот, самый крупный из четверых, нажал своим телом на дверь, и она рухнула внутрь, словно костяшка домино.

Остальные трое быстро вошли в маленькую переднюю. Габриэль перекрывал пространство слева, Иаков – центр, а Михаил – справа. Габриэль, остававшийся в очках ночного видения, увидел, что мужчина, в которого он стрелял сквозь окно, лежит на полу в луже крови. Иаков и Михаил одновременно выстрелили, и Габриэль услышал крики еще двух умирающих. Троица двинулась внутрь шале, обнаружила лестницу, ведущую в подвал, и пошла вниз. «Начнем оттуда, – сказал им раньше Габриэль. – Мучители всегда любят делать свое дело под землей».


Она описывала ему день продажи, когда с верхнего этажа послышался шум. Он заставил ее замолчать, ударив по лицу, затем поднялся и с пистолетом в руке быстро подошел к двери. Через несколько секунд она услышала крики и вопли и тяжелые шаги по лестнице. Мухаммад повернулся и нацелил револьвер ей в лицо. Сара, по-прежнему прикованная наручниками к столу, свесила голову между рук, а он в это время дважды нажал на спусковой крючок. В крошечной комнате выстрелы прозвучали как артиллерийский залп. Пули разрезали воздух над ее головой и влетели в стену.

Он рявкнул на нее в ярости от того, что она выбрала жизнь вместо смерти, и шагнул к ней ближе, чтобы снова выстрелить. Тут дверь разлетелась, словно от взрыва бомбы. Обломки ударили Мухаммада в спину, и он упал на пол. Револьвер он по-прежнему держал в руке. Он встал на колено и снова прицелился в Сару, но тут в комнату ворвались двое в масках и в очках ночного видения. Они выстрелили в Мухаммада. И стреляли до тех пор, пока у них не кончились патроны.


Они сняли с Сары наручники и кандалы и увели ее, проведя мимо мертвых тел. На улице она, как ребенок, залезла на руки к Габриэлю. Он пронес ее через заснеженную поляну и вниз по дорожке на большую дорогу, где Лавон и Моше ждали с машинами. Тишину леса нарушил плач Сары.

– Мне пришлось кое-что выложить им.

– Я знаю.

– Они били меня. Говорили, что убьют.

– Я знаю, Сара. Я ведь видел комнату.

– Они знают про вас, Габриэль. Я пыталась…

– Все в порядке, Сара. Это наша вина. Мы бросили вас.

– Простите меня, Габриэль. Мне так жаль.

– Пожалуйста, Сара. Не надо.

– Я снова его видела.

– Кого?

– Бин-Шафика.

– Где?

– В Цюрихе. Он еще не вышел из игры, Габриэль.

– Что же он сказал?

– Он намерен снова ударить по Ватикану.

## Глава 36


Цуг, Швейцария

Двое из наблюдателей Навота сумели перебраться на юг через итальянскую границу до того, как непогода заблокировала горные проходы. Двое других отправились на восток – в Австрию. А Навот вместе с Моше отправились в Париж, чтобы накрыть сетью все вокруг Ханны Вайнберг.

Габриэль повез Сару на взлетно-посадочную полосу для частных самолетов под Цугом. Они ехали в машине как влюбленные: Габриэль вел машину, обхватив рукой плечи Сары, а Сара сидела, прижав к его шее мокрое от слез лицо. В 04.30 самолет взмыл в облака и исчез. Картера и Габриэля на нем не было.


– Итак, Габриэль, я слушаю.

– Сара видела бин-Шафика в Цюрихе. Он сказал ей, что намерен снова ударить по Ватикану.

Картер тихонько ругнулся.

– Ваш президент сегодня в Риме, так?

– Да, действительно.

– В какое время он должен быть в Ватикане?

– Ровно в полдень.

Габриэль взглянул на часы.

– Челнок между Цюрихом и Римом курсирует каждый час. Если поспешить, мы можем попасть на семичасовой самолет.

– Поехали, – сказал Картер.

Габриэль включил мотор, и они помчались в Цюрих. Картер позвонил в штаб-квартиру ЦРУ и попросил соединить его с начальником Секретной службы США.


Первые полчаса поездки Картер провел на телефоне. Когда в северном конце озера сквозь туман показались огни Цюриха, он положил трубку и посмотрел на Габриэля:

– Самолет с Сарой приземлится на аэробазе Рамштайн меньше чем через час. Там ее отвезут в американский военный госпиталь для полного осмотра.

– А что сказал ваш врач?

– Ссадины и ушибы на лице. Небольшое сотрясение мозга. Поврежден левый глаз. Сильные кровоподтеки на животе. Два треснувших ребра. Два сломанных пальца. Не могу понять, зачем они это сделали.

– Они тащили ее вниз по лестнице в погреб.

– Да, и еще высокая температура. Я полагаю, это следствие поездки в багажнике. В общем и целом могло быть и много хуже.

– Проверьте, чтобы при ней всегда кто-то был, – сказал Габриэль. – Меньше всего нам сейчас нужно, чтобы Сара ненароком выложила наши секреты врачам в Рамштайне.

– Не бойтесь, Габриэль. Она в хороших руках.

– Она сказала, что кое-что выложила.

– Конечно, выложила. Черт побери, да я и сам бы выложил.

– Вы бы видели эту комнату.

– Откровенно говоря, я рад, что не видел. Подобные вещи не для меня.

– Я порой тоскую по добрым былым дням «холодной войны», когда не имел дела с пытками и кровью. – Картер посмотрел на Габриэля. – А вам, наверно, всегда приходилось иметь с этим дело, да?

Габриэль пропустил это мимо ушей.

– Она выложила им все, чтобы выиграть время. Вопрос в том, сумел ли Мухаммад до нашего приезда сообщить что-либо из сказанного ею своему начальству.

– Вы забрали его блокнот?

Габриэль постучал по нагрудному карману своей кожаной куртки.

– Мы допросим Сару, как только она поправится.

– Она может и не вспомнить всего, что говорила им. Они ведь накачивали ее наркотиками.

Какое-то время они ехали молча. Несмотря на ранний час, по дороге уже ехали люди на работу. «Трудолюбивые швейцарские стяжатели, – подумал Габриэль. – Интересно, многие ли из них работают на компании, как-либо связанные с эр-риядским „ААБ-холдингом“ в Женеве и в промежуточных пунктах?»

– Вы думаете, меня пустят на этот самолет, Адриан?

– Густав заверил меня, что у нас не будет проблем с отъездом.

– У вас, возможно, не будет, а у меня ведь весьма красочная история в Цюрихе.

– У вас всюду красочные истории. Не волнуйтесь, Габриэль. Вас пустят в самолет.

– Вы уверены, что ваш друг Густав ничего не разболтает?

– О чем не разболтает? – Картер выжал усталую улыбку. – Наша зачищающая команда, как мы выражаемся, движется в Ури. Густав будет держать дом под замком, пока они не приедут. А потом… – Он передернул плечами. – Все будет так, словно ничего и не произошло.

– А как вы намерены поступить с трупами?

– В Восточной Европе у нас есть более чем секретные карантинные лагеря. Там трупы будут должным образом похоронены, а это больше, чем они заслуживают. И возможно, когда-нибудь, когда эта бесконечная война все-таки придет к концу, мы сможем сообщить кому-то из их родственников, где они могут получить прах. – Картер пригладил усы. – У вас ведь есть такое место, верно?

– О чем это вы?

– О секретном кладбище. Где-то в долине Иордана?

Габриэль долго смотрел в зеркальце заднего вида, но не произнес ни слова.

– Сколько там трупов, Габриэль? Вы помните?

– Конечно, я помню.

– Так сколько же? Команде нужно знать, где их искать.

Габриэль сказал. Двое в четырехприводной машине. Двое на поляне перед шале. Один у окна первого этажа. Один у окна второго этажа. Двое в центральном холле. Двое внизу лестницы. И Мухаммад.

– Одиннадцать человек, – сказал Картер. – Мы проверим их. Выясним, кто они были и что планировали. Но я думаю, можно уже сейчас считать, что сегодня ночью вы ликвидировали существенную ячейку вместе с очень важным в операции бин-Шафика человеком.

– Мы не захватили того, кого хотели.

– Что-то подсказывает мне, что вы его найдете.

– По крайней мере двое были европейцами, и Узи слышал, как один из них говорил со швейцарско-немецким акцентом.

– Боюсь, они будут похоронены все вместе. Наверно, так они и хотели бы. – Картер взглянул на часы. – Вы не можете ехать побыстрее?

– Я еду со скоростью восемьдесят миль, Адриан. Что вы рассказали Секретной службе?

– Я сказал им, что есть убийственно достоверное свидетельство того, что силы всемирного джихада планируют атаку на президента в Ватикане сегодня днем. Я особо подчеркнул слова «убийственно достоверное свидетельство». Секретная служба получила это сообщение достаточно громко и четко, и я надеюсь сегодня утром иметь возможность минуту-другую поговорить с президентом. Он остановился в резиденции посла.

– Он может захотеть все отменить.

– Этого не произойдет, – сказал Картер. – Ватикан сейчас является самым очевидным в мире символом опасности для исламского терроризма. И данный президент не упустит случая подкрепить свои высказывания на этой сцене.

– Он наслушается этого от папы Луккези.

– Он к этому готов, – сказал Картер. – Что же до его безопасности, Секретная служба уже договаривается с итальянцами о том, чтобы изменить планы поездки президента по стране. По случайности они подумали об этом еще до моего звонка. В Риме такая кутерьма. Они ожидают, что сегодня на улицах будет два миллиона человек.

– А как они собираются доставить его в Ватикан?

– Кортеж автомобилей приезжих глав государств обычно въезжает в Ватикан через ворота Святой Анны, затем по виа Бельведере едет на двор Сан-Дамасо. Там главу государства встречает командир швейцарской гвардии и препровождает в Апостольский дворец. Охрана гостя остается во дворе. Согласно протоколу Ватикана глава государства идет один, охраняемый только одним гвардейцем. Правда, я сообщу вам маленький секрет: Секретная служба всегда включает в число официальных сопровождающих двух-трех молодых католиков, жаждущих встретиться со святым отцом.

– Какие же вы внесли во все это изменения?

– Президент прилетит в Ватикан на вертолете, который приземлится на папской посадочной площадке.

– Она находится в дальнем западном углу, около самой стены. Если кто-то стоит внизу на виале Ватикано с гранатометом…

– Секретная служба говорит, что все вокруг будет надежно защищено.

– А сколько милых молодых католиков вы намерены включить в состав официальной делегации президента?

– Больше, чем обычно. – Картер снова взглянул на часы. – Нам, наверное, следует войти в аэропорт порознь, на расстоянии нескольких минут друг от друга. Лэнгли зарезервировал нам разные места.

– Вы стыдитесь меня, Адриан?

– Вообще-то всегда горжусь вами. Вы и ваши мальчики проявили большое мужество, отправившись в шале.

– У нас не было выбора, Адриан. У нас никогда не бывает выбора.

Картер на минуту закрыл глаза.

– А знаете, вполне ведь возможно, что бин-Шафик просто блефовал.

– Зачем ему было блефовать, Адриан? Он же собирался убить ее.

## Глава 37


Ватикан

– Хорошо, что ваш друг монсиньор попросил нас подвезти вас, – сказал капитан карабинеров. – Иначе вы никогда не попали бы из аэропорта Фьюмичино в Ватикан.

Габриэль посмотрел в окно вертолета. Внизу лежал Рим. Вилла Боргезе была превращена демонстрантами в место сбора и сейчас выглядела человеческим морем. Первые участники марша вытекали из конца парка на виа Венето.

– Можете вы удержать их на расстоянии от Ватикана?

– Попытаемся. – Капитан показал на окно: – Видите там внизу баррикады? Мы намерены направить марш вверх по холму в парк Джаникулюм. Но мы ожидаем два миллиона протестантов. И если ситуация выйдет из-под контроля… – Он по-итальянски передернул плечами. – Я рад, что не занимаюсь больше бунтовщиками. Там внизу может начаться настоящая война.

Вертолет повернул и стал спускаться к городу. Купол собора, частично накрытый огромными брезентами, сверкал в ярком солнечном свете, и легкий утренний ветерок разносил по воздуху доносившиеся с фасада призывы папы к миру. Вертолет низко пролетел над виале Ватикано, оставаясь как можно дольше в воздушном пространстве Италии, затем перелетел через стену и сел на папской площадке для вертолетов. Там их ждал Донати в черной сутане, перехваченной пурпурным поясом, и рядом с ним – швейцарский гвардеец. Лицо у высокого священника было мрачное; они обменялись рукопожатиями и пошли по Ватиканским садам к Апостольскому дворцу.

– Насколько это сейчас серьезно, Габриэль?

– Очень.

– Можете сказать мне почему?

– Миссия, – сказал Габриэль. – Миссия.


Габриэль дождался, пока они поднимутся наверх, в кабинет Донати на третьем этаже, и лишь тогда рассказал ему подробности. Донати понял, что он посвящен в ситуацию лишь частично. Он был слишком озабочен безопасностью понтифика.

– Я хочу, чтобы вы были рядом, пока президент не уедет из Ватикана.

На этот раз Габриэль не стал возражать.

– У вас такой вид, точно из вас все соки выжали, – сказал Донати. – Когда вы последний раз спали?

– Честно говоря, не помню.

– Боюсь, сейчас нет времени на сон, – сказал Донати, – но надо что-то сделать с вашей одеждой. Я полагаю, вы не привезли с собой костюм?

– Ваш вопрос звучит нелепо.

– Вам необходим соответствующий костюм. Швейцарские гвардейцы, охраняющие папу, носят костюмы и галстуки. Я уверен, что их командир может раздобыть вам что-нибудь приличное.

– Кое-что нужно мне больше синего костюма, Луиджи.

– Что именно?

После ответа Габриэля Донати снял трубку телефона и набрал номер.


Десятью минутами позже тот самый швейцарский гвардеец, который стоял рядом с Донати на площадке для вертолетов, ждал Габриэля во дворе Сан-Дамасо. Он был одного с Габриэлем роста, с квадратными плечами, натягивавшими пиджак, и крепкой мускулистой шеей игрока в регби. Его светлые волосы были коротко острижены и едва прикрывали похожую на пулю голову, так что отчетливо видна была проволочка, тянущаяся к уху.

– Мы раньше встречались? – спросил Габриэль охранника по-немецки, когда они шли по виа Бельведере.

– Нет, сэр.

– Вы кажетесь мне знакомым.

– Я был в числе тех, кто помогал вам отвести святого отца в Апостольский дворец после теракта.

– Ясно, – сказал Габриэль. – Как вас зовут?

– Младший капрал Эрих Мюллер, сэр.

– Из какого вы кантона, младший капрал?

– Из Нидвальдена, сэр. Это demi-canton[15] рядом с…

– Я знаю, где это, – сказал Габриэль.

– Вы знаете Швейцарию, сэр?

– Очень хорошо.

Перед самыми воротами Святой Анны они свернули направо и вошли в бараки швейцарских гвардейцев. В приемной за полукруглым столом сидел дежурный офицер. Перед ним стояли мониторы кабельного телевидения. Позади него на стене висело распятие и флаги двадцати шести кантонов Швейцарии. Когда Габриэль и Мюллер прошли мимо дежурного офицера, он сделал пометку в своем журнале вахтенного.

– Помещения, где находятся швейцарцы, строго контролируются, – сказал Мюллер. – Существует три входа в бараки, но этот – главный.

Они вышли из приемной и свернули направо. Перед ними был длинный темный коридор, где располагались крошечные, похожие на камеры, помещения для алебардщиков. Коридор заканчивался аркой, выходившей во внутренний каменный двор, где сержант по строевой подготовке учил шестерых новичков, как обращаться с ружьями. Габриэль с Мюллером вошли в здание на другой стороне двора и спустились по каменной лестнице во внутренний тир. Там царила тишина и не было никого.

– Здесь мы тренируемся в стрельбе. Предполагается, что стены звуконепроницаемы, но соседи иногда жалуются на шум.

– Соседи?

– Святому отцу, похоже, это не мешает, а вот кардинал – министр иностранных дел не любит звуки выстрелов. Мы, правда, не стреляем по воскресеньям и в католические праздники. – Мюллер подошел к металлическому шкафу и отпер замок. – Наше стандартное оружие – девятимиллиметровый «ЗИГ-зауэр» с пятнадцатипатронным магазином. – Открывая дверцы шкафа, он посмотрел через плечо на Габриэля. – Это оружие швейцарского производства. Очень точное… и очень мощное. Хотите опробовать?

Габриэль кивнул. Мюллер достал оружие, пустой магазин и целую коробку патронов и понес все это в тир, но Габриэль остановил его.

– Я заряжу. А вы позаботьтесь о цели. – Швейцарский гвардеец повесил цель на провод и передвинул ее на середину тира. – Дальше, – попросил Габриэль. – В самый конец, пожалуйста.

К тому времени, когда цель добралась до дальней стены тира, Габриэль уже уложил пятнадцать пуль в магазин и вставил его в пистолет.

– Быстро вы разделались, – заметил Мюллер. – У вас, должно быть, хорошие руки.

– Скорее, практика.

Мюллер предложил Габриэлю очки и наушники.

– Нет, спасибо.

– Таковы правила тира, сэр.

Габриэль повернулся и без предупреждения открыл огонь. И стрелял, пока не опустошил магазин. Мюллер пригнал назад цель, а Габриэль вынул пустой магазин и собрал отстрелянные гильзы.

– Иисусе Христе!

Все пятнадцать выстрелов пришлись в самый центр.

– Хотите еще пострелять? – спросил Мюллер.

– Достаточно.

– А как насчет плечевой кобуры?

– Для этого существуют брюки.

– Разрешите мне дать вам лишний магазин.

– Дайте мне, пожалуйста, два. И лишнюю коробку патронов.


Габриэль забрал пакет с одеждой из кабинета командира и поспешил вернуться в Апостольский дворец. Там Донати провел его в маленькую гостевую квартирку на третьем этаже с отдельной ванной и душем.

– Я утащил эту бритву у святого отца, – сказал Донати. – Полотенца лежат в шкафчике под раковиной.

Президент должен был появиться лишь через полтора часа. Габриэль не спеша побрился, затем постоял несколько минут под душем. Одежда, подобранная швейцарским гвардейцем, пришлась ему на удивление впору, и к одиннадцати часам он шел по расписанному фресками коридору к личным апартаментам папы.

Он еще кое о чем попросил Донати, прежде чем отправиться в бараки швейцарских гвардейцев: копию окончательного доклада об октябрьской вылазке, подготовленного совместно итальянской и ватиканской службами безопасности. Он прочел его в личной столовой папы за капуччино и корнетто, затем несколько минут нажимал на кнопки пульта папского телевизора, проверяя, не появится ли сообщение об одиннадцати трупах, обнаруженных в швейцарском шале. Ни по одному из каналов, передающих международные новости, не было об этом ни звука. Он предполагал, что команда Картера выполнила задание.

Донати пришел за ним в 11.45. Они прошли в Бельведерский дворец и нашли пустую комнату с хорошим видом на сады. Через минуту деревья начали пригибаться к земле, затем появились два огромных двухмоторных вертолета и опустились на площадку в дальнем конце города-государства. Габриэль почувствовал, словно камень свалился с его плеч, когда он увидел, как первый вертолет благополучно опустился ниже веток деревьев. А через пять минут они мельком увидели, как американский президент уверенно направился к дворцу в окружении нескольких десятков вооруженных до зубов, нервно поглядывающих по сторонам агентов Секретной службы.

– Агентам придется ждать внизу, в саду, – сказал Донати. – Американцам это не нравится, но таковы правила протокола. Вы знаете, что они пытались включить агентов Секретной службы в официальную делегацию?

– Не может быть.

Донати посмотрел на Габриэля:

– Вы не хотите ничего мне сказать?

– А как же. Нам надо вернуться в Апостольский дворец. Я хотел бы находиться там до того, как прибудет президент.

Донати повернулся и повел его.


Они добрались до зала Клементины, приемной с высоким потолком, украшенной фресками и находящейся этажом выше личных апартаментов папы, за пять минут до прибытия президента. Святого отца еще не было. У широких дверей стоял парадный расчет швейцарских гвардейцев, и еще несколько человек в гражданском платье ждали в зале. В одном конце длинной прямоугольной комнаты стояли два изысканно украшенных кресла, а в другом ее конце толпились репортеры, фотографы и телеоператоры. Они были настроены менее благостно, чем обычно. Проверка оборудования и удостоверений швейцарскими гвардейцами и службой безопасности носила более агрессивный, чем обычно, характер, и три европейские телекоманды не были допущены из-за мелких неточностей в их бумагах. Прессе разрешено было записать первые минуты исторической встречи и показать миру, а затем журналисты будут выставлены.

Донати снова вышел в коридор дожидаться святого отца. Габриэль с минуту посмотрел вокруг, затем прошел вперед и остановился в нескольких футах от кресла, отведенного для папы. Следующие две минуты он оглядывал группу журналистов, выискивая признаки волнения или лицо, которое покажется неуместным. Затем он проделал то же самое в отношении делегации прелатов курии, стоявших слева от него.

Перед самым полуднем святой отец в белой сутане вошел в зал в сопровождении Донати, кардинала – министра иностранных дел и четырех швейцарских гвардейцев в штатском. Среди них был и Эрих Мюллер, гвардеец, отдавший Габриэлю свое оружие. Глаза его прошлись по Габриэлю, и он коротко кивнул ему. Папа прошел через весь зал и остановился перед своим креслом. Донати, высокий и такой заметный в своей черной сутане с пурпурным поясом, стоял рядом с повелителем. Он взглянул на Габриэля, затем перевел взгляд на двери, в которые как раз входил президент Соединенных Штатов.

Габриэль быстро оглядел официальную делегацию президента. Он прикинул, что среди них как минимум четыре агента Секретной службы. Затем его взгляд словно луч прожектора прошелся по залу: репортеры, прелаты курии, швейцарские гвардейцы, президент и святой отец. Они сейчас обменивались рукопожатиями, тепло улыбаясь друг другу в слепящем белом свете фотовспышек.

Быстрота, с какой все произошло, поразила даже Габриэля. Собственно, если бы не Донати, думал он позже, он мог бы и не заметить, что грядет. А глаза Донати вдруг расширились, и он метнулся к президенту. Габриэль повернулся и увидел пистолет. Это был девятимиллиметровый «ЗИГ-зауер»; рука, державшая его, принадлежала младшему капралу Эриху Мюллеру.

Габриэль выхватил пистолет и открыл огонь, но Мюллер успел сделать два выстрела. Он не слышал крика и не замечал вспышек фотоаппаратов. Он просто продолжал стрелять, пока не уложил швейцарского гвардейца на мраморный пол. Агенты Секретной службы, включенные в американскую делегацию, схватили президента и быстро направились с ним к двери. Пьетро Луккези, епископ Рима, Pontifex Maximus[16] и преемник святого Петра, упал на колени возле поверженного тела высокого священника в черной сутане и стал молиться.

## Глава 38


Рим

На одиннадцатом этаже клиники Жемелли есть комнаты, о существовании которых мало кто знает. Эти просторные и спартански обставленные комнаты принадлежат одному священнику. В одной стоит больничная кровать. В другой – диваны и стулья. В третьей устроена часовня. В холле около входа стоит столик для охраны. Кто-то всегда тут сидит, даже когда в комнатах никого нет.

Хотя больничная кровать предназначена для руководителя миллиарда римских католиков мира, в тот вечер она была занята доверенным личным секретарем лидера. На улице под его окном стояли тысячи верующих. В девять часов они замолчали, чтобы послушать первый bollettino[17] пресс-бюро Ватикана. Монсиньор Луиджи Донати, получивший тяжелое ранение из девятимиллиметрового револьвера, перенес семичасовую операцию. Состояние монсиньора было определено как «чрезвычайно тяжелое», и в bollettino ясно было сказано, что весьма сомнительно, выживет ли он. В заключение говорилось, что святой отец находится возле него и намерен пробыть там сколько возможно. О том, что Габриэль был тоже там, не упоминалось.

Они сидели вместе на диване в гостиной. За дверью лежал Донати, бледный и без сознания. Вокруг него с мрачными лицами стояла команда врачей и медсестер. Глаза святого отца были закрыты, и он перебирал четки. На его белой сутане спереди было большое пятно крови. Он отказался сменить ее. Габриэль, глядя на него сейчас, вспомнил Шамрона и его порванную кожаную куртку. Он надеялся, что святой отец не винит себя за то, что произошло сегодня.

Габриэль посмотрел на телевизор. На экране была сцена нападения – один из самых драматичных моментов, когда-либо запечатленных на видео вживую. И его без конца показывали. Габриэль видел это по крайней мере десяток раз и смотрел сейчас снова. Он видел, как Мюллер вырвался из группы швейцарских гвардейцев с револьвером в вытянутых руках. Увидел себя, вытаскивающего револьвер из внутреннего кармана пиджака, и Донати, бросившегося прикрывать своим длинным телом президента Соединенных Штатов, когда Мюллер открыл огонь. «Какая-то доля секунды», – подумал он. Увидь он Мюллера на долю секунды раньше, он, возможно, сумел бы первым открыть огонь. И Донати не лежал бы при смерти на одиннадцатом этаже клиники Жемелли. Габриэль посмотрел на папу. Его глаза уже были открыты и устремлены на экран телевизора.

– Как он сообразил оказаться перед президентом вместо меня?

– Я полагаю, он понимал, что Мюллер, если бы хотел, мог убить вас бесчисленное множество раз. Мюллеру прежде всего нужен был президент, и Луиджи это понял.

– В мгновение ока.

– Он один из самых умных людей, каких я когда-либо встречал, ваше святейшество. – Габриэль посмотрел на Донати. – Он спас президента Соединенных Штатов и, наверное, даже не догадывается об этом.

– Луиджи только остановил пули, – сказал папа, – а спасли его вы. Если бы не вы, мы никогда не были бы настороже и не ожидали бы ничего подобного. Как вы узнали, Габриэль? Откуда вы знали, что они нанесут нам сегодня новый удар?

– Нам придется поговорить об этом позже. Много позже.

– Вы сейчас на середине операции, так?

Габриэль промолчал.

– Эрих Мюллер ведь был в составе охраны моего дворца… – Голос папы осекся. – Я все еще не могу этому поверить. Как они сумели это устроить, Габриэль? Как они сумели внедрить убийцу в швейцарскую гвардию?

– Подробности, ваше святейшество, не ясны, но похоже, что Мюллера взяли после того, как он ушел из швейцарской армии. После армии его не ждала работа, и он полтора года путешествовал по Европе и Средиземноморью. Он провел несколько месяцев в Гамбурге и в Амстердаме. Известно, что он часто участвовал в антиамериканских и антиизраильских демонстрациях. Возможно, он даже принял ислам. Мы считаем, что его завербовал в террористическую сеть профессор Али Массуди.

– Массуди? В самом деле? Великий Боже, Габриэль, но, по-моему, именно профессор Массуди представил моей специальной комиссии несколько предложений по улучшению связей между исламом и Западом. По-моему, даже, возможно, он в какой-то момент посещал Ватикан.

– Улучшение отношений между исламом и христианством не входило в реальную повестку дня профессора Массуди, ваше святейшество.

– Явно, – сказал папа. – Я полагаю, мы теперь знаем, кто открыл Дверь Смерти для смертников в октябре. Это был Мюллер, не так ли?

Габриэль кивнул и посмотрел на телевизор, где снова начали передавать сцену нападения.

– Интересно, сколько людей видело сегодня эту картину, – сказал папа.

– Миллиарды, ваше святейшество.

– Что-то говорит мне, что ваши дни в качестве тайного агента кончились. С возвращением в реальный мир, Габриэль.

– В этом мире я не чувствую себя уютно.

– Каковы ваши планы?

– Мне надо возвращаться в Израиль.

– А потом?

– Мое будущее довольно неопределенно.

– Как всегда, – сказал папа. – Франческо Тьеполо говорил мне, что вы с Кьярой воссоединились.

– Да, ваше святейшество. Она сейчас в Израиле.

– Так каковы же ваши планы?

– Обвенчаться с ней, прежде чем она снова от меня уйдет.

– Разумно. А потом?

– По одному шагу надо делать, ваше святейшество.

– Вы разрешите мне дать вам еще один совет?

– Конечно.

– В данный момент вы самый знаменитый человек в Италии. Национальный герой. Что-то говорит мне, что страна с распростертыми объятиями встретила бы ваше возвращение. И на этот раз не в качестве Марио Дельвеккио.

– Мы перейдем через этот мост, когда подойдем к нему.

– На вашем месте я бы создал этот мост для возвращения в Венецию. – Папа молча с минуту смотрел в открытую дверь. – Не знаю, что я буду делать, если Господь отнимет его у меня. Не смогу я править Римско-католической церковью без Луиджи Донати.

– Я помню тот день, когда он приехал в Иерусалим для встречи со мной, – сказал Габриэль. – Когда мы гуляли по Старому городу, я по глупости принял его за безбожника рядом с человеком большой веры. Но надо было иметь огромную веру, чтобы встать под пули.

– Луиджи Донати – человек исключительной веры. Просто иногда он сам этого не понимает. Мне теперь необходима вера. Я должен верить, что Господь сочтет нужным, чтобы Луиджи был со мной подольше… и что он сочтет нужным покончить с этим безумием.

Дальше папа задал Габриэлю вопрос, какой задавал ему по окончании нападения в октябре:

– Теперь этому конец?

На этот раз Габриэль посмотрел на телевизор и ничего не сказал.

«Нет, ваше святейшество, – подумал он. – Не совсем».

Часть четвертая

Свидетель

## Глава 39


Вашингтон

Специальный комитет сената собрался через месяц после попытки покушения на жизнь президента. В своем заявлении на открытии сессии сановные члены комитета заверили американскую общественность, что они проведут тщательное и никого не щадящее расследование, однако к концу первой недели сенаторы от обеих партий были явно раздосадованы отсутствием откровенности со стороны начальников охраны президента и разведки. Люди, обслуживающие президента, подробнейшим образом объясняли, как силы мирового исламского экстремизма сумели проникнуть в центр христианского мира и как профессор Али Массуди сумел завербовать молодого швейцарца по имени Эрих Мюллер и внедрить его в швейцарскую гвардию понтифика. Но что до того, кто задумал эти два нападения на Ватикан и, что более важно, кто оплатил их, люди, обслуживающие президента, смогли предложить лишь основанное на имеющейся информации мнение. Не смогли они и удовлетворительно объяснить членам комитета присутствие в Ватикане некоего Габриэля Аллона, ныне легендарного израильского агента и убийцы. После длительных дебатов в комиссии сенаторы решили вызвать его повесткой. Будучи гражданином иностранного государства, он не обязан был являться на вызов и, как и ожидалось, решительно отказался приехать. А через три дня внезапно изменил свое решение. Он готов дать показания, сообщил он, но только под секретом. Сенаторы согласились и попросили его приехать в Вашингтон в следующий четверг.


Он вошел один в подземный зал прослушивания. Когда председатель комитета попросил его встать и сообщить для протокола свое имя, он без колебаний это сделал.

– А кто ваш хозяин?

– Премьер-министр Государства Израиль.

– У нас немало вопросов, которые мы хотели бы вам задать, мистер Аллон, но ваш посол сказал нам, что вы не ответите ни на один вопрос, который сочтете неуместным.

– Совершенно верно, господин председатель.

– Нас также проинформировали, что вы хотите зачитать для протокола заявление, прежде чем мы перейдем к вопросам.

– Это тоже верно, господин председатель.

– Это заявление касается Саудовской Аравии и отношений Америки с этой страной.

– Да, господин председатель.

– Просто, чтобы напомнить вам, мистер Аллон. Несмотря на то что вы даете показания под грифом «секретно», мы ведем запись ваших сообщений.

– Я это понимаю, сэр.

– Отлично. Можете продолжать.

После этих слов Габриэль опустил глаза и начал читать свое заявление. Человек, сидевший в дальнем конце комнаты, заметно содрогнулся. «Геркулес явился в сенат Соединенных Штатов, – подумал он. – И принес с собой полный колчан стрел, пропитанных ядом».

* * *

– Поздравляем, Габриэль, – сказал Адриан Картер. – Вы просто не могли вести себя иначе, верно? Мы предоставили вам трибуну, и вы отлично ею воспользовались.

– Сенаторам необходимо знать подлинную природу саудовского режима и то, что он поддерживает мировой терроризм. А американскому народу необходимо знать, как расходуются все эти нефтедоллары.

– Хорошо, что вы не упоминали в связи с этим имени Зизи.

– У меня другие планы в отношении Зизи.

– Лучше не надо. К тому же вам надо сейчас не спускать глаз с мяча.

– Не спускать глаз с мяча? Что это значит?

– Это выражение в спорте, Габриэль. Вы занимаетесь каким-либо видом спорта?

– У меня нет времени.

– С каждым днем вы становитесь все больше похожи на Шамрона.

– Я воспринимаю это как комплимент, – сказал Габриэль. – Так с какого же мяча я не должен спускать глаз?

– С бин-Шафика. – Картер метнул на Габриэля взгляд. – Есть что-либо о нем?

Габриэль отрицательно покачал головой.

– А у вас?

– Возможно, мы кое до чего докопались.

– Вы хотите мне о чем-то рассказать?

– Пока еще нет.

Картер проехал по Памятному мосту и свернул на ведущую через парк дорогу имени Джорджа Вашингтона. Несколько минут они ехали молча. Габриэль смотрел в окошко и любовался видом Джорджтауна по другую сторону реки.

– Я понял, судя по маршруту вашей поездки, что по пути в Израиль вы остановитесь в Риме, – сказал Картер. – Планируете выполнить еще одно задание для Ватикана?

– Я просто хочу побыть немного с Донати. Когда я уезжал из Рима, он все еще был без сознания. – Габриэль взглянул на часы. – Куда вы везете меня, Адриан?

– У вас есть два-три часа до вылета. В Виргинии, где разводят лошадей, есть одно местечко для ленча.

– И сколько времени нам еще туда добираться?

– Около часа.

Габриэль опустил спинку кресла и закрыл глаза.


Он проснулся, когда они въехали в маленький городок под названием Плейнз. Картер сбавил скорость, проезжая по крошечному центральному торговому району, затем пересек старые железнодорожные пути и снова поехал по сельской местности. Эта дорога была знакома Габриэлю, как и гравийная дорога, на которую Картер через две мили свернул. Она шла по берегу узкого ручья. Слева высились волнистые холмы, а в дальнем конце луга стояла большая ферма с медной крышей в пятнах и двухэтажной верандой. Когда Габриэль в последний раз посещал этот дом, деревья стояли без листьев и земля была покрыта снегом. А сейчас кизиловые деревья цвели и в полях зеленела молодая травка.

Через пастбище к ним не спеша направлялась лошадь, на которой сидела женщина с золотыми волосами. Лицо ее уже не было таким опухшим и приняло нормальный вид. «Все, кроме черноты под глазами», – подумал Габриэль. В глазах Сары еще остались следы кошмара, пережитого в шале в кантоне Ури. Она умело развернула лошадь возле машины и глянула на Габриэля. На лице ее появилась улыбка, и на секунду она стала прежней красивой женщиной, какую он увидел прошлой осенью на Кью-стрит в Вашингтоне. Затем улыбка погасла, и двумя точно рассчитанными ударами она пустила лошадь галопом через луговину к дому.

– У нее бывают хорошие и плохие дни, – сказал Картер, глядя ей вслед. – Но я уверен, вы это понимаете.

– Да, Адриан, понимаю.

– Я всегда считал личные обиды контрпродуктивными в таком деле, как наше, но я никогда не прощу Зизи того, что он с ней сделал.

– И я тоже, – сказал Габриэль. – А я не забываю обид.


Они спокойно посидели на нежарком солнце за ленчем на задней веранде. Затем Картер занялся мытьем посуды, а Габриэль с Сарой пошли прогуляться по тенистому лесу. Охранник из ЦРУ попытался было пойти за ними, но Габриэль взял у него оружие и отправил назад, в дом. Сара была в брюках и сапогах для верховой езды и в куртке на овечьем меху. А Габриэль был по-прежнему в темно-сером костюме, в каком он выступал в сенате. В правой руке он держал «браунинг» охранника.

– Похоже, Адриан не слишком доволен вашим выступлением перед комитетом сената.

– Да.

– Но кто-то должен был довести до их сведения, что собой представляют наши «друзья» саудовцы. И кто же мог это сделать лучше вас? Ведь это вы спасли президенту жизнь.

– Нет, Сара, это сделали вы. Возможно, настанет день, когда страна узнает, чем обязана вам.

– Я не стремлюсь в ближайшем будущем к известности.

– А чем вы планируете заняться?

– Адриан не говорил вам? Я поступаю в управление. Я полагаю, что мир искусства может выжить, если лишится одного куратора.

– В какую же часть управления – в оперативную или в разведку?

– В разведку. Я на всю жизнь назанималась оперативной работой. А кроме того, за границей небезопасно. Зизи совершенно ясно дал мне понять, что бывает с теми, кто его предает.

– У него руки длинные. А как насчет вашей безопасности здесь, в Америке?

– Мне дают новое имя, и я буду другим человеком. Мне предоставлено выбрать имя самой. Я подумала, не разрешите ли вы мне взять имя вашей мамы?

– Ирен? – Габриэль улыбнулся. – Я буду польщен. Она была вроде вас – поразительно мужественная женщина. В следующий ваш приезд в Израиль я дам вам прочесть о ее приключениях во время войны.

Сара приостановилась потрогать цветок кизила, затем они пошли дальше.

– А как насчет вас, Габриэль? Каковы ваши планы?

– Я думаю, мы с вами двинемся в разных направлениях.

– А именно?

– Боюсь, я ничего больше не могу сейчас вам сказать.

Она надулась и игриво, но чувствительно ударила его по руке выше локтя.

– Вы же не собираетесь иметь от меня тайны?

– Теперь, когда вы работаете в разведке другой страны, наши отношения, боюсь, будут ограничены определенными… – он приумолк, подыскивая нужное английское слово, – параметрами.

– Прошу вас, Габриэль. Нас связывает нечто, далеко перекрывающее правила, которые регулируют отношения между оперативными сотрудниками разных служб.

– Я вижу, вы уже начали тренироваться.

– Понемногу, – сказала она. – Это помогает развеять скуку одинокой жизни на ферме.

– А вы хорошо себя чувствуете, Сара?

– Днем вполне, а вот ночью очень тяжело.

– Так будет долго. Правда, работа в управлении поможет. Вы уже знаете, куда они вас сажают?

– В Саудовский сектор, – сказала она. – Я настояла.

По лесу прошел гул от раската грома. Сара спросила про Джулиана Ишервуда.

– В данный момент он в аналогичной вашей ситуации.

– Где вы его держите?

– Сара!

– Да ну же, Габриэль.

– Он спрятан в старом доме недалеко от края земли – в Корнуолле.

– А галерея?

– Закрыта. Ваш отъезд из Лондона породил целую бурю кривотолков. Мальчики в баре ресторана «У Грина» очень скучают по вас.

– Я по ним тоже скучаю. Но еще больше скучаю по вашей команде.

– Все шлют вам наилучшие пожелания. – Габриэль замялся. – Они просили меня также извиниться перед вами.

– За что?

– Мы подвели вас, Сара. Было ясно, что бин-Шафик или охранники Зизи заметили нас.

– Возможно, это моя вина. – Она пожала плечами. – Но это не важно. Все мы остались живы, а ведь их в том доме было одиннадцать человек. И мы расстроили их заговор убить президента. Не так все худо, Габриэль.

Раздался новый раскат грома – на этот раз ближе. Сара посмотрела на небо.

– Мне надо задать вам несколько вопросов, Сара. Нам необходимо кое-что знать, прежде чем мы можем поставить точку на операции.

Она продолжала смотреть на небо.

– Вам надо знать, что я сказала им в том доме в Швейцарии.

– Я знаю, что вы были накачаны наркотиками. Я знаю, что вы, по всей вероятности, пытались изгнать это из своей памяти.

Она посмотрела на него и покачала головой.

– Я не пыталась забыть, – сказала она. – Собственно, я помню каждое слово.

Начали падать первые капли дождя, но Сара, казалось, даже не заметила этого. Они пошли дальше по лесу, и она рассказала ему все.


Картер отвез Габриэля в аэропорт имени Даллеса и провел через службу безопасности. Они сели в отведенном для дипломатов зале и стали ждать объявления о посадке. Картер, убивая время, смотрел вечерние «Новости», а внимание Габриэля было сфокусировано на мужчине, сидевшем на другой стороне зала. Это был принц Башир, посол Саудовской Аравии в Соединенных Штатах.

– Даже и не думайте об этом, Габриэль.

– Я не занимаюсь публичными конфронтациями, Адриан.

– Вы, возможно, нет, а Башир это любит.

И словно в подтверждение этого саудовец вдруг встал, пересек зал и остановился перед Габриэлем, но руки ему не протянул.

– Я слышал, вы сегодня утром разыграли на Капитолийском холме целый спектакль, мистер Аллон. Еврейское вранье и пропаганда, но все равно забавно.

– Предполагалось, что мои показания будут сохранены в тайне, Башир.

– В этом городе не происходит ничего такого, чего бы я не знал. И зовут меня принц Башир. – Посол перевел взгляд на Картера: – Вы устроили сегодня этот цирк, Адриан?

– Сенаторы вызвали меня повесткой, ваше королевское высочество. Управление не имеет к этому никакого отношения.

– Вы должны были бы что-то предпринять, чтобы избежать этого.

– У нас здесь не Эр-Рияд, господин посол.

Башир метнул гневный взгляд на Картера и вернулся на свое место.

– Боюсь, меня не включат в саудовский план пенсионного обеспечения.

– О чем это вы?

– Не важно, – сказал Картер.

Через десять минут объявили посадку на самолет Габриэля. Картер проводил его до выхода на поле.

– Ох, чуть не забыл. Президент звонил, когда вы разговаривали с Сарой. Он хотел поблагодарить вас. Сказал, что поймает вас в другое время.

– Передайте ему, чтобы не беспокоился.

– Он высказал также пожелание, чтобы вы предприняли дальнейшие шаги в том деле, о котором вы говорили с ним на Южной лужайке.

– Вы уверены?

– Уверен в чем?

– В том, что президент именно так сказал?

– Безусловно, – сказал Картер. – А собственно, о чем вы разговаривали вдвоем в тот вечер?

– Наш разговор был приватным, Адриан, и таким он и останется.

– Умница, – сказал Картер.

Они обменялись рукопожатиями, затем Габриэль повернулся и пошел в самолет.

## Глава 40


Тибериас, Израиль

Следующий вечер был в субботу. Габриэль спал до середины дня, затем принял душ, оделся и вместе с Кьярой поехал в долину Джезриль. Они ненадолго остановились в Тель-Мегидо, чтобы взять Эли Лавона, затем поехали дальше, к Галилейскому морю. Почти уже на закате они добрались до виллы из известняка медового цвета, прилепившейся на выступе над морем. У входной двери их встретил Шамрон. Лицо у него похудело и вытянулось, и передвигался он с помощью палки. Она была из оливкового дерева и очень красива.

– Премьер-министр преподнес мне ее сегодня утром, когда я уезжал из реабилитационного центра в Иерусалиме. Я чуть не ударил его ею. А Джила считает, что палка придает мне более достойный вид. – Он провел их в дом и посмотрел на Габриэля: – Я вижу, ты в моей куртке. Поскольку теперь ясно, что я еще очень долго буду жить, я хотел бы ее вернуть.

Габриэль снял куртку и повесил на крючок в передней. Из глубины виллы он услышал голос Джилы, звавшей их к ужину. Они вошли в столовую, когда Джила уже зажигала свечи. Там были Ионатан и его жена, а также Римона с мужем. Ронита села рядом с отцом, и когда блюда пошли по кругу, накладывала ему на тарелку еду. Они не стали говорить об операции, связанной с бин-Шафиком, или о Ватикане. Говорили вместо этого о выступлении Габриэля в американском конгрессе. Судя по мрачному выражению лица Шамрона, он этого не одобрял. Габриэлю это стало ясно после ужина, когда Ари вывел его на террасу для разговора наедине.

– Ты был прав, отказавшись явиться по повестке, Габриэль. Тебе не следовало менять своего мнения. Одна мысль, что ты сидишь перед этим комитетом конгресса – даже на закрытом заседании, – привела к тому, что моя реабилитация задержалась на полгода.

– Неистощимым источником глобального джихада являются Саудовская Аравия и ваххабизм, – сказал Габриэль. – Это необходимо было довести до сведения сената. Как и американского народа.

– Ты мог изложить свои мысли в секретной телеграмме. Тебе не пришлось бы сидеть там перед ними и отвечать на их вопросы… точно ты обычный смертный.

Они сидели в удобных креслах перед балюстрадой. Полная луна отражалась в спокойной поверхности Галилейского моря, а за ним – черным и бесформенным – маячили Голанские высоты. Шамрон больше всего любил эту террасу, потому что она выходила на восток, смотрела на его врагов. Он сунул руку под подушку сиденья и извлек серебряный портсигар и свою старую зажигалку «Зиппо».

– Вам не следует курить, Ари.

– Я и не курил, пока был в «Хадассе» и в реабилитационном центре. Это моя первая сигарета с того вечера, когда на меня напали.

– Mazel tov,[18] – с горечью произнес Габриэль.

– Если ты хоть слово скажешь Джиле, я прибью тебя палкой.

– Вы думаете, что можете обмануть Джилу? Да она все знает.

Шамрон вернул разговор к показаниям, данным Габриэлем в Вашингтоне.

– Возможно, у тебя было некое скрытое побуждение так поступить, – сказал Шамрон. – Возможно, тебе хотелось не только сказать американскому народу правду об их друзьях в Саудовской Аравии.

– И что же это за скрытое побуждение?

– После событий в Ватикане ты, бесспорно, стал самым знаменитым разведчиком в мире. А теперь… – Шамрон пожал плечами. – Наше ремесло не любит гласности. Ты почти лишил нас возможности когда-либо использовать тебя в качестве тайного агента.

– Я не собираюсь возглавлять отдел, Ари. К тому же это место уже предложено Узи.

– Узи – хороший офицер, но он не ты.

– Благодаря Узи Сара Бэнкрофт осталась жива. Он как раз такой, какой нужен для руководства спецоперациями.

– Не следовало тебе брать американку.

– Хотел бы я, чтоб у нас было две таких, как она.

Шамрона, казалось, перестала интересовать его сигарета.

Он положил ее обратно в портсигар и спросил Габриэля, каковы его планы.

– У меня есть кое-какие незаконченные дела – для начала Ван Гог. Я обещал Ханне Вайнберг вернуть картину. И это обещание я намерен выполнить, невзирая на мою приобретенную известность.

– И ты знаешь, где находится картина?

Габриэль кивнул.

– В процессе реставрации я вставил сигнальный маячок в полотно. Картина находится в особняке Зизи на острове Ситэ.

– После всего, что у тебя было с французами, ты планируешь выкрасть картину в Париже? – Шамрон покачал головой. – Тебе легче было бы попасть в дом твоего приятеля американского президента, чем в один из особняков Зизи.

Габриэль отмел все возражения Старика, по-шамроновски поведя рукой.

– А потом?

Габриэль молчал.

– Ронит решила вернуться домой, – сказал Шамрон, – а в отношении тебя у меня такое чувство, что ты собираешься снова нас покинуть.

– Я еще не принял никаких решений.

– Надеюсь, ты принял решение относительно Кьяры.

– Мы поженимся как можно скорее.

– А когда ты собираешься сообщить об этом Лее?

Габриэль сказал.

– Возьми с собой Джилу, – посоветовал Шамрон. – Они много времени проводили вместе, когда ты находился на оперативной работе. В такое время Лее нужна мать. А Джила – мать, о какой можно только мечтать.

* * *

Габриэль и Кьяра провели ночь на вилле, в комнате, выходящей на озеро. Утром они все собрались за завтраком на солнечной террасе, затем каждый пошел своим путем: Ионатан отправился на север в свою команду; Римона, вернувшаяся к своим обязанностям в Амане, поехала на юг. Джила поехала с Габриэлем и Кьярой. Они высадили Лавона у раскопок в Тель-Мегидо и направились дальше – в Иерусалим.

Утро подходило к концу, когда они прибыли в психиатрическую больницу на горе Херцль. Доктор Бар-Цви, похожий на раввина с длинной бородой, ждал их в холле. Они прошли в его кабинет и целый час проговорили о том, как лучше сообщить Лее новость. Ее понимание реальности было в лучшем случае весьма смутным. На протяжении лет в ее памяти без конца возникали картины Вены – словно проигрывалась видеопленка. А теперь прошлое и настоящее чередовались в ее сознании. Габриэль считал себя обязанным сказать ей правду, но хотел сделать это как можно безболезненнее.

– Она, похоже, узнает Джилу, – сказал доктор. – Пожалуй, нам стоит поговорить с ней прежде вас. – Он взглянул на часы. – Она сейчас в саду. Это ее излюбленное место. Почему бы нам не поговорить с ней там?


Она сидела в своем кресле-каталке в тени пиннии. В руках, изрезанных шрамами и скрюченных, она держала оливковую ветвь. Ее некогда длинные черные волосы были коротко острижены и стали седыми. Джила и доктор стали с ней разговаривать, но глаза ее продолжали оставаться отсутствующими. Через десять минут они оставили ее. Габриэль прошел по садовой дорожке и опустился на колени перед креслом-каталкой. Первой заговорила Лея:

– Ты любишь эту девушку?

– Да, Лея, я очень люблю ее.

– Ты будешь ей хорошим мужем?

По его лицу покатились слезы.

– Да, Лея, буду.

Она отвела взгляд.

– Посмотри на снег, Габриэль. Красиво, верно?

– Да, Лея, красиво.

– Господи, как я ненавижу этот город, но снег делает его таким красивым. Снег избавляет Вену от всех ее грехов. На Вену падает снег, а на Тель-Авив сыплются ракеты. – Она снова посмотрела на Габриэля: – Ты все-таки будешь навещать меня?

– Да, Лея, буду.

Она снова отвела от него взгляд.

– Смотри, как следует пристегни Дани. Улицы такие скользкие.

– Он в порядке, Лея. Осторожнее поезжай домой.

– Я буду осторожна, Габриэль. Поцелуй меня.

Габриэль прижался губами к шраму на ее обезображенной щеке и закрыл глаза.

Лея прошептала:

– В последний раз поцелуй.


Стены спальни Габриэля были увешаны картинами. Там были три картины, написанные его дедом – единственные его работы, которые Габриэлю удалось найти, – и свыше дюжины картин его матери. Висел также портрет без подписи, написанный в манере Эгона Шиле. На нем был изображен молодой мужчина с преждевременной сединой и изможденным лицом, на котором лежала печать смерти. Габриэль всегда говорил Кьяре, что это автопортрет. А сейчас, когда она лежала с ним рядом, он сказал ей правду.

– Когда она написала его? – спросила Кьяра.

– Сразу после моего возвращения с операции против «Черного сентября».

– Она была поразительным художником.

– Да, – сказал Габриэль, глядя на картину. – Она была гораздо лучше меня.

Кьяра с минуту молчала. Потом спросила:

– Как долго мы пробудем здесь?

– Пока не найдем его.

– А сколько на это потребуется времени?

– Может быть, месяц. Может быть, год. Ты же знаешь, Кьяра, как такое происходит.

– Мне думается, нам потребуется немного обставиться.

– Зачем?

– Затем, что мы не можем жить в кабинете, имея лишь кровать.

– Нет, можем, – сказал он. – Ну что нам еще нужно?

## Глава 41


Париж

Август

Система безопасности обнаружила взлом в 02.58. Это показал датчик 154, установленный на одной из четырнадцати французских дверей, ведущих из заднего сада в особняк. Система охраны не была подключена к какой-либо коммерческой охранной компании или к парижской полиции, а лишь к центральному пульту в особняке, где круглые сутки постоянно дежурил расчет охранников, которые все ранее состояли в саудовской национальной гвардии.

Первый охранник появился у раскрытых французских дверей через пятнадцать секунд после безмолвного сигнала тревоги и упал без сознания от удара одного из шести замаскированных злоумышленников. Еще двое появились десятью секундами позже и были застрелены тем же злоумышленником. Появившийся там четвертый охранник, двадцативосьмилетний парень из Джедды, отнюдь не желавший умирать ради добра, нажитого миллиардером, тотчас сдался, подняв руки.

Мужчина с пистолетом уложил саудовца на землю и, сев к нему на грудь, принялся рассматривать экран маленького ручного аппарата. Он был в вязаном шлеме, тем не менее саудовец мог видеть глаза нападавшего, а они были ярко-зеленые. Ни звука не произнеся, зеленоглазый мужчина указал на главную лестницу. Два члена его команды ринулись вверх. Через тридцать секунд они вернулись, что-то неся. Зеленоглазый злоумышленник спокойно посмотрел на саудовца.

– Скажи Зизи: в следующий раз я приду за ним, – произнес он на безупречном арабском.

Затем он ударил пистолетом саудовца в висок, и тот потерял сознание.


Три вечера спустя на рю де Розье в Марэ открылся Центр имени Исаака Вайнберга по изучению антисемитизма во Франции. Создание этого центра – как и большинство мероприятий, связанных с евреями во Франции, – прошло не без конфликтов. Крайне правая национальная партия Жан-Мари Ле Пена подняла вопросы об источниках финансирования центра, а видный исламский клирик призвал бойкотировать центр и организовал шумную демонстрацию в вечер его открытия. Через полчаса после начала приема поступила угроза взрыва. Все присутствующие, включая Ханну Вайнберг, создателя центра и его директора, были удалены из здания отрядом французской антитеррористической полиции, и продолжение приема было отменено.

Позже в тот вечер она пригласила нескольких друзей на тихий ужин к Джо Гольденбергу на той же улице. Вскоре после десяти она пешком вернулась в свою квартиру на рю Павэ в сопровождении охранника, выделенного ей израильским посольством. Поднявшись на свой этаж, она отперла дверь в конце центрального коридора и включила свет. С минуту она стояла, глядя на картину, висевшую на стене над ее детским комодиком, затем выключила свет и легла в постель.

## Глава 42


Стамбул

Август

Кончилось все сделкой, в которой и Габриэль, и Картер увидели руку Всевышнего. Деньги за информацию – такова традиция, существующая на Ближнем Востоке. Двадцать миллионов долларов за жизнь. Источник был Картеров – некий низкоразрядный саудовский принц с циррозом печени и влечением к румынским проституткам. Деньги были Габриэлевы, хотя когда-то они принадлежали Зизи аль-Бакари. Принц не мог сообщить имени – лишь время и место. Время – второй понедельник августа. Место – отель «Сейлан интерконтиненталь» в Стамбуле.

Он прибыл туда в десять часов под именем аль-Рашида. Более высокий, чем по их воспоминаниям. Волосы у него были скорее длинные и совсем седые, как и густые усы. Несмотря на душную августовскую жару, он был в рубашке с длинными рукавами и держал правую руку в кармане. Он отказался от услуг рассыльного, хотевшего поднести его единственный чемодан, и направился в свой номер, который был на двадцать пятом этаже. Его балкон выходил на Босфор – одним из его многочисленных требований был номер с красивым видом. Габриэль знал о его требованиях, как знал и о том, какой ему дали номер. За деньги и это было куплено. В 10.09 мужчина вышел на балкон полюбоваться на пролив. Он не сознавал, что внизу, на улице, стоят двое мужчин и смотрят на него.

– Это он, Эли?

– Это он.

– Ты уверен?

– Уверен.

Габриэль дал Лавону мобильный телефон, но он отрицательно покачал головой.

– Это твоя обязанность, Габриэль. Я никогда мокрыми делами не занимался.

Габриэль набрал номер. Через секунду на балконе сверкнуло пламя, и охваченное огнем тело Ахмеда бин-Шафика полетело вниз, в темноту. Габриэль дождался, когда оно упало на улицу, затем включил мотор «мерседеса» и поехал в Канны.


Ресторан «Ла Пицца» – один из самых популярных в Каннах, поэтому весть о том, что он забронирован для приватной вечеринки, испортила во всех отношениях идеальный августовский день. На набережной Круазетт было немало пересудов о том, кто повинен в таком преступлении. Дошлые посетители города, однако, знали, что ответ находится в водах возле Старого порта. «Александра», огромная личная яхта Абдулы Азиза аль-Бакари, пришла утром в Канны, и все знали, что Зизи всегда отмечает свое прибытие, снимая самый популярный в городе ресторан.

Ужин был намечен на 21.00. В 20.55 две большие моторные лодки отчалили от «Александры» и в свете закатного солнца направились в порт. Моторки причалили через улицу от «Ла Пиццы» в 20.58, и компания под чрезвычайно усиленной охраной высадилась и направилась в ресторан. Большинству туристов, скопившихся, чтобы посмотреть на прибывших счастливчиков, не было знакомо имя Зизи аль-Бакари, как и никто из его окружения. Чего нельзя было сказать о трех мужчинах, наблюдавших это прибытие с зеленой лужайки в конце набережной Сен-Пьера.

Все прибывшие пробыли в «Ла Пицце» два часа. Впоследствии пресса уделит немало внимания тому, что за ужином не пили вино и не курили, – это было воспринято как доказательство великой религиозности. В 23.06 вся компания вышла из ресторана и направилась через улицу к дожидавшимся моторкам. Зизи, по обыкновению, шел в конце, между двух мужчин. Один из них был крупный араб, круглолицый, с маленькими глазками и бородкой. Другой – француз в черном костюме, блондин с собранными в конский хвост волосами.

Один из мужчин, наблюдавших с лужайки прибытие компании, сидел в этот момент в кафе рядом с «Ла Пиццей». Он был широкоплечий, со светлыми волосами; когда Зизи дошел до того места, которое было выбрано для его смерти, мужчина нажал на кнопку своего мобильного телефона, и через считанные секунды два мотоцикла с ревом помчались по набережной Сен-Пьера. Приближаясь к цели, мотоциклисты выхватили оружие и открыли огонь. Первым же выстрелом они попали в Зизи и смертельно ранили его. Шедшие с ним рядом охранники выхватили оружие и тоже были мгновенно убиты. Тогда мотоциклисты резко свернули влево и умчались вверх по холму в Старый город.

Светловолосый мужчина постоял и пошел прочь. Это была его первая крупная операция в качестве начальника спецопераций, и все прошло очень хорошо. Однако в тот момент он понял, что у убийств в Каннах будет продолжение, так как, уходя, видел, как Надя аль-Бакари опустилась на колени возле отца и закричала о мщении.

От автора

«Посланник» – это художественная проза. Имена, действующие лица, места и события в этом романе являются плодом воображения автора или же были использованы им фиктивно. Сходство с любыми реальными людьми, живыми или мертвыми, предприятиями, компаниями, событиями совершенно случайно. Картины Винсента Ван Гога «Маргарита Гаше у своего туалетного стола», к сожалению, не существует, хотя описания последних дней жизни Винсента в Овере и его отношений с доктором Полем Гаше и его дочерью точны. Те, кто хорошо знаком с тихими закоулками района Сент-Джеймс, знают, что в Мэйсонс-Ярд, по адресу галереи Ишервуда, находится галерея несравненного Патрика Маттисена, которому я бесконечно благодарен. Охрана Ватикана, описанная в этом романе, в значительной степени придумана. Посетители острова Сен-Бартельми будут тщетно искать рестораны «Ле Пуавр» и «Ле Тету».

К сожалению, главная тема «Посланника» подсказана действительностью: Саудовская Аравия поддерживает всемирный исламский терроризм. Канал между саудовскими религиозными организациями и исламскими террористами хорошо документирован. Один весьма ответственный американский чиновник сказал мне, что после 11 сентября американские официальные лица ездили в Эр-Рияд и представили королевской семье доказательства того, что двадцать процентов денег, полученных исламскими благотворительными организациями Саудовской Аравии, оказались в руках террористов. Под давлением со стороны США саудовское правительство установило более строгий контроль над денежными поступлениями в благотворительные организации. Критики, однако, считают, что эти меры являются в значительной степени очковтирательством.

Пример того, что Саудовская Аравия следует новому обязательству перегородить поток денег террористическим организациям, обозначился в апреле 2002 года. Через восемь месяцев после девятого сентября, когда Саудовскую Аравию осаждали вопросами о ее роли в этом нападении, государственное телевидение Саудовской Аравии передало многочасовую программу, собравшую более ста миллионов долларов для поддержки «палестинских мучеников», иначе говоря: смертников ХАМАСа, «Палестинского исламского джихада» и Бригады мучеников Аль-Акса. В телепередаче были цитаты из выступлений шейха Саада аль-Бураика, поддерживаемого правительством известного саудовского клирика, по словам которого Соединенные Штаты «являются источником всего порочного на земле». Исламский клирик далее сказал: «Братья-мусульмане в Палестине, не питайте к евреям ни желания пощадить, ни сострадания – ни к их крови, ни к их деньгам, ни к их телу. Их женщины – законно ваши. Господь создал их вашими. Почему же вы не порабощаете их женщин? Почему вы не ведете джихад? Почему вы не грабите их?»

Дэниел Силва

Англичанка

Как обычно, посвящается моей супруге Джейми и детям — Лили и Николасу.


Живущий бесчестно и умирает бесчестно.

Корсиканская поговорка

Часть первая

Заложница

1

Пьяна, Корсика

Девушку похитили в конце августа, на острове Корсика, примерно между закатом и полуднем следующего дня. Точное время никто из ее друзей назвать бы не смог. На закате видели, как она уезжает с виллы на красном мопеде, в полупрозрачной юбке, прикрывающей загорелые бедра. А на следующий день обнаружили, что у себя она не ночевала: на пустой кровати лежал недочитанный дешевый роман в мягкой обложке, от которого исходили аромат кокосового масла и слабый ромовый душок. В жандармерию обратились только через сутки — очень уж к тому располагало корсиканское лето, да и характер самой Мадлен.

Они — компания из четырех милых барышень и двух целеустремленных юношей, верных слуг британского правительства, а точнее Партии, что стояла в те дни у руля, — прибыли на Корсику двумя неделями ранее. Арендовали машину — хэтчбэк «рено» (достаточно просторную, чтобы в ней без особого комфорта уместились пятеро) и мопед — его Мадлен ангажировала для себя лично и гоняла с безрассудством, доходящим до самоубийственного. Заняли охряную виллу на западной границе деревни, у обрыва с видом на море. Жилище досталось уютное и опрятное (такой тип домов риелторы еще называют «очаровательным»), с бассейном и обнесенным стенами садиком, где росли розмариновые кусты и перечные деревья. Не прошло и нескольких часов с прибытия, как молодые люди отдали себя во власть блаженства, к которому тяготеют британские туристы (неважно, куда их заносит), — устроившись полуголыми загорать.

И хотя Мадлен была самой младшей в группе, бремя негласного лидера она приняла на себя безропотно. Именно Мадлен занималась арендой виллы, она же устраивала затяжные обеды и поздние ужины, а днем — поездки в глубь острова. Она неизменно ехала на мопеде впереди машины, по предательски запутанным дорогам. Ни разу девушка не утруждала себя тем, чтобы свериться с картой: энциклопедические познания местной географии, истории, культуры и кухни она приобрела во время напряженных занятий, за недели подготовки к поездке. Казалось, она ничего не оставила на волю случая. Как, впрочем, и всегда.

Двумя годами ранее она закончила Эдинбургский университет, получив степени в области экономики и социальной политики, и пришла в штаб Партии. Несмотря на свое второстепенное образование — большинство ее коллег представляли собой продукты элитных школ и Оксбриджа, — Мадлен быстро продвигалась по карьерной лестнице, пока наконец не стала руководителем отдела по связям с населением. Ее работа, как любила говорить сама Мадлен, заключалась в том, чтобы привлекать на выборы англичан, которым дела нет до Партии, ее позиции и кандидатов. Никто, однако, не сомневался, что это назначение — лишь промежуточная остановка на пути к бо́льшим свершениям. Мадлен ждало яркое будущее — «ослепительно яркое», как говорила Полин, следившая за ростом младшей товарки с превеликой завистью. Ходили слухи, будто Мадлен пригрел под крылом некто очень значительный в Партии, некто близкий к самому премьер-министру. (Если не сам премьер.) Ее, фотогеничную и очень умную, буквально фонтанирующую энергией, бережно готовили на обеспеченное место в парламенте и руководящую должность в каком-нибудь министерстве. По крайней мере, такие ходили слухи.

Тем более странно было видеть двадцатисемилетнюю Мадлен Хэрт одинокой, без пары. На вопросы: отчего она до сих пор без кавалера, Мадлен отвечала, дескать, слишком занята для романтических отношений. Фионе — ветреной красотке брюнетке из секретариата кабмина — такое объяснение казалось сомнительным. Более того, она полагала, что Мадлен что-то скрывает, — собственно, скрытность была одной из полезных черт самой Фионы, потому она и интересовалась политикой Партии. Дабы подкрепить свою догадку, она указывала на то, что Мадлен — обычно такая словоохотливая, о чем бы ни шла речь, — внезапно замыкалась, стоило заговорить о ее личной жизни. Да, бывало, она обмолвится о чем-то малозначительном, например, о скучном детстве в муниципальном доме в Эссексе, об отце, лица́ которого почти не помнит, о пьянице брате, ни дня в жизни не работавшем, — зато все остальное она хранила в тайне, можно сказать, за рвом и крепостными стенами.

— Может статься, наша Мадлен, — поговаривала Фиона, — потрошитель или элитная проститутка, а мы ничего и не знаем.

Однако Элисон, мелкий чиновник из МВД, успевшая обжечься, нашла иное объяснение:

— Бедная овечка влюблена, — заявила она однажды, наблюдая, как Мадлен, подобно греческой богине, выходит на берег в бухточке у подножья утеса. — Правда, влюблена безответно.

— Как так? — сонно спросила Фиона из-под широченного солнечного козырька.

— Положим, объект ее воздыханий не может ответить взаимностью.

— Женатик?

— Вот именно.

— Сволочь.

— А у тебя интрижки не случались?

— С женатыми?

— Да.

— Было дело, дважды. И, кстати, подумываю завести еще одну.

— Гореть тебе в аду, Фи.

— Туда мне и дорога.

Именно тогда, на исходе седьмого дня отпуска, руководствуясь смутными доказательствами, три девушки и двое юношей, деливших кров с Мадлен Хэрт, вознамерились подыскать ей кавалера. Да не просто кавалера, предупредила Полин, а любовника подходящего возраста, достойных наружности и происхождения, стабильного дохода и ума, без скелетов в шкафу и запасных аэродромов. Фиона, умудренная опытом в делах сердечных, сразу же заявила: миссия невыполнима.

— Такого мужчины попросту не существует, — сказала она усталым тоном женщины, которая немало времени провела в поисках именно такой партии. — А если и существует, то он либо женат, либо настолько самовлюбленный, что не найдет времени для бедняжки Мадлен.

Впрочем, забыв неуверенность, она с головой окунулась в поиски — лишь бы приправить отпуск щепоткой интриги. К счастью, недостатка в потенциальных кандидатах не было: казалось, половина населения Юго-Восточной Англии выбралась с промозглого острова на корсиканское солнце. В окрестностях залива Порто обосновалась настоящая колония финансистов из Сити. У хребта Кастаньичча, в деревушке на холмах, будто цыгане — группа художников. На побережье Кампоморо — актерская труппа, а виллу на вершине Бонифацио заняли представители оппозиционной политической группы, планирующей возвращение к власти. Представившись работником секретариата кабинета министров, Фиона быстро назначила несколько импровизированных неофициальных встреч, и всякий раз — будь то ужин, прогулка по горам или коктейль на пляже — она вылавливала из толпы гостей самых представительных мужчин и подталкивала их к Мадлен. Ни одному, впрочем, не удалось взять крепость штурмом — даже юному актеру, солисту завершившегося недавно очень успешного в Вест-Энде мюзикла.

— Видно, дела совсем плохи, — заключила Фиона, когда они возвращались вечером на виллу. Мадлен, как обычно, ехала впереди на мопеде.

— Как думаешь, кто он? — спросила Элисон.

— Понятия не имею, — завистливо протянула Фиона. — Должно быть, кто-то особенный.

Оставалось чуть больше недели до запланированного возвращения в Лондон, когда Мадлен вдруг стала проводить много времени одна: вставала по утрам раньше остальных и уезжала, возвращаясь потом поздно вечером. На вопросы о том, где она пропадает, отвечала невнятно и расплывчато, а на ужин являлась хмурая и поглощенная мыслями. Элисон испугалась самого худшего: любовник Мадлен — кем бы он ни был — дал понять, что более не нуждается в ее услугах. Однако на следующий день, вернувшись после забега по магазинам, Фиона и Полин радостно объявили, что Элисон ошибается: похоже, любовник Мадлен прибыл на Корсику, и в доказательство тому Фиона раздобыла фотографии.

***

Засекли его в десять минут третьего, в Кальви — в кафе «Ле Пальмье», на набережной Адольфа Ландри. Мадлен сидела за столиком у кромки бухты; взгляд ее был обращен к морю, словно она не видела мужчину напротив. Глаза ее скрывали большие темные очки, а безупречное лицо — широкополая соломенная шляпа с изящным черным бантом. Полин хотела подойти к столику, однако Фиона, словно ощутив напряжение между Мадлен и неизвестным, предложила срочно ретироваться. Она же украдкой сфотографировала пару на камеру мобильника. Мадлен ничего не заметила, зато ее спутник — стоило Фионе нажать кнопку — резко обернулся. Будто некий звериный инстинкт подсказал незнакомцу, что его снимают на цифровую камеру.

Укрывшись в ресторанчике неподалеку, девушки внимательно изучили мужчину на снимке: пепельный блондин; его взъерошенные ветром, по-мальчишески густые волосы падали на лоб, обрамляя угловатое лицо, на котором заметно выделялся злой узкий рот. Одежда напоминала морскую форму: белые брюки, «оксфордская» рубашка в синюю полосочку, крупные водолазные часы, парусиновые лоферы, не оставляющие следов на палубе корабля. Обувь, решили девушки, подобрана с умом — для человека, который сам не оставляет следов.

Предположили, что он — британец, или немец, или же скандинав, а то и вовсе (высказалась Полин) наследник польской знати. Увидев запотевшую бутылку дорогого шампанского в серебряном ведерке со льдом, девушки поняли: деньги для него не проблема. Состояние он скорее всего заработал, не унаследовал — и далеко не всегда честным путем. Он был игрок, со счетами в швейцарских банках, посетил множество опасных мест и всюду вел себя скрытно — не оставляя следов, как и его лоферы.

Впрочем, куда сильнее заинтриговал образ Мадлен: это была уже не та девушка, с которой они познакомились в Лондоне и с которой делили кров на Корсике последние две недели. Ее поведение совершеннейшим образом изменилось, она сейчас, будто актриса, играла новую роль. Стала незнакомой женщиной. И вот, склонившись над телефоном, Фиона и Полин — как парочка школьниц — придумывали диалог, оживляя персонажей. По их версии, интрижка началась вполне себе невинно — со случайного знакомства в магазине на Бонд-стрит. Вслед за продолжительным флиртом началась тщательно продуманная связь. Правда, финал истории им пока не давался, ведь жизни еще только предстояло ее дописать. Подруги согласились в одном: закончиться история должна трагично.

— Все похожие истории заканчиваются одинаково, — сказала умудренная опытом Фиона. — Девушка встречает парня. Влюбляется. Обжигается и стремится ему отомстить.

Позже Фиона умудрилась сделать еще два снимка Мадлен: на первом они с визави шли вдоль набережной, в лучах яркого солнца, почти впритирку, но даже не взявшись за руки; на втором — расставались, без поцелуя. Мужчина сел в моторную лодку «зодиак» и умчался в сторону бухты; Мадлен — оседлала мопед и поехала обратно на виллу. Вернулась уже без украшенной изящным черным бантом шляпы. Вечером, за ужином, она, перечисляя события дня, ни словом не обмолвилась о встрече с неизвестным богачом. Фиона нашла притворство весьма впечатляющим.

— Какая все-таки наша Мадлен умелая лгунья, — заметила она Полин. — Похоже, слухи не преувеличены: ее и правда ждет блестящее будущее. Кто знает… может, однажды она займет пост премьера?

***

Той же ночью четыре барышни и двое целеустремленных юношей запланировали поужинать в близлежащем городке Порто. Мадлен, используя школьные познания во французском, заказала столик — самый лучший, на веранде, с видом на скалистый берег залива. В ресторан отправиться думали обычным караваном, однако незадолго до семи Мадлен объявила, что ей срочно надо наведаться в Кальви — выпить со старым знакомым из Эдинбурга.

— Встретимся в ресторане, — крикнула она через плечо, выбегая из дома на подъездную дорожку. — Да, и прошу вас, хотя бы сегодня, разнообразия ради, постарайтесь не опоздать.

Это был последний раз, когда ее видели. Никто, впрочем, не удивился, когда Мадлен не явилась на ужин. Никто не удивился, когда утром не застали ее в постели. Уж больно к тому располагало корсиканское лето, да и характер самой Мадлен.

2

Корсика — Лондон

Национальная жандармерия Франции официально объявила Мадлен Хэрт пропавшей в два пополудни, в последнюю пятницу августа. Спустя три дня поисков не нашлось ни единого следа, разве что красный мопед — он лежал с разбитой фарой в овраге, недалеко от Монте-Чинто. К концу недели жандармы уже и не надеялись найти Мадлен живой. Официально искали пропавшую английскую туристку, на деле же полиция переключилась на поиск убийцы.

Имелся лишь один подозреваемый — тот, с кем Мадлен обедала в день исчезновения, в «Ле Пальмье», однако он — как и сама Мадлен — бесследно пропал. Был ли это тайный любовник Мадлен, или же они познакомились здесь, на Корсике? Был ли это англичанин? Француз? или — как в отчаянии предположил один из сыщиков — инопланетянин, которого расщепили на атомы и по лучу засосали обратно на материнский корабль? Официантка из «Ле Пальмье» тоже не больно-то помогла: сказала, что с девушкой в шляпе он разговаривал по-английски, однако заказ сделал на превосходном французском. Счет оплатил наличными — положив новенькие, хрустящие купюры на стол, будто в казино, — и на чай дал немало, что сегодня для европейца, в кризис, большая редкость. Больше всего в глаза бросались его руки: почти безволосые, ни веснушки, ни шрама, чистые ногти. О ногтях он заботился бережно (это ей в мужчинах очень нравилось).

Когда его фото показывали в кабаках и ресторациях по всему острову, люди в ответ лишь равнодушно пожимали плечами. Его либо не видели, либо же не запомнили, ведь он ничем не отличался от обыкновенного фигляра, что каждое лето приезжает на Корсику: ровный загар, дорогие очки и увесистая золотая цацка швейцарского производства на запястье. Очередной Никто с кредитной картой, в компании красавицы. Таких сразу же забывают.

Но только не жандармы. Они прогнали портрет незнакомца по всем имеющимся базам данных, потом еще по нескольким и, не получив ничего, кроме смутного намека на совпадение, задумались: не пора ли поместить фото в прессе? Кое-кто — особенно среди высших чинов — воспротивился, мол, бедолагу, самое большее, обвинить можно в супружеской неверности, что во Франции едва ли считается преступлением. Зато когда в следующие семьдесят два часа в деле не наметилось ни капли прогресса, они все же решили: без помощи народа не обойтись. В прессу отправилось два аккуратно обрезанных снимка: на одном незнакомец сидел за столиком, на втором шел вдоль набережной. Уже к вечеру телефоны плавились от звонков. Детективы быстро отмели ложные следы, сосредоточившись на тех, что хотя бы производили впечатление надежных. Впрочем, ни один ни к чему не привел. Спустя неделю после исчезновения Мадлен Хэрт единственный подозреваемый по-прежнему оставался человеком без имени и происхождения.

Однако недостатка в версиях жандармы не испытывали. Одна группа детективов предполагала, будто мужчина из кафе — маньяк, заманивший Мадлен в ловушку. Другая — будто он просто пришелся не к месту и не ко времени. Согласно третьей версии, он был женат и потому не мог ничем помочь следствию. Мадлен же записали в жертвы неудачного ограбления: девушка, на мопеде, одна на дороге — цель соблазнительная. А тело — тело в конце концов обнаружат: либо море выкинет его на берег, либо турист наткнется на него во время пешей прогулки по холмам, либо какой-нибудь фермер откопает, возделывая поле. Местным подобное не в новинку, Корсика постоянно возвращает мертвых живым.

Британцы воспользовались случаем раскритиковать французов. Газеты — даже те издания, что сочувствовали оппозиции, — преподносили исчезновение Мадлен как национальную трагедию. В прессе детально описали ее карьерный взлет, и многие светила Партии горевали: такая судьба, карьера, и так безвременно прервалась! Безутешная мать и брат-тунеядец успели дать интервью по телевидению и после исчезли из виду. То же случилось с друзьями Мадлен: по возвращении в Лондон их встретили в аэропорту Хитроу — пресса и бдительные пресс-атташе Партии. Больше они никому интервью не давали, даже тем, кто сулил щедрое вознаграждение. Не появилось в печати или по телевидению и намека на скандал: ни слова о попойках, оргиях, дебошах — лишь обычные россказни об опасностях, подстерегающих за границей молодых женщин. В штабе Партии сотрудники пресс-службы втихую поздравляли друг друга с успехом, тогда как правительственные корреспонденты отметили резкий взлет популярности премьера; в кулуарах его окрестили «эффектом Мадлен».

Постепенно статьи о судьбе Мадлен ушли с передовиц на внутренние полосы, а к концу сентября и вовсе исчезли из газет. С приходом осени закончились и парламентские каникулы, настала пора трудов праведных. Британии предстояли нелегкие времена: экономический спад, еврозона в коматозном состоянии, длиннющий список общественных язв, разъедающих ткань жизни в Соединенном Королевстве, наладить которую означало обеспечить себе переизбрание. Премьер неоднократно намекал, что намерен провести досрочные выборы в конце года. Он прекрасно понимал, как опасно не оправдывать ожиданий электората; Джонатан Ланкастер возглавил британское правительство лишь потому, что его предшественник точно так же заигрывал с народом несколько месяцев, а после так и не провел выборы. Ланкастер — тогда еще лидер оппозиции — назвал его «правительственным Гамлетом», нанеся смертельную рану.

Собственно, потому-то Саймон Хьюитт, директор по связям с общественностью премьера, в последнее время и страдал от бессонницы. Страдал он ею всегда одинаково: выжатый как лимон, проваливался в забытье (уронив на грудь рабочие бумаги), лишь затем, чтобы спустя часа два или три пробудиться. Мозг его тут же принимался лихорадочно соображать. Часа четыре на работе, и он уже ни на чем не мог сосредоточиться, разве что на негативных моментах — как и множество сотрудников его отдела. В мире Саймона Хьюитта попросту не было места триумфам, в нем существовали исключительно катастрофы различной степени тяжести, вроде землетрясений: от еле заметных колебаний до серьезных толчков, способных обрушить здания и перевернуть жизни людей. От Хьюитта требовалось предсказывать беды и, по возможности, смягчать ущерб. За последнее время он убедился: работа попросту невозможная, и в самые темные периоды жизни он находил в этой мысли слабое утешение.

Некогда он был человеком, с которым все по праву считались — ведущий политический обозреватель «Таймс», Хьюитт мог разнести в пух и прах любую правительственную политику, а заодно оборвать карьеру ее автора, какого-нибудь незадачливого министра. Хватало одной острой статьи в фирменном стиле Хьюитта. Его влияние достигло таких высот, что без консультации с ним ни одно правительство не решалось вводить новых инициатив. Не заручившись его поддержкой, ни один политик — если мечтал стать главой партии — не осмеливался сделать и первого шага. Одним из таких политиков стал Джонатан Ланкастер, бывший юрист из Сити, парламентарий из пригорода Лондона. Поначалу он произвел не особенно хорошее впечатление на Хьюитта: слишком лощеный, чересчур смазливый и уж больно состоятельный — таких всерьез не воспринимают. Однако со временем Хьюитт разглядел в Ланкастере одаренного человека с яркими идеями, как возродить умирающую партию и заодно всю страну. И что страшнее всего, Ланкастер Хьюитту нравился. По мере того, как развивались их отношения, они все меньше судачили о политических махинациях Уайтхолла и все чаще обсуждали планы исцеления общества. В ночь, когда Ланкастер победил на выборах с небывалым отрывом, — Хьюитт был одним из первых, кому он позвонил.

— Саймон, — сказал он своим завораживающим голосом, — приезжай. Я без тебя не управлюсь.

Позже Хьюитт с восторгом писал о перспективах Ланкастера, прекрасно зная, что буквально через несколько дней присоединится к нему в офисе на Даунинг-стрит.

И вот Хьюитт открыл глаза, подозрительно взглянул на прикроватный столик: на циферблате будильника издевательски светились цифры 3:42. Рядом лежало три сотовых — заряженных и готовых к очередному дню боев с прессой. Вот бы и Хьюитту столь же легко зарядить свои батарейки… Увы, никакой сон и тропическое солнце не возместят причиненного уже немолодому телу ущерба. Хьюитт взглянул на Эмму: жена, как обычно, спала без задних ног. Прежде он еще подумал бы: может, разбудить ее да пораспутничать? Однако брачное ложе давно превратилось в погасший очаг. Некоторое время Эмма была очарована высоким положением мужа, хотя позже ей стала претить чуть ли не рабская преданность Хьюитта Ланкастеру. В премьере она видела едва ли не соперника себе; постепенно ревность и ненависть разгорелись особенно горячо.

— Из вас двоих, Саймон, ты настоящий мужчина, — сказала Эмма накануне вечером, холодно целуя мужа в обвисшую щеку. — И все же считаешь нужным играть роль его служанки. Может, однажды ты скажешь, зачем тебе это?

Хьюитт знал: сна сегодня больше не видать, и потому стал прислушиваться к звукам, возвещающим о наступлении нового дня. Вот на ступени с тихим стуком упала свежая пресса; зажурчала кофемашина с таймером; замурлыкал двигатель служебного автомобиля под окном. Тихо — чтобы не разбудить Эмму — Хьюитт встал, накинул халат и спустился в кухню.

Кофемашина отчаянно шипела, и Хьюитт налил себе черного кофе, без сахара и сливок (уж больно он раздался в талии). С чашечкой дымящегося напитка прошел в прихожую. В лицо ударил порыв влажного ветра, когда он открыл дверь, — на коврике с надписью «Добро пожаловать», рядом с мертвой геранью в глиняном горшке, лежала стопка газет в полиэтиленовой упаковке. Нагнувшись подобрать ее, Хьюитт заметил еще кое-что — запечатанный желтый конверт восемь на десять. Прислали точно не из офиса: никто не посмел бы оставить на крыльце даже самый маловажный документ. Значит, бумаги внутри — посторонние; неудивительно: бывшие коллеги из прессы знают адрес Хьюитта в Хэмпстеде, нет-нет да пришлют что-нибудь. Мелкие подарки — за своевременно слитую инфу; гневные тирады — за упорное молчание; сплетни — настолько грязные, что не отправишь по электронке. У Хьюитта имелся пунктик — быть в курсе последних слухов Уайтхолла; бывший политический обозреватель, он знал: важнее то, что говорят о человеке за глаза, нежели то, что о нем пишут на первых полосах газет.

Ткнув в конверт носком ноги и убедившись, что внутри — ни проводов, ни батареек, Хьюитт положил его поверх стопки газет и вернулся в кухню. Включил телевизор и, убавив громкость до уровня шепота, распаковал прессу. Быстренько проглядел передовицы: писали в основном про обещания Ланкастера снизить налоговые ставки для промышленников, дабы сделать производство более конкурентоспособным. Хорошо, что Хьюитту удалось смягчить негативный окрас статей в «Гардиан» и «Индепендент» (эти, как всегда, паниковали). Материал в прочих изданиях не тревожил: ни землетрясений, ни даже слабых толчков.

Закончив с акулами прессы, Хьюитт перешел к таблоидам — эти позволяли сориентироваться в общественном мнении куда лучше любого опроса. Потом налил себе еще кофе и вскрыл конверт. Внутри лежало три предмета: DVD-диск, лист бумаги А4 и фотография.

— Черт, — выдохнул Хьюитт. — Черт, черт, черт.

***

То, что выяснилось дальше, впоследствии станет предметом множества слухов и домыслов, а для Саймона Хьюитта — бывшего политического обозревателя, человека далеко не глупого и просвещенного — основанием для встречного обвинения. Вместо того чтобы отправиться с содержимым желтого конверта в полицию — как следовало поступить человеку просвещенному и неглупому, — он все отнес к себе в офис на Даунинг-стрит, в двух подъездах от официальной резиденции премьера. Проведя обычную планерку в начале дня, на которой ни словом не обмолвился о содержимом конверта, он все показал Джереми Фэллону, шефу секретариата и политическому советнику Ланкастера. Фэллон стал самым влиятельным начальником секретариата за всю историю страны, в его обязанности входили стратегическое планирование и координация работы различных правительственных департаментов, что давало право совать нос в любые дела. Пресса окрестила Фэллона «мозгом Ланкастера»; первому это льстило, последнего раздражало.

Отреагировал Фэллон примерно так же, как и сам Хьюитт. Разве что междометие выбрал иное. Он думал сразу же отнести конверт и его содержимое Ланкастеру, однако была среда, и пришлось ждать, пока премьер выдержит регулярный бой насмерть под названием «Вопросы премьер-министру». После же, посовещавшись, все трое — Ланкастер, Хьюитт и Джереми Фэллон — сошлись во мнении, что в надлежащие органы власти обращаться не стоит. Требуется помощь человека скрытного и опытного в таких делах. Того, кто, помимо всего прочего, сумеет защитить интересы премьера. Ланкастер предложил всего лишь одну кандидатуру — человека, связанного с ним кровными узами и неоплаченным долгом. Личная преданность, заметил премьер, в смутные времена ценится высоко, однако практичнее иметь рычаг давления.

В офис на Даунинг-стрит тайно вызвали Грэма Сеймура, давно занимающего пост заместителя директора МИ-5, Британской службы контрразведки. Много позже Сеймур опишет эту встречу, проходившую в кабинете, под строгим взглядом портрета баронессы Тэтчер, как самую непростую за всю карьеру. Он без промедлений согласился помочь премьер-министру, как поступил бы в подобных обстоятельствах человек вроде Грэма Сеймура. Правда, с одной оговоркой: если его участие в деле раскроется, он уничтожит виновных.

То есть формально дело поручалось лишь одному человеку. Сеймур — как и Ланкастер до него — мог предложить единственного кандидата. Имени премьеру он не назвал. Только воспользовался одним из тайных счетов МИ-5, чтобы заказать билет на утренний рейс «Бритиш Эйрвейз» до Тель-Авива. Когда самолет выехал на взлетно-посадочную полосу, Сеймур принялся размышлять, как лучше подойти с этим делом к нужному человеку. Личная преданность в смутные времена ценится высоко, однако практичнее иметь рычаг давления.

3

Иерусалим

В самом сердце Иерусалима, недалеко от улицы Бен-Йехуда, проходила узкая тенистая улица Наркис. Жилой дом номер 16 в высоту имел всего три этажа и частично скрывался за прочной известняковой стеной и исполинским эвкалиптом в палисаде. Самая верхняя квартира отличалась от нижних только тем, что некогда служила явкой тайным агентам Государства Израиль: просторная гостиная, опрятная, снабженная самыми современными удобствами кухня, скромная столовая и две спальни. Меньшую из спален — детскую — старательно переделали в студию профессионального художника, хотя Габриель по-прежнему предпочитал работать в гостиной. Прохладный ветерок, влетавший сквозь распахнутые застекленные двери, уносил с собой вонь растворителя.

В нужных и тщательно выверенных пропорциях — как учил в Венеции художник-реставратор маэстро Умберто Конти — он смешал ацетон, спирт и дистиллированную воду. Это сильное средство запросто снимало слои грязи, старый лак, не причиняя, однако, вреда оригинальной работе художника. Габриель смочил в растворителе ватный тампон и промокнул им выпяченные груди Сусанны. Отвернувшись в сторону, девушка не видела, как из-за садовой ограды двое похотливых деревенских старейшин следят за ее купанием. Как бы ни хотел Габриель, не терпевший издевательств над женщинами, вмешаться и спасти несчастную от грядущей беды: ложных обвинений, суда и смертного приговора, — ему оставалось счищать слои грязи; у него на глазах пожелтевшая кожа Сусанны становилась ослепительно белой.

Когда тампон стал совсем грязный, Габриель спрятал его в герметичный флакон — чтобы не вонял. Смяв еще кусок ваты, он глазами пробежался по полотну. И хотя авторство приписывали всего лишь последователю Тициана, нынешний владелец картины — известный лондонский галерист Джулиан Ишервуд — был убежден, что картина принадлежит кисти самого Якопо Бассано. К тому же мнению пришел и Габриель: в технике мазков прослеживалась рука мастера. Особенно в том, как он прописал фигуру Сусанны. Стиль Бассано Габриель успел хорошо изучить, пока был подмастерьем и когда реставрировал очень ценное полотно для одного коллекционера в Цюрихе. А перед тем как уехать оттуда, убил человека по имени Али Абдель Хамиди, недалеко от реки, в сыром переулке. Хамиди, крупный палестинский террорист, чьи руки были по локоть в крови израильтян, прикидывался драматургом. Вот и смерть Габриель устроил ему достойную литературных притязаний.

Габриель промокнул тампон в растворителе и хотел уже продолжить работу, однако тут с улицы долетел знакомый рев мощного автомобильного мотора. Габриель вышел на террасу и слегка приоткрыл парадную дверь. Спустя мгновение рядом с ним на деревянном стуле уже сидел Ари Шамрон: брюки цвета хаки, «оксфордская» рубашка и порванная на плече кожаная куртка. В уродливых очках отражался свет галогенных ламп из мастерской Габриеля. На испещренном глубокими морщинами лице застыло брезгливое выражение.

— Уже с улицы чуется вонь твоей химии, — пожаловался Шамрон. — Боюсь представить, что она сотворила с тобой за все эти годы.

— Работа на тебя губит сильнее, — ответил Габриель. — Удивительно, как я еще кисть в руке держу.

Габриель вернулся к работе, нежно очищая Сусанну. Шамрон хмуро взглянул на часы в корпусе из нержавеющей стали — так, будто те сбились.

— Что-то не так? — спросил Габриель.

— Да вот жду, пока предложишь мне чашечку кофе.

— Ты прекрасно знаешь, где у меня что лежит. Считай, поселился здесь.

Шамрон пробормотал на польском что-то о неблагодарных детях, поднялся на ноги и, тяжело опираясь на трость, отправился в кухню. Воды из-под крана в чайник он еще налил, зато перед многочисленными кнопками и реле на плите растерялся. Ари Шамрона дважды назначали на пост директора израильской разведки, а до того он успел поработать оперативником и заслужить множество наград. Зато теперь, в преклонном возрасте, он едва мог обслужить себя сам. Кофеварки, тостеры, блендеры — новомодные бытовые приборы оставались для него тайной. Джила, его больная супруга, частенько подшучивала: мол, оставь великого Ари Шамрона наедине с бытовыми приборами, и он, даже заваленный продуктами, помрет с голоду.

Наконец Габриель зажег конфорку и вернулся к полотну. Шамрон, покуривая, встал в дверях гостиной, и вскоре запах турецкого табака перебил острую вонь растворителя.

— Потерпеть не мог? — спросил Габриель.

— Нет, не мог.

— Что ты делаешь в Иерусалиме?

— Премьер-министр хотел поболтать со мной.

— Правда?

Шамрон сердито взглянул на Габриеля сквозь сизое облако табачного дыма.

— Тебя удивляет, что премьер-министр хочет поговорить со мной? Почему?

— Потому что…

— …я стар и не пригоден для дела? — перебил его Шамрон.

— Ты неблагоразумный, нетерпеливый и порой нерациональный, но для дела пригоден будешь всегда.

Шамрон согласно кивнул. С возрастом он научился видеть в себе недостатки, пусть и тратил на это время, за которое мог бы их исправить.

— И как он? — спросил Габриель.

— По-старому.

— О чем говорили?

— Беседа вышла откровенной и разносторонней.

— То есть вы рассорились?

— Я в жизни кричал только на одного премьера.

— На которого? — с искренним любопытством поинтересовался Габриель.

— На Голду,[1] — сказал Шамрон. — На следующий день после теракта в Мюнхене. Я говорил, что пора менять тактику, надо терроризировать террористов. Дал ей список целей — людей, которых надлежало уничтожить. Голда и слышать меня не хотела.

— И ты наорал на нее?

— Не лучший момент в моей жизни.

— А она что?

— Конечно же, орала в ответ. Правда, потом прониклась моим ходом мысли, и я представил ей второй список — имена юношей, которых мы собирались послать на выполнение миссии. Все они согласились без колебаний. — Помолчав, Шамрон добавил: — Все, кроме одного.

Габриель молча убрал грязный кусочек ваты в герметичную банку. И если от запаха растворителя можно было избавиться, то воспоминаний о первой встрече с человеком по прозвищу Memuneh — «Ответственный за все» — было не спрятать, не запереть. Все произошло в нескольких сотнях ярдов отсюда, в кампусе Академии искусств и дизайна Безалель. Габриель вышел из аудитории, где читали лекцию о творчестве Виктора Франкеля, знаменитого немецкого экспрессиониста (а заодно и его деда по материнской линии). Шамрон ждал его на краю пропеченного солнцем внутреннего двора: человек-гвоздь, в страшных очках; его зубы напоминали капкан. И как всегда, он хорошо подготовился. Шамрон знал, что Габриель вырос в унылой деревушке в Изреэльской долине и терпеть не мог копаться в земле. Знал, что мать Габриеля — талантливая художница — выжила в концлагере Биркенау, но проиграла в борьбе с раком, сожравшим ее изнутри. Что первый язык Габриеля — немецкий, и что на нем он разговаривает во сне. Все это Шамрон почерпнул из досье, папку с которым держал в желтых от никотина пальцах.

— Операцию назовем «Гнев Божий», — сказал он тогда. — Дело не в правосудии, мы просто мстим. За жизни одиннадцати человек, невинно убиенных в Мюнхене.

Габриель посоветовал Шамрону найти кого-нибудь другого.

— Не нужен мне другой, — ответил тот. — Мне нужен ты.

Следующие три года Габриель и остальные участники операции «Гнев Божий» выслеживали свои цели и методично уничтожали их по всей Европе и Ближнему Востоку. Габриель, вооруженный «береттой» двадцать второго калибра — тихим, идеально подходящим для стрельбы с близкого расстояния пистолетом, лично убил шестерых членов «Черного сентября». Если удавалось, он стрелял в них ровно одиннадцать раз, по одной пуле за каждого погибшего в Мюнхене израильтянина. Домой он вернулся, буквально постарев лет на двадцать: виски его поседели. Не в силах больше творить собственные картины, он отправился в Венецию обучаться искусству реставрации. Отдохнув же, вновь поступил на службу к Шамрону и за последующие годы выполнил несколько самых громких дел в истории израильской разведки. Наконец, после многих лет скитаний, он вернулся в Иерусалим. Никто так не обрадовался его возвращению, как Шамрон, который любил Габриеля как родного сына и в квартире на улице Наркис вел себя как дома. Когда-то, может, Габриель и прогнулся бы под давлением постоянного присутствия Шамрона, но не теперь. Ари Шамрон вечен, зато сосуд его души — нет.

Ничто так не губило его здоровье, как бесконечное курение. К табаку молодой Шамрон пристрастился еще в Восточной Польше, а на войне за независимость Израиля привычка усугубилась. И вот, рассказывая о встрече с премьер-министром, Ари Шамрон чиркнул колесиком старенькой «зиппо» и прикурил очередную вонючую сигарету.

— Премьер-министр, как всегда, на грани, даже чуть ближе к срыву, чем обычно. Не без причины. Великое арабское восстание ввергло в хаос весь регион. Иранцы как никогда близки к исполнению мечты о реализации ядерной программы. Еще немного — и они получат иммунитет, нашим войскам уже не удастся вмешаться без помощи американцев. — Шамрон захлопнул крышку зажигалки и взглянул на Габриеля, который все это время работал над картиной. — Ты меня слушаешь?

— Ловлю каждое твое слово.

— Докажи.

Габриель повторил его речь слово в слово, и Шамрон улыбнулся. Безупречную память Габриеля он всегда считал одним из главных достоинств своего протеже. Шамрон повертел в пальцах зажигалку: два оборота вправо, два — влево.

— Беда в том, что президент Америки не намерен вводить каких-либо строгих ограничений. Он лишь говорит, что не позволит иранцам создать ядерное оружие. Это заявление бессмысленно, если у иранцев будет возможность создать оружие в кратчайшие сроки.

— Прямо как японцы.

— Японцами не правит безумное шиитское духовенство. Если президент США проявит беспечность, то за свою карьеру добьется двух больших свершений: ядерный арсенал Ирана и восстановление исламского халифата.

— Добро пожаловать в постамериканский мир, Ари.

— Вот потому-то я и считаю, что глупо вверять нашу безопасность заботам Америки. Впрочем, это не единственная головная боль премьер-министра, — добавил Шамрон. — У генералов нет эффективного плана атаки, чтобы одним ударом уничтожить все ядерные объекты Ирана. А с бульвара Царя Саула, где заправляет твой друг Узи Навот, уверяют премьер-министра, дескать, одностороннее нападение на персов станет катастрофой библейского масштаба.

На бульваре Царя Саула находился штаб израильской разведки: подставная организация с таким длинным и незапоминающимся названием, что никто бы не догадался о ее истинном назначении. Даже агенты в отставке вроде Габриеля и Шамрона называли ее просто «Контора», и никак иначе.

— Узи ежедневно имеет дело с потоками сырых разведданных, — напомнил Габриель.

— Да и ты тоже. Видишь, конечно, не все, — поспешил добавить Шамрон, — но достаточно, чтобы сказать, как ошибается Узи в расчетах.

— Да уж, математика — далеко не конек Узи. Зато, работая в поле, он ни разу не ошибался.

— Ему просто не выпадало шанса рискнуть и ошибиться. — Шамрон молча посмотрел, как ветер колышет ветви эвкалипта в палисаде. — Я всегда говорил: карьера без споров с коллегами — не карьера. Я свое отспорил, да и ты тоже.

— Мои шрамы — тому подтверждение.

— Как и награды, — напомнил Шамрон. — Премьер-министр боится, что Контора чересчур осторожничает, когда дело касается Ирана. Да, мы внедрили в их компьютеры вирусы, уничтожили нескольких ученых-ядерщиков… Ничего из ряда вон, а премьер ждет от Узи очередного «Шедевра».

«Шедевром» назвали совместную операцию израильских, американских и британских спецслужб, в результате которой было уничтожено четыре иранских объекта по обогащению урана. Ее провернули в смену Узи Навота, однако в кулуарах «Шедевр» считался одним из подвигов Габриеля.

— «Шедевры» как горшки не лепятся, Ари.

— И то верно, — согласился Шамрон. — Правда, я всегда считал, что нужных обстоятельств нельзя дожидаться. Их надо самому создавать. Премьер-министр придерживается того же мнения.

— Он что, разуверился в Узи?

— Пока еще не совсем.

— А что ты ему ответил?

— Выбор был невелик: я сам рекомендовал Узи на пост директора.

— То есть благословил его?

— Условно.

— Это как?

— Напомнил премьер-министру, что человек, которого я бы точно рекомендовал, не заинтересован в назначении. — Шамрон медленно покачал головой. — Ты единственный агент за всю историю нашей разведки, отвергший предложение возглавить Контору.

— Всегда бывает первый раз, Ари.

— То есть ты еще можешь передумать?

— Ты за этим приехал?

— Нет, решил, что ты обрадуешься моей компании, — сострил Шамрон. — А еще мы с премьером подумали: не согласишься ли ты протянуть руку помощи одному из наших ближайших соратников?

— Которому?

— К нам нагрянул Грэм Сеймур. Хочет перемолвиться с тобой словечком.

Габриель обернулся к Шамрону и, немного помолчав, спросил:

— О чем?

— Мне он сказал только, что дело срочное. — Шамрон подошел к мольберту и сощурился на древний холст. — Совсем как новая.

— Для того и работаю.

— Не мог бы ты и со мной то же проделать?

— Прости, Ари. — Габриель погладил Шамрона по изборожденной морщинами щеке. — Ты давно не подлежишь ремонту.

4

Гостиница «ЦАРЬ ДАВИД», Иерусалим

Днем 22 июля 1946 года подпольная организация «Иргун» взорвала заложенную в гостинице «Царь Давид» бомбу. Гостиница тогда служила штабом британских сил в Палестине. Теракт стал местью за арест нескольких сотен борцов за независимость Израиля; погиб девяносто один человек, в том числе двадцать восемь британских подданных, проигнорировавших призыв к эвакуации. Осуждаемый во всем мире, взрыв тем не менее оказался одним из самых эффективных актов политического насилия: не прошло и двух лет, как британцы покинули Палестину, позволив осуществиться некогда несбыточной мечте сионистов — о современном Государстве Израиль.

Среди тех, кому посчастливилось выжить, был молодой офицер британской разведки Артур Сеймур, ветеран одной секретной военной программы, недавно переведенный в Палестину следить за израильским подпольем. В момент взрыва ему полагалось быть у себя в кабинете, в гостинице, но он опаздывал на несколько минут, возвращаясь со встречи с информатором в Старом городе. Минуя Ворота Яффы, Сеймур услышал грохот взрыва и с ужасом увидел, как обвалилась часть здания. Этот образ преследовал Сеймура всю жизнь, повлиял на будущую карьеру. Питающий жгучую ненависть к израильтянам и бегло говорящий на арабском, он завязал опасно близкие связи со многими врагами Израиля. Часто бывал при дворе египетского президента Гамаля Абдель Насера, а некогда еще и восхищался молодым палестинским революционером Ясиром Арафатом.

Несмотря на проарабское настроение Артура Сеймура, в Конторе его считали одним из самых способных агентов МИ-6 на Ближнем Востоке и немало удивились, когда его единственный сын Грэм предпочел блестящей карьере в Секретной разведывательной службе работу в МИ-5, Службе безопасности. В начале карьеры Сеймур-младший служил контрразведчиком, выявляя агентов КГБ в Лондоне. Позже — после падения Берлинской стены и подъема исламских фанатиков — его назначили шефом контртеррористического отдела. Теперь, став замдиректора МИ-5, он был вынужден полагаться на богатый опыт работы в обеих отраслях: российских шпионов в Лондоне развелось больше, чем в самый разгар холодной войны, а благодаря ошибкам, что совершало одно правительство за другим, Соединенное Королевство стало приютом для нескольких тысяч исламистов и боевиков из стран арабского мира и Азии. Сеймур называл Лондон Кандагаром-на-Темзе и всерьез беспокоился, что родина скатывается к краю цивилизационной бездны.

И хотя Сеймур-младший разделял страсть отца к чистому шпионажу, он не унаследовал ни капли отвращения к Государству Израиль. Напротив, под его руководством МИ-5 установило тесные связи с Конторой и конкретно с Габриелем Аллоном. Вдвоем они считали себя членами тайного братства, что берется за грязные дела, от которых отказываются другие, и пеклись о последствиях. Они сражались друг за друга, лили кровь, а порой и убивали. Габриель и Грэм сблизились, как только могут сблизиться шпионы двух враждующих стран — то есть не доверяли друг другу лишь самую малость.

— Хоть кто-нибудь в этой гостинице не знает тебя? — спросил Сеймур, пожимая Габриелю руку как совершенно незнакомому человеку.

— Девушка на ресепшене подумала, что я приехал на бар-мицву[2] к Гринбергам.

Сеймур сдержанно улыбнулся. Оловянный цвет волос и крепкая челюсть придавали ему вид хрестоматийного британского колониста, человека, что решает важные вопросы и никогда не предлагает чаю.

— Здесь поговорим или выйдем? — спросил Габриель.

— Выйдем.

Они присели за столиком на террасе: Габриель — лицом к гостинице, Сеймур — к стенам Старого города. Стрелки часов едва перевалили за одиннадцать, обозначив передышку между завтраком и обедом. Габриель выпил чашечку кофе, тогда как Сеймур решил основательно подкрепиться. Его жена готовила много и отвратительно, поэтому Сеймур трапезе на борту самолета только порадовался, а уж поздним завтраком в гостинице — пусть и приготовленным на кухне «Царя Давида» — решил насладиться от души. Как и видом Старого города.

— Ты, наверное, не поверишь, — начал он, принимаясь за омлет, — но я первый раз на твоей земле.

— Отчего же, верю, — ответил Габриель. — Все есть в твоем досье.

— Занимательное чтиво?

— Так себе, если учесть, сколько твои на меня нарыли.

— Разве могло быть иначе? Я лишь скромный работник Службы безопасности Ее Величества. Зато ты — легенда. В конце концов, — перешел на шепот Сеймур, — не так много шпионов могут похвастаться тем, что спасли мир от апокалипсиса.

Габриель глянул через плечо и пристально посмотрел на золотой «Купол скалы», третью по значимости мусульманскую святыню, — та сияла в ослепительных лучах иерусалимского солнца. С полгода назад он обнаружил заложенную на глубине ста шестидесяти семи футов под Храмовой горой бомбу. Сдетонируй она, и обрушилось бы все плато. Попутно Габриель наткнулся на двадцать два столпа Первого Иерусалимского Храма, доказав таким образом, что описанное в «Книгах царей Израилевых» и «Летописях царя Давида» место — древнее иудейское святилище — существовало на самом деле. Самого Габриеля в прессе в связи с важным открытием ни разу не упомянули, зато в кругу западных разведслужб он прославился. Не забыли и того, как друг Габриеля — известный археолог-библеолог и оперативник Конторы Эли Лавон — чуть не погиб, спасая столпы от разрушения.

— Тебе чертовски повезло, что бомба не взорвалась, — заметил Сеймур. — В противном случае через пару часов у ваших границ собралось бы несколько миллионов мусульман. И уж тогда…

— …погасли бы огни отчаянного проекта под названием Государство Израиль, — закончил за него Габриель. — Чего, собственно, и добивался Иран вкупе со своими шавками — «Хезболлой».

— Я не в силах даже вообразить, каково было тебе обнаружить столпы.

— Если честно, Грэм, я не успел насладиться видом. Спасал Эли.

— Как он, кстати?

— Два месяца провалялся в госпитале, теперь как новенький. Вернулся в строй.

— Он по-прежнему в Конторе?

Габриель покачал головой.

— Роется в тоннеле под Западной стеной. Хочешь, могу устроить частную экскурсию. Да что там, тайный проход под Храмовую гору покажу!

— Вряд ли мое правительство одобрит. — Сеймур умолк, дожидаясь, пока официант подольет им свежего кофе. Затем произнес: — Выходит, слухи не врут?

— Какие такие слухи?

— О возвращении блудного сына. Занятно, — печально улыбнулся он, — ведь я всегда думал, что ты до конца жизни будешь бродить по скалам Корнуолла.

— Да, там красиво, но Англия — твой дом, Грэм, не мой.

— Порой и мне там не живется. Мы с Хелен купили виллу в Португалии. Вскоре я, как и ты, отправлюсь в изгнание.

— Как именно скоро?

— Пока еще ничего не решено, однако все хорошее когда-нибудь да заканчивается.

— Карьеру ты сделал просто великолепную, Грэм.

— Правда? В моем деле трудно наслаждаться победами. Нас ведь оценивают по тому, чего не случилось: по секретам, которых не выкрали, по домам, которые не взорвали… Мне на хлеб зарабатывать скучно.

— Что же ты забыл в Португалии?

— Хелен будет травить меня экзотической кухней, а я стану писать бездарные пейзажики акварелью.

— Не знал, что ты увлекаешься живописью.

— Были причины скрывать свои хобби. — Сеймур хмуро посмотрел на Старый город, словно такой вид ему ни за что не отобразить на бумаге. — Если бы отец узнал, что я встречаюсь с тобой, он бы в гробу перевернулся.

— Так зачем ты приехал?

— Надеялся, что ты поможешь отыскать кое-что для одного моего друга.

— Имя у твоего друга есть?

Вместо ответа Сеймур открыл атташе-кейс и достал из него фотографию восемь на десять, снимок привлекательной молодой женщины: она смотрела прямо в камеру, сжимая в руке выпуск «Интернэшнл геральд трибьюн» трехдневной давности. Фото он протянул Габриелю.

— Мадлен Хэрт? — спросил тот.

Кивнув, Сеймур вручил ему лист формата А4, на котором шрифтом «сансериф» было напечатано одно-единственное предложение:

У вас семь дней — после девчонка умрет.

— Черт, — прошептал Габриель.

— Похоже, мы влипли.

***

Волей случая Грэма Сеймура поселили в том же крыле гостиницы, которое рухнуло во время взрыва в 1946 году. Даже номер дали на одном этаже с кабинетом, где работал Артур Сеймур в дни упадка Британского мандата, — только чуть дальше по коридору. На ручке так и висела табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ», повешенная Грэмом, а еще пакет со свежей прессой: «Иерусалим Пост» и «Хааретц». Сеймур провел Габриеля в номер и, убедившись, что в его отсутствие никто не входил, включил ноутбук и вставил в DVD-привод диск. Нажал кнопку воспроизведения, и через несколько секунд на экране появилась Мадлен Хэрт, пропавшая британская подданная и сотрудник правящей партии.

— Первый раз я переспала с премьер-министром Джонатаном Ланкастером в октябре 2012 года, на партийной конференции в Манчестере…

5

Гостиница «ЦАРЬ ДАВИД», Иерусалим

Запись продолжалась семь минут и двенадцать секунд, и все это время взгляд Мадлен Хэрт оставался прикован к точке чуть слева от камеры — словно она отвечала на вопросы ведущего передачи. Напуганная и изможденная, она неохотно рассказывала, как первый раз встретилась с премьер-министром во время его визита в штаб Партии. Ланкастер лестно отозвался о работе Мадлен и два раза приглашал ее на Даунинг-стрит, где она лично отчитывалась о делах Партии. Именно под конец второй встречи премьер и признался Мадлен, что она интересна ему не только как молодой специалист. Первый раз они перепихнулись в номере манчестерского отеля; потом, стоило Диане Ланкастер покинуть Лондон, и старый друг премьер-министра тайно привозил Мадлен к нему домой, на Даунинг-стрит.

— И вот, — мрачно подытожил Сеймур, глядя на погасший экран ноутбука, — неизвестный шантажист решил покарать премьер-министра Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии за грехи. Грубо и примитивно.

— Напротив, Грэм. Кто бы ни стоял за шантажом, он знает о внебрачных связях премьера. Любовница исчезла с Корсики бесследно. Похититель весьма и весьма умел.

Сеймур молча извлек диск из привода.

— Кто еще в курсе? — спросил Габриель.

Сеймур рассказал, как вчера утром на пороге дома Саймона Хьюитта оставили конверт, как Хьюитт отправился с ним к Джереми Фэллону, а вместе они встретились с Ланкастером в кабинете последнего. Габриель, еще недавно живший в Англии, прекрасно знал, о ком речь: Хьюитт, Фэллон и Ланкастер — святая троица британской политики. Хьюитт — мастер манипуляций общественным мнением, Фэллон — хитроумный стратег и тактик, и наконец, Ланкастер — политический талант в чистом виде.

— Почему Ланкастер обратился к тебе? — спросил Габриель.

— Наши отцы вместе служили в разведке.

— Уверен, не только поэтому.

— Ты прав, — признал Сеймур. — Вторую причину зовут Сиддик Хусейн.

— Боюсь, мне это имя ни о чем не говорит.

— Неудивительно. Несколько лет назад моими стараниями Сиддик исчез, будто в черной дыре. Больше о нем никто ничего не слышал.

— Так кем он был?

— Сиддик Хусейн, родом из Пакистана, жил в районе Тауэр-Хамлетс. Попал в поле нашего зрения в 2007 году, после взрывов в метро, когда мы наконец пришли в себя и начали разгонять толпы исламских радикалов. Ты помнишь те дни, — горько произнес Сеймур. — Тогда левые и пресса требовали от нас разобраться с террористами на нашей собственной земле.

— Продолжай, Грэм.

— Сиддик снюхался с известными экстремистами, часто появлялся в Ист-Эндской мечети. Его мобильный номер всплывал буквально везде. Я передал копию его досье в Скотланд-Ярд, но в контртеррористическом отделе мне сказали: материалов для возбуждения дела мало. А потом Сиддик совершил нечто, что дало мне повод действовать самостоятельно.

— И что же?

— Заказал билет на рейс до Пакистана.

— Большая ошибка.

— Смертельная, если быть совсем точным, — мрачно поправил Габриеля Сеймур.

— Что случилось?

— Мы проследили за Сиддиком до Хитроу и убедились, что он сел на свой рейс до Карачи. Затем я втихую позвонил своему другу в Лэнгли. Думаю, ты его помнишь.

— Эдриану Картеру?

Сеймур кивнул. Эдриан Картер был директором Национальной секретной службы ЦРУ и курировал всемирную антитеррористическую деятельность своей конторы, вел некогда секретные программы по задержанию и допросу особо опасных преступников.

— Группа Картера три дня пасла Сиддика в Карачи, — продолжил Сеймур. — Потом накинула ему на голову мешок и первым же контрабандным рейсом вывезла из страны.

— Куда?

— В Кабул.

— На базу «Солт-Пит»?

Сеймур медленно кивнул.

— Долго он продержался? — спросил Габриель.

— Смотря кого спрашивать. Если верить отчету ЦРУ, Сиддика нашли мертвым в камере спустя десять дней после прибытия в Кабул. Его семья в исковом заявлении утверждает, будто он погиб, не выдержав пыток.

— Как с этим связан премьер-министр?

— Когда родственники Сиддика потребовали от МИ-5 предоставить все материалы по делу, Ланкастер отказал им — якобы это вопрос национальной безопасности. Так он спас мою карьеру.

— И вот ты стремишься вернуть долг, спасая его шкуру? — Сеймур не ответил, и Габриель заметил: — Добром это не кончится, Грэм. Тебя затаскают по инстанциям.

— Я сразу дал понять: если дойдет до этого, я утяну за собой всех, даже Ланкастера.

— Я всегда знал: ты далеко не наивный мальчик, Грэм.

— Какой угодно, только не наивный.

— Тогда поезжай назад, в Лондон, и скажи премьер-министру: пусть берет жену в охапку и выступит перед телекамерами, с официальным обращением к похитителям и просьбой освободить несчастную девушку.

— Поздновато. И потом, я, наверное, покажусь тебе старомодным, однако мне не по нутру, когда лидера моей страны шантажируют.

— А лидер твоей страны в курсе, что ты в Иерусалиме?

— Он даже знает, что я отправился к тебе.

— Почему я?

— Если на поиски отправятся агенты МИ-5 или МИ-6, информация об этом просочится наружу, точно так же, как просочилась информация о Сиддике Хусейне. К тому же ты чертовски хорош, когда надо кого-то или что-то найти, — тихо добавил Сеймур. — Древние столпы, украденные картины Рембрандта, секретные объекты по обогащению урана.

— Прости, Грэм, но…

— А еще ты в долгу перед Ланкастером, — оборвал Габриеля Сеймур.

— Я?

— Кто, по-твоему, позволил тебе скрываться в Корнуолле под чужим именем, когда тебе отказали все остальные страны? Кто позволил нанять британского журналиста, когда тебе потребовалось внедриться в иранскую цепочку поставки урана?

— Не думал, что вы все записываете на мой счет, Грэм.

— Не записываем. Иначе ты вогнал бы себя в такие долги…

Повисла неловкая пауза, словно обоих шпионов смутил тон последних фраз, которыми они обменялись. Сеймур уставился в потолок, Габриель — в записку: «У вас семь дней — после девчонка умрет».

— Как-то расплывчато, не находишь?

— Зато эффективно, — ответил Сеймур. — Внимание Ланкастера привлечь удалось.

— Никаких требований?

Сеймур покачал головой.

— Очевидно, цену назовут в самый последний момент, доведя Ланкастера до такого отчаяния, что он, желая спасти карьеру, согласится без раздумий.

— И во сколько сегодня оценивается ваш премьер?

— Последний раз, когда я проверял его счета, — проказливо ответил Сеймур, — сумма на них приближалась к ста миллионам.

— Фунтов?

Сеймур кивнул.

— Джонатан Ланкастер сделал миллионы, работая в Сити, миллионы получил в наследство и женился на миллионах в лице Дианы Болдуин. Он просто идеальная цель для шантажа: человек, у которого денег больше, чем нужно, и которому есть что терять. Диана и дети живут в плотном кольце охраны на Даунинг-стрит, к ним не подобраться, зато любовница премьера… — помолчав немного, Сеймур закончил: — …любовница премьера — совсем другое дело.

— Полагаю, жену Ланкастер в известность не ставил?

Сеймур сделал неопределенный жест рукой, давая понять: в брачные дела премьера он не суется.

— Ты когда-нибудь расследовал похищения, Грэм?

— После Северной Ирландии — нет. Да и то, тогда я имел дело с ИРА.

— Политическое похищение отличается от обычного. Если мотивы политические, то мы имеем дело с человеком рациональным, который желает, чтобы освободили его пленных товарищей или изменили политический курс государства. Террорист похищает важного политика или автобус, полный детей, и держит их плену, пока требования не выполнят. А вот обычный преступник жаждет наживы. Если ему заплатить, он потребует еще, и еще, и еще — до тех пор, пока не выдоит жертву досуха.

— Значит, нам остается одно.

— Что?

— Найти девушку.

Габриель отошел к окну и посмотрел на Храмовую гору. Он словно вновь перенесся в недра плато, на глубину ста шестидесяти семи футов — когда держал истекающего посреди святыни кровью Эли Лавона. Несколько долгих ночей провел Габриель у койки товарища, поклялся никогда больше не ступать на поле незримой битвы. Однако приехал старый друг и просит об услуге. Габриель не мог придумать, как отправить того домой с пустыми руками. Единственный сын переживших холокост евреев, он не привык разочаровывать людей. Просто так сказать «нет» Габриель не мог.

— Даже если получится разыскать девушку, — сказал он наконец, — у похитителей останется видео с признанием.

— Стоит британской розе возвратиться на родную землю, и эту запись будут рассматривать совершенно иначе.

— Только если роза Англии не решит во всем сознаться.

— Не посмеет, она верна Партии.

— Ты понятия не имеешь, через что она прошла, — возразил Габриель. — Вдруг ей промыли мозги?

— Может быть, — признал Сеймур. — Но мы опережаем события. Эта беседа окажется бессмысленной, если ты и твоя служба не возьметесь отыскать для меня Мадлен Хэрт.

— Не в моей власти предоставлять израильскую разведку в твое распоряжение, Грэм. Она в ведомстве Узи.

— Узи уже давно согласился, — невыразительно произнес Сеймур. — Как и Шамрон.

Габриель недоверчиво взглянул на него.

— Если бы Ари Шамрон не знал, ради чего я приехал, он бы меня к тебе и на милю не подпустил. Разве не так? — спросил Сеймур. — Он же трясется над тобой.

— Забавно же он надо мной трясется. Правда, когда дело касается меня, есть в Израиле еще один человек, воля которого перевешивает мнение Шамрона.

— Твоя супруга?

Габриель кивнул.

— У нас всего семь дней. Потом девушку убьют.

— Шесть дней, — поправил Сеймура Габриель. — Девушка может быть где угодно, в любой точке мира, а у нас — ни зацепки.

— Вот тут ты слегка ошибаешься.

Сеймур достал из портфеля две предоставленные Интерполом фотографии: мужчина, с которым Мадлен обедала в день своего исчезновения. Тот, чьи туфли не оставляли следов. О котором все позабыли.

— Кто это? — спросил Габриель.

— Хороший вопрос. Найдешь этого человека — найдешь, я думаю, и Мадлен Хэрт.

6

Музей Израиля, Иерусалим

Забрав у Грэма Сеймура одну-единственную вещь — фотографию похищенной Мадлен Хэрт, Габриель отправился в западную часть Иерусалима, в Музей Израиля. Там, пользуясь недавно полученной привилегией, оставил машину на служебной парковке и направился к остекленному входу, миновал прозрачный вестибюль и прошел в павильон европейского искусства. В одном из углов висело девять работ импрессионистов из коллекции швейцарского банкира Августуса Рольфе; на афише был расписан долгий путь, который картины проделали из Парижа сюда: как в 1940 году их похитили нацисты и как потом их передали во владение Рольфе в обмен на услуги германской разведке. Не рассказывалось только, как Габриель вместе с дочерью банкира — известной скрипачкой Анной Рольфе — обнаружили картины в Цюрихе, в банковском хранилище и как консорциум швейцарских банкиров нанял корсиканского киллера убить их обоих.

В соседней галерее висели полотна израильских художников, в том числе три работы матери Габриеля, включая написанный по памяти «марш смерти» Аушвиц — Биркенау в январе 1945-го. Перед последним Габриель постоял некоторое время, восхищаясь мастерством матери, а после направился наружу, в сад скульптур, в дальнем конце которого располагался похожий на улей Храм Книги, хранилище Свитков Мертвого моря. Рядом стояла новейшая постройка, современное здание из стекла и стали длиной в шестьдесят локтей, шириной — в двадцать и высотой — в тридцать. Сейчас ее скрывало непрозрачное брезентовое полотно с изображением экспозиции: двадцать два столпа Первого Храма.

По обеим сторонам и у входа, что смотрел на восток, как и в Соломоновом храме, стояли вооруженные до зубов охранники. Из-за этого выставка превращалась, возможно, в самый противоречивый кураторский проект, который когда-либо видел свет. Харедим[3] обвинили организаторов в святотатстве, могущем привести к гибели всего иудейского государства, тогда как хранители «Купола скалы» объявили находку искусной подделкой. Великий муфтий Иерусалима написал в редакционном комментарии для «Нью-Йорк таймс»:

Никакого храма на Храмовой горе в помине не стояло. Ни одна выставка не изменит этого факта.

Впрочем, несмотря на яростные религиозные и политические прения, подготовка к выставке шла небывало бодрыми темпами. Всего через несколько недель после находки архитектурные планы были одобрены, средства найдены, а фундамент заложен. Большая часть заслуг принадлежала директору и главному дизайнеру проекта, итальянке, которую посторонние знали под девичьей фамилией Золли. Зато посвященные были в курсе, что на самом деле ее зовут Кьяра Аллон.

Столпы расположили точно в том порядке, в каком их обнаружил Габриель: в две ровные колонны, на расстоянии примерно двадцати футов друг от друга. Один из столпов, высочайший, был опален огнем — в ту ночь, когда вавилоняне разрушили Первый Храм, почитаемый древними иудеями как земное обиталище Бога. За него хватался умирающий Эли Лавон, и у него же Габриель сегодня отыскал Кьяру: в одной руке она держала планшет, другой указывала на стеклянный потолок. На ней были линялые джинсы, сандалии на плоской подошве и белая вязаная безрукавка, плотно облегающая изгибы тела. Голые руки темнели иерусалимским загаром, а в длинных непослушных волосах играли золотистые лучи солнца. Габриель находил жену поразительно красивой и… слишком молодой для супруги усталой развалины вроде него.

Кьяра руководила техниками по свету: обращалась к ним на иврите с отчетливым итальянским акцентом. Дочь главного раввина Венеции, она провела детство в изолированном мире древнего гетто, который покинула лишь затем, чтобы получить степень по римской истории в Университете Падуи. Потом вернулась в Венецию и устроилась работать в небольшой еврейский музей в Кампо-дель-Гетто-Нуово. И оставаться бы ей там, если бы во время визита в Израиль ее не приметил вербовщик Конторы. Он подсел к ней за столик в тель-авивской кофейне и спросил: не хочет ли Кьяра выбраться из музейчика в умирающем гетто и послужить еврейскому народу по-настоящему?

Спустя год подготовки Кьяра возвратилась в Венецию, на сей раз в качестве тайного агента израильской разведки. Ее первым заданием стало прикрывать своенравного ликвидатора Конторы по имени Габриель Аллон. Тот приехал в Венецию восстанавливать картину Беллини — запрестольный образ в церкви Сан-Заккариа. Кьяра раскрылась ему чуть позже, в Риме, — после инцидента со стрельбой и карабинерами. Запертый вместе с Кьярой на явке, Габриель отчаянно хотел прикоснуться к ней. Они дождались окончания дела, вернулись в Венецию и там, в доме с видом на канал в районе Каннареджо, на застеленной свежими льняными простынями постели впервые занялись любовью. Для Габриеля это было все равно что переспать с девушкой, написанной Веронезе.

И вот эта девушка обернулась и, заметив Габриеля, улыбнулась. Ее глаза — большие, восточного разреза, цвета карамели с золотистыми крапинками — Габриель так ни разу и не сумел воспроизвести на холсте. Кьяра уже давно ему не позировала — выставка отнимала все время. В их браке все словно стало с ног на голову: если прежде Габриель пропадал либо в мастерской, либо на задании, то теперь дома не бывало Кьяры. Прирожденный организатор и невероятно скрупулезный человек, она буквально расцвела под гнетом рабочих хлопот, однако в глубине души Габриель все не мог дождаться, когда же они вновь будут вместе.

Кьяра перешла к следующему столпу и посмотрела, как на него падает свет.

— Я недавно звонила домой, — сказала она. — Никто не ответил.

— Я завтракал с Грэмом Сеймуром в «Царе Давиде».

— Как мило, — съязвила Кьяра и, не отрывая взгляда от столпа, поинтересовалась: — Что в конверте?

— Рабочее предложение.

— Кто художник?

— Неизвестный автор.

— Тема?

— Девушка, Мадлен Хэрт.

***

Габриель вернулся в сад скульптур и присел на скамью с видом на охряные холмы Западного Иерусалима. Кьяра присоединилась к нему через несколько минут — теплый осенний ветерок трепал ее волосы; поправив выбившуюся прядку, Кьяра закинула ногу на ногу. Габриелю внезапно расхотелось покидать Иерусалим ради поисков совершенно незнакомой девушки.

— Давай еще раз, — сказала наконец супруга. — Что в конверте?

— Фотография.

— Что за фотография?

— Доказательство жизни.

Кьяра протянула руку, однако Габриель не спешил передавать ей конверт.

— Уверена? — спросил он.

Кьяра кивнула, и Габриель наконец сдался. Кьяра вскрыла конверт, и, когда она взглянула на фото, на ее лицо упала тень. Тень торговца оружием Ивана Харкова. Габриель забрал у него все: бизнес, деньги, жену и детей, за что Иван отомстил: похитил Кьяру. Операция по ее спасению стала самой кровавой за долгую карьеру Габриеля: он ликвидировал одиннадцать приспешников Ивана, а после, на безлюдной улочке в Сен-Тропе, — и самого оружейного барона. Впрочем, даже после смерти Иван продолжал преследовать Аллонов: кетамин, который кололи Кьяре, спровоцировал выкидыш. Из-за того, что Кьяре вовремя не оказали медицинскую помощь, она осталась и вовсе бесплодной. Хотя не теряла надежды вновь зачать.

Кьяра вернула фотографию в конверт, конверт — Габриелю, а после выслушала, как дело досталось Грэму Сеймуру и от него — Габриелю.

— То есть британский премьер вынудил Грэма Сеймура сделать грязную работу, — подытожила она, когда Габриель договорил, — и вот Грэм вынуждает тебя.

— Он хороший друг.

Габриель ничего не сумел прочесть по лицу Кьяры, как и в глазах, — обычно такие открытые, сейчас эти зеркала ее души скрывались за темными очками.

— Как думаешь, чего они хотят? — спросила наконец Кьяра.

— Денег. Похитители всегда хотят денег.

— Почти всегда, — поправила его Кьяра. — Бывает, они требуют невозможного.

Сняв очки, она повесила их на вырез безрукавки.

— Сколько у тебя времени? — Услышав ответ, Кьяра медленно покачала головой. — Не успеешь. Срок слишком короткий.

— Обернись на здание у тебя за спиной. Ну? Твое мнение изменилось?

Кьяра неотрывно смотрела в лицо мужу.

— Жандармы искали Мадлен Хэрт больше месяца. С чего ты взял, что тебе удастся ее отыскать?

— Может, они не там искали? Или не тех спрашивали?

— С чего бы ты начал?

— Расследование лучше всего начинать с места преступления.

Кьяра взяла очки и принялась с отсутствующим видом протирать их о джинсы. Габриель почуял неладное: раздраженная, Кьяра всегда принималась начищать что-нибудь.

— Этак ты их поцарапаешь, — сказал он.

— Стекла запылились, — пустым голосом ответила Кьяра.

— Может, тебе класть их в футляр, а не бросать в сумочку?

Кьяра не ответила.

— Ты меня удивляешь, — признался Габриель.

— Чем же?

— Тебе ли не знать, в каком аду оказалась Мадлен Хэрт. Она сгниет там, пока ее не спасут.

— Пусть отправят другого.

— Других людей нет.

— Нет равных тебе. — Присмотревшись к стеклам очков, Кьяра нахмурилась.

— В чем дело?

— Поцарапались.

— Говорил же, испортишь.

— Ты всегда прав, дорогой.

Надев очки, она посмотрела в сторону города.

— Шамрон и Узи, я так полагаю, тебя благословили?

— Грэм первым делом заглянул к ним.

— Вот ведь хитрец. — Кьяра встала со скамьи. — Мне пора возвращаться. Времени до открытия осталось не так уж и много.

— Ты проделала титаническую работу, Кьяра.

— Лестью ты ничего не добьешься.

— Попытка не пытка.

— Когда я снова тебя увижу?

— У меня всего семь дней в запасе.

— Шесть, — поправила мужа Кьяра. — Через шесть дней бедняжка умрет.

Она наклонилась и нежно поцеловала Габриеля. Потом развернулась и пошла прочь через выгоревший под солнцем сад, плавно покачивая бедрами — словно в такт одной ей слышной музыке. Габриель проследил за женой, пока она не скрылась за пологом брезента. Габриель снова почувствовал, что никуда не хочет уезжать.

Вернувшись в гостиницу «Царь Давид», Габриель забрал у Грэма Сеймура оставшиеся материалы: записку с требованием выкупа, в которой на самом деле не было ни слова о выкупе, диск с признанием Мадлен и две фотографии ее визави из «Ле Пальмье». Плюс к этому он запросил личное дело Мадлен из архива Партии, чтобы его доставили по адресу в Ниццу.

— Как прошло с Кьярой? — спросил Сеймур.

— Похоже, мой брак в еще более плачевном состоянии, чем у Ланкастера.

— Могу я как-то помочь?

— Как можно скорее покинь Иерусалим. Никому на Даунинг-стрит — даже премьеру — обо мне ни слова.

— Как мне с тобой связаться?

— Я зажгу сигнальный огонь. До тех пор меня просто не существует.

Сказав это, Габриель удалился. Дома, в квартире на улице Наркис, он нашел денежный пояс с двумястами тысячами долларов — тот лежал на кофейном столике, на самом виду, а рядом — билет на рейс до Парижа (самолет вылетал в 14:00) на имя Йоханнеса Клемпа (один из любимых псевдонимов Габриеля). В спальне он забрал дорожный набор: модные вещи герра Клемпа, из которых выбрал черный костюм и черный пуловер, для перелета. Потом, встав перед зеркалом, внес кое-какие коррективы в собственную внешность: добавил седины волосам, надел немецкие очки в проволочной оправе и карие контактные линзы — скрыть ярко-зеленые радужки. Через несколько минут он сам себя не узнал, потому как перестал быть Габриелем Аллоном, ангелом возмездия израильской разведки, превратившись в Йоханнеса Клемпа, маленького и вспыльчивого, как сухой порох, мюнхенца.

Переодевшись и спрыснувшись отвратительным одеколоном герра Клемпа, Габриель присел за ночной столик Кьяры и открыл шкатулку с драгоценностями. Одна вещица в ней заметно выделялась среди прочих: кожаный ремешок с нанизанным на него куском красного коралла в форме руки. Сначала Габриель убрал его в карман, потом, повинуясь внезапному импульсу, достал и надел на шею, спрятал под пуловером.

Снаружи, работая на холостых оборотах, дожидался служебный седан. Габриель закинул в салон на заднее сиденье сумку с вещами и забрался следом. Взглянул на часы — но не на время, а на дату: 27 сентября. Когда-то это был его любимый день в году.

— Как тебя зовут? — спросил он водителя.

— Лиор.

— Откуда ты, Лиор?

— Из Беэр-Шевы.

— Хорошо там было в детстве?

— Есть места и похуже.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать пять.

Двадцать пять… Почему именно двадцать пять? Габриель вновь посмотрел на часы — не на время, на дату.

— Какие у тебя инструкции? — спросил так некстати пришедшегося двадцатипятилетнего водителя Габриель.

— Мне велено доставить вас в аэропорт Бен-Гурион.

— И все?

— Предупредили, что вы можете попросить сделать остановку по пути.

— Кто? Узи?

— Нет, — мотнул головой водитель. — Старик.

Выходит, помнит… Габриель взглянул на часы. Тот самый день…

— Ну так что? — спросил водитель.

— В аэропорт.

— Без остановок?

— Одну сделаем.

Водитель медленно, будто вписываясь в похоронный кортеж, отъехал от тротуара. Даже не спросил, где Габриель хочет остановиться. Сегодня был тот самый день, и Шамрон о нем не забыл.

***

Доехав до Гефсиманского сада, они стали подниматься по узкой извилистой дороге к Масличной горе. Габриель вошел на погост и двинулся через море надгробий, пока не отыскал могилу Даниеля Аллона, родившегося 27 сентября 1988 года и погибшего 13 января 1991-го. Погибшего снежной ночью в Первом районе Вены, в синем «мерседесе», который взрывом бомбы разнесло на куски. Взрывчатку заложил палестинский террорист Тарик аль-Хурани, по прямому приказу Ясира Арафата. Убить хотели не Габриеля — это стало бы для него слишком щедрым подарком. Тарик и Арафат хотели покарать его, заставив смотреть на гибель жены и ребенка, чтобы остаток жизни он провел в горе, как палестинцы. Правда, по одному из пунктов план провалился: Лиа пережила покушение и содержалась теперь в психиатрической лечебнице на горе Герцля, заключенная в темницу памяти и обожженного тела. Поврежденный посттравматическим стрессом и психотической депрессией, ее разум вновь и вновь переживал взрыв. Порой случались короткие периоды ясности, и во время одного из таких перерывов Лиа разрешила Габриелю жениться на Кьяре. «Взгляни, Габриель, — сказала она. — От меня ничего не осталось. Одна лишь память».

Габриель посмотрел на часы, на сей раз сверяясь со временем. Он еще успевал попрощаться, последний раз пролить слезы. Последний раз попросить прощения за то, что не проверил машину, прежде чем Лиа завела мотор. Затем он на негнущихся ногах покинул каменный сад, в день, который некогда был его любимым днем в году, и сел в машину, за рулем которой сидел паренек двадцати пяти лет.

Пареньку хватило такта молчать по дороге в аэропорт. Габриель вошел в терминал как обычный турист и сразу же направился в комнату, предназначенную для агентов Конторы, где подождал посадки на рейс. Устроившись на месте в салоне первого класса, Габриель вдруг испытал совершенно непрофессиональное желание позвонить Кьяре. Впрочем, он тут же использовал техники, которым еще в юности обучил его Шамрон, — и мысленно отгородился от супруги. Для него и она, и Даниель, и Лиа на время перестали существовать, уступив место Мадлен Хэрт, пропавшей любовнице британского премьер-министра Джонатана Ланкастера. Самолет взлетел в темнеющее небо, и Габриель мысленным взором увидел Мадлен, написанную маслом на холсте — вместо купающейся Сусанны. Из-за ограды за ней подглядывал мужчина с угловатым лицом и узкими злыми губами. Человек без имени и родины. Забытый человек.

7

Корсика

Корсиканцы утверждают, что если подойти к их острову с моря, на лодке, то можно учуять запах особого местного кустарника еще до того, как вдали покажется восстающая из моря изрезанная береговая линия. Прилетевший первым утренним рейсом из Орли, Габриель не смог проверить, так ли это на самом деле. Лишь когда он отправился на юг за рулем арендованного «пежо», то уловил в воздухе ароматы дрока, вереска, ладанника и розмарина, приносимые ветром с холмов. Корсиканцы называли кустарник маккия. Маккией приправляли еду, топили очаги, и в ней же спасались во времена войны или вендетты. Если верить корсиканской легенде, то человек, пожелавший скрыться, мог вечно прятаться в зарослях маккии. И такого человека Габриель знал. Потому и надел ожерелье с коралловой рукой.

Спустя полчаса он свернул с прибрежной дороги и направился в глубь острова. Запах маккии сделался гуще, как и ее заросли вокруг городков. Как и древняя земля израильская, Корсика не раз подвергалась вторжениям: после падения Римской империи, например, вандалы устроили такой набег на остров, что местные жители вынуждены были покинуть прибрежную зону и укрыться в горах. Страх перед чужаками со временем не исчез; когда Габриель проезжал мимо затерянной в холмах деревушки, какая-то старуха ткнула в его сторону защитным знаком: оттопырила указательный палец и мизинец, дабы защититься от occhju — сглаза.

За пределами деревни дорога переходила в узкую грунтовую полосу, огороженную с обеих сторон плотными стенами маккии. Через милю Габриель подъехал к границам частных владений: ворота были открыты, однако в проеме стоял внедорожник, укомплектованный парой охранников. Габриель заглушил мотор и положил руки на руль, ожидая, пока охранники соизволят подойти. Наконец один вылез из внедорожника и вальяжно — взяв в одну руку пистолет, а другую заткнув за пояс — направился к машине Габриеля. Молча — просто выгнув толстые брови, — поинтересовался целью визита.

— Я к дону, — сказал Габриель по-французски.

— Дон — человек занятой, — с корсиканским акцентом ответил охранник.

Габриель снял с шеи амулет и протянул его корсиканцу. Тот улыбнулся.

— Я посмотрю, что можно сделать.

***

На Корсике ничего не стоило начать кровавую войну: достаточно было кого-нибудь оскорбить, обсчитать на рынке, расторгнуть помолвку, обрюхатить незамужнюю женщину… Из крохотной искры разгоралось нешуточное пламя возмездия: то быка забьют, то срубят плодоносное оливковое дерево, то подпалят дом. После принимались и людей убивать. Так могло длиться очень долго, на протяжении целого поколения, пока стороны не заключали мир или не забывали вражду, просто устав от нее.

Обычно корсиканцы убивали врагов лично, но были и те, кто нуждался в помощи посторонних: например, известные люди, которые брезговали обагрять руки кровью или опасались ареста, изгнания; женщины, которые не могли убить сами и за которых никто не убил бы. Такие люди полагались на профессионалов, известных как taddunaghiu. И обращались почти всегда к клану Орсати.

На земле Орсати росли прекрасные оливы, их масло на Корсике считалось сладчайшим, но сами Орсати жили не просто отжимом масла. Никто не смог бы наверняка сказать, скольких отправили на тот свет убийцы из этого клана за века его истории. Не знали точного числа даже сами Орсати, однако местные поговаривали, дескать, жертв было тысячи. Их могло быть и больше, не повинуйся клан строгому кодексу: Орсати не брались за дело, не убедившись предварительно, что нанесенное заказчику оскорбление и впрямь достойно кровопролития.

При Антоне Орсати, впрочем, все изменилось. К тому времени, как бразды правления кланом перешли в его руки, французским властям удалось уничтожить обычай кровной мести — не добрались они только до самых уединенных уголков острова. Клиентов у нынешнего дона Орсати на острове почти не осталось; пришлось искать работу на стороне, точнее, в континентальной Европе. Дон принимал любые заказы — даже самые бесчестные предложения, а его киллеры считались самыми надежными профессионалами на континенте. Габриель стал одним из двух человек в мире, кому посчастливилось уйти от них живым.

Семья Орсати имела благородные корни, однако внешне дон ничем не отличался от простолюдина — одного из тех, что стерегли границы его имения. Габриель застал хозяина в большом кабинете, одетого в белую рубашку, свободные штаны из беленого хлопка и пыльные сандалии, которые, казалось, были куплены где-нибудь на рынке. Антон Орсати хмуро смотрел в старинный гроссбух. Оставалось только гадать, что могло вызвать неудовольствие дона. Давным-давно Орсати слил оба своих бизнеса в единое предприятие: теперь его киллеры в свободное время работали на фабрике, а все убийства заносились в реестр, как сделки по продаже масла.

Встав из-за стола, дон протянул Габриелю тяжелую ручищу. На его жестком лице не отразилось ни тени угрозы.

— Большая честь снова видеть вас, мсье Аллон, — сказал он по-французски. — Если честно, я уже давно ждал вашего визита. У вас репутация человека, который с врагами не церемонится.

— Мои враги — банкиры, что наняли вас убить меня, — ответил Габриель. — К тому же ваш киллер, вместо того чтобы пустить мне пулю в лоб, вручил вот это.

Габриель кивнул в сторону амулета, что лежал подле гроссбуха. Дон взял ожерелье за ремешок и покачал коралловой рукой, словно маятником.

— Необдуманный поступок, — произнес он наконец.

— Который? Оставить меня в живых или подарить талисман?

Орсати уклончиво улыбнулся.

— У корсиканцев есть одна старинная поговорка: «I solda un vиnini micca cantendu». Пением денег не заработаешь, пахать надо. А для меня пахать — значит доводить до конца работу, даже если контракт на знаменитую скрипачку и агента израильской разведки.

— Вы вернули деньги заказчику?

— Вас заказали швейцарские банкиры, а этим деньги нужны в последнюю очередь. — Закрыв гроссбух, Орсати положил на него талисман. — Как вы, наверное, догадались, все это время я за вами внимательно наблюдал. С того раза, как наши пути пересеклись, вы немало работали, и кое-какие из дел — самых интересных — заводили вас на мою землю.

— Я первый раз на Корсике, — возразил Габриель.

— Я говорю про юг Франции. В Старом порту Канн вы убили саудовского террориста Зизи аль-Бакари, а в Сен-Тропе пару лет назад случился неприятный эпизод с Иваном Харковым.

— Я-то думал, Ивана убили его соотечественники, — уклончиво произнес Габриель.

— Его убили вы, Аллон. За то, что он похитил вашу супругу.

Габриель промолчал, зато корсиканский дон улыбнулся — уверенно, как человек, знающий о своей правоте.

— У маккии нет глаз, — сказал он, — но она все видит.

— Вот поэтому я и приехал.

— Понял, понял. В конце концов человеку вроде вас услуги киллера ни к чему. Вы и сами неплохо справляетесь.

Габриель достал из кармана пиджака деньги и положил их на тетрадь смерти, рядом с талисманом. Орсати на деньги даже не взглянул.

— Чем могу помочь, Аллон?

— Нужна информация.

— О ком?

Не говоря ни слова, Габриель положил рядом с деньгами фотографию Мадлен Хэрт.

— Англичаночка?

— Вы не удивлены, дон Орсати?

Корсиканец не ответил.

— Знаете, где ее держат?

— Нет, — ответил Орсати, — зато, кажется, знаю, кто ее похитил.

Габриель показал дону фото неизвестного из «Ле Пальмье», и корсиканец кивнул.

— Кто он? — спросил Габриель.

— Не знаю. Мы с ним только раз встречались.

— Где?

— В этом самом кабинете, за неделю до исчезновения англичаночки. Он сидел в том самом кресле, в котором сидите вы, — добавил Орсати. — Вот только денег принес больше. Куда больше, чем вы, Аллон.

8

Корсика

Было время обеда, любимое время дня дона Орсати. Они с Габриелем перебрались на террасу, за стол, обильно заставленный яствами: местными хлебом, сыром, овощами и колбасой. Солнце светило ярко, и сквозь бреши в зарослях сосен Габриель видел аквамариновые проблески далекого моря. Привкус и запах маккии чувствовался во всем: в воздухе и в еде; казалось, даже дон Орсати испускает ее аромат. Налив Габриелю кроваво-красного вина в большой бокал, он отрезал несколько ломтей плотной колбасы. Из чего она, Габриель интересоваться не стал. Шамрон любил повторять: кое о чем лучше не спрашивать.

— Я рад, что мы вас не убили, — признался Орсати, поднимая бокал.

— Можете не сомневаться, дон Орсати, я вашу радость разделяю.

— Еще колбасы?

— Будьте так любезны.

Отрезав и положив на тарелку Габриелю несколько толстых ломтей, дон Орсати надел очки-половинки и взглянул на снимки неизвестного мужчины.

— Здесь он слегка не похож на себя, — произнес корсиканец. — Впрочем, я его узнаю.

— В чем различия?

— Прическа другая: ко мне он пришел тщательно прилизанный. Деталь несущественная и в то же время эффективная.

— Кем он представился?

— Назвался Полем.

— Фамилия?

— Если я верно понял, это и была его фамилия.

— На каком языке разговаривал наш друг Поль?

— На французском.

— Местный?

— Нет, говорил он с акцентом.

— С каким?

— Я не разобрал. — Дон нахмурил густые брови. — Чувство было такое, будто язык он учил по кассетам: говорил слишком правильно и вместе с тем делал ошибки.

— Вас, я так думаю, он не в телефонном справочнике нашел?

— Нет, Аллон, меня ему рекомендовали.

— Кто-то конкретный?

— Да, он назвал имя.

— Ваш прежний клиент?

— Обычное дело.

— Какую работу вы для него выполняли?

— Такую, когда в комнату входят двое, а выходит один. Не просите называть имя клиента, — быстро добавил Орсати. — Речь все же о моем бизнесе.

Габриель слегка кивнул, давая понять, что дальше в этом направлении копать не намерен — по крайней мере пока. Затем поинтересовался, с какой целью приходил незнакомец.

— За советом, — ответил дон.

— Насчет чего?

— Сказал, что ему надо переправить некий товар и что нужен человек на быстрой лодке — такой, который знает местные воды, ориентируется в них ночью и умеет держать рот на замке.

— Товар, говорите?

— Вы, наверное, удивитесь, но в подробности он не вдавался.

— А вы приняли его за контрабандиста? — в утвердительном тоне спросил Габриель.

— Корсика — основной перевалочный пункт наркотрафика с Ближнего Востока в Европу. Для протокола, — поспешил добавить Орсати, — наш клан героином не промышляет, хотя нам доводилось устранять наркобаронов.

— Разумеется, за плату.

— Чем крупней игрок, тем выше плата.

— И как, вы помогли нашему другу?

— Конечно же, — ответил дон и, понизив голос, добавил: — Случается, и нам надо перевозить кое-что под покровом ночи, Аллон.

— Кое-что — это трупы?

Дон пожал плечами.

— Как ни прискорбно, трупы — побочный продукт нашей деятельности, — философски изрек он. — Обычно мы оставляем их лежать на месте смерти, однако некоторые клиенты платят дополнительно за то, чтобы их враги пропали с концами. Наш излюбленный метод — отправлять тела в бетонных гробах на дно моря. Один бог ведает, сколько их там уже.

— Много ли заплатил этот Поль?

— Сотню тысяч.

— Как вы распределили гонорар?

— Половину мне, половину — лодочнику.

— Лишь половину?

— Пускай спасибо скажет.

— Узнав о пропаже англичанки, вы?..

— …само собой, заподозрил неладное. А уж увидев фото Поля в газетах… — Дон умолк ненадолго. — Скажем так, мне стало неприятно. Меньше всего хочется проблем с законом. Это, знаете ли, вредно для бизнеса.

— Вы принципиально не похищаете молодых людей?

— Как и вы, я полагаю.

Габриель не ответил.

— Не хотел вас оскорбить, — искренне извинился корсиканец.

— Я и не обиделся, дон Орсати.

Дон положил себе на тарелку жареных перцев и баклажанов, полив их маслом собственного производства. Габриель отпил вина и, похвалив его, как бы между прочим спросил имя лодочника.

— Ситуация очень деликатная, — предупредил Орсати. — Я с этими людьми веду дела, и если кто-то из них проведает, что я сдал их человеку вроде вас, Аллон, дела мои могут разладиться.

— Даю слово, дон Орсати, они не узнают, где я раздобыл информацию.

Орсати это заверение ничуть не убедило.

— Чем так важна эта девчонка, если за ней посылают великого Габриеля Аллона?

— Скажу только, что у нее могущественные друзья.

— Друзья? — Орсати недоверчиво покачал головой. — Если в деле участвуете вы, то все не так просто.

— Вы очень мудры, дон Орсати.

— У маккии нет глаз, — загадочно произнес корсиканец.

— Мне нужно имя лодочника, — тихо произнес Габриель. — О нашем разговоре он не узнает.

Орсати поднял бокал кроваво-красного вина и посмотрел через него на солнце.

— На вашем месте, — сказал он, немного погодя, — я бы обратился к человеку по имени Марсель Лакруа. Вдруг он знает, куда отправилась девчонка, покинув Корсику.

— Где мне его искать?

— В Марселе. Лодку он держит на приколе в Старом порту.

— С какой стороны?

— С южной, напротив художественной галереи.

— Как называется лодка?

— «Лунный танец».

— Как мило.

— Можете не сомневаться: ни Марселя Лакруа, ни его нанимателей милыми не назовешь. Будьте осторожны в Марселе.

— Вы, наверное, удивитесь, дон Орсати, но мне это не впервой.

— Верно, однако вам давно полагается быть мертвым. — Орсати вернул Габриелю талисман. — Наденьте его, он защитит не только от сглаза.

— Признаться, я думал, нет ли у вас чего посерьезнее?

— Например?

— Например, пистолета.

— Есть кое-что получше, — улыбнулся дон.

***

Дорога перешла в грунтовую тропу, и Габриель, проехав по ней немного, увидел старого козла — точно там, где и сказал искать его дон Орсати, у резкого поворота влево, в тени трех древних олив. Увидев приближение Габриеля, животное поднялось на ноги и дерзко вскинуло украшенный рыжей бородой подбородок; козел был пегий, отмеченный шрамами от многочисленных схваток, как и сам Габриель.

Габриель проехал еще немного вперед, надеясь, что козел отойдет в сторону и даст проехать без боя. Однако животное не сдвинулось ни на йоту. Тогда Габриель взглянул на выданную доном Орсати «беретту» девятого калибра. Пистолет, заряженный, лежал на переднем пассажирском сиденье; один выстрел промеж выщербленных рогов — и зверюга умрет. Однако Габриель не спешил браться за оружие, ибо козел — как и старинные деревья — принадлежал дону Касабьянке. Если с поганой шкуры козла упадет хоть волосок, прольется кровь, начнется вражда.

Габриель дважды посигналил, однако козел не сдвинулся с места. Тогда, тяжело вздохнув, Габриель выбрался из салона и попытался воззвать к разуму животного: обратился к нему сначала на французском, затем на итальянском, а потом и вовсе на иврите. В ответ козел опустил голову, нацелившись Габриелю в живот. Габриель, убежденный, что лучшая защита — это нападение, принялся размахивать руками и орать как блажной. Пораженный, козел быстро ретировался — шмыгнул в заросли маккии.

Габриель бросился к раскрытой дверце машины, но, заслышав звук, похожий на пение пересмешника, остановился и обернулся в сторону охряной виллы на склоне холма. На террасе стоял блондин в белом и — насколько мог судить с такого расстояния Габриель — безудержно хохотал.

9

Корсика

Человек, ожидавший Габриеля на вилле, не был корсиканцем — по крайней мере, родился не здесь. Его звали Кристофер Келлер и вырос он в семье из верхушки среднего класса, в Кенсингтоне. Впрочем, на Корсике об этих подробностях знали только дон Орсати и горстка его приближенных. Для остальных островитян Келлер оставался просто Англичанином.

Более интригующей истории, чем история прибытия Кристофера Келлера на Корсику, Габриель, можно сказать, не слышал, а это уже о чем-то говорило. Единственный сын четы врачей с Харли-стрит, Келлер еще в раннем возрасте дал понять родителям, что не намерен идти по их стопам. Увлеченный историей — особенно военной, — он мечтал стать солдатом. Родители воспротивились, и пришлось на время уступить их требованиям. Юный Келлер отправился в Кембридж, где стал изучать историю и восточные языки. Студент из него получился блестящий и вместе с тем неспокойный — на второй год как-то ночью Келлер пропал без следа. Через несколько дней он, стриженный «под ноль», в форме цвета хаки объявился в отцовском доме — уже как солдат британской армии.

После курса молодого бойца Келлера определили в пехотную часть, однако его высокий интеллект, прекрасные физические данные и характер волка-одиночки быстро привлекли внимание спецназа ВДС. Прибыв в херефордский штаб полка, уже через несколько дней Келлер понял: он нашел свое призвание. Еще никто не зарабатывал столько очков на «бойне» — печально известном полигоне для отработки прямого контакта с врагом и спасения заложников, тогда как инструкторы по рукопашному бою отмечали в рапортах: никто еще не проявлял таких потрясающих инстинктивных способностей к отнятию жизни. Кульминацией обучения стал марш-бросок на сорок миль с полной выкладкой по продуваемым всеми ветрами вересковой пустоши Брекон-Биконс — проверка на выносливость, которую некоторые не переживали. Нагруженный рюкзаком весом пятьдесят пять фунтов и штурмовой винтовкой в десять фунтов, Келлер побил рекорд на тридцать минут. Его достижение так и осталось непревзойденным.

Первоначально его прикомандировали к роте «Сэйбр», специализирующейся на ведении мобильных боевых действий в пустыне, однако вскоре карьера Келлера сделала еще один крутой поворот — когда пришел человек из военной разведки. Ему нужен был особенный солдат, способный вести тщательное наблюдение и выполнять другие опасные задания в Северной Ирландии. Его впечатлили лингвистические способности Келлера, талант импровизировать и соображать на ходу. Келлера спросили: интересно ли ему новое предложение? В ту же ночь он собрал нехитрые пожитки и отбыл из Херефорда в Шотландское высокогорье.

Во время учебы Келлер вновь поразил учителей. Годами силы британской безопасности и разведки бились над проблемой множества диалектов Северной Ирландии: в Ольстере враждующие кланы могли распознать врага по произношению, и то, как человек произнесет пару фраз, решало — будет он жить или погибнет ужасной смертью. Келлер развил способность идеально копировать интонации, менять их в мгновение ока: в одну минуту он разговаривал, как католик из Армы, в следующую — как протестант с Шэнкил-роуд в Белфасте, в третью — как католик из поселка в Бэллимерфи. Он больше года провел в Белфасте, выслеживая известных членов ИРА, подслушивая и собирая полезные сведения. Сама природа такой службы вынуждала Келлера неделями обходиться без связи с кураторами.

Миссия в Северной Ирландии прервалась внезапно — когда глухой ночью, в Западном Белфасте Келлера похитили и увезли на отдаленную ферму где-то в графстве Арма. Там его обвинили в шпионаже. Келлер понял: ситуация безвыходная, и решил отбиваться. Покидая ферму, он оставил там четыре трупа матерых террористов ИРА. Причем двоих буквально порвал на куски.

Келлер вернулся в Херефорд, надеясь на длительный отдых, то есть работу в качестве инструктора. Однако мечтам не суждено было сбыться: вскоре, в августе 1990 года, Саддам Хусейн вторгся в Кувейт. Келлер поспешил вновь присоединиться к роте «Сэйбр», и в январе 1991-го их забросили на запад иракской пустыни — искать ракетные комплексы «Скад», что терроризировали Тель-Авив. Один такой Келлер со своей командой отыскал ночью 28 января в сотне миль к северо-западу от Багдада; передал координаты командирам в Саудовской Аравии. Спустя полтора часа в небе, низко над пустыней, промчалось звено коалиционных истребителей-бомбардировщиков. Однако, по ошибке, они атаковали не ракетный комплекс, а роту спецназа ВДС. Официально в новостях сообщили о гибели всей команды, в том числе и Келлера. В его некрологе ни слова не было сказано о задании в Северной Ирландии и четырех зарезанных им террористах в графстве Арма.

Впрочем, официальные власти понятия не имели, что Келлер выжил, не получив ни царапины. Он чуть было не радировал в штаб — хотел запросить эвакуацию, но передумал. Взбешенный некомпетентностью командования, он покинул место трагедии пешком. Скрываясь под туникой и головным платком жителя пустыни, обученный скрытому перемещению, Келлер миновал позиции сил Коалиции и улизнул в Сирию. Оттуда автостопом отправился на запад: через Турцию, Грецию и Италию — на Корсику, где его с распростертыми объятиями встретил дон Орсати. Дон выделил ему виллу и женщину, чтобы скорее исцелиться от боевых ран, а затем — дал работу. С европейской наружностью и опытом службы в спецназе ВДС Келлер запросто выполнял задания, оказавшиеся не по зубам обычным головорезам Орсати. Один из таких контрактов включал имена Анны Рольфе и Габриеля Аллона; совесть не дала завершить дело, а профессиональная гордость вынудила оставить талисман — тот самый, что Габриель сжимал сейчас в руке.

Как ни странно, Габриель встречался с Келлером за много лет до столкновения — когда Келлер и несколько командиров СВДС приезжали в Израиль, перенимать опыт по борьбе с терроризмом. В последний день Габриель неохотно согласился тайно прочесть лекцию об одной из своих самых смелых операций: как в 1988-м он ликвидировал Абу Джихада, второго человека в ООП, прямо у того на вилле в Тунисе. Келлер сидел в переднем ряду и ловил каждое слово Габриеля; потом, во время группового фотографирования, встал рядом с ним. Габриель — дабы скрыть свою внешность — надел очки и шляпу, зато Келлер смотрел прямо в объектив. Это была его последняя фотография.

И вот мнимый покойник встречал Габриеля на пороге своего корсиканского убежища. Келлер был на голову выше Габриеля, шире в груди и плечах. За двадцать лет местное солнце придало его лицу цвет седельной кожи, а море обесцветило волосы. Правда, глаза остались прежние — синие, они принадлежали тому самому человеку, что так пристально смотрел на Габриеля во время лекции, а потом — казалось, совсем в другой жизни — пощадил его дождливой венецианской ночью.

— Я бы предложил пообедать, — с английским акцентом произнес Келлер, — но вы, кажется, подкрепились в доме Орсати.

Келлер протянул руку. Под белой шерстью пуловера бугрились тугие канаты мышц. Помедлив мгновение, Габриель ответил пожатием. Казалось, все в Келлере — от похожих на тесаки рук до мощных, как взведенные пружины, ног — создано для профессии наемного убийцы.

— Что еще рассказал дон? — спросил Габриель.

— Достаточно, чтобы я понял: без прикрытия вам к человеку вроде Марселя Лакруа не подобраться.

— Полагаю, вы его знаете?

— Он как-то подвозил меня.

— До или после?

— И до, и после. Лакруа мотал срок во французской армии, потом чалился в одной из самых страшных тюрем страны.

— Впечатлить меня пытаетесь?

— «Поэтому и говорится: если знаешь его и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет».[4]

— Сунь-цзы, — узнал цитату Габриель.

— Вы сами цитировали эти строки во время лекции в Тель-Авиве.

— Так вы все-таки слушали меня.

Габриель прошел в просторную гостиную, заставленную грубой мебелью в белой — в масть хозяину — обшивке. На каждой плоской поверхности лежали стопки книг. На стенах висели дорогие картины, включая малоизвестные работы Сезанна, Матисса и Моне.

— Нет охранной системы? — спросил, оглядываясь, Габриель.

— А зачем она?

Габриель подошел к картине Сезанна — пейзажу, написанному в холмах близ Экс-ан-Прованса, — и нежно провел по холсту пальцем.

— Вы неплохо устроились, Келлер.

— Не жалуюсь.

Габриель промолчал.

— Не нравится, как я зарабатываю себе на жизнь?

— Убиваете людей за деньги.

— Как и вы.

— Я убиваю во имя родины, — возразил Габриель. — И то в крайнем случае.

— А мозги Ивана Харкова по мостовой Сен-Тропе вы тоже во имя родины размазали?

Габриель обернулся и посмотрел Келлеру прямо в глаза. Любой другой сжался бы под пристальным взглядом Габриеля, но только не Англичанин — он спокойно сложил руки на груди и слегка улыбнулся уголком рта.

— Похоже, зря я пришел, — сказал Габриель.

— Я знаю игроков, знаю местность. Надо быть дураком, чтобы отказаться от моей помощи.

Габриель не ответил. Келлер дело говорит: он станет отличным проводником во французском криминальном подполье. Что до его физических и тактических навыков — они, без сомнения, пригодятся.

— Я не смогу вам заплатить, — предупредил Габриель.

— Не в деньгах дело, — успокоил его Келлер. Оглядев свою прекрасную виллу, он добавил: — Зато перед отбытием вы должны ответить на кое-какие вопросы.

— У нас пять дней. Потом заложница умрет.

— Для нас с вами пять дней — целая вечность.

— Я вас внимательно слушаю.

— На кого работаете?

— На британского премьера.

— Вот уж не думал, что вы с ним знакомы.

— Ко мне обратился агент британской разведки.

— От имени премьер-министра?

Габриель кивнул.

— Как премьер связан с пропавшей девушкой?

— Включите воображение.

— Господи боже…

— Он тут совсем ни при чем.

— И кто этот друг премьер-министра в кругу разведки?

Помедлив немного, Габриель все же честно ответил. Келлер не сдержал улыбки.

— Знаете его? — спросил Габриель.

— Мы с Грэмом служили в Северной Ирландии. Он профи с большой буквы, но, — поспешил добавить Келлер, — как и все в Англии, считает меня погибшим. То есть не узнает, что мы с вами работали в связке.

— Не узнает, даю слово.

— Мне нужно еще кое-что.

Келлер протянул руку, и Габриель вернул ему талисман.

— Странно, что вы его сохранили.

— Я сентиментален.

Надев амулет, Келлер улыбнулся и сказал:

— Идемте. Я знаю, где раздобыть вам новый.

***

Синьядора жила в покосившемся доме посреди деревни, недалеко от церкви. Келлер приехал без предупреждения, однако женщина его визиту нисколько не удивилась. Ее сухие ломкие волосы скрывал черный шарф под цвет платья. Тревожно улыбнувшись, она бережно погладила Келлера по щеке, а после, коснувшись тяжелого креста на шее, взглянула на Габриеля. В ее обязанности входило спасать людей от порчи и сглаза, а тут — было видно по ее испуганному лицу — Келлер привел в ее дом само воплощение зла.

— Кто этот человек? — спросила она.

— Друг, — ответил Келлер.

— В Бога верит?

— В другого.

— Как его имя, Кристофер? Настоящее имя?

— Габриель.

— Габриель — как Гавриил, архангел?

— Да, — подтвердил Келлер.

Старуха пристально всмотрелась в лицо Габриеля.

— Израильтянин, верно?

Когда Келлер утвердительно кивнул, она неодобрительно нахмурилась. Вера учила ее, что иудеи — еретики, однако сама синьядора ничего против них не имела. Она раскрыла ворот рубашки на Келлере и коснулась амулета.

— Тот самый, что ты утратил несколько лет назад?

— Да.

— Где же ты нашел его?

— В ящике комода, среди прочего хлама. На самом дне.

Синьядора укоризненно покачала головой.

— Ты лжешь, Кристофер. Пора бы тебе уже усвоить: я вижу тебя насквозь.

Келлер улыбнулся, но ничего не сказал. Синьядора снова погладила его по щеке.

— Ты покидаешь остров, Кристофер?

— Сегодня же ночью.

Старуха не стала спрашивать зачем — она знала, чем Келлер зарабатывает на жизнь. Да и сама она когда-то наняла молодого киллера Антона Орсати, чтобы отомстить за убийство мужа.

Жестом руки она пригласила двоих мужчин присесть за маленький столик в гостиной. Выставила перед ними миску с водой и сосуд с оливковым маслом. Келлер обмакнул указательный палец в масло и поднес его к миске, позволив упасть в воду трем каплям. По законам физики, они должны были соединиться, однако вместо этого распались на тысячи еще меньших капелек и вскоре совсем растворились.

— Зло вернулось, Кристофер.

— Боюсь, нам грозит оккупация.

— Шутки в сторону, дорогой мой. Опасность очень даже реальна.

— Что ты видишь?

Старуха внимательно, будто в трансе, посмотрела на поверхность жидкости. Потом тихо спросила:

— Ищете англичанку?

Келлер кивнул.

— Она жива?

— Да, — ответила старуха. — Жива.

— Где ее держат?

— Узнать это не в моих силах.

— Мы ее найдем?

— С ее смертью вам откроется правда.

— Что ты видишь?

Старуха смежила веки.

— Вода… горы… старый враг…

— Мой враг?

— Нет. — Открыв глаза, вещунья посмотрела на Габриеля. — Его.

Не говоря больше ни слова, она взяла Англичанина за руку и принялась молиться. Вскоре она заплакала — это был знак, что порча перешла от Келлера к ней. Потом старуха закрыла глаза и как будто заснула. Проснувшись, попросила Келлера повторить обряд с маслом. На сей раз все три капли слились воедино.

— Твоя душа очистилась от зла, Кристофер. — Синьядора обернулась к Габриелю. — Теперь твой черед.

— Я в это не верю, — отмахнулся Габриель.

— Прошу, — не отступала старуха. — Если не ради себя, то ради Кристофера.

Габриель неохотно обмакнул палец в масло и позволил трем каплям упасть в миску с водой. Когда они распались на тысячи капелек, женщина закрыла глаза, и ее затрясло.

— Что ты видишь? — спросил Келлер.

— Огонь, — тихо ответила старуха. — Я вижу огонь.

***

С Корсики решили отплыть пятичасовым паромом из Аяччо. Габриель загнал машину на палубу в половине пятого, а через десять минут подъехал и Келлер — на побитом хэтчбэке «рено». На той же палубе располагалась их кают-компания, прямо через коридор: Габриелю досталась каюта размером с тюремную камеру и столь же малопривлекательная. Бросив сумку на узкую койку, Габриель поднялся наверх, в бар. Келлер уже сидел за столиком у окна и потягивал пиво; рядом в пепельнице дымилась сигарета. Габриель медленно покачал головой. Еще двое суток назад он стоял у холста в Иерусалиме и вот теперь ищет незнакомую девушку, в компании человека, который однажды пытался его убить.

В баре он заказал кофе и вышел на кормовую палубу. Порт остался уже вне пределов досягаемости, вечерний воздух вдруг сделался очень холодным. Габриель поднял воротник куртки и обеими руками взялся за горячий стаканчик с кофе. Восточные созвездия ярко светили в безоблачном небе, а море — совсем недавно такое бирюзовое — стало чернильно-черным. Габриелю показалось, что он уловил в воздухе аромат маккии, и секундой позже как наяву услышал голос синьядоры: «С ее смертью вам откроется правда».

10

Марсель

В Марсель прибыли следующим утром. «Лунный танец», это сорокадвухфутовое средство морской контрабанды, стояло на приколе в Старом порту, тогда как ее владельца нигде не было видно. Келлер устроил себе наблюдательный пункт в северной части порта, Габриель — в восточной, в уличной части пиццерии, которая, по непонятной причине, носила имя модного манхэттенского района. Каждый час они меняли позиции, однако даже к вечеру Лакруа так и не объявился. В конце концов, расстроенный из-за потери дня, Габриель пошел вдоль периметра порта, мимо торговцев рыбой за металлическими столами, и сел в «рено» к Келлеру. Погода, мягко говоря, не радовала: шел проливной дождь, с холмов дул мистраль. Келлер то и дело включал «дворники»; стеклообогреватель, кашляя, дул на запотевшее лобовое стекло.

— Уверены, что у него нет жилища в городе? — спросил Габриель.

— Он живет на лодке.

— А как насчет женщины?

— У него несколько любовниц, но ни одна не оставит его у себя надолго. — Келлер тыльной стороной ладони протер стекло. — Может, нам снять номер в отеле?

— Не рановато ли? Мы ведь едва знакомы.

— Вы в ходе операций всегда откалываете дурацкие шутки?

— Это все культурные издержки.

— Глупые шутки или операции?

— И то, и то.

Келлер понял, что, протирая стекло рукой, сделал только хуже, и достал из бардачка бумажную салфетку. Попытался исправить непорядок.

— Моя бабушка была еврейкой, — сообщил он небрежным тоном, как будто признавая любовь бабушки к игре в бридж.

— Мои поздравления.

— Снова шутите?

— А что я должен был сказать?

— Вам не любопытно, что у меня еврейские корни?

— Опыт подсказывает, что почти у всех европейцев где-то да запрятан еврейский родственник.

— Я своих не прятал.

— Где родилась ваша бабушка?

— В Германии.

— Перебралась в Британию во время войны?

— Перед ее началом. Бабушку приютил один из дядьев, дальний родственник, который давно открестился от предков. Он дал ей нормальное христианское имя и отправил в церковь. Моя мать лет до тридцати даже не догадывалась о своем происхождении.

— Терпеть не могу сообщать дурные вести, — признался Габриель, — но для меня вы все равно еврей.

— Если честно, я всегда ощущал себя немного евреем.

— Не любите ракообразных и немецкую оперу?

— Я про духовный аспект.

— Келлер, вы же профессиональный убийца!

— Это не значит, что я в Бога не верю. Я, может, даже лучше вас знаю историю вашего племени и Писание.

— Тогда чего якшаетесь с этой тронутой ведьмой?

— Она не тронутая.

— Только не говорите, что верите ее вздору.

— Тогда как она узнала, что мы ищем заложницу?

— Должно быть, дон предупредил ее.

— Нет, — покачал головой Келлер. — Она это видела. Она все видит.

— Например, воду и горы?

— Да.

— Мы на юге Франции, Келлер. Я тоже вижу воду и горы. Я их тут всюду вижу.

— Услышав про старого врага, вы задергались.

— Я никогда не дергаюсь. Что до старых врагов, я натыкаюсь на них, стоит мне выйти за порог.

— Ну так перенесите порог в другое место.

— Это что, корсиканская мудрость?

— Просто дружеский совет.

— Мы с вами пока еще не друзья.

Келлер пожал мощными плечами, изображая не то безразличие, не то обиду или же нечто среднее.

— Куда вы дели свой талисман? — спросил он, прерывая угрюмое молчание.

Габриель похлопал себя по груди, давая понять: талисман, близнец того, что носит Келлер, у него на шее.

— Если не верите, — спросил Келлер, — зачем тогда надели?

— Он хорошо вписывается в мою экипировку.

— Ни в коем случае не снимайте его. Этот талисман отпугивает зло.

— Мне много кого хотелось бы отпугнуть.

— Например, Ари Шамрона?

Габриелю стоило некоторых усилий скрыть удивление.

— Откуда вы о нем знаете? — спросил он у Келлера.

— Мы с ним пересекались, когда я приезжал на стажировку в Израиль. — Сказав это, Келлер поспешил добавить: — И потом, какой шпион не слыхал про Ари Шамрона? К тому же все знают, кого он хотел поставить начальником Конторы вместо Узи Навота.

— Не стоит верить всему, что пишут в газетах, Келлер.

— У меня свои хорошие источники. Они сообщают, что вы отвергли предложение Шамрона.

— Вы, наверное, не поверите, — произнес Габриель, устало глядя в заливаемое дождем лобовое стекло, — но я не в настроении пускаться в долгие воспоминания заодно с вами.

— Я просто помогаю скоротать время.

— Возможно, нам стоит насладиться уютной тишиной?

— Снова острите?

— Были бы евреем, поняли бы.

— Ну, я, в принципе, еврей.

— Вам кто больше нравится, Пуччини или Вагнер?

— Конечно, Вагнер.

— Тогда какой из вас еврей?

Келлер прикурил от спички. Вместе с порывом ветра лобовое стекло захлестнула новая волна дождевой воды, мешая разглядеть бухту. Желая проветрить салон, Габриель приспустил стекло со своей стороны.

— Похоже, вы правы, — сказал он. — Нам стоит снять номер в отеле.

— Думаю, обойдемся.

— Почему же?

Келлер включил «дворники» и указал вперед.

— Марсель Лакруа идет прямо к нам.

***

Лакруа был одет в спортивный костюм и ядовито-зеленые кроссовки; на плече у него висела сумка «Пума». Похоже, Лакруа большую часть дня проторчал в спортзале. Не то чтобы контрабандист в этом нуждался: ростом он был шести с лишним футов и весил фунтов под двести. Черные волосы зализал, убрав в короткий хвост; в обоих ушах у него поблескивали сережки-гвозди, на шее виднелась татуировка в виде китайских иероглифов — знак того, что он занимается восточными единоборствами. Лакруа постоянно стрелял по сторонам глазами, однако не заметил двоих в побитом «рено» с запотевшими окнами. Габриель тяжело вздохнул: Лакруа окажется достойным противником, особенно в тесных коридорах «Лунного танца». Кто бы что ни говорил, а размер имеет значение.

— Что, не пошутите? — спросил Келлер.

— Как раз придумывал остроту.

— Может, позволите мне разобраться?

— Да нет, не надо.

— Отчего же?

— Лакруа знает, что вы работаете на дона. Если вы к нему явитесь и станете расспрашивать о Мадлен Хэрт, он поймет, что дон его слил. А это не в интересах дона.

— Интересы дона — это уже моя забота.

— Вы за этим здесь, Келлер?

— Я здесь за тем, чтобы вы не оказались на дне Средиземного моря в бетонном гробу.

— Есть могилы и похуже.

— По иудейским канонам, в море хоронить нельзя.

Келлер молча проследил, как Лакруа идет по пирсу к лодке. Габриель же присмотрелся, не оттопыривается ли куртка на пояснице француза и как висит у него на плече сумка.

— Что скажете? — спросил Келлер.

— Думаю, что пистолет у него в сумке.

— Тоже заметили?

— Я все замечаю.

— Как будете действовать?

— Как можно тише.

— А мне что делать?

— Ждите здесь, — сказал Габриель, открывая дверцу салона. — Пока меня нет, постарайтесь никого не убить.

***

Для агентов Конторы действовала одна простая доктрина применения скрытого огнестрельного оружия. Сам Господь даровал ее Ари Шамрону — по крайней мере, так гласила легенда, — а Шамрон, в свою очередь, передавал ее тем, кто отправлялся в ночь исполнять его приказания. Доктрины не существовало в письменной форме, однако любой оперативник мог процитировать ее как благословение перед зажиганием свечей к Шаббату: «Агент Конторы достает пистолет в одном и только в одном случае. Не размахивает им, как гангстер, и не запугивает никого впустую. Он достает пистолет лишь затем, чтобы из него выстрелить, и стреляет до тех пор, пока цель не покинет мир живых. Аминь».

Наставление Шамрона все еще звучало в голове у Габриеля, когда он подошел к лодке. Ступать на борт он не спешил — даже такой худощавый человек, как он, раскачает лодку, шагая по палубе. Значит, действовать предстоит невероятно быстро и уверенно.

Обернувшись через плечо, Габриель увидел Келлера — тот осторожно следил за ним через боковое окно с водительской стороны. Тогда Габриель наконец поднялся на борт и быстро направился через корму ко входу в кают-компанию. К тому времени Лакруа уже показался в дверном проеме. В тесном проходе он выглядел еще крупнее.

— Какого хрена ты делаешь у меня на лодке? — быстро спросил он.

— Простите, — произнес Габриель, примирительно поднимая руки. — Мне сказали, что вы меня ждете.

— Кто это тебе сказал?

— Поль, кто же еще. Он разве не предупредил, что я приду?

— Поль?

— Да, он самый, — уверенно произнес Габриель. — Человек, для которого вы доставили груз с Корсики на материк. Поль сказал, что лучше вас никого нет и что если мне надо перевезти куда-то ценный товар, то вы пригодитесь.

На лице француза отразилось сразу несколько противоречивых эмоций: смятение, подозрение и, конечно, жадность. В конце концов победила жадность. Отступив в сторону, он движением глаз пригласил Габриеля в каюту. Габриель не спеша приблизился к двери, на ходу осматривая интерьер, ища, где Лакруа оставил спортивную сумку — та лежала на столе, рядом с бутылкой перно.

— Не возражаете? — спросил Габриель, кивнув в сторону открытой двери в каюту. — Дело такое, не хотелось бы, чтобы кто-то случайно подслушал.

Лакруа помедлил секунду, затем отошел к двери и закрыл ее. Габриель тем временем встал у стола, на котором лежала сумка.

— Что за работа? — спросил, оборачиваясь, Лакруа.

— Очень простая. Займет всего несколько минут.

— Сколько?

— Вы о чем? — изобразил замешательство Габриель.

— Сколько денег предлагаешь? — пояснил Лакруа, потирая большой палец об указательный.

— О, я предлагаю нечто более ценное, чем деньги.

— Что же?

— Твою жизнь. Видишь ли, Марсель, сейчас ты расскажешь, что твой приятель Поль сделал с англичанкой, иначе я порежу тебя на мелкие кусочки и скормлю рыбам.

***

Израильская система рукопашного боя крав-мага не славится красотой движений, однако и создавали ее не в эстетических целях. Ее главная задача — как можно быстрее обезвредить или убить противника. В отличие от многих восточных систем, она не запрещает пускать в ход тяжелые подручные предметы против соперника, превосходящего тебя массой и физической силой. Напротив, инструкторы поощряют в студентах изобретательность, учат применять все, что ни попадется под руку. Давид не боролся с Голиафом, любят говорить они. Давид поразил врага камнем и лишь затем отсек ему голову.

Вместо пращи и камня Габриель выбрал бутылку перно — схватил ее за горлышко и метнул, будто кинжал, в лоб перешедшему в атаку Лакруа. Бутылка угодила французу в лоб и рассекла кожу над тяжелыми бровями. Голиаф сразу же рухнул ничком, но Лакруа остался стоять — правда, нетвердо, и Габриель тут же метнулся к нему. Всадил колено в открытый пах, ударил под дых, а после метким ударом локтя сломал челюсть. Обрушив другой локоть на висок, опрокинул Лакруа на пол.

Габриель нагнулся проверить пульс на шее француза, затем, подняв взгляд, увидел в дверном проеме Келлера. Тот улыбался.

— Очень впечатляет, — сказал Англичанин. — Перно — особенно милый штришок.

11

У берегов Марселя

На рассвете дождь прекратился, однако мистраль по-прежнему нес с собой холод и сырость. Ветер пел в снастях лодок на приколе в Старом порту и обдувал палубу «Лунного танца», который Келлер умело вел по направлению в открытое море. Габриель постоял с ним на открытом мостике, пока берег не исчез за горизонтом, а после спустился в кубрик, где на полу, лицом вниз, лежал Марсель Лакруа: руки и ноги ему связали серебристым скотчем, которым заодно заклеили рот и глаза. Габриель перевернул его на спину и одним резким движением сорвал полоску скотча с глаз. К тому времени француз пришел в себя, и в его взгляде читалась одна только ненависть — и никакого страха. Келлер оказался прав: его так просто не запугаешь.

Габриель снова заклеил глаза пленнику и принялся тщательно обыскивать лодку: начал с кубрика и закончил личной каютой Лакруа. Нашел тайник с наркотой, примерно шестьдесят тысяч евро наличкой, фальшивые паспорта и французские водительские удостоверения на четыре имени, сотню украденных кредиток, девять одноразовых мобильников, богатую коллекцию порнографии в бумаге и цифре и чек с номером телефона на обратной стороне. Чек был из бара под названием «Дю Хо» на бульваре Жана Жореса в Роньяке, городке рабочих к северу от Марселя, близ аэропорта. Когда-то давно — казалось, в другой жизни — Габриель проезжал через Роньяк, запомнив его как перевалочный пункт на пути в другое место. Да, собственно, таковым этот городишко и являлся.

Габриель проверил дату на чеке, затем поискал номер с него в журнале звонков на всех девяти телефонах и нашел на трех из них. В нужный день — а точнее утро — Лакруа звонил по этому номеру дважды, с двух разных аппаратов.

Спрятав телефоны, чек и деньги в нейлоновый рюкзак, Габриель вернулся в кубрик. Там он снова сдернул скотч с глаз француза, не забыв и про полоску клейкой ленты на рту. Глядя контрабандисту в глаза, Габриель крепко ухватил его за распухшую челюсть.

— Я задам тебе несколько вопросов, Марсель. Советую сразу говорить правду, второго шанса не будет. Понимаешь меня? — Габриель еще сильней стиснул ему челюсть. — У тебя одна попытка.

Лакруа застонал от боли.

— Попытка одна, — повторил Габриель, подняв для убедительности палец. — Слышишь?

Лакруа не ответил.

— Молчание — знак согласия, — подытожил Габриель. — Теперь назови имена людей, похитивших англичанку. Где я могу их найти?

— Я про девчонку не знаю.

— Лжешь, Марсель.

— Нет, клянусь…

Не успел он договорить, как Габриель снова заклеил ему рот. Затем обмотал ему скотчем голову, так что наружу торчать остался лишь кончик носа. Взял в кладовой моток нейлонового троса и поднялся на мостик. Келлер вел лодку по бушующим волнам, вцепившись в штурвал обеими руками и вглядываясь в переднее окно.

— Как дела? — спросил он.

— Странно, не удалось склонить его к сотрудничеству.

— А трос зачем?

— Дополнительный аргумент убеждения.

— Могу я помочь?

— Сбавьте скорость и включите автопилот.

Выполнив просьбу Габриеля, Келлер спустился за ним в кубрик, где застал Марселя Лакруа: явно недовольный создавшимся положением, француз пыхтел, силясь дышать сквозь шлем из скотча. Габриель перевернул Лакруа на живот и, продев трос между склеенных лентой ног, завязал его надежным узлом. Потом вытащил француза на верхнюю палубу, будто свежепойманного кита. Отволок на корму и с помощью Келлера сбросил за борт. Ухнув в черную воду, Лакруа отчаянно забился в путах — лишь бы удержать голову на поверхности, не захлебнуться. Габриель тем временем огляделся: вокруг никого, ни точечки света. Казалось, на этой лодке они остались втроем, как последние выжившие в целом мире.

— Когда он созреет? — спросил Келлер, глядя на Лакруа. Контрабандист все еще цеплялся за жизнь.

— Когда станет тонуть, — равнодушно ответил Габриель.

— Напомните больше вас не злить.

— Хорошо: не злите меня больше.

***

Через сорок пять секунд Лакруа внезапно утих. Габриель и Келлер спешно втащили его на палубу и сдернули скотч с губ. Следующие несколько минут контрабандист не мог говорить — только хватал ртом воздух и откашливал морскую воду. Когда Лакруа наконец перестало рвать, Габриель схватил его за челюсть.

— Ты, может, еще не понял, Марсель, но сегодня твой счастливый день. Давай-ка повторим: где искать англичанку?

— Не знаю.

— Врешь, Марсель.

— Нет, — отчаянно замотал головой Лакруа. — Я правду говорю. Не знаю, где девчонка.

— Зато знаешь, у кого она. Ты выпивал с ним в баре, что в Роньяке, спустя неделю после похищения. Вы с этим человеком созванивались.

Лакруа притих, и Габриель еще сильнее стиснул ему челюсть.

— Имя, Марсель. Говори, как его имя?

— Броссар, — ахнул сквозь боль француз. — Рене Броссар.

Габриель взглянул на Келлера — тот кивнул.

— Отлично, — сказал Габриель, отпуская челюсть Лакруа. — Продолжай говорить и не вздумай больше лгать. Иначе брошу за борт и на сей раз не вытащу.

12

У берегов Марселя

На корме стояло два вращающихся кресла. К одному — по правому борту — Габриель привязал Лакруа, в другое сел сам. Глаза француза по-прежнему скрывала полоска скотча; мокрый после небольшого купания в океане, контрабандист сильно дрожал. На просьбу о сменной одежде или хотя бы одеяле ответа он не получил и тогда принялся вспоминать теплый вечер в середине августа — когда на борту его лодки, совсем как Габриель сегодня, появился незваный гость.

— Поль? — уточнил Габриель.

— Да, Поль.

— Прежде ты с ним общался?

— Нет, мельком видел.

— Где точно?

— В Каннах.

— Когда?

— На кинофестивале.

— В этом году?

— Да, в мае.

— Ты был на Каннском кинофестивале?

— Меня не приглашали в качестве гостя, если вы про это. Я работал там.

— Кем?

— Сами как думаете?

— Обворовывал кинозвезд и моделей?

— Это самая прибыльная неделя в году, местная казна так и пухнет. Люди из Голливуда — тупые бараны, мы их обкрадываем внаглую, а они и не замечают.

— Что там делал Поль?

— Тусовался с моделями. Вроде бы даже пару раз ходил смотреть фильмы.

— Вроде бы?

— Он всякий раз менял внешность.

— Он проворачивал аферы из Канн?

— Сами его спросите. Со мной он ничего не обсуждал. Только предложил работу.

— Нанял тебя, чтобы вывезти заложницу с Корсики на материк.

— Нет, — неистово замотал головой Лакруа. — Про девку он и словом не обмолвился.

— Тогда что он тебе сказал?

— Попросил доставить посылку.

— И ты не спрашивал, что в ней?

— Нет.

— Ты всегда так работаешь?

— Когда как.

— От чего зависит твое «когда как»?

— От того, сколько денег выложат на бочку.

— И сколько выложил Поль?

— Пятьдесят косых.

— Тебе хватило?

— За глаза.

— Поль говорил, кто ему тебя посоветовал?

— Сказал, что пришел от дона.

— Что за дон?

— Дон Орсати, корсиканец.

— Чем занимается этот твой дон?

— Любым грязным делом, — ответил Лакруа, — но в основном мокрухой. Иногда я подвожу его людей, а иногда помогаю прятать концы в воду.

Выбирая линию допроса, Габриель преследовал одновременно две цели: убедиться в правдивости ответов и скрыть собственные следы. Теперь Лакруа думал, будто Габриель не имеет счастья быть знакомым с корсиканским киллером Орсати, и сам — по крайней мере, до сих пор — говорил честно.

— Поль не сказал, когда потребуются твои услуги?

— Нет, — снова мотнул головой Лакруа. — Просто обещал предупредить о начале работы за сутки, дать о себе знать через неделю, максимум — дней десять.

— Как он обещал с тобой связаться?

— По телефону.

— Сотовый? Он еще у тебя?

Лакруа кивнул и по памяти назвал номер аппарата.

— Поль позвонил?

— На восьмой день.

— И что сказал?

— Попросил забрать его следующим утром из бухты на юге пляжа «Капо-ди-Фено».

— В котором часу?

— В три утра.

— Как ты собирался его вывезти?

— Поль просил оставить на пляже шлюпку и ждать в открытом море.

Габриель обернулся к Келлеру, который вернулся на мостик. Наблюдавший за допросом Англичанин кивнул, мол, на «Капо-ди-Фено» и правда есть удобная бухточка, и описанный Лакруа план выглядит правдоподобным.

— Когда ты прибыл на Корсику? — продолжил Габриель.

— В первом часу ночи.

— Один?

— Да.

— Уверен?

— Да, клянусь.

— В котором часу оставил шлюпку на пляже?

— В два.

— Как вернулся на лодку?

— Пешком, — съязвил Лакруа. — Как Иисус.

Габриель выдернул у него из правого уха серьгу-гвоздь.

— Я же пошутил, — ахнул француз. Из порванной мочки хлестала кровь.

— На твоем месте, — предупредил Габриель, — я бы не шутил о Боге в такой момент. И вообще, всячески старался бы заслужить Его милость.

Габриель снова обернулся к Келлеру — тот наблюдал за ними, сдерживая улыбку. Габриель велел Лакруа описать, как проходило похищение. Оказалось, Поль прибыл, точно как и обещал — ровно в три пополуночи. Спустился по крутому склону на четырехколесном транспорте, включив только габаритные огни. Затем раздался умноженный эхом всплеск — это Поль вышел на лодке в море. И лишь когда он причалил к корме «Лунного танца», Лакруа увидел англичанку.

— Поль привез ее? — уточнил Габриель.

— Да.

— С ним был еще кто-нибудь?

— Нет, он прибыл один.

— Англичанка была в сознании?

— Едва.

— Во что она была одета?

— Платье белое, на голове мешок.

— Лицо ее видел?

— Нет.

— Она была цела? Невредима?

— Колени содраны, царапины на руках. Синяки.

— Ее связали?

— Да, по рукам.

— Спереди? За спиной?

— За спиной.

— Чем ее связали?

— Пластиковым ремнем. Очень профессионально.

— Продолжай.

— Поль уложил ее на койку в кубрике и вколол какое-то снотворное. Потом поднялся ко мне и дал направление.

— Куда он велел плыть?

— В приливный канал, на западе Сент-Мари-де-ла-Мер. Там есть небольшая пристань. Я прежде ею пользовался — место просто идеальное. Поль хорошо подготовился.

Габриель взглянул на Келлера — тот снова кивнул.

— Отправились туда напрямую?

— Нет, — сказал Лакруа. — Иначе причалили бы посреди дня. Сутки мы провели в море, к пристани подошли в одиннадцать вечера.

— Все это время Поль держал девушку в кубрике?

— Один раз вывел на нос, а все остальное время…

— Что?

— Колол ей снотворное.

— Кетамин?

— Я же не врач.

— И то правда.

— Вы спросили — я ответил.

— На берег он ее отвез в шлюпке?

— Нет. Я подвел лодку к пристани. Там машину можно припарковать чуть ли не на пирсе. Вот и Поля ждал мотор, черный «мерс».

— Модель?

— Е-класса.

— Номера?

— Французские.

— Без водителя?

— Нет, их ждали двое: один сидел за рулем, второй стоял снаружи.

— Этого второго ты знаешь?

— Первый раз видел.

— Зато водитель тебе знаком, да, Марсель?

— Да, — подтвердил Лакруа. — За рулем сидел Рене Броссар.

***

Рене Броссар был пешкой в перспективном криминальном клане с международными связями. Занимался физической работой: выбивал долги, запугивал, охранял. В свободное время подрабатывал вышибалой в ночном клубе близ Старого порта — в основном потому, что ему нравились клиентки. Лакруа знал и его самого, и его телефонный номер.

— Когда ты ему позвонил? — спросил Габриель.

— Через несколько дней после того, как прочел в газете о пропавшей англичанке. Я прикинул в уме и понял: она — та самая, кого я отвез в Сент-Мари-де-ла-Мер.

— Да ты у нас гений, а?

— Считать умею, — снова съязвил Лакруа.

— Ты догадался, что Поль намерен получить крупный выкуп за девушку, и захотел урвать кусок побольше.

— Он обманул меня насчет работы. Я бы не подписался на серьезное похищение за каких-то пятьдесят тысяч.

— Сколько ты хотел?

— Я обычно не даю людям со мной торговаться.

— Мудро, — заметил Габриель. Затем он спросил, сколько Лакруа ждал ответного звонка от Броссара.

— Два дня.

— Какие детали вы обсуждали по телефону?

— Я дал понять, чего хочу. Броссар перезвонил через пару часов и забил стрелку в «Дю Хо» на следующий день, в четыре.

— Глупо с твоей стороны, Марсель.

— Почему это?

— Потому, что вместо Броссара мог прийти Поль. И всадил бы он тебе пулю в лоб за твои наглость и жадность.

— Я о себе умею позаботиться.

— Будь это так, — возразил Габриель, — ты не сидел бы сейчас привязанный к креслу. Однако вернемся к твоей встрече с Рене Броссаром. Что было дальше?

— Он передал просьбу Поля не возникать. Потом мы немного перетерли за дело.

— Перетерли?

— Обсудили мои отступные. Поль сделал предложение, я — встречное. Мы торговались.

— И все — по телефону?

Лакруа кивнул.

— Какую роль в похищении играл Броссар?

— Он стережет девчонку в доме.

— Поль — с ним?

— Я не спрашивал.

— Сколько еще людей в доме?

— Без понятия. Знаю только, что с ними женщина, они косят под семью.

— Броссар упоминал англичанку?

— Говорит, она жива.

— И все?

— И все.

— На чем вы остановились в терках с Полем и Броссаром?

— Этим утром мы наконец договорились.

— Сколько ты с них стряс?

— Еще сотню тысяч.

— Когда принесут деньги?

— Завтра днем.

— Куда?

— В Экс.

— Где именно?

— В кафе близ площади Генерала де Голля.

— Как называется?

— «Ле Прованс». Что еще?

— Как пройдет передача?

— Броссар приедет первым, в десять минут шестого. Я следом — в двадцать минут.

— Где он будет сидеть?

— За столиком на веранде.

— А деньги?

— Броссар обещал привезти их в металлическом кейсе.

— Как незаметно.

— Он так решил, не я.

— Если кто-то из вас не явится, есть запасной план?

— Кафе «Ле Сезанн», вверх по улице.

— И долго тебя будут ждать?

— Десять минут.

— А если не придешь?

— Сделка не состоится.

— Еще указания были?

— Велели больше не звонить. Поль злится, когда кто-то звонит.

— Ну еще бы.

Габриель обернулся. На сей раз Келлер стоял совершенно неподвижно, черным силуэтом на фоне темного неба, и сжимал в руках пистолет с глушителем. Один выстрел, и в черепе Лакруа, прямо над левым глазом, образовалась аккуратная дырочка. Габриель придержал умирающего контрабандиста за плечи, потом выхватил собственный пистолет и резко встал. Прицелился в Келлера.

— Лучше уберите, пока никого не ранили, — спокойно посоветовал ему Англичанин.

— Какого черта? Зачем? — гневно спросил Габриель.

— Он меня разозлил. И потом, — Келлер спрятал пистолет за пояс, — нам он больше не нужен.

13

Лазурный берег, Франция

Скинув труп на глубоководье в Лионском заливе, они отправились назад в Марсель. Было еще темно, когда причалили в Старом порту. Покинув лодку по очереди, с интервалом в несколько минут, сели в разные машины и отправились вдоль берега в Тулон. Недалеко от городка Бандоль Габриель свернул на обочину, выдернул несколько проводков в двигателе, позвонил в прокатную фирму и истерическим тоном герра Клемпа сообщил, где искать «сломанную» машину. Потом стер свои отпечатки пальцев с руля и приборной панели, сел в «рено» к Келлеру, и вместе они отправились в сторону рассвета над Ниццей. На улице Верди стоял жилой дом, белый, как кость, в котором Контора держала одну из многочисленных французских явок. В конспиративную квартиру Габриель поднялся один; там забрал из почтового ящика посылку с запрошенным у Грэма Сеймура личным делом Мадлен Хэрт. По пути в Экс, пока Келлер вел машину, Габриель ознакомился с материалами.

— Что пишут? — спросил Англичанин спустя некоторое время, проведенное в тишине.

— Мадлен Хэрт — идеальный член Партии, хотя это нам и так известно.

— Я тоже некогда был идеальным солдатом, и вот, взгляните, в кого превратился.

— Вы всегда были негодяем, Келлер. Просто не сознавали этого до роковой ночи в Ираке.

— Я потерял восьмерых товарищей, пытаясь защитить вашу страну от Саддамовых ракет.

— Мы перед вами в вечном долгу.

Остыв, Келлер включил радио и настроил его на частоту англоязычной станции, что вещала из Монако для обширного сообщества английских экспатриантов.

— Тоска по родине? — спросил Габриель.

— Заедает время от времени. Хочется слышать родную речь.

— Вы так ни разу и не возвращались?

— В Англию-то?

Габриель кивнул.

— Нет, ни разу, — ответил Келлер. — Отказываюсь работать на земле Соединенного Королевства и не беру заказы на британцев.

— Как благородно с вашей стороны.

— Какой-никакой, а кодекс должен быть.

— Выходит, родители не знают, что вы живы?

— Даже не догадываются.

— Тогда никакой вы не еврей, — упрекнул его Габриель. — Ни один еврей не позволил бы матери считать себя мертвым. Просто не посмел бы.

Габриель отыскал самую последнюю запись в деле и, пока Келлер вел машину, ознакомился с ней: это была копия письма Джереми Фэллона партийному председателю с предложением повысить Мадлен Хэрт до младшей должности в министерстве и подготовить к назначению на выборную должность. Затем он посмотрел на снимок девушки в кафе, где она сидела за столиком напротив Поля.

Глядя на Габриеля, Келлер спросил:

— Что думаете?

— Удивляюсь, как это восходящая звезда британской правящей партии согласилась выпить шампанского с первостатейным бандитом вроде нашего друга Поля.

— Просто он знал о ее интрижке с премьер-министром. И готовился похитить бедняжку.

— Откуда он мог знать?

— Есть у меня догадка.

— Фактами она подтверждается?

— Парочка аргументов найдется.

— Тогда это просто догадка.

— Хоть время поможет скоротать.

Габриель закрыл папку с делом, как бы сообщая: слушаю вас внимательно. Келлер выключил радио и начал делиться соображениями:

— Мужчины вроде Джонатана Ланкастера, если заводят любовниц, всегда наступают на одни и те же грабли. Наивно думают, будто их телохранители держат рот на замке. Это далеко не так: ребята судачат друг с другом, с женами, подружками, а еще со старыми приятелями из частного охранного сектора Лондона. Вот так, постепенно, их сплетни доходят до людей вроде Поля.

— По-вашему, Поль связан с лондонскими охранными фирмами?

— Не исключено. Или он знаком с кем-то, кто связан. Как бы там ни было, — добавил Келлер, — подобная информация — это золотая жила для человека вроде Поля. Наверняка он установил за Мадлен слежку еще в Лондоне, взломал ее телефон и электронную почту — так узнал, что она собирается в отпуск на Корсику. И когда Мадлен прилетела на остров, Поль ждал ее в полной готовности.

— А зачем он обедал с ней? Зачем рисковал, показываясь на людях?

— Надо было заманить ее в уединенное место, где похищению никто бы не помешал.

— Поль соблазнял Мадлен?

— Он сволочь привлекательная.

— Нет, не верю, — ответил Габриель, подумав немного.

— Почему?

— На момент похищения Мадлен состояла в романтических отношениях с британским премьером. Она не запала бы на человека вроде Поля.

— Мадлен была любовницей Ланкастера, — поправил его Келлер. — А значит, романтикой в этих отношениях, считай, не пахло. Бедная девочка чувствовала себя одинокой.

Габриель снова посмотрел на фото — на Поля, не Мадлен.

— Откуда он такой вылез?

— Ясно одно: он не любитель. Только профи знал бы про дона и только профи рискнул бы обратиться к нему за помощью.

— Если он такой профи, то зачем полагаться на помощь местных дарований?

— Хотите сказать, почему он не разжился собственной лодкой и подручными?

— Вроде как да.

— Простая экономика, — ответил Келлер. — Набирать и готовить команду — дело муторное. Неизбежно возникают проблемы: если работа требует терпения, ребята хиреют. Если на кону большой куш — начинают жадничать.

— Поль решил нанять свободные копья на разовой основе, чтобы потом не делиться прибылью.

— При современном уровне конкуренции в международном бизнесе так поступают все.

— Кроме дона.

— Дон — дело иное. Мы — клан, семья. И вы правы насчет одной вещи, — добавил Келлер. — Марселю Лакруа повезло, что Поль его не убил. Решись он клянчить у дона Орсати больше денег после дела, оказался бы на дне Средиземного моря в бетонном гробу.

— Так он на дно и угодил.

— Только без гроба.

Габриель сердито взглянул на Келлера.

— Это вы изуродовали ему ухо, выдернув серьгу, — напомнил Англичанин.

— Мочка уха заживает. Пулевое отверстие в черепе — нет.

— И что же нам было делать с контрабандистом?

— Могли бы вернуть его на Корсику и передать в руки дона.

— Поверьте, Габриель, долго бы он не протянул. Орсати проблем не любит.

— Как сказал Сталин: смерть решает все проблемы.

— Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы, — закончил цитату Келлер.

— А что, если француз солгал?

— Зачем ему это?

— Как это — зачем?

— Он знал, что не покинет лодку живым. — Понизив голос, Келлер добавил: — Он лишь надеялся, что мы вознаградим его быстрой и безболезненной смертью, не станем топить.

— Еще одна ваша догадка?

— Марсельские правила, — ответил Келлер. — Здесь если что начинается с крови, кровью и завершается.

— А вдруг Рене Броссар не будет ждать в «Ле Прованс» с металлическим чемоданчиком? Что тогда?

— Он будет на месте.

Хотелось бы Габриелю разделять уверенность Келлера, однако опыт предостерегал его от этого. Габриель взглянул на часы и подсчитал в уме, сколько осталось жить Мадлен Хэрт.

— Если Броссар все же явится на встречу, его лучше не убивать, пока не приведет к дому, где держат Мадлен.

— А потом?

— Смерть решает все проблемы. Нет человека — нет проблемы.

14

Экс-ан-Прованс, Франция

Древний город Экс-ан-Прованс, основанный римлянами, завоеванный вестготами и украшенный королями, имеет мало общего с Марселем, своим песчаным соседом. В Марселе — наркотики, бандиты и арабский квартал, где почти не говорят на французском. В Эксе — музеи, торговые центры и один из лучших университетов в стране. Местные жители смотрят на марсельцев свысока и наведываются к ним редко, разве что воспользоваться аэропортом, да и то спешат убраться оттуда, пока не расстались с ценными вещами.

Самой оживленной улицей в Эксе считается Кур-Мирабо, длинный и широкий бульвар, окаймленный кафе, в тени параллельных рядов платанов. На севере — паутина узких улочек и крохотных площадей, известных как Кварти-Ансьен, куда заказан доступ автомобильному транспорту — кроме разве что на закрытые для пешеходов улицы пошире.

Габриель, используя проверенные временем приемы, избавился от потенциального «хвоста». Убедившись, что слежки нет, отправился на маленькую оживленную площадь, расположенную вдоль улицы Эспариат. В центре там возвышалась древняя римская колонна, увенчанная капителью, а в юго-восточном углу, частично скрытое раскидистым деревом, расположилось кафе «Ле Прованс». Несколько столиков стояли на площади, еще больше вдоль улицы Эспариат — там сидело двое стариков, что пялились в пустоту; между ними на столике стояла бутылка пастиса. Это место предназначалось скорее для местных, нежели для туристов. Здесь Рене Броссар будет чувствовать себя уютно.

Войдя внутрь, Габриель направился к табачной лавке. Купил пачку «Голуаз» и свежий выпуск «Нис-Матин»; пока ждал сдачу, осмотрел интерьер — убедился, что имеется лишь один вход. Потом вышел наружу и прикинул, откуда будет лучше видно все летние столики. Тем временем к нему подошли два японских студента и на кошмарном французском попросили сфотографировать их. Притворившись, будто не понимает, о чем они, Габриель пошел вдоль улицы Эспариат, мимо слепо глядящих вдаль стариков провансальцев, в сторону Плас-дю-Женераль-де-Голль.

Шум автомобилей на кольцевой дороге оглушал после тихой пешеходной зоны Кварти-Ансьен. Возможно, Броссар выберет иной путь отступления, однако Габриель в этом сомневался: на машине ближе, чем к площади Генерала де Голля, не подъедешь. Все произойдет быстро, и если не приготовиться, Броссар улизнет. Габриель осмотрел Кур-Мирабо, трепещущие на легком ветру раскидистые кроны платанов и подсчитал в уме, сколько потребуется машин и агентов для безупречной слежки. Как минимум, двенадцать человек и на четырех машинах — чтобы Броссар не заметил «хвоста» и привел их прямиком к дому, где держат заложницу. Медленно покачав головой, Габриель вернулся к кафе у самой границы кольцевой — там, за столиком, сидел Келлер и попивал кофе.

— Ну и? — спросил Англичанин.

— Нужен мотоцикл.

— Где деньги, что вы отняли у Лакруа?

Габриель нахмурился и похлопал себя по животу. Келлер, бросив на столик чаевые, встал.

***

Неподалеку, на бульваре Републик, имелось представительство фирмы «Пежо». Келлер и Габриель несколько минут тщательно присматривались к представленному в салоне товару и выбрали наконец мопед класса премиум «пежо-сатели 500». Келлер расплатился наличными, зарегистрировав транспорт на одно из своих поддельных корсиканских имен. Пока оформляли бумаги, Габриель смотался через дорогу в магазин мужской одежды: купил кожаную куртку, черные джинсы и кожаные ботинки. Переоделся прямо в магазине, в примерочной, а старую одежду спрятал в багажник мопеда. Надел черный шлем, оседлал железного коня и отправился следом за Келлером к площади Генерала де Голля.

Тем временем близился назначенный час встречи. Габриель оставил мопед в начале улицы Эспариат и, зажав шлем под мышкой, поднялся к площади с римской колонной. Старички так и не освободили столик, и тогда Габриель отправился в ирландский паб на противоположной стороне площади. Заказав пинту лагера, он подумал: зачем вообще кто-то ходит в ирландский паб на юге Франции? Его размышления были прерваны появлением крупного мужчины — сжимая в правой руке металлический кейс и стараясь держаться в тени, тот шагал по площади в сторону кафе «Ле Прованс». Войдя внутрь, он через некоторое время появился снова, неся кофе со сливками и стаканчик чего-то покрепче. Присев за столик, амбал медленно обвел взглядом площадь, немного задержавшись на Габриеле. Тот глянул на часы: ровно десять минут шестого.

Габриель достал из кармана сотовый и позвонил Келлеру по забитому в быстрый набор номеру.

— Я же говорил: он придет, — напомнил Англичанин.

— На чем он прибыл?

— На черном «мерседесе».

— Модель?

— Е-класса.

— Номера?

— Угадайте.

— Не та ли это машина, на которой встречали Поля на пристани?

— Вот скоро и выясним.

— Кто за рулем?

— Женщина, лет за двадцать, может, слегка за тридцать.

— Местная?

— Возможно. Хотите — спрошу?

— Где она сейчас?

— Круги нарезает.

— А где вы?

— В двух машинах позади нее.

Нажав «отбой», Габриель спрятал свой телефон и достал из кармана тот, что забрал на лодке у Лакруа. Все произойдет быстро, снова подумал он. Если не среагировать адекватно, Броссар улизнет. Будь у Габриеля в распоряжении двенадцать сотрудников и четыре машины, операция прошла бы как по маслу. Вместо этого у него всего два транспортных средства и пытавшийся когда-то убить его киллер в напарниках. Габриель — чисто для убедительности, чтобы не выдать себя, — отпил глоток пива. Затем уставился в дисплей мобильного, на часы, что так медленно отсчитывали оставшееся время.

15

Экс-ан-Прованс, Франция

В 17:18 время как будто остановилось. Далекий шум машин угас; люди на площади замерли, будто написанные маслом на холсте рукой Ренуара. И Габриель, реставратор, мог вволю ими полюбоваться. В закусочной четверо упитанных немцев изучали меню. Две шведочки в сандалиях озадаченно всматривались в полиграфическую карту города. У подножья колонны сидела симпатичная женщина, а на коленях у нее — мальчик лет трех-четырех. И наконец, за летним столиком кафе «Ле Прованс», в компании металлического чемоданчика, ждал своего визави крупный мужчина. В чемоданчике лежала сотня тысяч евро. Сотня тысяч, выделенная человеком без страны и имени, известным просто как Поль. Габриель снова взглянул на женщину у колонны, и перед мысленным взором у него полыхнул взрыв. Потом он перевел взгляд на одинокого мужчину за летним столиком. Было уже двадцать минут шестого. В тот момент, когда часы Габриеля показали 17:21, мужчина встал и, подобрав чемоданчик, ушел.

— Если кто-то из вас не явится, есть запасной план?

— Кафе «Ле Сезанн», вверх по улице.

— И долго он будет тебя ждать?

— Десять минут.

— А если не придешь?

— Сделка не состоится.

Как это профессиональный преступник мог не явиться на встречу, где его ждал лакомый кусочек — сто тысяч евро? Все просто, этот преступник схлопотал пулю в лоб и покоится на дне Средиземного моря. Рене Броссару этого знать, само собой, не положено, вот зачем Габриель держал мобильник мертвеца наготове. Он взглянул на упитанных немцев, на шведок, на мать и ребенка — последние еще горели где-то в темных закоулках его памяти. Было двадцать две минуты шестого. Восемь минут — и погоня начнется. Одна ошибка — и все пропало. Одна ошибка, и Мадлен Хэрт умрет. Габриель отпил еще пива, отдающего полынной горечью. Беспомощно взглянул на мать и ребенка, на то, как их пожирает пламя.

***

В 17:25 Габриель еще раз позвонил Келлеру.

— Где она?

— Все еще круги нарезает.

— Может, она водит вас за нос? Вдруг есть вторая машина?

— Вы всегда такой пессимист?

— Только если на кону жизнь невинной девушки.

Келлер не ответил.

— Где она сейчас?

— По-моему, направляется в вашу сторону.

Габриель отключился и достал телефон Лакруа. Набрал номер Броссара и, зажав пальцем микрофон, поднес мобильник к уху. Два гудка. Броссар ответил:

— Ты, сука, где?

Габриель еще плотнее зажал пальцем микрофон.

— Марсель? Это ты? Почему не пришел?

Габриель нажал «отбой», выждал полминуты и, снова зажав микрофон пальцем, перезвонил Броссару. Тот ответил после первого же гудка.

— Марсель? Марсель! Я сказал тебе больше не звонить. Даю три минуты — потом ухожу.

На этот раз первым отключился Броссар. Габриель спрятал телефон и уже со своего перезвонил Келлеру.

— Как прошло? — спросил Англичанин.

— Он думает, что Лакруа жив и здоров, но попал в зону плохой связи.

— Нехорошо.

— Где она?

— Подъезжает к площади Генерала де Голля.

Отключившись, Габриель проверил время: осталось три минуты. Потом Броссар покинет и второе место встречи. Он встревожится и наверняка приметит идущего за ним человека. Особенно если этот человек пил пиво в пабе напротив кафе, где сам Броссар ждал Лакруа. Но если Габриель пойдет впереди, то Броссар по пути к машине вряд ли отнесется к незнакомцу с подозрением. Это было одно из золотых правил Шамрона, утверждавшего порой, что лучше идти впереди объекта, чем красться за ним.

Габриель взглянул на часы: когда те показали 17:28, он встал из-за стола и, зажав шлем под мышкой, отправился вниз по улице Эспариат. «Ле Сезанн» оказалось последним заведением справа в том месте, где улочка вливалась в Плас-дю-Женераль-де-Голль. Броссар сидел за летним столиком; пройдя мимо него, Габриель буквально физически ощутил, как француз сверлит его взглядом в спину, однако заставил себя не оборачиваться. Мопед стоял там, где Габриель его и оставил, припаркованный в ряду с другими, под платаном, который уже начинал ронять листья — три или четыре упало на седло, и, стряхнув их, Габриель сел на мопед. Надел шлем и в зеркало заднего вида посмотрел на Броссара. Тот как раз поднялся из-за столика и ступил на узкую улочку.

Через пару секунд Броссар прошел мимо, чуть не задев Габриеля плечом. Донесся запах одеколона. При желании Габриель мог даже вырвать чемоданчик у Броссара из левой руки. Прежде француз нес деньги в правой, однако сейчас он звонил по сотовому.

Габриель завел мотор, когда Броссар вышел на площадь Генерала де Голля, медленно поводя головой из стороны в сторону, словно танк башней. По вечерней площади бродили толпы людей, и если бы не сияющий в закатных лучах металлический чемоданчик, Габриель потерял бы Броссара из виду. Подойдя к тротуару на границе кольца, тот уже спрятал телефон в карман и открыл дверцу черного «мерседеса». Когда Броссар садился в салон, мимо промчался «рено», который затем свернул на бульвар Републик. Десятью секундами позже тот же маневр повторил и «мерседес». Габриель невольно улыбнулся, не веря в удачу: порой и правда лучше идти впереди человека, чем следом за ним. Дав газу и следя за габаритными огнями «мерседеса», он выехал на дорогу. Одна ошибка — и все будет кончено. Одна ошибка, и девушка умрет.

***

По бульвару они достигли авиньонской трассы и по ней направились на север. Примерно с милю по бокам тянулись сплошь витрины магазинов, приходилось останавливаться на светофорах. Однако постепенно лавки уступили место жилым кварталам, а после дорога и вовсе перешла в четырехполосное шоссе. Спустя еще милю справа показалась автозаправочная станция — к ней Келлер и свернул, тогда как «мерседес» вырвался вперед. Шоссе резко перешло в обычную дорогу с двусторонним движением. Габриель, стараясь держаться за «мерседесом» на расстоянии в пятьдесят метров, поехал дальше. Келлер вскоре должен был присоединиться к нему.

К тому времени солнце зашло за горизонт, и ночь опускалась с быстротой театрального занавеса. Кипарисы по обочинам дороги из темно-зеленых стали черными, потом тьма поглотила их вовсе. Мир Габриеля сжался до белого света передней фары и красного — габаритных огней — впереди; гудел движок мопеда, а позади, в нескольких метрах, урчал «рено» Келлера. Взгляд Габриеля оставался прикован к задним огням «мерседеса», тогда как перед мысленным взором стояла карта Франции: в этой части Прованса деревушки и городки шли друг за другом впритирку, словно жемчуг на нити. Если погоня продолжится в том же темпе, то вскоре Броссар въедет на территорию Воклюза, а там — в Любероне — деревушки пойдут куда реже, дорога станет неровной. Вот там-то, наверное, и держат Мадлен Хэрт. В каком-нибудь уединенном местечке, куда ведет единственная дорога. На ней заметить «хвост» будет проще простого.

Они проехали насквозь совсем крохотный городишко Линьян, и почти сразу же «мерседес» свернул на пустую гравийную парковку перед керамической лавкой — там продавали садовые горшки и клумбы. Келлеру и Габриелю не оставалось ничего, кроме как проехать дальше. Метров через двести начался кольцевой участок дороги: в одном направлении был Сен-Канна, в другом — куда вела дорога поменьше — Ронье. Жестом руки Габриель подал Келлеру знак: мол, следуйте в Сен-Канна, тогда как сам отправился в сторону Ронье. Погасил фары и укрылся в тени шлакобетонной стены. Довольно скоро мимо промчался «мерседес». На сей раз за рулем сидел Броссар, а женщина пристально всматривалась в зеркало заднего вида с пассажирской стороны. Габриель позвонил Келлеру и сообщил о переменах. Потом мысленно сосчитал до десяти и вернулся на дорогу.

***

По пути в Ронье время будто остановилось. Дорога сузилась, тьма сгущалась, а воздух становился все холоднее, по мере того как «мерседес» поднимался к подножью Альп. Луна в третьей четверти то и дело ныряла за тучи, то освещая пейзаж, то погружая его в темноту. С обеих сторон по холмам тянулись стройные ряды виноградников, будто колонны солдат на марше. Если бы не они, местность казалась бы и вовсе необитаемой. Нигде не было видно ни огонька, кроме разве что габаритных огней «мерседеса». Габриель висел у него на хвосте, Келлер так и вовсе ехал вне поля зрения. По возможности Габриель старался ехать с выключенными фарами. В лицо бил холодный ветер, и он, управляя мопедом чуть не вслепую, ощущал, будто летит со скоростью света.

На окраине Ронье им наконец попалось несколько встречных машин и грузовиков. В центре города «мерседес» остановился второй раз — у колбасной лавки, рядом с булочной. Келлер вновь проехал дальше, а Габриель успел скрыться в тени древней церквушки. Оттуда проследил, как женщина вышла из «мерседеса» и заглянула в лавку. Как вышла немного погодя с пакетами. Продуктов она купила достаточно, чтобы накормить полный дом людей, среди которых — один заложник. Если уж Броссар остановился запастись едой, он не подозревает о слежке. И еще это значит, что ехать осталось недалеко.

Женщина сложила пакеты в багажник, оглядела пустынную улочку и вернулась в салон. Не успела она захлопнуть дверцу, как Броссар надавил на газ. Они поехали центральной частью города, свернув позже на D543, двухполосную дорогу, что вела к водохранилищу в Сен-Кристофе. За ним протекала река Дюранс — Броссар пересек ее в половине седьмого и въехал на территорию Воклюза.

Они продолжили путь на север, через живописные деревушки Кадене и Лурмарин, а после наконец начали подъем по южным склонам Люберонского массива. В речной долине Габриель отстал от Броссара больше чем на километр, зато на серпантине пришлось сократить дистанцию и держаться в пределах видимости. Когда проезжали через деревню Бьо, Габриель вдруг испугался: что, если Броссар наконец заметил слежку? Но когда через следующие десять километров «мерседес» даже не попытался избавиться от «хвоста», страхи рассеялись. Габриель ехал дальше сквозь ночь, мимо каменных стен и открытых гранитных пластов, отражающих яркий лунный свет. Взгляд Габриеля был прикован к задним габаритным огням «мерседеса», а мысли — к заложнице.

Наконец Броссар свернул в промежуток между деревьями на обочине и пропал из виду. Габриель не решился следовать за ним сразу и проехал еще километр, только затем возвратившись к повороту. Дорога была едва вымощена, на ней с трудом разъехались бы две легковушки. Она привела Габриеля в тесную долину, отмеченную шашечками возделанных полей вперемежку с диким кустарником и рощицами деревьев. Габриель заприметил три виллы: две в западной оконечности долины и одну, стоящую особняком, на востоке, за стеной кипарисов. «Мерседеса» нигде не было видно — должно быть, Броссар погасил огни из предосторожности. Габриель в уме прикинул, сколько он потратил времени на обманный маневр с возвратом, а после — сколько потребовалось бы Броссару на то, чтобы достичь каждой из трех вилл. Он стоял подле неработающего мопеда, водя взглядом по долине, и в конце концов пришел к выводу: Броссару где-то да придется остановиться. А когда он остановится, его выдадут стоп-сигнальные огни. Спустя секунд десять Габриель перевел взгляд с вилл на западе — тех, что ближе, на виллу на востоке, что была дальше. Практически тут же он заметил две вспышки красного света, будто кто-то зажег в темноте спички. Мгновение казалось, будто огни парят в воздухе или на верхушке кипариса, как маяки на шпиле башни. Но вот они погасли, и долина вновь погрузилась в темноту.

16

Люберон, Франция

В ближайшей деревне имелась лишь одна ужасная мини-гостиница, и тогда Габриель с Келлером двинулись в Апт — вписались там в небольшой отель, что стоял в пределах старинного центра города. В столовой было пусто, и работал всего один пожилой официант. Габриель с Келлером поели за разными столиками, а после пошли темными пустынными улочками к собору Святой Анны. Под сводами нефа пахло дымом от свечей, ладаном и немного — плесенью. Габриель, чуть склонив голову набок, присмотрелся к главному запрестольному образу, а после присел рядом с Келлером у алтаря с зажженными свечами. Англичанин, опустив голову, держался за переносицу большим и указательным пальцами.

— Выходит, — произнес он шепотом, — она была права.

— Кто?

— Синьядора.

— Я, может, и ошибаюсь, — сказал Габриель, поднимая взгляд к сводам купола, — но синьядора ничего не говорила о вилле в сельском районе Люберона.

— Зато упоминала море и горы.

— И что?

— Заложницу перевезли морем, теперь держат в горах.

— Возможно. А еще ее могли перепрятать или вообще убить.

— Иисусе, — прошептал Келлер. — Черт вас задери с вашим пессимизмом.

— Не забывайте, где вы, Кристофер.

Келлер встал и подошел к алтарю, зажег свечку. Хотел уже вернуться на место, но тут заметил, как смотрит на ящик для подаяний Габриель. Выудил из кармана пригоршню монет и по одной скормил их в щелку. Эхо звона, казалось, звучало еще после того, как Келлер присел на скамью.

— Много времени проводили в католических церквях? — спросил Англичанин.

— Больше, чем вы можете вообразить.

Келлер снова покаянно опустил голову. Свечи в красных подсвечниках отбрасывали розовые отсветы на его лицо.

— Предположим, — произнес он через некоторое время, — что девушка и правда сейчас в другом месте. Однако все указывает на то, что это невозможно. Броссара бы здесь не было — он вернулся бы в Марсель за следующим заказом.

— Сейчас он скорее всего недоумевает, почему Марсель Лакруа не явился в Экс за деньгами. А когда расскажет Полю о том, что случилось, тот задергается.

— Да вы совсем не знаете бандитов.

— Знаю. Даже лучше, чем вы можете себе вообразить.

— Броссар не признается Полю, он соврет, якобы все прошло по плану, и деньги притырит. Не полностью, правда, — придется делиться с женщиной.

Габриель медленно кивнул, как будто Келлер изрек нечто вроде духовного откровения. Потом слегка обернулся посмотреть на женщину, что шла между рядов скамеек: убранные назад черные волосы, высокий лоб, подпоясанный плащ-дождевик. Эхо ее шагов разносилось под куполом, как до того — эхо от падения монеток в ящик для пожертвований. У алтаря она преклонила колени, очень медленно перекрестилась на католический манер и села по другую сторону от прохода. Уставилась прямо перед собой.

— Единственный способ выяснить, на вилле девушка или нет, — произнес Габриель, — это следить за домом продолжительное время. Для этого нужен добротный наблюдательный пункт.

Келлер неодобрительно нахмурился.

— Рассуждаете, как штабная крыса, — заметил он.

— При чем здесь это?

— Вы и вам подобные не можете работать в поле, без явок и номеров в пятизвездочных отелях.

— Евреи не ходят в походы, Келлер. Последний раз, уйдя в поход, они сорок лет проваландались по пустыне.

— Моисей нашел бы Землю обетованную куда быстрее, если б заручился поддержкой ребят из моего полка.

Габриель взглянул на женщину в дождевике — та все еще смотрела вперед, сохраняя на лице пустое выражение. Затем он обратился к Келлеру:

— Как нам быть?

— Не нам, — ответил тот. — Я все сделаю один, как в Северной Ирландии: один человек в засаде, бинокль и мешочек для справления нужды. Старая школа.

— А вдруг вас заметит какой-нибудь фермер?

— Если боец спецназа ВДС сидит в засаде, фермер перешагнет через него и не заметит. — Келлер посмотрел немного на свечи. — Я как-то неделю провел на чердаке в Лондондерри, наблюдая за предполагаемым террористом ИРА. Тот обосновался в доме через улицу. Внизу, подо мной, жила католическая семья — они так и не узнали, что я прятался у них над головой. Когда я уходил, они тоже ничего не заметили.

— А что стало с террористом?

— Попал в аварию. Такая трагедия, без шуток. Он был столпом своего общества.

Услышав шаги, Габриель обернулся — женщина покидала церковь.

— Сколько сможете просидеть в долине? — спросил он.

— Если как следует запастись едой и водой, то где-то с месяц. Однако нам и двух суток хватит за глаза, узнаем — в доме ли заложница.

— Эти сутки могут стоить ей жизни.

— Могут, но потратим мы их не зря.

— От меня что потребуется?

— Если подбросите до места — я не обижусь. Потом можете обо мне забыть.

— То есть без зазрения совести могу смотаться на денек в Париж?

— За каким чертом вам надо в Париж?

— Думаю, пора поговорить с Грэмом Сеймуром.

Келлер не ответил.

— Что-то не так, Кристофер?

— Да нет, просто я два дня просижу по ноздри в грязи, а вы смотаетесь в Париж. Странно…

— То есть лучше мне залечь в грязь, а вы отправитесь потолковать с Грэмом?

— Нет, — ответил Келлер и похлопал Габриеля по плечу. — Поезжайте в Париж. Там самое место штабной крысе.

***

Они уже давно не спали и потому вернулись — с интервалом в десять минут — в гостиницу, где разошлись по номерам. Габриель быстро провалился в забытье без сновидений, а когда открыл глаза, комнату заливало ослепительное сияние провансальского рассвета. Габриель спустился в столовую; Келлер уже сидел за столом — гладко выбритый и свежий как огурчик. Шпион и убийца кивнули друг другу, словно совершенно незнакомые люди; Габриель сел через два столика от Келлера. Они оба молча позавтракали, а после отправились в старинный центр города. На сей раз — за покупками: Келлер приобрел теплое пальто, темный вязаный свитер, рюкзак и два рулона брезента. Еще он запасся водой, готовыми продуктами и полиэтиленовыми пакетиками на «молнии». После шопинга они сытно пообедали, при этом Келлер отказался от вина. После, по пути к долине, где стояли три виллы, он переоделся. Когда Габриель остановился у границы долины, Англичанин, не говоря ни слова, выбрался из машины и быстро, будто заслышавший охотника олень, исчез в подлеске.

На закате Габриель позвонил Грэму Сеймуру в Лондон: назвал место встречи в Париже. В ту ночь Господь — во всей своей безграничной мудрости — послал на Люберон осеннюю бурю. Габриель лежал на кровати у себя в номере, слушая, как барабанит дождь в окно, и представляя, как мокнет в засаде Келлер. На следующее утро он позавтракал в компании газеты и седого официанта, затем отправился в Авиньон, где сел на скоростной поезд до Парижа.

17

Париж

— Я уж думал, что потерял тебя.

— Прошло всего пять дней, Грэм.

— Пять дней — это целая вечность, когда тебе в затылок дышит премьер.

Они прогуливались вдоль набережной Монтебелло, проходя мимо лотков букинистов. Габриель надел джинсы и кожаную куртку; Сеймур — пальто-честерфилд и туфли ручной работы, подошвы которых с виду не касались ничего, кроме ковра в коридоре между кабинетом самого Сеймура и начальника МИ-5. Несмотря на обстоятельства, Грэм получал от прогулки удовольствие: давненько он не выбирался в Париж (или еще куда) без телохранителей.

— Ты поддерживаешь с ним прямую связь? — спросил Габриель.

— С Ланкастером?

Габриель кивнул.

— Уже нет, — ответил Сеймур. — По его просьбе Джереми Фэллон теперь выступает как буфер между нами.

— А с ним ты как общаешься?

— Лично и с большой осторожностью.

— О твоем участии еще кто-нибудь знает?

Сеймур покачал головой.

— Я занимаюсь этим делом в свободное время, — устало произнес он. — Приходится следить за двадцатью тысячами джихадистов, считающих наш островок своим домом.

— Как ты только справляешься?

— Если не считать того, что директор думает, будто я продаю государственные секреты врагам, а жена подозревает меня в адюльтере, то довольно неплохо.

У одного из лотков Сеймур остановился, притворившись, будто выбирает книгу. Стоя у него за спиной, Габриель оглядывал улицу — проверял, нет ли «хвоста». Поза эта выглядела чересчур неестественной: слишком часто Габриель видел в ней других шпионов. Задувал ветер, и от этого на воде образовались пенные барашки. Когда Габриель обернулся, Сеймур сжимал в руках потрепанный экземпляр «Графа Монте-Кристо».

— Ну? — спросил он.

— Классическая история о любви, обмане и предательстве, — сказал Габриель.

— Я хотел знать, не следят ли за нами?

— Похоже, мы оба умудрились проскользнуть в Париж, не привлекая внимания наших друзей из французской разведки.

Сеймур вернул томик Дюма на раскладной стол и пошел дальше. На ходу он вынул из внутреннего кармана честерфилда конверт.

— Прошлой ночью его оставили приклеенным под скамьей в Хэмпстед-Хит. — Он передал конверт Габриелю. — Два дня — или девчонка умрет.

— По-прежнему никаких требований?

— Никаких, — подтвердил Сеймур. — Зато есть новое доказательство того, что она жива. Еще фото.

— Как они указали, где искать конверт?

— Позвонили на сотовый Саймону Хьюитту, используя электронный генератор речи. Хьюитт забрал послание во время утренней пробежки — первой и последней за свою жизнь. Джереми Фэллон передал конверт мне сегодня утром. Думаю, не надо говорить, что напряжение в резиденции премьера царит довольно сильное.

— Дальше будет только хуже.

— Что, прогресса нет? — спросил Сеймур.

— Если честно, то я вроде нашел заложницу. Вопрос: что делать дальше?

***

По Малому мосту они перешли на другой берег Сены и проследовали на площадь перед собором Парижской Богоматери; Габриель все это время на ходу и очень тихо рассказывал об успехах: о том, что визави Мадлен Хэрт из корсиканского кафе зовут просто Поль; что он нанял марсельского контрабандиста Лакруа вывезти Мадлен с острова; что после Лакруа потребовал прибавки к гонорару в размере сотни тысяч евро и что деньги ему должен был передать Рене Броссар в Эксе. И что, когда передача не удалась, Броссар скрылся в уединенной сельской долине, на одной из трех местных вилл.

— Думаешь, Мадлен держат на одной из трех вилл?

— Рене Броссар — заметная фигура в криминальном мире Марселя. Прятаться в долине у него лишь один повод. Если только он не занялся виноделием.

Сеймур покачал головой.

— Жандармы искали Мадлен больше месяца, — произнес он, выдержав небольшую паузу. — Ты умудрился отыскать ее за пять дней.

— Так ведь я не жандарм.

— Потому к тебе и обратились.

Прямо перед ними на фоне собора фотографировались молодые туристы из Восточной Европы: то ли хорваты, то ли словаки… Габриель не разбирался в славянских языках. Он подтолкнул Сеймура влево, и они пошли мимо туристических кафе вдоль улицы д’Арколя.

— Ты не против, если я спрошу кое о чем? — поинтересовался Сеймур.

— Чем меньше ты знаешь, тем лучше, Грэм.

— Уважь меня.

— Ну, если настаиваешь.

— Как ты узнал про Поля?

— Не могу сказать.

— Где сейчас Марсель Лакруа?

— Про это тоже не спрашивай.

— Кто следит за виллой?

— Один помощник.

— Из Конторы?

— Не совсем.

— Ну что ж, — заключил Сеймур, — очень познавательно.

Габриель промолчал.

— Что вообще ты знаешь о Поле?

— Бегло говорит по-французски, с акцентом, часто меняет внешность и еще, по-моему, любит кино.

— В каком смысле?

Габриель пересказал исповедь Лакруа — ту ее часть, где контрабандист встретил Поля на Каннском кинофестивале, умолчав при этом о скотче, пытках водой и пуле, которую Кристофер Келлер, ренегат из спецназа ВДС, мнимый покойник, всадил Лакруа в лоб.

— Судя по всему, этот Поль — профи.

— Еще какой, — согласился Габриель.

— Считаешь, что он втерся к Мадлен в доверие и после похитил ее?

— На момент похищения они уже были знакомы, — ответил Габриель. — А приходились ли они друг другу приятелями, любовниками или кем-то еще — вопрос другой. Ответ на него, я думаю, даст лишь сама Мадлен.

— Сколько вы следите за домом?

— Пока что меньше суток.

— И скоро ты выяснишь, прячут ли на вилле Мадлен?

— Точно можем вообще не узнать, Грэм.

— И все же? — надавил Сеймур.

— Нужны еще сутки.

— Останется день до истечения срока.

— У тебя нет иного выбора, кроме как удовольствоваться моими сведениями и передать их французам.

Обогнув угол, они вышли на тихую боковую улочку.

— И что мне им сказать, когда они спросят, откуда такая информация? — спросил Сеймур.

— Скажешь: сорока на хвосте принесла. Состряпай убедительную легенду о тайном источнике или перехваченном сообщении. Поверь, Грэм, французы не станут допытываться подробностей.

— А если девушку удастся спасти? Что дальше? — Сеймур тут же ответил на собственный вопрос: — Вскроется интрижка Мадлен с премьер-министром. Французы публично ткнут Ланкастера носом в это дерьмо — на то они и французы.

— Может, и не ткнут.

— Ланкастер рисковать не станет.

— Ты просил найти девушку, — напомнил Габриель, — и я вроде как нашел ее.

— Теперь я прошу ее вызволить.

— Если я войду в тот дом, погибнут люди.

— Французы все спишут на бандитские разборки. В Марселе такое сплошь и рядом. — Помолчав, Сеймур добавил: — Особенно если замешан ты.

Последнее замечание Габриель проигнорировал.

— Допустим, я спасу заложницу. Что дальше с ней делать?

— Доставь в Англию, а там уж мы сами обо всем позаботимся.

— Понадобится легенда.

— Люди постоянно пропадают и возвращаются.

— Что, если видео как-то обнародуют?

— Нет заложницы — нет скандала.

— Ей понадобится паспорт.

— Боюсь, я тебе не помощник.

— Почему это?

— Если я сделаю фальшивый паспорт с фотографией Мадлен, поднимут тревогу. И потом, твоя служба сама неплохо подделывает документы.

— Приходится.

Некоторое время они шли молча. Габриель исчерпал запас возражений и вопросов. Он мог лишь отказать, но не был готов просто ответить «нет».

— Вдруг она окажется не в состоянии передвигаться? — спросил он наконец. — Вдруг совсем расклеится? Пока оклемается, пройдет время.

— Что предлагаешь?

— Если Мадлен держат на вилле и если нам удастся ее вызволить из плена, я отвезу ее на явку во Франции. Туда же вызову команду: врача и молодых сиделок, чтобы ей было комфортно. Почистим девушку, приведем в себя.

— А после, когда будет готова ехать?

— Изменим ей внешность, сфотографируем и справим израильский паспорт. Затем переправим через Ла-Манш, и дальше — она уже ваша забота.

Дойдя до конца улицы, они вернулись к собору Парижской Богоматери. Сеймур поправил шарф и притворился, будто любуется аркбутаном.

— Ты так и не сказал, где эта вилла, — безразличным тоном напомнил он Габриелю.

— Скоро сам все узнаешь.

— А Марсель Лакруа?

— Этот мертв.

Сеймур обернулся и протянул ему руку.

— Могу я тебе чем-нибудь помочь?

— Ступай на Северный вокзал и ближайшим поездом возвращайся в Лондон.

— До вокзала больше мили.

— Тебе ходьба на пользу. Не пойми превратно, Грэм, но выглядишь ты просто ужасно.

***

Оказалось, Сеймур не помнит дороги до вокзала. Он был работником МИ-5, а значит, выбирался в Париж только на конференции, в отпуск или за пропавшей любовницей премьер-министра. Габриель шепотом подсказал ему путь и проводил до входа на станцию, где Сеймур исчез в море попрошаек, драгдилеров и чернокожих таксистов.

Оставшись в одиночестве, Габриель на метро проехал до улицы Согласия и пешком отправился к посольству Израиля, что находилось в доме 3 по улице Рабле. Позвонив из вежливости руководителю отделения, Габриель связался с дежурным на бульваре Царя Саула и запросил команду по оказанию помощи заложникам на одну из явок во Франции. Спустя пять минут дежурный перезвонил и сказал, что в течение суток команда из трех человек будет на месте.

— Где сама явка?

— Есть новая точка в Нормандии, недалеко от паромной пристани в Шербуре.

— Что в ней?

— Четыре спальни, кухня, совмещенная со столовой, прекрасный вид на Ла-Манш. Домработницы, если нужно.

Габриель нажал «отбой» и забрал ключи из сейфа начальника отделения. Близилась половина пятого — он как раз успевал на пятичасовой поезд до Авиньона. Когда Габриель вернулся в Апт, было уже темно. В эту ночь дождь не шел, только сильный ветер шнырял по узким улочкам старинного центра города. Из солидарности с Келлером Габриель не спал, просто лежал в кровати. Утром он выпил намного больше своей обычной дозы кофе.

— Плохо спали, мсье? — поинтересовался пожилой официант.

— Все этот ваш мистраль, — пожаловался Габриель.

— Да, страшное дело, — согласился старик.

***

Вывеска над входом в лавку гласила: «НЕДВИЖИМОСТЬ В ЛЮБЕРОНЕ». Вылепив на лице скептическую мину герра Клемпа, Габриель некоторое время изучал фотографии объектов на витрине и только потом вошел. Его приветствовала женщина в желто-коричневой юбке и облегающей, будто мокрой, белой блузке. Манера общаться герра Клемпа не показалась ей приятной. Мало какой женщине она казалась таковой.

Он сказал, что Люберон очаровал его и что в будущем он планирует вернуться и пожить здесь подольше. Комната в отеле не подойдет: дабы прочувствовать Люберон, хорошо бы арендовать виллу. Не абы какую, а добротную, вдали от туристов. Герр Клемп — не турист, он путешественник.

— Есть принципиальная разница, — сказал он, хотя, если разница и была, женщина ее совершенно не понимала.

Нечто в поведении герра Клемпа подсказывало ей: быстро от него избавиться не получится. К несчастью, женщина встречала много подобных клиентов — эти рассматривают каждое предложение, и ничего их не устраивает. Однако другой работы в этом местечке, которое так нравится герру Клемпу и ему подобным, для нее не сыскалось, поэтому она предложила клиенту кофе со сливками, и, усиленно изображая энтузиазм, стала показывать буклеты.

К северу от Апта имелась одна симпатичная вилла, однако герру Клемпу она показалась чересчур скучной. Имелась одна, недавно перестроенная вилла в Менербе, однако ее сад показался ему слишком маленьким, а мебель — слишком уж модерновой. Еще одна — близ Лакоста: глиняный теннисный корт и бассейн внутри, однако это предложение оскорбило социал-демократическое чувство равенства герра Клемпа. И так продолжалось дальше: вилла за виллой, город за городом, место за местом, пока не осталась одна вилла к югу от Апта, в небольшой сельской долине, засаженной виноградниками и лавандой.

— Идеально, — воодушевленно произнес герр Клемп.

— Там несколько безлюдно.

— Безлюдно — это хорошо.

В эту секунду женщина была с ним абсолютно согласна. Будь ее воля, она закрыла бы герра Клемпа где-нибудь на вилле, в самой отдаленной и безлюдной части Франции, а ключ выбросила. Вместо этого она раскрыла брошюру и по очереди показала снимки всех комнат. Как ни странно, особенно немца заинтересовала передняя, в которой вроде не было ничего особенного: тяжелая клепаная дверь, небольшой декоративный столик, два пролета известняковых ступенек: один ведет на второй этаж, второй — в подвал.

— Есть еще спуск в подвал?

— Нет.

— И никакого хода с улицы?

— Нет, — повторила женщина. — Если вы поселите гостей в спальне на нижнем уровне, им придется пользоваться только этой лестницей.

— Есть фото нижнего уровня?

— Боюсь, разглядывать там особо нечего: только спальня да прачечная.

— Это все?

— Есть кладовая, но для арендаторов она закрыта. Хозяин держит ее под замком.

— Есть нежилые пристройки?

— Раньше были, — ответила женщина. — Их снесли во время последнего ремонта.

Немец улыбнулся и, закрыв брошюру, подвинул ее через стол консультанту.

— Похоже, я определился.

— Когда планируете заселиться?

— Следующей весной. Однако, если возможно, — добавил он, — я бы хотел осмотреть виллу уже сейчас.

— Извините, она занята.

— Вот как? Надолго?

— Нынешние арендаторы должны освободить дом в течение трех дней.

— Боюсь, к тому времени я уже покину Прованс.

— Какая жалость.

***

Остаток дня Габриель катался по пригороду Люберона на мопеде, изображая туриста, а на закате остановился в укромном местечке у края долины с тремя виллами. Келлер должен был показаться тут же ровно в шесть, однако и в десять минут седьмого он не пришел. Габриель вдруг ощутил спиной чей-то взгляд. Резко обернулся и увидел наконец Англичанина — тот стоял в темноте, неподвижно, словно статуя.

— Долго вы тут стоите? — спросил Габриель.

— Десять минут, — ответил Келлер.

Габриель завел мотор, и вместе с Англичанином они покинули долину.

18

Апт, Франция

Келлер соврал консьержу, будто гулял по горам — отсюда, мол, грязь на щеках и рюкзаке и пропитавший одежду запах сырости, травы и земли. В номере он тщательно и аккуратно побрился, отмок в обжигающе горячей ванне и выкурил первую за два дня сигарету. Потом спустился в столовую, где наелся от пуза и выпил бутылку самого дорогого бордо, что нашлось в погребе (спасибо денежным запасам Лакруа). Сытый и довольный, он тихими улочками городка отправился в собор. В нефе было пусто, если не считать сидевшего перед алтарем Габриеля.

— Вы точно уверены? — спросил он, когда Келлер присел рядом.

— Да, — ответил Англичанин, медленно кивнув. Он был уверен на все сто.

— Вы ее видели?

— Нет.

— Тогда откуда знаете, что она в доме?

— Преступную лавочку сразу видно, — без тени сомнения произнес Келлер. — В доме либо варят мет, либо собирают грязную бомбу, или же стерегут заложницу. Англичанку. Спорю, что они заняты последним.

— Сколько в доме людей?

— Броссар, женщина и еще двое марсельцев. Днем сидят дома, ночью выходят — покурить и проветриться.

— К ним приезжают?

Келлер покачал головой.

— Каждый день женщина ездила за покупками, здоровалась с соседями. А так все тихо.

— Надолго она отлучается?

— В первый день уехала на час и двадцать восемь минут. Во второй — на два часа и двенадцать минут.

— Ценю вашу точность.

— Заняться больше нечем было.

Габриель спросил, как проводит время Броссар.

— Притворяется отпускником, — ответил Келлер. — Он, кстати, тоже периодически выбирается на прогулку по окрестностям. Осматривается. Раз или два чуть не наступил на меня.

— Что происходит ночью?

— Кто-нибудь обязательно остается на часах: смотрит телевизор в гостиной или трется в саду.

— Телевизор?

— В щели между ставнями видно мерцание. Кстати, — добавил Келлер, — ставни закрыты все время. Постоянно.

— Свет по ночам зажигают?

— Только не внутри, — ответил Келлер. — Зато снаружи дом — что твоя рождественская ель.

Габриель нахмурился, а Келлер, подавив зевок, спросил, как там в Париже.

— Холодно.

— Вы о погоде или о встрече?

— О том и о том, — сказал Габриель. — Особенно похолодало, когда я предложил, чтобы девушку спасли французы.

— Это еще зачем?

— Точно так же отреагировал Грэм.

— Я поражен.

— Похоже, вы держите руку на пульсе, знаете о жизни на Даунинг-стрит.

Келлер пропустил замечание мимо ушей. Габриель некоторое время смотрел на трепещущее пламя свечей и только потом рассказал, чем закончилась встреча с Грэмом Сеймуром: про явку в Шербуре, команду помощи заложникам, незаметном возвращении в Англию по поддельному паспорту. Впрочем, все это было преждевременным — предстояло еще спасти Мадлен, быстро и тихо. Без перестрелок, без погони.

— Перестрелки — для ковбоев, — заметил Келлер. — А погони бывают только в кино.

— Как нам пройти мимо охраны по освещенному двору?

— Мы не пойдем через двор.

— То есть?

Келлер объяснил.

— Что, если Броссар или его человек спустятся в подвал?

— Это плохо скажется на их здоровье.

— Непоправимо плохо, — добавил Габриель и серьезно взглянул на Келлера. — Понимаете, что произойдет, когда жандармы найдут трупы на вилле? Они начнут опрашивать местное и окрестное население и вскоре составят фоторобот британского спецназовца, который вроде как погиб в Ираке. Плюс к этому сохранятся записи с камер наблюдения в гостинице.

— На такой случай и растет маккия.

— В смысле?

— Я вернусь на Корсику и залягу на дно.

— Неизвестно, сколько пройдет времени, прежде чем вы сможете вернуться к работе. Ждать придется очень долго.

— На эту жертву я готов пойти.

— За королеву и родину?

— За девушку.

Габриель молча уставился на Келлера.

— Не любите, когда причиняют боль невинным женщинам?

Келлер медленно кивнул.

— Не хотите рассказать, в чем дело?

— Вы, наверное, не поверите, — начал Келлер, — но я не в настроении пускаться в долгие воспоминания заодно с вами.

Габриель усмехнулся.

— А вы не совсем пропащий человек, Келлер.

— Да, есть надежда.

Заслышав шаги, Габриель обернулся и увидел женщину в дождевике: как и в прошлый раз, она преклонила колени перед алтарем и медленно перекрестилась на католический манер.

— Завтра срок истекает, — напомнил Габриель. — Действовать надо сегодня.

— Чем раньше, тем лучше.

— Чтобы все прошло гладко, нужно больше людей, — мрачно заметил Габриель.

— Не спорю.

— Кто знает, что пойдет не так.

— Не спорю.

— Вдруг девушка не сможет идти?

— Понесем ее, — ответил Келлер. — Мне не впервой выносить людей с поля боя.

Габриель взглянул на женщину в желто-коричневом плаще, потом на свечи.

— Как думаете, кто он?

— Кто — он? — переспросил Англичанин.

— Поль.

— Не знаю. Но если встречу — он труп.

***

Из собора Габриель вернулся в отель и сказал менеджеру, что выписывается. Потом успокоил его, мол, причина срочного отъезда — несерьезная. Так, небольшой кризис дома, с которым разобраться под силу только несравненному герру Йоханнесу Клемпу из Мюнхена. Менеджер печально и понимающе улыбнулся, а в душе только порадовался: наконец этот несносный немец уезжает! Персонал гостиницы единогласно признал его самым отвратительным постояльцем, и Мафуз — старший носильщик — даже мысленно желал ему сдохнуть.

Именно Мафуз, стоя, будто колонна, на посту у парадного входа, провожал его взглядом, когда Габриель под личиной герра Клемпа скрылся в ночи. Несколько минут он катался по ночным улочкам города, чтобы проверить, нет ли «хвоста», затем, погасив фару, выехал на неровную грунтовую дорогу, что вела вдоль границы сельской долины. Одна из вилл — та, что на востоке, — светилась огнями, будто в честь праздника. Келлер затаился в сосновой рощице и пристально смотрел на дом. Присоединившись к нему, Габриель тоже стал следить за домом. Через несколько минут в саду появился скрытый тенью человек, сверкнула зажигалка. Вытянув в его сторону палец, Келлер прошептал:

— Бах-бах, ты труп.

Потом они с Габриелем вернулись в «рено» Келлера и, не включая света в салоне, обговорили последние детали плана: штурм, позиции, секторы поражения и то, как вести себя внутри дома. Спустя двадцать минут осталось решить, кто первым выстрелит, запустив механизм действия. Габриель вызвался было добровольцем, однако Келлер урезонил его — напомнил, что он в Херефорде на «бойне» набрал больше всего очков.

— То было просто упражнение, — отмахнулся Габриель.

— С боевыми патронами, — возразил Келлер.

— И все равно упражнение.

— Что предлагаете?

— Я как-то всадил пулю в лоб палестинскому террористу, проехав мимо на мотоцикле, на заднем сиденье.

— И что?

— Террорист сидел в самом центре людного кафе на бульваре Сен-Жермена в Париже.

— Ну да, — изобразил скуку Англичанин, — кажется, я читал об этом в учебнике истории.

В конце концов подбросили монетку.

— Не промахнитесь, — сказал Габриель, пряча монетку в карман. Жребий выпал Келлеру.

— Я никогда не промахиваюсь.

Было около десяти вечера — время штурма еще не пришло. Келлер решил вздремнуть, пока Габриель следил за виллой, представляя небольшую комнатку в подвале: койка, наручники, мешок на голове, ведро для справления нужды, шумопоглощающая изоляция на стенах — чтобы никто не слышал криков несчастной женщины, переставшей быть собой. На мгновение он мысленно перенесся в зимний березовый лес где-то в России: он брел по снегу к даче. Габриель моргнул, чтобы избавиться от воспоминаний и невольно коснулся коралловой руки на шее. Со смертью девушки, вспомнил он предупреждение, откроется правда.

***

Четыре часа спустя Габриель потряс Келлера за плечо, и тот моментально проснулся. Вышел из машины и достал из багажника рюкзак, внутри которого лежали: два мотка скотча, пара усиленных болторезов и два глушителя — один для ХК-45 Келлера, второй — для «беретты» Габриеля. Прикрутив глушитель к стволу пистолета, Габриель закинул на плечо рюкзак и последовал за Келлером через рощу; вместе они перешли границу долины. В небе не было ни звездочки, даже луна не светила; ветер не дул. Келлер ступал по жесткой траве и камням тихо и медленно, будто шел под водой. Через каждые несколько шагов он поднимал правую руку, давая Габриелю сигнал остановиться. В словах они не нуждались — каждый шаг, каждое действие обговорили заранее.

У подножья холма разделились: Келлер зашел к вилле с юга и укрылся в сточной канаве. Габриель — с востока и засел в гуще вереска, в пятидесяти футах от границы освещенной зоны. Прямо напротив него были французские двери, ведущие из сада в гостиную. Сквозь щели в ставнях пробивалось мерцание экрана телевизора, и даже вроде бы виднелась тень человека.

Габриель взглянул на часы: 2:37. Оставалось три часа до рассвета, потом человек на вилле больше в сад не пойдет. Он выйдет последний раз — глотнуть свежего воздуха, полюбоваться ночным небом, пускай даже нет луны и звезд и не дует ветер. Из сточной канавы к югу от виллы раздастся единственный выстрел, и начнется действие… Койка, наручники, ведро для нужды и женщина, которая уже не помнит себя.

Габриель снова взглянул на часы — прошло всего две минуты — и поежился от холода. Желая отвлечься, он мысленно перенесся к себе в мастерскую, за холст: на нем Сусанна купалась, тогда как за ней подглядывали деревенские старейшины. Вновь он поместил вместо нее на картину Мадлен, только на сей раз он залечивал раны, причиненные не временем, а людьми.

В своем воображении Габриель работал неспешно: убирал следы от оков на запястьях, возвращал плоть исхудалым плечам, цвет — впалым и бледным щекам. И все это время он следил за утекающим временем, за виллой, что стояла на заднем плане воображаемой картины. Два часа было тихо, затем, когда на востоке забрезжил первый лучик рассвета, французские двери приоткрылись, и в сад к Мадлен ступил мужчина. Он потянулся, посмотрел налево, направо и снова налево. По просьбе Мадлен Габриель быстренько завершил реставрацию; когда на юге в сточной канаве мелькнула вспышка, он поднялся с колен, выхватил пистолет и побежал к дому.

19

Люберон, Франция

К тому времени, как Габриель вошел в освещенную зону, Келлер уже во весь опор мчался по саду. Он первым добежал до открытой двери и встал слева от нее. Габриель остановился справа и бегло взглянул на поверженного охранника: даже не проверяя пульс, он понял, что мужчина мертв. Пуля сорок пятого калибра четко вошла в череп и вынесла мозги. Мертвец так и не понял, что его поразило. Он и умер-то, еще не коснувшись земли. Достойная смерть — для преступника, солдата… для всякого.

Габриель взглянул на Келлера. Оба замерли в одинаковых позах: плечом к стене, держа пистолет обеими руками, дулом вниз. Келлер коротко кивнул. Поднял пистолет на уровень глаз и медленно вошел в дом. Габриель — следом, прикрывая Англичанина справа. В гостиной было пусто и тихо, только работал телевизор: Джимми Стюарт вытаскивал Ким Новак из воды в бухте Сан-Франциско. Пахло прокисшей едой, табачным дымом и пролитым вином. Всюду валялись пустые коробки из-под продуктов. Месяц в Провансе, подумал Габриель, и тот проведен бандитами в духе марсельского криминального подполья.

Келлер вошел в пятно света от экрана телевизора, поводя пистолетом из стороны в сторону под углом в девяносто градусов. Габриель шел в полушаге следом, взяв на себя слепую для Англичанина зону. Так они дошли до разделяющей гостиную и столовую арки. Габриель заглянул в соседнюю комнату, огляделся во всех направлениях, не опуская пистолета, и вернулся к Келлеру. У входа в кухню повторил тот же маневр. В обеих комнатах он никого не заметил, и обе они были завалены грязной посудой и столовыми приборами. При виде беспорядка шея у Габриеля побагровела от гнева: как правило, если похититель живет как свинья, то и с пленником не слишком-то церемонится.

Наконец они добрались до прихожей — единственного помещения, что еще как-то соответствовало картинке на фотографиях в брошюре: тяжелая деревянная дверь, декоративный столик, две известняковые лестницы — одна наверх, вторая вниз, обе погружены во тьму.

Келлер встал ровно между пролетами, а Габриель, вынув из кармана фонарик, начал спускаться. Фонарик он не зажигал, постепенно погружаясь в темноту — одна ступенька, вторая, третья, четвертая… На полпути вниз он услышал наверху быстрые шаги, потом два приглушенных хлопка. Это Келлер быстро выпустил две пули.

Кто-то решил спуститься на первый этаж.

Кто-то наткнулся на человека, набравшего в свое время наибольшее число очков на херефордской «бойне».

Кто-то погиб.

Габриель зажег фонарик и продолжил спуск, перемахивая через две ступеньки за раз.

***

Внизу обнаружилось фойе с плиточным полом и дверьми во всех трех стенах. Слева располагалась запертая кладовая; амбарный замок ярко сверкнул в луче фонаря, а значит, провисел здесь недолго. Скинув рюкзак и достав из него болторез, Габриель перекусил дужку — небольшое усилие, и замок со звоном упал на пол. Габриель отодвинул щеколду и распахнул дверь — в ноздри ударил тяжелый и приторный запах. Запах человека, которого держат в плену. Габриель повел по сторонам лучом фонаря: койка, наручники, мешок, который, очевидно, надевали на голову пленнику, ведро для нужды, шумопоглощающая изоляция на стенах.

Вот только Мадлен здесь не было.

Наверху раздалось еще два хлопка.

Потом еще два.

***

Первое тело лежало у подножья лестницы на второй этаж. Это был один из охранников, который не показывал носу из дому. Правда, мало что от его носа, да и лица вообще осталось благодаря точным попаданиям двух пустотелых пуль сорок пятого калибра. Та же участь постигла и лежащего рядом Рене Броссара. Он все еще сжимал в безжизненной руке пистолет. На площадке второго этажа Габриель заметил труп женщины. Келлер не хотел убивать ее, но она не оставила выбора — навела на него пистолет и точно собиралась стрелять. Англичанин пощадил ее лицо, всадив обе пули в грудь. В итоге она единственная осталась жива. Опустившись рядом на колени, Габриель взял ее за ледяную руку.

— Я умру? — спросила женщина.

— Нет, — сказал Габриель. — Ты будешь жить.

— Помогите. Прошу, помогите.

— Помогу, — ответил Габриель. — Если ты поможешь нам. Скажи: где найти девушку?

— Не здесь.

— Тогда где она?

Женщина беззвучно шевелила губами.

— Где? Где она? — повторил вопрос Габриель.

— Клянусь, я не знаю. — Женщина задрожала, она уже не видела его. — Пожалуйста, — шепнула она, — помогите.

— Когда ее отсюда забрали?

— Два дня назад. То есть три.

— Когда точно?

— Не помню. Пожалуйста, помогите…

— До или после того, как вы с Броссаром ездили в Экс?

— Как вы узнали про Экс?

— Отвечай, — еще крепче стиснул ей руку Габриель. — До или после?

— В ту же ночь.

— Кто ее забрал?

— Поль.

— Он был один?

— Да.

— Куда он ее забрал?

— На другую явку.

— Он так и сказал? Явка?

— Да.

— Где эта явка?

— Не знаю.

— Отвечай.

— Поль нам не говорил. Назвал это оперативной маскировкой.

— Именно так и назвал? Оперативной маскировкой?

Женщина кивнула.

— Сколько у него явок?

— Не знаю.

— Две? Три?

— Поль не говорил.

— Долго здесь держали девушку?

— С самого похищения, — ответила женщина и умерла.

***

Трупы сложили на полу в кладовке и накрыли их чистой простыней. Отмывать кровь в доме не стали; только в саду Габриель наскоро полил из шланга плитняк, чтобы хоть как-то скрыть следы произошедшего на вилле. По его подсчетам, в запасе имелось где-то сорок восемь часов, потом женщина из «Недвижимости в Любероне» приедет забрать ключи и проверить состояние виллы. Увидит кровь, вызовет жандармов, а те обнаружат четыре трупа в подвале, где арендаторы превратили хозяйскую кладовую в импровизированную тюрьму. Итак, сорок восемь часов. Может, чуть — совсем чуть-чуть — больше.

Уже светало, когда они вернулись к мопеду Габриеля и старому «рено» Келлера. Габриель замер и напоследок обернулся посмотреть на виллу и долину: к виноградникам шел одинокий рабочий. Погрузив сумки в багажник машины, Габриель и Келлер порознь отправились в городок Бьо, где заглянули на кофе с булочкой в кафе, полное румяных местных жителей. От запаха свежеиспеченного хлеба Габриеля слегка замутило. Он позвонил в Лондон Грэму Сеймуру и непрямым текстом сообщил, что операция провалилась: Мадлен держали на вилле, однако семьдесят два часа назад перевезли в другое место. След завел в тупик, доложил Габриель и отключился. Оставалось ждать, пока Поль выдвинет свои требования.

— Вдруг он решит не рисковать и не станет ничего требовать? — предположил Келлер. — Возьмет и прикончит девчонку?

— Откуда такой пессимизм?

— С кем поведешься, от того и наберешься.

Люберон они покинули тем же путем, каким приехали, выслеживая Рене Броссара и его спутницу: вниз по склонам гор, через реку Дюранс, вдоль берега водохранилища в Сен-Кристофе — и так в конце концов вернулись в Марсель. Габриель и Келлер купили билеты на отходящий в полдень паром до Корсики и сели за разные столики в кафе при терминале. Габриель взял себе чаю, Келлер — пива. Англичанин заметно помрачнел — не часто ему доводилось возвращаться на Корсику, провалив задание.

— Это не ваша вина, — попытался утешить его Габриель.

— Я заверил вас, что девушка на вилле, — ответил Келлер. — А ее там не было.

— Похитители убедительно притворялись.

— Почему? Зачем они несли вахту по ночам, если Мадлен давно забрали?

В этот момент завибрировал сотовый Габриеля. Он медленно поднес трубку к уху, молча выслушал сообщение и снова положил мобильник на стол.

— Грэм? — спросил Келлер.

Габриель кивнул.

— Этой ночью в Гайд-парке под скамейкой оставили телефон.

— Где он сейчас?

— На Даунинг-стрит.

— Когда на него позвонят?

— Через пять минут.

Келлер допил пиво и сразу попросил повторить. Прошло пять минут, потом еще столько же. Снаружи объявили посадку на паром. Не успел диктор договорить, как телефон Габриеля вновь завибрировал. Как и в первый раз, Габриель молча выслушал звонившего.

— Ну и? — спросил Келлер, когда Габриель убрал сотовый в карман.

— Поль выдвинул требования.

— Сколько ему нужно?

— Десять миллионов евро.

— Это все?

— Нет, — сказал Габриель. — Премьер-министр хочет поговорить.

Снаружи от пристани к парому тянулась извилистая очередь машин. Келлер встал и вышел из кафе.

20

Марсель — Лондон

Ближайший рейс до Хитроу вылетал в пять вечера. В магазине близ Старого порта Габриель купил смену одежды и заселился в убогий отель при железнодорожной станции, чтобы помыться и привести себя в порядок. Старую одежду бросил в переполненный мусорный контейнер за рестораном, мопед оставил там, где с наступлением ночи его непременно должны были угнать, и на такси отправился в аэропорт. Терминал был пуст — будто все бежали из него в преддверии вражеской оккупации. Проверив французские новостные сайты, Габриель убедился, что жандармы еще не нашли тела убитых похитителей, а после купил на имя Йоханнеса Клемпа билет в первый класс до Лондона. В полете отказывался от любых услуг авиалиний и, игнорируя попытки соседа — лысого швейцарского банкира — завязать разговор, угрюмо пялился в иллюминатор. Любоваться особенно было нечем: небо на севере Европы заволокли густые облака. И лишь когда самолет вновь снизился до высоты нескольких тысяч футов, ночную мглу пронзили желтые огни натриевых ламп Западного Лондона. Будто море свечей, зажженных на алтаре. Габриель закрыл глаза, и перед мысленным взором его встала женщина в плаще, на коленях у алтаря, в плохо освещенном древнем соборе. Она перекрестилась — словно бы в первый раз.

Сойдя с самолета, Габриель встал в конец очереди на паспортный контроль. Офицер — бородатый сикх в васильковом тюрбане — проверил его паспорт с должным скептицизмом, а после, с силой поставив штамп, поприветствовал на земле Великобритании. Убрав паспорт в карман пальто, Габриель проследовал в зал прибытия, где его ожидал агент МИ-5 Найджел Уайткомб. (Он стоял один посреди толпы, сжимая в руках мятую табличку с надписью: «Г-Н БЕЙКЕР».) Уайткомб был правой рукой Грэма Сеймура и выполнял для него конфиденциальные поручения. С виду возмужалый, лет за тридцать, выглядел он тем не менее как подросток: румяные щеки без следа щетины. Пожимая руку Габриелю, Уайткомб бегло улыбнулся невинной улыбкой церковного служки. Такая благовидная внешность сильно пригодилась ему на службе: за ней скрывался хитрый и коварный ум, который мог дать фору любому террористическому гению или рецидивисту.

Из-за того, что Габриель приехал в Лондон инкогнито, Уайткомб забрал его на личном транспорте, «воксхолл-астра». Вел он лихо и уверенно, будто каждые выходные участвовал в скоростных автогонках. Только на подъезде к Вест-Кромвель-роуд стрелка спидометра опустилась ниже отметки в восемьдесят миль в час.

— Хорошо, что рядом больница, — заметил Габриель.

— Почему?

— Если не сбавишь скорость, она нам понадобится.

Уайткомб послушно убавил ход — правда, ненамного.

— Может, заглянем в «Хэрродс» на чашечку чая? — спросил Габриель.

— Мне велено доставить вас сразу по назначению.

— Да я шучу, Найджел.

— Знаю.

— Может, еще знаешь, зачем я прилетел?

— Нет, — ответил Уайткомб, — однако подозреваю, что дело срочное. Последний раз я Грэма видел таким, когда…

Он умолк, не договорив.

— Ну, и когда же? — спросил Габриель.

— …когда бомбист «Аль-Каиды» взорвал себя в Ковент-Гарден.

— Интересные времена, — мрачно заметил Габриель.

— Это была одна из наших лучших операций, согласны?

— Если забыть, как она завершилась.

— Будем надеяться, что эта завершится иначе. Что бы там ни было.

— Будем, — согласился Габриель.

Миновав настоящий водоворот из машин на Гайд-парк-корнер, Уайткомб понесся мимо Букингемского дворца к Бердкейдж-Уок. Проезжая Веллингтонские казармы, он позвонил кому-то по сотовому, быстро пробормотал что-то о доставленной посылке и оборвал связь. Спустя две минуты остановился за припаркованным на Олд-Куин-стрит лимузином «ягуар», на заднем сиденье которого сидел Грэм Сеймур. Вид у безопасника был такой, будто у него несварение после ужина в клубе.

— Полагаю, делового костюма у тебя нет? — спросил он у Габриеля, когда тот сел рядом.

— Был, — ответил Габриель, — но «Бритиш Эйрвейз» потеряла мой багаж.

Сеймур нахмурился, потом взглянул на водителя и скомандовал:

— Дом номер десять.

Дом номер 10 по Даунинг-стрит — самый, наверное, известный в мире адрес — некогда охранялся всего двумя констеблями. Один стоял снаружи, у выцветшей черной двери, второй сидел в передней, в удобном кожаном кресле. Все изменилось после минометного обстрела в феврале 1991 года: при входе на Уайтхолл выросло заграждение, а места двух констеблей заняли вооруженные до зубов бойцы группы дипломатической защиты из Скотланд-Ярда. Как и Белый дом, Даунинг-стрит превратилась в укрепленную зону за прутьями забора.

Изначально дом номер 10 состоял из трех построек: городского дома, коттеджа и обширного особняка шестнадцатого века, который назывался «домом на заднем дворе» и служил резиденцией для королевской семьи. В 1732 году король Георг II передал этот комплекс сэру Роберту Уолполу, негласному премьер-министру, и тот решил объединить все три постройки в одну. То, что получилось в результате, Уильям Питт описал не иначе как «огромный и нелепый дом», проседающий и трещащий по швам. Редко какой премьер-министр соглашался в нем жить. К концу восемнадцатого века дом пришел в такой упадок, что казначейство рекомендовало снести его; после Второй мировой его признали аварийным и ограничили допуск на верхние этажи из-за угрозы обрушения. И вот в конце 1950-х правительство приступило к тщательной реконструкции: прерываемая из-за стачек и средневековых находок под основанием дома, она завершилась через три года и обошлась в сумму, втрое превышавшую запланированную. Тогдашний премьер-министр Гарольд Макмиллан на время ремонта переселился в Адмиралтейский дом.

Почти все посетители попадают на Даунинг-стрит через ворота и пост охраны на Уайтхолле и входят через памятную черную дверь. Однако тем вечером Грэм Сеймур и Габриель проникли на территорию штаба правительства через ворота на Хорс-Гардз-роуд и вошли в резиденцию премьера через французские двери с видом на обнесенный стеной сад. В фойе их дожидалась секретарь из личного кабинета Ланкастера: чопорная «библиотекарша», которая, будто щит, прижимала к груди кожаную папку. Кивнув в знак приветствия Сеймуру, она тем не менее постаралась не смотреть в глаза Габриелю. Потом развернулась на каблуках и повела гостей по длинному элегантному коридору к закрытой двери, легонько постучалась в нее.

— Войдите, — раздался изнутри второй по значимости голос в Великобритании, и чопорная женщина провела Сеймура с Габриелем внутрь кабинета.

21

Даунинг-стрит, 10

Посвятив жизнь тайным службам, Габриель уже сбился со счета, сколько раз видел кабинеты людей на грани: неважно, чьи они были, в какой части света располагалась, — все они походили друг на друга. Один человек ходит кругами по комнате, второй тупо смотрит в окно, тогда как третий отчаянно пытается казаться собранным и хладнокровным, словно все у него под контролем… даже если контролировать больше нечего. На сей раз Габриель увидел Белую гостиную; кругами по ней ходил Саймон Хьюитт, в окно смотрел Джереми Фэллон, а спокойствие изображал Джонатан Ланкастер. Премьер-министр сидел на одном из двух противоположных диванов у камина; на низком прямоугольном столике перед ним лежал мобильный телефон — тот самый, который оставили под скамейкой в Гайд-парке. Премьер смотрел на сотовый таким злобным взглядом, будто это из-за него, а не из-за Мадлен Хэрт весь сыр-бор.

Поднявшись с дивана, он вышел навстречу Сеймуру и Габриелю. Ступал он осторожно, будто матрос по палубе корабля в неспокойном море. Телевидение создавало о нем ложное представление: премьер был выше, чем Габриель представлял его себе, и выглядел неплохо — если учесть сложность момента.

— Я Джонатан Ланкастер, — представился премьер, протянув Габриелю крупную ладонь. Его слова прозвучали несколько абсурдно. — Настало время нам с вами встретиться. Жаль, обстоятельства не слишком благоприятные.

— И правда жаль, господин премьер-министр.

Габриель хотел выразить сочувствие, однако по прищуру Ланкастера понял: премьер слышит в его голосе осуждение. Быстро пожав руку Габриелю, Ланкастер указал на двоих помощников.

— Полагаю, вы знаете, кто эти два джентльмена, — произнес он, совладав с чувствами. — Тот, что протаптывает дорожку в моем ковре, Саймон Хьюитт, мой пресс-атташе. Второй — Джереми Фэллон. Джереми — мой мозг, если вы, конечно, верите всему, что пишут в газетах.

Саймон Хьюитт рассеянно кивнул Габриелю. Без пиджака, с закатанными по локоть рукавами и ослабленным галстуком, он напоминал репортера, которому вот-вот сдавать статью, а состряпать ее буквально не из чего. Джереми Фэллон, по-прежнему стоявший у окна, напротив, пуговиц не расстегнул и галстука не ослабил. О Фэллоне как-то писали, что он видит себя премьер-министром — до тех пор, пока не глянет в зеркало. Скошенный подбородок, жидкие волосы, болезненно-желтоватая кожа — с такой внешностью он больше напоминал чиновника из загробного мира.

Оставался мобильный телефон. Не говоря ни слова, Габриель взял его с кофейного столика и проверил журнал звонков. На сотовый звонили всего раз — именно тогда, когда Габриель с Келлером ожидали посадки на паром из Марселя.

— Кто отвечал на звонок? — спросил Габриель.

— Я, — ответил Фэллон.

— Какой у него голос?

— Он подделал его.

— Сгенерировал на компьютере?

Фэллон кивнул.

— Во сколько перезвонят?

— В полночь.

Габриель отключил питание, вынул аккумулятор и симку. Разложил все это дело на кофейном столике.

— Что произойдет в полночь?

Ответил сам Ланкастер:

— Этот человек ждет ответа: «да» или «нет». Если я отвечу «да», значит, соглашаюсь отдать десять миллионов евро в обмен на жизнь Мадлен и обещание, что видео с ее признанием больше никто не увидит. Если «нет», Мадлен умрет, а наша интрижка станет достоянием общественности. Судя по всему, — тяжело выдохнул премьер, — выбора у меня нет, только согласиться на требования.

— То есть совершить, возможно, величайшую ошибку в жизни, господин премьер-министр.

— Вторую величайшую ошибку.

Опустившись на диван, Ланкастер прикрыл рукой свое знаменитое лицо. Габриель подумал о людях на улицах Лондона, что сейчас спешат по делам и не ведают, что их премьер-министр парализован страхом.

— Что мне еще остается? — спросил, помолчав, Ланкастер.

— Вы еще можете обратиться в полицию.

— Слишком поздно.

— Тогда надо торговаться.

— Похититель сказал, что торг неуместен и что Мадлен умрет, если я не соглашусь на условия.

— Все они так говорят. Поверьте, господин премьер-министр, если уступите, то тем лишь разозлите шантажиста.

— На кого он разозлится? На меня?

— На себя. Подумает, что продешевил, и вернется за добавкой. Если заплатите снова, он придет еще раз — будет доить вас, пока не выдоит досуха, миллион за миллионом.

— Что же вы предлагаете?

— Ждем звонка, отвечаем, что готовы дать один миллион. Хочешь — бери, не хочешь — не надо. Вешаем трубку и снова ждем.

— А если он больше не перезвонит? Если убьет Мадлен?

— Не убьет.

— Откуда вам знать?

— Слишком много он вложил денег и времени в этот проект. Да, для него это проект, работа, и ничего более. Смотрите на это как на тяжелые переговоры. Легких путей нет, придется измотать похитителя. Наберитесь терпения, иначе Мадлен не вернуть.

В комнате повисла гнетущая тишина. Джереми Фэллон отошел от окна и уставился на городской лондонский пейзаж работы Тёрнера, будто первый раз увидел эту картину. Грэм Сеймур внезапно живо заинтересовался рисунком ковра.

— Спасибо за совет, — произнес наконец Ланкастер, — однако мы решили… — Он помолчал. — …я решил отдать шантажисту все, что он требует. Если бы не мое бездумное поведение, Мадлен не похитили бы. Я просто обязан вернуть ее целой и невредимой. Это дело чести. Ради нее, ради нашей Партии.

Сказано было так, словно эту речь заранее написал для премьера Джереми Фэллон. Судя по вороватому выражению на лице шефа секретариата, так оно и было.

— Честь честью, — произнес Габриель, — однако поступаете вы не мудро.

— Не согласен, — возразил Ланкастер. — Джереми — тоже.

— При всем уважении, — обратился Габриель к Фэллону, — когда последний раз вы проводили успешные переговоры об освобождении заложников?

— Думаю, вы согласитесь, — ответил Фэллон, — что мы имеем дело не с обычным похищением. Цель вымогателей — премьер-министр Соединенного Королевства, и я ни при каких обстоятельствах не могу позволить ему вымотать себя затяжными переговорами.

Эти слова Фэллон произнес тихо и с полной уверенностью человека, привыкшего нашептывать указания на ухо одному из самых влиятельных людей в мире. Сколько раз за этим занятием ловили его фоторепортеры британской прессы. Сколько карикатур было нарисовано: Ланкастер-марионетка пляшет, управляемый Фэллоном-кукловодом.

— Где думаете раздобыть такую сумму денег и не вызвать подозрений? — спросил Габриель.

— Друзья премьер-министра согласились одолжить необходимые средства.

— Хорошо, наверное, иметь таких щедрых друзей, — заметил Габриель, вставая. — Похоже, у вас все под контролем. Остается найти того, кто передаст деньги вымогателям. Убедитесь, однако, прежде, что человек надежный. Иначе через несколько дней вновь соберетесь в этой комнате в ожидании звонка.

— У вас есть кого предложить? — спросил Ланкастер.

— Кандидат имеется, — ответил Габриель. — Боюсь, правда, что он недоступен.

— Почему?

— Ему нужно на самолет.

— Когда следующий рейс до Иерусалима?

— В восемь утра.

— Тогда, я думаю, не грех вам ненадолго задержаться?

Чуть помедлив, Габриель ответил:

— Нет, господин премьер-министр. Не грех…

***

Стрелки часов едва перевалили за десять вечера. Габриель, не испытывая ни малейшего желания торчать в одной комнате с политиком, чья карьера вот-вот должна провалиться в тартарары, спустился на кухню с твердым намерением совершить набег на холодильник премьер-министра. Ночная повариха — пухлая тетка пятидесяти с лишним лет, с лицом херувима — приготовила ему бутербродов и заварила чай. Она внимательно следила за ужинающим Габриелем, словно за оголодавшим ребенком. Умудренная опытом, она не стала спрашивать о цели его визита: мало кто наведывается к премьер-министру посреди ночи, в одежде из дисконта при марсельском супермаркете.

В одиннадцать к нему спустился Грэм Сеймур, бледный и изможденный. Отказавшись от предложения поварихи приготовить ужин, Сеймур присел за стол и жадно доел за Габриелем оставшиеся бутерброды с яйцом и укропом. Потом они вместе вышли в сад. Было тихо, лишь изредка потрескивала полицейская рация да шуршали покрышками по мокрому асфальту машины на Хорс-Гардз-роуд. Сеймур достал из кармана пальто пачку сигарет и мрачно закурил.

— Не знал, что ты куришь, — признался Габриель.

— Хелен уже давно заставила бросить. Я вот хотел, чтобы она перестала готовить, — не вышло.

— Жена у тебя, похоже, умеет вести переговоры. Отправим ее торговаться с Полем?

— Тогда у него не будет и шанса. — Сеймур выдохнул струю дыма в беззвездное небо и посмотрел, как сизое облако рассеивается над стеной. — Ты ведь понимаешь, что можешь и ошибаться. Что Мадлен уже завтра к вечеру вернется домой.

— А еще Британия вернет себе американские колонии, — поддел Сеймура Габриель. — То есть это возможно, но маловероятно.

— Десять миллионов евро — это ж чертова уйма денег.

— Отдать их проблем не составит. Совсем другое дело — вернуть заложника домой в целости и сохранности. Деньги вымогателям должен отнести профессионал, дока, готовый отменить сделку и ретироваться, если поймет, что похитители его обманывают. — Помолчав, Габриель добавил: — Работенка не для слабонервных.

— Есть шанс уломать тебя?

— Только не при нынешних обстоятельствах.

— Ну, спросить стоило.

— Кто тебя подослал?

— Сам как думаешь?

— Ланкастер?

— Вообще-то Джереми Фэллон. Ты очень его впечатлил.

— Не так чтобы очень. Он меня не послушал.

— Просто он в отчаянии.

— Вот поэтому его не стоит подпускать к телефону.

Бросив окурок на влажную траву и затоптав его, Сеймур отвел Габриеля назад в Белую гостиную. Ничего не изменилось: один человек по-прежнему расхаживал кругами по комнате, второй тупо смотрел в окно, третий отчаянно храбрился, делая вид, будто все под контролем, хотя контроля у него не осталось ни капли. Телефон — разобранный — по-прежнему лежал на столе. Габриель вставил в него симку, аккумулятор, включил питание. Сел напротив премьер-министра и стал ждать звонка.

***

Телефон зазвонил ровно в полночь. Фэллон установил громкость на уровне паровозного гудка и включил вибровызов: трезвоня, сотовый пополз к краю кофейного столика, будто подгоняемый толчками миниатюрного землетрясения. Рука Фэллона метнулась к телефону, однако Габриель перехватил ее, выждал десять мучительно долгих секунд и лишь затем позволил советнику премьера ответить. Фэллон плавно поднес сотовый к уху и, неотрывно глядя на Ланкастера, произнес:

— Я согласен на ваши условия.

Надо же, какой подбор слов!

Звонок наверняка записали в Управлении правительственной связи Великобритании. В их архиве запись и будет храниться до конца времен.

Следующие сорок пять секунд Фэллон не говорил. Не сводя глаз с Ланкастера, он достал из кармана пиджака авторучку и нацарапал несколько неразборчивых строчек на листе блокнота. Габриель слышал, как искусственный голос — тонкий, безжизненный, запинающийся — сочится из динамика, будто кровь из раны.

— Нет, — произнес наконец Фэллон, почти таким же безжизненным голосом. — В этом нет необходимости. — Потом, в ответ на следующий вопрос, сказал: — Да, разумеется. Даем слово. — Во время следующей паузы его взгляд заметался от Ланкастера к Габриелю и обратно. — Это вряд ли осуществимо, — осторожно ответил он. — Надо спросить.

Вымогатель прервал связь, и Фэллон выключил телефон.

— Ну? — спросил Ланкастер.

— Он потребовал сложить деньги в два чемодана на колесах. Чтобы никаких маячков, взрывающихся пакетов с чернилами и никакой полиции. Завтра днем он перезвонит и скажет, что делать дальше.

— Вы не спросили доказательств жизни, — заметил Габриель.

— Он не дал мне опомниться.

— Были еще какие-то требования?

— Только одно: чтобы деньги доставили вы. Вымогатель сказал: нет Габриеля — нет заложницы.

22

Лондон

Был уже второй час ночи, когда Габриель покинул Даунинг-стрит. Грэм Сеймур предложил подвезти его, но Габриель хотел пройтись пешком — он уже много месяцев не был в Лондоне и думал, что влажный ночной воздух пойдет ему на пользу. Он вышел через черный ход и направился на запад, в сторону Найтсбриджа. Потом прошелся вдоль Бромптон-роуд до Южного Кенсингтона. Нужный адрес хранился в глубине необъятной памяти: Виктория-роуд, дом 59 — последнее известное пристанище дезертира из спецназа ВДС и профессионального убийцы Кристофера Келлера.

Это был небольшой основательный дом с воротами из кованого железа и аккуратным крыльцом под белой дверью. Во внешнем дворике цвели цветы, а в окне гостиной светил одинокий огонек. В щель между занавесками Габриель разглядел мужчину — доктор Роберт Келлер сидел в «крылатом» кресле, то ли уснув, то ли читая газету. Он был чуть моложе Шамрона, однако жить ему оставалось недолго. Двадцать пять лет он оплакивал погибшего сына, а эту боль Габриель знал чересчур хорошо. Келлер обошелся с родителями очень жестоко, но не Габриелю было восстанавливать справедливость. Так он и стоял посреди пустой улицы, надеясь, что старик как-то почувствует его присутствие. Мысленно Габриель рассказал ему о сыне: что Кристофер пал, совершая ужасные вещи за деньги, и в то же время остался достойным человеком, храбрым и честным. Живым.

Свет в окне погас, и отец Келлера пропал из виду. Габриель развернулся и пошел к Кенсингтон-роуд. Когда он приближался к Куинз-Гейт, справа от него промчался мотоцикл — тот же самый, который Габриель видел ранее на Слоун-стрит, а до того — у Даунинг-стрит. Сперва Габриель принял мотоциклиста за наблюдателя из МИ-5, однако сейчас, приметив его гибкую спину и округлые бедра, понял, что ошибся.

Он пошел дальше вдоль Гайд-парка. Глядя, как тает вдали задний габаритный фонарь мотоцикла, Габриель понимал, что скоро увидит этот мотоцикл еще раз. Долго ждать не пришлось. Прошло минуты две — если не меньше, — и неизвестный преследователь показался вновь. На сей раз он мчался прямо на Габриеля, но вместо того, чтобы проехать мимо, обогнул дорожный конус и остановился. Сев позади наездника, Габриель обхватил его руками за узкую талию. Мотоцикл рванул вперед, и он вдохнул знакомый аромат ванили. Мягко приподнял теплые округлые груди и — первый раз за прошедшую неделю — спокойно закрыл глаза.

***

Квартира располагалась в уродливой послевоенной постройке на Бэйсуотер-роуд. Некогда она служила явкой агентам Конторы, однако теперь для всех на бульваре Царя Саула, да и в МИ-5, если уж на то пошло, стала известна как временное лондонское пристанище Габриеля. Войдя, он повесил ключ на крючок с внутренней стороны кухонной двери. Открыл холодильник: там его ждали коробка свежего молока, кассета яиц, кусок пармезана, грибы, травы и бутылка его любимого пино-гриджио.

— В буфете было пусто, когда я приехала, — сказала Кьяра. — Пришлось заглянуть на рынок за углом. Надеялась, что вместе поужинаем.

— Когда ты включилась в игру?

— Примерно через час после тебя.

— И где ты была все это время?

— Торчала неподалеку.

Габриель пристально посмотрел на жену.

— Где это — неподалеку?

— Во Франции, — немедленно ответила Кьяра. — На ферме недалеко от Шербура, если быть точной. Четыре спальни, кухня, совмещенная со столовой, живописный вид на Ла-Манш.

— Ты вписалась в команду помощи заложникам?

— Не то чтобы…

— Тогда как?

— Ари все устроил.

— Чья это была идея?

— Его.

— Да неужели?

— Ари решил, что я идеально подхожу для этого задания. Не могла с ним не согласиться. Кроме того, мне ли не знать, каково это, когда тебя держат в заложниках.

— По той же причине я бы и близко не подпустил тебя к Мадлен.

— Дорогой, столько воды утекло.

— Не так уж и много.

— Кажется, это случилось в другой жизни. Или не случалось вообще.

Кьяра закрыла дверцу холодильника и нежно поцеловала Габриеля. Ее куртка все еще хранила холод лондонских улиц, зато губы ее были теплы.

— Мы целый день ждали твоего прибытия, — сказала Кьяра, снова целуя Габриеля. — Потом оперативный дежурный наконец сообщил, что ты сел на рейс из Марселя до Лондона.

— Интересно… не припомню, чтобы отчитывался Конторе о своих перемещениях.

— Ты же знаешь, дорогой, они следят за твоими кредитками. В Хитроу тебя встречала целая команда из лондонского отделения: они видели, как ты сел в машину с Найджелом Уайткомбом. А после — как ты вошел на Даунинг-стрит через черный ход.

— Я был слегка разочарован, что меня не провели через парадный, но, учитывая обстоятельства, так даже лучше.

— Что произошло во Франции?

— План провалился.

— И что теперь?

— Кто-то разбогатеет за счет британского премьера.

— Сильно разбогатеет?

— На десять миллионов евро.

— Выходит, преступная деятельность иногда себя окупает.

— Почти всегда окупает. Иначе откуда в мире столько преступников?

Кьяра отстранилась от Габриеля и сняла куртку, под которой обнаружился облегающий черный свитер с горлом. Осторожно глядя на мужа, она сняла заколки и шпильки, и волосы упали ей на угловатые плечи золотисто-каштановым облаком.

— Ну и что теперь? — спросила Кьяра. — Едем домой?

— Не спеши.

— Что значит — не спеши?

— Кто-то должен передать деньги вымогателям. — Помолчав, Габриель добавил: — А после — вернуть заложницу.

Кьяра прищурилась, взгляд ее потемнел. Дурной знак.

— Уверена, премьер-министр обойдется и без твоей помощи, — сказала она.

— И я уверен, — согласился Габриель, — просто сейчас у него нет выбора.

— То есть как это?

— Вымогатель предъявил конкретные требования.

— Хочет, чтобы деньги принес ты?

Габриель кивнул.

— Не будет меня — не будет и заложницы.

***

Несмотря на поздний час, Кьяра взялась за стряпню. Габриель сидел за маленьким столиком, с бокалом вина, и вспоминал проделанный путь — с того момента, как оставил жену в Иерусалиме. Любая другая женщина на ее месте восприняла бы подобный рассказ с недоверием и изумлением, однако Кьяра слишком увлеклась приготовлением овощей и приправ. Она лишь раз подняла голову — когда Габриель упомянул пустую кладовую на вилле в Любероне и женщину, что скончалась у него на руках. Закончив, Кьяра набрала пригоршню соли, отсыпала лишнего в раковину, остальное бросила в кипящую воду.

— И после всего этого, — подвела она итог, — ты решил пешком прогуляться в Южный Кенсингтон.

— Чуть было не сглупил.

— А доставить выкуп человеку, похитившему любовницу британского премьера, — не глупость?

Габриель не ответил.

— Кто живет в доме пятьдесят девять по Виктория-роуд?

— Чета Келлер.

Кьяра чуть было не спросила, чего это супруг решил к ним наведаться, но тут же сама догадалась.

— Что ты думал им сказать?!

— В том-то и загвоздка.

Кьяра положил на разделочную доску грибы и принялась аккуратно их нарезать.

— Им, пожалуй, лучше не знать, что их сын жив, — подумала она вслух.

— А если бы речь шла о твоем ребенке? Ты бы не хотела знать правду?

— Если истина в том, что мой сын убивает людей за деньги, то нет.

Повисла тишина.

— Прости, — сказала наконец Кьяра. — Я немного не то имела в виду.

— Понимаю.

Положив грибы в сотейник, Кьяра посолила их и поперчила.

— А она… так и не узнала?

— Кто? Моя мать?

Кьяра кивнула.

— Нет, — сказал Габриель. — Она так ничего и не узнала.

— Должна же она была хоть что-то заподозрить. Тебя не было три года.

— Она знала одно: я участвую в тайной операции, и это как-то связано с Мюнхеном. Я не признавался, что сам был среди палачей.

— Она ни о чем не спрашивала?

— Нет.

— Почему?

— Трагедия в Мюнхене потрясла всю страну, — сказал Габриель, — и тяжелее всех пришлось людям вроде моей матери, немецким евреям, выжившим в лагерях. Мать не могла ни газет читать, ни смотреть по телевизору трансляцию с похорон. Заперлась в мастерской и писала, писала…

— А когда ты возвратился домой после «Гнева Божьего»?

— Она увидела печать смерти у меня на лице. — Габриель помолчал. — Она столько раз ее видела прежде.

— Ты ни разу не заговорил с ней об этом?

— Ни разу, — медленно покачал головой Габриель. — Мать никогда не рассказывала о холокосте, а я не рассказывал, чем занимался те три года в Европе.

— Думаешь, она осудила бы тебя?

— Я не нуждался в ее одобрении.

— Еще как нуждался, Габриель. Ты ведь не законченный фаталист, какого из себя строишь. Иначе не пошел бы к дому Келлеров посреди ночи, не смотрел бы на старого доктора в окно.

Габриель не ответил. Кьяра тем временем опустила в кипяток феттучини и помешала их там деревянной ложкой.

— Какой он? — спросила она.

— Келлер?

Кьяра кивнула.

— Чрезвычайно энергичный, пугающе безжалостный, не обремененный ни каплей совести.

— Идеальный курьер, который доставит деньги вымогателям в обмен на жизнь Мадлен Хэрт.

— Правительство и корона давно похоронили его. К тому же вымогатель конкретно указал на меня.

— Собственно, поэтому ты и не должен ввязываться в дело.

Габриель не ответил.

— Откуда похитители вообще узнали о твоем участии?

— Должно быть, засекли меня в Марселе или Эксе.

— Зачем просить в курьеры профессионала? Деньги может доставить рядовой служащий с Даунинг-стрит, которым легко манипулировать.

— Лелеют мысль убить меня. Я им так просто не дамся.

— Серьезно?

— У меня в руках будет десять миллионов, которые нужны им позарез. Вымогатели сами у нас на прицеле.

— У нас?

— Ты же не думала, что я отправлюсь к шантажистам в одиночку? Меня будут прикрывать.

— Кто?

— Человек чрезвычайно энергичный, пугающе безжалостный и не обремененный ни каплей совести.

— Разве он не вернулся на Корсику?

— Вернулся. И ждет моего звонка.

— А как же я?

— Возвращайся на шербурскую явку. Я отдам выкуп, привезу Мадлен, мы ее подлечим и вернем в Англию. После отправимся домой.

Кьяра некоторое время молчала.

— Тебя послушать, так все предельно просто, — сказала она наконец.

— Если вымогатели выполнят обещания, все так и будет.

Кьяра поставила на стол тарелку исходящих паром макарон с грибами и села напротив мужа.

— Вопросов больше нет? — спросил он.

— Один остался. Что увидела старая ведьма, когда ты капнул в воду масло?

***

Ужинать закончили почти в четыре утра, то есть на Корсике было примерно пять. Голос Келлера, впрочем, звучал по телефону бодро. Условленными словами Габриель объяснил, что происходит на Даунинг-стрит и что запланировано дальше на день.

— Успеете на ближайший рейс до Орли? — спросил он.

— Легко.

— Из аэропорта на такси поезжайте к побережью. Как только узнаю что-нибудь, перезвоню.

— Договорились.

Нажав «отбой», Габриель растянулся на кровати рядом с Кьярой и попытался уснуть. Не смог — стоило закрыть глаза, и перед мысленным взором вставало лицо женщины, погибшей у него на руках в долине с тремя виллами. Поэтому Габриель лежал неподвижно, прислушиваясь к тихому дыханию Кьяры и шуршанию покрышек на Бэйсуотер-роуд, пока в комнату постепенно проникал серый свет лондонского утра.

Разбудив Кьяру и сварив ей кофе, Габриель отправился в душ. Когда он вышел из ванной, по телевизору показывали Ланкастера — премьер обсуждал новый дорогостоящий проект выплат малоимущим семьям. Габриель невольно восхитился выдержкой британского премьер-министра: его карьера висела на ниточке паутины, однако он по-прежнему вел себя, словно хозяин положения. Даже Габриель поверил, что несколько миллионов фунтов из кошельков налогоплательщиков способны решить все проблемы.

Следующий новостной сюжет рассказывал о притязаниях российской энергетической компании на право бурить нефтяные скважины в Северном море, в территориальных водах Великобритании. Габриель выключил телевизор, оделся и достал из потайного сейфа в полу чулана девятимиллиметровую «беретту». Поцеловал напоследок Кьяру и спустился на улицу. Там, у тротуара, за рулем «воксхолл-астры» его ждал Найджел Уайткомб. Агент МИ-5 в рекордное время доставил Габриеля на Даунинг-стрит и через черный ход провел в резиденцию премьер-министра.

— Будем надеяться, что финал этой операции будет отличаться от финала прошлой, — сказал он с напускным весельем.

— Будем, — согласился Габриель и направился в дом.

23

Даунинг-стрит, дом 10

Джереми Фэллон ждал их в фойе. Он протянул Габриелю теплую, влажную ладошку и без слов проводил его в Белую гостиную. На этот раз в комнате было пусто. Габриель, не дожидаясь приглашения, опустился на диван, а Фэллон достал из кармана ключи от арендованного автомобиля.

— Седан «пассат», как вы и просили. Вернете в целости и сохранности — заслужите мою бесконечную благодарность. Мое благосостояние не столь велико, как у премьер-министра.

Фэллон вяло усмехнулся собственной шутке. Было видно, что улыбается он нечасто: зубы он имел, как у барракуды. Фэллон вручил Габриелю ключи и парковочный талон.

— Автомобиль ждет вас на стоянке, на станции Виктория. Вход с…

— …Экклстон-стрит.

— Простите, — искренне извинился Фэллон. — Порой я забываю, с кем имею дело.

— Зато я — нет.

Фэллон промолчал.

— Какого цвета машина? — спросил Габриель.

— «Айленд-Грэй».

— Что еще за «Айленд-Грэй»?

— Должно быть, там ужасно мрачно, поскольку машина довольно темного цвета.

— А деньги?

— В багажнике, упакованы в два чемодана, как и просили вымогатели.

— Долго они там лежат?

— С раннего утра. Я сам их туда поместил.

— Надеюсь, машина еще на месте.

— Вы за нее беспокоитесь или за деньги?

— За то и за другое.

— Это что, шутка такая?

— Нет, — сказал Габриель.

Фэллон нахмурился и, опустившись на диван напротив Габриеля, принялся изучать свои ногти, от которых, к слову, мало что осталось.

— Должен извиниться за свое вчерашнее поведение, — произнес немного погодя Фэллон. — Я действовал, как мне казалось, в интересах премьер-министра.

— Как и я.

Фэллон растерялся. Как и любой человек у власти, он не привык, когда с ним говорят откровенно.

— Грэм Сеймур предупредил, что порой вы бываете излишне прямолинейны.

— Только если на кону жизнь человека, — ответил Габриель. — Как только я сяду за руль предоставленной вами машины, моя жизнь окажется под угрозой. Значит, все решения принимать мне.

— Думаю, не надо напоминать, что дело надо уладить как можно тише и незаметнее.

— Не надо. В противном случае за все расплачиваться будет премьер-министр.

Фэллон не ответил. Только молча взглянул на часы: было 11:40. Оставалось двадцать минут до звонка похитителей. Фэллон поднялся на ноги с таким видом, будто толком не спал много дней подряд.

— Премьер-министр у себя в кабинете, у него встреча с министром иностранных дел. Я должен присоединиться к ним через несколько минут. После встречи я приведу премьер-министра сюда, к звонку.

— Что обсуждают на встрече?

— Политику Великобритании относительно арабо-израильского конфликта.

— Не забывайте, кому отвозить деньги.

Фэллон еще раз обнажил в улыбке страшные зубы и устало направился к двери.

— Вы знали? — спросил Габриель.

Фэллон медленно обернулся.

— Знал о чем?

— Об интрижке Ланкастера и Мадлен.

Помедлив в нерешительности, Фэллон наконец ответил:

— Нет, не знал. Если честно, я и представить себе не мог, что он вот так поставит под угрозу плоды наших многолетних трудов. Ирония еще и в том, что именно я их и познакомил.

— Зачем?

— Мадлен была неотъемлемой частью нашей политической операции. А еще она необычайно умна и способна, ее ждало блестящее будущее.

Однако… почему это Фэллон заговорил о Мадлен в прошедшем времени? Он и сам это заметил и поспешил оговориться:

— Я немного не то хотел сказать.

— Да? Что же вы имели в виду?

— Сам не знаю… — Это были три слова, которые Фэллон никогда не спешил произносить. — Вряд ли Мадлен останется прежней после всего пережитого.

— Люди куда гибче, чем вы себе представляете, особенно женщины. Если ей оказать должную помощь, довольно скоро она вернется к нормальной жизни. Однако в одном вы правы: прежним человеком ей уже не стать.

Фэллон взялся за ручку двери.

— Вам еще что-нибудь нужно? — спросил он, обернувшись.

— Заменитель сна.

— Как вам его подать?

— С молоком, без сахара.

Выйдя, Фэллон аккуратно притворил за собой дверь. Тогда Габриель встал и подошел к картине Тёрнера. Взявшись одной рукой за подбородок, он немного склонил голову набок и стал рассматривать полотно. Было 11:47, оставалось тринадцать минут до звонка.

***

Фэллон вернулся почти ровно в полдень, в компании Джона Ланкастера. Габриель заметил в премьер-министре разительную перемену: это был уже не тот политик, который с экранов телевизоров обещал починить изношенное полотно британского общества. Вместо него Габриель увидел человека, чьи жизнь и карьера оказались под угрозой неминуемого разоблачения, самого аппетитного скандала за всю историю Англии. Казалось, еще немного — и Ланкастер сам во всем сознается общественности.

— Вы точно хотите присутствовать? — спросил Габриель, пожимая Ланкастеру руку.

— Почему нет?

— Вам может не понравиться то, что вы услышите.

Ланкастер присел на диван, всем своим видом давая понять: никуда не уйдет. Фэллон тем временем достал из кармана сотовый и положил его на кофейный столик. Габриель быстро вынул из него аккумулятор и сфотографировал серийный номер мобильника на камеру своего «блэкберри».

— Зачем это вам? — спросил Ланкастер.

— Позже вымогатели велят мне выбросить телефон в недоступном месте.

— Тогда для чего снимок?

— Для подстраховки.

Габриель убрал коммуникатор в карман куртки и снова включил сотовый вымогателей. Было 11:57, оставалось только ждать, а ждать Габриель умел. В ожиданиях он — по собственным подсчетам — провел около половины жизни: он ждал самолет или поезд, он ждал информаторов, ждал рассвета после ночи убийства, ждал, когда врачи скажут, будет его жена жить или умрет. Своим безмятежным настроем он думал успокоить Ланкастера, однако эффект оказался совершенно противоположным. Премьер-министр, не мигая, смотрел на дисплей мобильника. В 12:03 вымогатели все еще не позвонили.

— Какого дьявола? — в отчаянии спросил он. — Чего они тянут?

— Играют на ваших нервах.

— У них чертовски хорошо получается.

— Поэтому говорить с ними буду я.

Прошла еще минута тягостного ожидания, и наконец, в 12:05, телефон зазвонил. Вибрируя, сотовый пополз к краю столика; Габриель перехватил его и взглянул на определившийся номер. Как он и ожидал, звонили с нового телефона. Тогда Габриель открыл крышку «раскладушки» и как можно спокойнее произнес:

— Чем могу помочь?

Повисла пауза, и Габриель услышал, как кто-то набирает текст на клавиатуре компьютера. Потом механический голос произнес:

— Кто говорит?

— Сам знаешь кто, — ответил Габриель. — Давай к делу. Меня супруга заждалась. Я хочу побыстрее со всем разобраться.

Еще пауза, шелест клавиш. Затем компьютерный голос спросил:

— Деньги у тебя?

— Они прямо передо мной: десять миллионов евро. Немеченые, номера вразнобой, без маячков и пакетов с чернилами. Все как ты заказывал. Надеюсь, ты уже подыскал банк, отмывающий деньги? Он тебе пригодится.

Габриель мельком глянул на Ланкастера — тот кусал щеку изнутри. У Фэллона будто остановилось дыхание.

— Готов принять инструкции? — спросил голос.

— Давно уже, — ответил Габриель.

— Есть чем записать?

— Говори, — поторопил вымогателя Габриель.

— Ты в Лондоне?

— Да.

— Машина есть?

— Разумеется.

— В четыре сорок садись на паром из Дувра в Кале. Через сорок минут после отправления брось этот сотовый за борт. В Кале иди в парк на улице Ришелье. Знаешь, где это?

— Да, знаю.

— В северо-восточном углу стоит мусорный бак. Под днищем — новый сотовый. Забери его и садись в машину. Мы позвоним и скажем, куда следовать дальше.

— Еще что-нибудь?

— Приезжай один, без прикрытия, без полиции. Не пропусти паром — иначе девка умрет.

— У тебя все?

Повисла тишина: в трубке не было слышно ничего, ни шелеста клавиш, ни голоса.

— Молчание — знак согласия, — произнес Габриель. — А теперь слушай внимательно, повторять не буду: настал твой звездный час. Ты потрудился, и результат уже на горизонте. Смотри не сглупи и не облажайся. Мне самому выгодно вернуть девчонку живой и здоровой. Для меня это тоже работа, давай обстряпаем все как джентльмены.

— Никакой полиции, — через секунду напомнил голос.

— Никакой, — эхом повторил Габриель. — И напоследок: навредишь Мадлен или мне, и мои коллеги узнают, кто ты на самом деле, потом выследят и убьют. Ясно?

На этот раз голос не ответил.

— Кстати, — напоследок произнес Габриель, — в следующий раз не заставляй меня ждать звонка пять минут. Заставишь — и сделка отменяется.

Сказав это, Габриель нажал «отбой» и взглянул на Джона Ланкастера.

— По-моему, разговор прошел удачно. Не находите, господин премьер-министр?

***

Редко можно увидеть, как через парадную дверь из дома 10 на Даунинг-стрит выходит посетитель в синих джинсах и черной кожаной куртке. Однако именно это и произошло в 12:17, после дождя, в начале октября. Прошло пять недель со дня исчезновения Мадлен Хэрт на Корсике, восемь дней после того, как пресс-атташе Саймону Хьюитту прислали ее фото и признание в романе с Джоном Ланкастером, и двенадцать часов — с момента, когда премьер-министр Соединенного Королевства согласился заплатить выкуп в десять миллионов евро. Полисмен у входа, разумеется, ничего этого не знал. Не знал он и о том, что человек в штатском — Габриель Аллон, израильский шпион и ликвидатор, и что у него под полой куртки полуавтоматический пистолет «беретта». Поэтому полисмен просто пожелал Габриелю приятного дня и взглядом проводил до поста охраны у выхода на Уайтхолл. Когда Габриель проходил через пост, его сняла автоматическая камера наблюдения. Было 12:19.

***

Машину Джереми Фэллон оставил на открытой части парковки при станции Виктория. Габриель подошел к ней, как всегда подходил к чужим машинам — медленно и с опаской. Обошел ее кругом, словно высматривая царапины и вмятины. Потом нарочно уронил ключи на краснокирпичную мостовую. Нагнулся и осмотрел шасси. Не заметив ничего подозрительного, выпрямился и нажал кнопку открытия багажника. Крышка медленно приподнялась, и под ней Габриель заметил лишь два дешевых чемодана. Открыв один, увидел внутри ряды плотных пачек из стоевровых купюр.

По лондонским меркам, плотность дорожного движения была на низком уровне ужасности. В час дня Габриель пересек мост Челси и еще через тридцать минут, оставив позади южный пригород Лондона, мчался по шоссе М25. В два дня он включил радио — послушать последние новости. С утра мало что изменилось: Ланкастер по-прежнему обещал излечить язвы общества, а Россия так и не отказалась от притязаний на бурение скважин. О Мадлен Хэрт или о человеке в синих джинсах с десятью миллионами евро в багажнике «пассата» — ни слова. Человек в синих джинсах прослушал прогноз погоды: к концу дня обещали проливной дождь и сильный ветер вдоль побережья Ла-Манша. Выключив радио, человек невольно коснулся талисмана на шее. В голове его прозвучал голос вещуньи: «С ее смертью вам откроется правда».

24

Дувр, Англия

К тому времени как Габриель свернул на шоссе М20, с неба уже лило как из ведра. Миновав Мейдстон, Леман-Хит и Эшфорд, Габриель в половине четвертого прибыл в порт Фолкстон. Там свернул на трассу А20 и поехал на восток, через бесконечную равнину зеленейшей травы. Наконец Габриель поднялся на невысокий холм и увидел море — темное, покрытое барашками пены. Переправа обещала быть не из приятных.

Когда дорога пошла вниз, к приморской части Дувра, Габриель наконец заметил скалы — белые как мел на фоне свинцовых туч. Путь к паромной пристани нашелся легко. Габриель прошел на кассу и подтвердил заказ билета, то и дело поглядывая на оставленный снаружи «пассат». Затем, сжимая в руке билет, вернулся за руль авто и проехал в конец очереди на погрузку. «Не пропусти паром — иначе девка умрет…» Раз вымогатели сделали такое заявление, значит, они теперь следят за Габриелем.

Правила запрещали пассажирам оставаться в машине во время переправы, и Габриель подумал: не забрать ли сумки из багажника. Потом решил, что, таская их туда-сюда по коридорам, станет слишком уязвим. Тогда он просто запер машину, дважды проверил двери и багажник. Потом отправился в помещение для пассажиров. Когда паром отчалил от пристани, Габриель пошел в бар и заказал себе чай с булочкой. Снаружи тучи сгущались, темнело, и к 17:15 моря уже не стало видно. Габриель посидел еще минут пять на месте, затем встал и вышел на продуваемую ветром смотровую площадку, занял там дальний угол. Никто из пассажиров за ним не увязался. Никто не видел, как он бросил за борт сотовый телефон.

Габриель не видел и не слышал, как мобильник упал в воду. Он постоял еще пару минут у ограждения, а после вернулся в салон. Там он сидел, стараясь запомнить лица всех пассажиров, пока по внутренней связи — сначала по-английски, затем по-французски — не объявили, что пора возвращаться в машины. Габриель постарался первым добраться до грузовой палубы и там проверил багажник «пассата»: сумки все еще лежали внутри, деньги — тоже. Габриель сел за руль и стал смотреть, как занимают свои места остальные. В соседнем ряду в небольшой «пежо» садилась женщина: по-мальчишески короткие светлые волосы, лицо в форме сердечка. Вроде ничего необычного, кроме перчаток на руках. Больше никто из пассажиров перчаток не носил.

Габриель положил руки на руль и уставился прямо перед собой.

Вот и нашелся «хвост».

***

Кале был уродливым портовым городишком — отчасти английским, отчасти немецким и едва ли французским. Улица Ришелье протянулась на полмили от пристани в глубь квартала Кале-Норд, восьмиугольного искусственного островка в окружении каналов и бухт. Габриель оставил машину у ряда оштукатуренных домов и направился в парк, под пристальными взглядами троицы афганцев в теплых пальто и паколях.[5] Эти люди скорее всего бежали от нищеты и здесь дожидались шанса нелегально пересечь канал. Некогда на песчаном берегу среди дюн стоял целый лагерь, откуда в ясный день можно было разглядеть белые скалы Дувра по ту сторону Ла-Манша. Добрые жители Кале, оплот социалистической партии, называли этот лагерь «джунглями» и аплодировали жандармам, когда те наконец разогнали беженцев.

Мусороприемник стоял справа от ведущей в парк тропинки: четыре фута в высоту, цвета весенней листвы. Рядом стояла табличка с просьбой к отдыхающим не топтать траву и не рвать цветы. Искать приклеенные к днищу мусорки сотовые, впрочем, не запрещалось — чем, собственно, Габриель и занялся, выбросив билет. Телефон нашелся моментально; оторвав его от днища мусорки, Габриель сунул его в карман и лишь затем вернулся к машине. Когда он садился в салон, сотовый зазвонил.

— Молодец, — похвалил его компьютерный голос. — Теперь слушай внимательно.

***

Габриелю велели отправляться прямиком в гостиницу «Де ла Мер» в городке Гран-Фор-Филипп. Там ему забронировали номер на имя Аннетт Рикар. Габриелю предстояло расплатиться собственной кредиткой и объяснить, что мадемуазель Рикар присоединится к нему позже, вечером. Ни о гостинице с таким названием, ни о самом городе Габриель прежде не слышал и отыскал их через интернет, воспользовавшись коммуникатором. Располагался Гран-Фор-Филипп к западу от Дюнкерка — места, где британская армия потерпела одно из самых своих унизительных поражений. Весной 1940 года, когда Франция пала под натиском нацистской армии, с берегов Дюнкерка пришлось эвакуировать более трехсот тысяч бойцов британского экспедиционного корпуса. В спешке англичане побросали экипировки на десять дивизий. Возможно, похитители даже не вспомнили об этом, когда выбирали отель, хотя Габриель сильно в том сомневался.

Отель «Де ла Мер» находился далеко не у моря. Компактный, опрятный и недавно покрашенный в белый цвет, он смотрел на приливную реку, что разделяла город надвое. Габриель намеренно проехал мимо входа три раза и лишь затем остановился на парковке, расположенной под углом к дороге. Никто из персонала не вышел помочь с багажом — не то это было место. Габриель подождал, пока мимо проедет одинокое авто, заглушил мотор, запрятал ключи поглубже в передний карман джинсов и спешно выбрался из салона. Вытаскивая чемоданы из багажника, он поразился их тяжести. Не знай Габриель, чем они набиты, решил бы, что Джереми Фэллон начинил их свинцовыми гирями. Над головой медленно кружили чайки, словно ждали, что Габриель свалится под тяжестью ноши.

Вестибюля в гостинице как такового не было — только крошечная прихожая, в которой лысый, худой портье сонно восседал за стойкой. В гостинице имелось всего восемь комнат, однако регистрационную запись в журнале Габриель отыскал не сразу. Он расплатился наличными, нарушив требования вымогателей, и оставил щедрый залог.

— Есть дубликат ключа от номера? — спросил он.

— Конечно.

— Можно, я его тоже возьму?

— А как же мадемуазель Рикар?

— Я ее впущу.

Укоризненно хмурясь, портье все же вручил Габриелю дубликат.

— Больше нет? — уточнил Габриель — Всего один?

— Само собой, у прислуги есть универсальный ключ. Как и у меня.

— В номер до меня никто не входил?

— Никто, — заверил Габриеля портье. — Я сам приготовил комнату к вашему приезду.

За предусмотрительность Габриель положил на стойку чаевые: банкноту в десять евро. Деньги исчезли в грязной руке, а после — в кармане плохо подогнанного блейзера.

— Вам помочь с багажом? — спросил портье таким тоном, будто меньше всего на свете он хотел помогать постояльцу с поклажей.

— Нет, благодарю, — весело отозвался Габриель. — Думаю, сам управлюсь.

Он покатил чемоданы по линолеуму к узкой лестнице. Там, делая вид, будто кладь легкая, поднял ее за ручки и стал подниматься. Номер располагался на третьем этаже, в конце тускло освещенного коридора. Габриель аккуратно вставил ключ в замочную скважину, словно доктор, вводящий пациенту зонд. Внутри было пусто, только горел одинокий ночник на прикроватном столике. Вкатив сумки через порог, закрывшись и вытащив пистолет, Габриель проверил ванную и кладовку. Закрыл дверь на цепочку и забаррикадировался всеми предметами мебели, какие смог сдвинуть с места. Спрятал чемоданы под кровать. Стоило встать и выпрямиться, как зазвонил подобранный в парке сотовый.

— Молодец, — произнес все тот же компьютерный голос. — Теперь слушай внимательно.

***

На сей раз Габриель выдвинул свои требования: Аннетт Рикар должна прийти одна, без поддержки, без оружия. Габриель обыщет ее — тщательно и везде, добавил он (чтобы потом не возникло недопонимания). После даст время — сколько угодно — проверить подлинность банкнот и сумму привезенных денег. Габриель позволит нюхать купюры, лизать их — все, что угодно, лишь бы мадемуазель Рикар не пыталась стащить их. В противном случае ей будет больно, очень больно, и сделка не состоится.

— И хватит этих глупых угроз убить Мадлен, — закончил Габриель. — Вы оскорбляете мои умственные способности.

— Один час, — сказал голос, и связь прервалась.

***

Габриель извлек из баррикады стул и поставил его перед узким окошком-бойницей. Сел и стал следить за улицей. В ожидании прошло шестьдесят семь минут. Через сорок минут вахты к «пассату» подбежал мужчина с зонтом и подергал за ручку передней пассажирской дверцы. Убедившись, что та заперта, он исчез. Больше не появлялось ни машин, ни пешеходов, только кружили в небе чайки, да пировали кошки на мусорке при рыбном ресторане. Габриель ждал. Он умел ждать.

Когда прошел час, а некая Аннетт Рикар так и не явилась, Габриель ощутил укол паники, которая с каждой минутой усиливалась. Потом наконец рядом с его машиной на парковке остановился «БМВ». Открылась дверца с водительской стороны, и наружу показалась длинная нога в стильном сапожке и синей джинсовой штанине. Нога принадлежала женщине, чье лицо скрывалось за облаком угольно-черных волос. Габриель следил, как она пересекает стоянку под дождем, внимательно наблюдал за ее поступью, за ритмом шагов. Любопытная штука — походка, она как отпечаток пальца, как рисунок сетчатки. Можно исказить внешность, но даже бывалый шпион с трудом изменит походку. Где-то Габриель уже встречал эту женщину. На пароме.

Да, на пароме.

25

Гран-фор-Филипп, Франция

Меньше чем за минуту она вошла в гостиницу и поднялась на третий этаж. Габриель за это время разобрал баррикаду и приник ухом к двери. Прислушался, как каблуки молоточками стучат по полу без ковра. Дверь была добротная: толстая, тяжелая; такая задержит пулю, хоть и не остановит ее совсем. Наконец женщина постучалась — легонько, будто в комнате спали дети.

— Вы одна? — спросил Габриель по-французски.

— Да, — ответила женщина.

— Оружие есть?

— Нет.

— А если найду? Знаете, что будет?

— Сделка отменяется.

Габриель, не снимая цепочки, приоткрыл дверь.

— Просуньте руку в щель, — сказал он.

Помедлив немного, женщина все же просунула в щель длинную бледную руку. На пальце у нее имелось серебряное кольцо-«косичка»; на подушечке между большим и указательным пальцами Габриель заметил татуировку в виде солнца. Он схватил женщину за руку и больно вывернул ей запястье, на котором белели шрамы от давней девичьей попытки покончить с собой.

— Если рука вам еще нужна, — сказал Габриель, — слушайте меня и делайте все, как скажу. Ясно?

— Ясно, — ахнула женщина.

— Бросьте сумку на пол и ногой придвиньте ко мне.

Женщина снова повиновалась. Не отпуская ее руки, Габриель подобрал сумку и вытряхнул содержимое на пол: типичное барахло, какое носит с собой француженка, за исключением двух вещей — лупы ювелира и портативной инфракрасной лампы. Сняв с двери цепочку, Габриель втащил женщину в номер. Руку он ей заломил за спину и прижал лицом к стене. Ногой захлопнул дверь и принялся обыскивать женщину — тщательно, как и обещал, уверенный, что запускает руки туда, где до него побывало немало мужчин.

— Что, нравится? — спросила она.

— Да, — сухо ответил Габриель. — С тех пор, как из меня последний раз вынули пулю, развлечений в жизни немного.

— Надеюсь, было больно.

Сняв с нее парик, Габриель запустил пальцы в короткие светлые волосы.

— Закончили? — спросила «мадемуазель Рикар».

— Повернитесь.

Она первый раз встала к нему лицом: высокая, худая, руки и ноги длинные, груди маленькие — как у танцовщиц на картинах Дега. Ее лицо в форме сердечка казалось одновременно невинным и проказливым, на губах играла легчайшая тень ироничной улыбки. В Конторе любили девушек с такими вот лицами. Эх, какой потенциал пропадает…

— Как будем действовать? — спросила женщина.

— Как обычно, — сказал Габриель. — Вы проверите деньги, а я приставлю пистолет к вашей голове. Заставите меня нервничать — вышибу мозги.

— Вы всегда такой милый?

— Только если девушка мне по-настоящему нравится.

— Где деньги?

— Под кроватью.

— Достанете?

— Ага, сейчас.

Тяжело вздохнув, женщина опустилась на колени у изножья кровати, с усилием вытащила из-под нее чемодан. Открыла, сосчитала количество пачек по краям: сначала по вертикали, затем по горизонтали. Вынула пачку из середины — словно климатолог, сверлящий ледяной керн, — и сосчитала количество купюр в ней.

— Закончили? — передразнил ее Габриель.

— Только начала.

Женщина выбрала наугад шесть пачек — из разных точек и разных слоев, — откладывая из каждой по купюре. Считала она быстро, как человек, долго работавший в банке или казино. Или же она часто считала краденые деньги.

— Мои инструменты, — попросила она.

— Вы же не думаете, что я повернусь к вам спиной?

Разложив на кровати шесть купюр, женщина вышла в коридор и забрала лупу с инфракрасной лампой. Вернувшись, присела на край кровати и стала внимательно изучать каждую купюру под лупой — выискивая малейший намек на то, что это подделка: ошибку в печати, отсутствующую цифру или букву, сомнительную голограмму или водяной знак. Каждую банкноту она рассматривала больше минуты. Закончив, отложила лупу и взяла в руки лампу.

— Надо погасить в комнате свет.

— Сначала свою включите, — сказал Габриель, кивнув на инфракрасную лампу.

Женщина послушно включила ее, и тогда Габриель прошелся по комнате, отключая светильники. В багрянистом сиянии инфракрасной лампы защитные полоски на банкнотах светились лаймово-зеленым.

— Отлично, — сказала женщина.

— Словами не передать, как я рад. — Габриель включил в комнате свет. — Теперь мои условия, — сказал он. — Если через час Поль не позвонит мне, сделке конец.

— Ему это не понравится.

— Скажите ему про деньги — переживет.

***

Не говоря больше ни слова, женщина надела парик, собрала вещи и вышла. Со своего наблюдательного пункта у окна Габриель следил, как она уезжает. Так он и остался сидеть на стуле в ожидании звонка. В 21:15, ровно через час, ему наконец перезвонили. Выслушав тираду мертвого голоса, Габриель спокойно назвал свои условия. Раздалось ожесточенное шуршание клавиш, затем тонкий, неживой голос, запинаясь, напомнил:

— Я диктую условия, а не ты.

— Понимаю, — еще спокойнее произнес Габриель. — Однако у нас сделка, обмен, ничего более. У вас товар, у нас купец. Я не я буду, если грамотно не доведу дело до конца.

Еще пауза, шелест клавиш. Голос сказал:

— Этот разговор затянулся. Повесь трубку и жди, когда перезвоним.

Габриель послушно нажал «отбой». Через минуту ему перезвонили — с другого аппарата. Голос дал подробные указания, которые Габриель записал на листке почтовой бумаги.

— Когда? — спросил он.

— Через час, — ответил голос.

Когда в трубке раздались гудки, Габриель убрал телефон и перечитал нацарапанные на бумажке строчки — убедиться, что записал указания правильно. Оставалась одна проблема.

Деньги.

***

В следующие пять минут Габриель сделал три быстрых телефонных звонка. Первые два с телефона в номере: в соседнюю комнату (ему не ответили) и заспанному ночному портье, который подтвердил, что смежный номер не занят. Габриель забронировал его для себя на ночь, пообещав заплатить полную стоимость через час. Потом, с личного мобильника, позвонил Кристоферу Келлеру.

— Где вы? — спросил он.

— В Булони, — ответил Англичанин.

— Через пятьдесят пять минут вы должный войти в парадную дверь отеля «Де ла Мер» в Гран-Фор-Филиппе.

— Зачем?

— У меня есть срочное дело, а багаж без присмотра я бросить не могу.

— Где багаж?

— Под кроватью в соседнем номере.

— А сами вы куда?

— Понятия не имею.

***

Прошел еще час в ожидании. За это время Габриель прибрался в номере и заварил себе крепчайшего «Нескафе». Ему предстояла третья ночь без сна: сперва Люберон, потом Даунинг-стрит, теперь Гран-Фор-Филипп. Он подобрался совсем близко к цели и чувствовал это. Еще несколько часов, думал Габриель, вливая в себя горький напиток. А после — после он проспит, наверное, целый месяц.

В десять минут одиннадцатого Габриель спустился на первый этаж и сообщил портье, что скоро прибудет мсье Дюваль, для которого, расплатившись за оба номера, он оставил конверт. Потом Габриель вышел на улицу, сел за руль «пассата». Отъезжая от гостиницы, в зеркало заднего вида он заметил, как в «Де ла Мер» входит Келлер, точно по расписанию.

На этот раз ему сообщили не просто пункт назначения, но и конкретный маршрут, которым следовало добираться до места: через поля, утыканные мельницами, до газовых заводов, факелов и железнодорожных депо в Западном Дюнкерке. Перед ним выросла целая горная гряда гравия, будто миниатюрная копия Альп. Габриель промчался мимо в облаке пыли и свернул на узкую дорогу на гребне длинного волнолома. Справа высились портовые краны, слева простиралось море. В начале дороги Габриель обнулил путевой одометр, потом — ровно через полтора километра — свернул на обочину и заглушил мотор. Под порывами сильного влажного ветра машина чуть подрагивала. Габриель вышел и, подняв воротник куртки, пошел пешком по гладкому и плотному, словно асфальт, песку. Было время отлива. У кромки воды он остановился и бросил «беретту» в море. Возвращаясь к машине, подумал: морское дно у побережья Дюнкерка — отличная могила для солдатского пистолета.

Вернувшись на дорогу, Габриель осмотрелся: ни людей, ни машин, только горели огни портовых кранов, да мерцало вдали пламя на вершинах факелов. Затем он спрятал ключи в диске заднего левого колеса и забрался в багажник. Устроившись там в позе эмбриона, закрыл крышку. Через несколько секунд зазвонил телефон.

— Ты внутри? — спросил голос.

— Да.

— Пять минут.

Ждать пришлось все десять. Наконец снаружи подъехала машина. Хлопнула дверца, зацокали по асфальту каблуки сапожков. Пришла та самая женщина, что проверяла банкноты, в этом Габриель не сомневался.

«Пассат» тронулся с места.

***

Покинув пределы Дюнкерка, женщина повела машину очень быстро, ехала где-то с час и лишь два раза останавливалась. Затем свернула на тряскую дорогу и продолжила ехать, не снижая скорости, — она будто наказывала Габриеля за дерзость просить доказательства жизни заложницы. В какой-то момент машина провалилась в особенно глубокую выбоину, заскрежетав днищем по дороге. Будто врезалась в айсберг.

Неровная дорога вскоре сменилась толстым слоем гравия, а тот, в свою очередь, — бетонным полом гаража. Про гараж Габриель догадался по тому, как изменился звук работающего двигателя. Машина остановилась в замкнутом пространстве. Наконец женщина заглушила мотор, выбралась из салона и, цокая каблуками, обошла «пассат» кругом. Чуть приоткрыла крышку багажника и сунула Габриелю кусок черной ткани. Габриель сразу же натянул его на голову.

— Готов? — спросила женщина.

— Да.

— Знаешь, что будет, если снимешь мешок?

— Заложница умрет.

Крышка багажника открылась, и две пары мужских рук вытащили Габриеля за плечи и за ноги. На удивление бережно поставили его на пол, завели руки за спину и связали запястья пластиковыми ремешками. Потом взяли за локти и, подталкивая в спину, вывели из гаража. Замедлились только у кирпичного крыльца и порога.

Половицы оказались неровные, как в старом деревенском доме. Мысленно считая повороты, Габриель решил, что его ведет не последний человек в шайке. Они спустились по лестнице в прохладу подвала, где пахло известняком и сыростью. Руки ведущего подтолкнули Габриеля еще на пару шагов вперед и, рывком остановив, усадили на край койки. Габриель прислушался, как шантажисты выходят из комнаты, попытался определить их число. Захлопнулась, будто крышка гроба, тяжелая дверь, и настала полная тишина. Габриель ощутил запах — плотный, приторный. Запах человека, которого держат в заложниках.

Габриель, уверенный, что его заперли в комнате одного, сидел неподвижно, однако через несколько мгновений мешок у него с головы сняла молодая женщина: худая, бледная как фарфор, однако по-прежнему утонченно-прекрасная.

— Меня зовут Мадлен Хэрт, — представилась она. — А вы кто?

26

Северная Франция

Девять дней Габриель мысленно пытался написать портрет этой девушки. Она была у́гольным наброском, именем из впечатляющего досье, одолжением старому другу, и вот, спустя долгое время, пленница сидела перед ним. Та, ради которой он пытал и убивал, словно позировала ему для портрета. На ней был темно-синий спортивный костюм, парусиновые чешки; Мадлен заметно похудела — после того, как сделала признание на видео, и даже после того, как ее последний раз сфотографировали для доказательства жизни. Волосы у нее отросли где-то на дюйм, Мадлен собрала их в жидкий хвостик. Скулы проступали из-под кожи острыми гранями, под серо-голубыми глазами залегли темные круги. Руки Мадлен осторожно сложила на коленях; на запястьях практически не осталось мяса — кожа да кости; ногти она обкусала. Впрочем, даже в таком виде Мадлен умудрялась сохранять ореол достоинства и властности. Теперь ясно, почему Джереми Фэллон прочил ей место в парламенте и почему Ланкастер рискнул всем ради связи с ней. Да ведь и сам Габриель рисковал ради нее жизнью.

— Я пришел, чтобы спасти вас, Мадлен, — ответил наконец Габриель. — Конец уже близок.

— Вы хотели убедиться, что я все еще жива?

Помедлив немного, Габриель кивнул.

— Ну, вот она я, живая, — сказала Мадлен. — По крайней мере, так кажется. Порой я в этом не уверена. Не знаю даже, который час, какой сегодня день недели, число месяца. Не знаю, где я.

— Думаю, мы во Франции. Где-то на севере.

— Думаете?

— Меня привезли сюда в багажнике.

— Меня тоже долго возили в багажнике, — сочувственно призналась Мадлен. — Еще я помню, как меня перевозили на лодке, через несколько часов после похищения. Правда, я не уверена. Мне что-то вкололи, потом в голове все перемешалось.

Габриель решил, что за ними следят, и потому не стал сообщать Мадлен, что с Корсики на материк, на моторной яхте «Лунный танец» с помощью контрабандиста Марселя Лакруа, ее увез тот самый друг, с которым несколькими часами ранее она обедала в «Ле Пальмье». Габриелю о многом хотелось расспросить Мадлен: о человеке по имени Поль, где она с ним повстречалась, в каких отношениях с ним состояла?.. Вместо этого он спросил, помнит ли Мадлен обстоятельства похищения.

— Меня схватили по дороге из Пьяны в Кальви. — Мадлен замолчала. — Вы были там?

— На Корсике?

— Да.

— Ни разу.

— Там очень мило, поверьте, — сказала она как настоящая англичанка. — В общем, я гнала по дороге, как обычно, превышая скорость. После слепого поворота мне наперерез выехала машина. Я успела затормозить и все равно врезалась в нее очень сильно. Синяки и царапины еле зажили. — Она потерла тыльную сторону ладони. — Сколько прошло? — спросила она. — Давно я в заложницах?

— Пять недель.

— И только? Казалось, дольше.

— С вами хорошо обращаются?

— Разве по мне видно, что со мной хорошо обращаются?

Габриель не ответил.

— Кормили всегда хлебом, сыром и консервированными овощами. Как-то дали кусочки цыпленка, — добавила она, — и меня стошнило. Больше мяса не приносили. Я попросила приемник, но мне отказали. Просила книги или газеты, чтобы следить за событиями в мире, — мне и этого не дали.

— Не хотели, чтобы вы читали новости о себе.

— И что обо мне пишут?

— Вы пропали без вести… вот и все.

— А что с тем ужасным признанием на видео?

— Его никто не видел. Кроме премьер-министра и его ближайших помощников.

— Джереми?

— Да.

— Саймон?

Габриель кивнул.

— А вы? Вы ведь тоже его просмотрели?

Габриель ничего не сказал. Мадлен остервенело чесала тыльную сторону ладони, словно пытаясь наказать себя. Габриель хотел остановить ее, но не мог — руки по-прежнему были связаны.

— У меня не было выбора, пришлось сознаться, — сказала наконец Мадлен.

— Знаю.

— Мне пригрозили смертью.

— Знаю.

— Сначала я врала, поверьте. Врала, будто между мною и Джонатаном ничего не было, однако они знали все: время, дни, места… Все.

Тут она замолчала и озадаченно уставилась на Габриеля.

— Вы ведь не англичанин.

— Простите, — ответил Габриель.

— Вы из полиции?

— Я друг премьер-министра.

— Значит, шпион?

— Можно и так сказать.

Мадлен улыбнулась. Некогда ее улыбка была прекрасной, однако сейчас в ней читалось нечто безумное. В конце концов Мадлен поправится, только это займет время, решил Габриель.

— Мадлен, пожалуйста, не надо, — попросил он.

— Чего не надо?

— Руки.

Девушка уставилась на свои кисти — она расчесала их до крови.

— Простите, — смиренно извинилась она и сцепила пальцы, да так сильно, что побелели костяшки. — Зачем меня похитили?

— Ради выкупа.

— Они шантажируют Джонатана?

Габриель кивнул.

— Сколько просят?

— Это неважно.

— Сколько? — настаивала она.

— Десять миллионов.

— Господи, — прошептала Мадлен. — Он согласился?

— Не раздумывая.

— И что дальше?

— Мы придумаем, как обменять деньги на вас, чтобы обе стороны остались довольны.

— Много это займет?

— Осталось недолго.

— А именно?

— Я сделаю все, что потребуется, чтобы к утру вытащить вас отсюда.

— Боюсь, мне это ни о чем не говорит.

— Еще несколько часов.

— А потом?

— Мы отвезем вас в безопасное место, там вы отдохнете и приведете себя в порядок. После отправитесь домой.

— Куда? — переспросила Мадлен. — Мне не будет жизни. Все из-за одной глупой ошибки…

— О выкупе и интрижке никто не узнает. Для всех ничего как будто не произошло.

— Это пока пресса не разнюхает. Тогда меня разорвут на части. Так они поступают. Так все поступают.

Габриель хотел было ответить, однако тут в дверь постучали — с силой, два раза. Мадлен дернулась, и желудок у Габриеля будто ухнул в пустоту. Девушка быстро надела ему на голову мешок. Должно быть, и себе тоже надела, однако Габриель этого уже не видел — ткань была очень плотная.

— Вы не представились, — вспомнила вдруг Мадлен.

— Это неважно.

— Я ведь любила его. Очень любила.

— Знаю.

— Больше я здесь не выдержу.

— Знаю.

— Вы должны меня забрать.

— Заберу.

— Когда?

— Скоро.

***

Перед тем, как уложить Габриеля в багажник, с него сняли наручники. Машина поехала по той же неровной грунтовой дороге, провалилась в ту же выбоину, зато после выбралась на асфальтированную трассу. Снаружи, наверное, шел проливной дождь, потому что в ниши для колес беспрестанно хлестала вода. Габриель постепенно задремал, убаюканный плеском. Ему приснилась Мадлен — она расчесала руки до самой кости.

— Больше я здесь не выдержу.

— Знаю.

— Вы должны меня забрать.

— Заберу.

— Когда?

— Скоро.

Десять минут спустя машина остановилась, и он проснулся. Женщина заглушила мотор, выбралась из салона и ушла. Цокот каблуков стих; барабанил по кузову «пассата» ливень; гремел и шипел прибой. На какое-то мгновение Габриель испугался, что его бросят здесь подыхать страшной смертью погребенного заживо. Потом зазвонил телефон.

— Мы же сказали: приходи без прикрытия, — напомнил голос.

— Вы же не думали, что я оставлю десять миллионов евро без присмотра?

— Впредь поступай, как мы скажем, иначе девка умрет.

— Обещаю.

В трубке послышался шелест клавиш.

— К крышке приклеен запасной ключ. Возвращайся в отель и жди звонка.

— Сколько ждать?

Связь прервалась. Габриель оторвал от изнанки крышки ключ и отпер багажник. В лицо ему тут же хлынул дождь.

27

Гран-фор-Филипп, Франция

Когда Габриель наконец вернулся в номер отеля, то застал Келлера сидящим на кровати, с тлеющей сигаретой в пальцах, у телевизора: шел повтор матча из английской премьер-лиги, «Фулем» против «Арсенала». Звук Англичанин выключил.

— Хорошо устроились? — спросил Габриель.

— Я видел, как вы подъехали. — Келлер прицелился из пульта в экран и «выстрелил», выключив телевизор. — Ну как?

— Она жива.

— Все так плохо?

— Плохо.

— Что делать будем?

— Ждать звонка.

Келлер включил телевизор и закурил новую сигарету.

***

Врожденная выдержка покинула Габриеля. Он уставился в экран телевизора, однако вид взрослых мужиков, гоняющих мяч по траве, показался ему оскорбительным. Тогда он встал, заварил себе еще кружку двойного «Нескафе» и выпил ядреный напиток, сидя у окна. Течение в приливном канале изменилось: вода прибывала. Габриель взглянул на часы; время с последнего раза, как он его проверял, осталось все то же: 3:22. Вот и подтверждение тому, что в половине четвертого утра ничего хорошего не происходит.

— Они не позвонят, — вслух подумал Габриель.

— Еще как позвонят.

— Откуда знаете?

— Они зашли слишком далеко. Не забывайте: вымогателям уже не терпится избавиться от Мадлен. Так же сильно, как и вам — вернуть ее домой.

— Этого-то я и боюсь.

Келлер пристально взглянул на него.

— Когда вы последний раз спали?

— В сентябре.

— Может, выкуп отвезу я?

— Ни за что.

— Ну, мое дело предложить.

— Ценю вашу заботливость.

Келлер перевел хмурый взгляд на экран телевизора. Должно быть, забили гол, потому что мужчины в шортах радостно скакали, точно малые дети на игровой площадке. Габриель же по-прежнему взирал на воду в приливном канале и думал о Мадлен, сдирающей кожу с собственных рук. Поэтому, когда в 3:48 наконец зазвонил телефон, Габриель подскочил, будто услышав вопль перепуганной женщины. В трубке раздался голос — безжизненный, он говорил, запинаясь. Габриель взглянул на Келлера и кивнул один раз.

Время пришло.

***

Не найдя нигде ночного портье, Габриель оставил ключи от обеих комнат в деревянном кармане за стойкой и выкатил чемоданы на мокрую после дождя улицу. Двигатель все еще не остыл с прошлой поездки. Погрузив сумки в багажник, Габриель сел за руль. Когда он закрывал дверцу, зазвонил телефон. Выполняя инструкции, Габриель ответил на вызов и перевел сотовый в режим громкой связи.

— Выезжай на трассу А16 и двигайся в сторону Кале, — произнес голос. — Ни в коем случае не вешай трубку. Если связь прервется, девчонка умрет.

— А если пропадет сигнал?

— А ты не теряй.

***

Это была четырехполосная автострада, вдоль центральной разделительной полосы ее тянулись осветительные вышки, а по обочинам — ровные возделанные поля. Габриель старался не превышать ограничения по скорости в девяносто километров в час, хотя на дороге больше не было других машин. Одной рукой он рулил, в другой держал сотовый — следя за шкалой сигнала. Она почти все время показывала пять делений, однако на несколько страшных секунд мощность упала до трех полосок.

— Где ты? — спросил наконец голос.

— Приближаюсь к выезду на D219.

— Езжай дальше.

Пейзаж нисколько не изменился: те же поля, осветительные вышки, редкие встречные машины, ЛЭП, из-за которой ухудшилось качество связи. Когда голос заговорил вновь, слышать его мешал треск статики.

— Где ты?

— Приближаюсь к D940.

— Езжай дальше.

ЛЭП осталась позади, и связь снова наладилась.

— Где ты?

— Приближаюсь к развязке А216.

— Езжай дальше.

Когда впереди показались огни Кале, Габриель остановился и, не дожидаясь вопросов, сам доложился о своем местоположении — лишь бы скрасить монотонность «общения» с вымогателями. Ему не ответили, пока он не сказал, что приближается к повороту на D243.

— Поворачивай, — произнес голос. Фраза больше походила на вопрос, чем на команду.

— Куда?

Ответ пришел через несколько секунд: велели ехать на север, в сторону моря.

***

Первым городом на пути был Сангатт, скопление продуваемых ветром гранитных домов, перенесенных сюда, казалось, откуда-нибудь из сельской Англии. Дальше Габриеля отправили на запад, вдоль побережья канала, через деревни Эскаль, Виссан и Тардинген. Бывало, что новых указаний не поступало по несколько минут. Габриель слышал в трубке тишину и в то же время чувствовал, что приближается к завершению пути. Пора было внести ясность.

— Сколько еще? — спросил Габриель.

— Немного осталось.

— Где пленница?

— В безопасности.

— Это уже порядком затянулось, — отрезал Габриель. — Вы видели деньги, знаете, что за мной никто не едет. Давайте уже заканчивать, отпустите девушку.

После короткой паузы голос произнес:

— Где ты?

— Проезжаю Одинген.

— Кольцевую впереди видишь?

— Нет, пока не… — начал Габриель, минуя поворот. — Да, вот теперь вижу.

— Въезжай на кольцо, покинь его через второй выход и через пятьдесят метров остановись.

— Просто остановиться?

— Да.

— И вы отдадите пленницу?

— Делай что велено.

Габриель подчинился. Вдоль дороги ограды не было, и он съехал на обочину через низкий бетонный бортик и остановился на тротуаре. Прямо перед Габриелем стояло некое подобие промышленного здания, приземистое и вытянутое; с обоих концов из красной черепичной крыши торчали дымовые трубы. Справа колыхалось под ветром и дождем море колосьев, за ним — уже настоящее море.

— Где ты? — спросил голос.

— В пятидесяти метрах от кольцевой.

— Отлично. Заглуши мотор и слушай внимательно.

***

Инструкции, должно быть, набрали на клавиатуре заранее, потому что голос разразился непрерывным потоком слов: Габриелю велели открыть багажник и выбросить ключ от машины в поле справа. Потом пройти примерно три километра по дороге, найти темно-синий «ситроен С4», в багажнике которого и лежит Мадлен. Ключ от «ситроена» спрятан в магнитной коробке, та — в нише левого переднего колеса. Габриелю запретили выключать телефон, пока он не доберется до машины. Запретили приводить полицию, поддержку, запретили хитрить.

— Так не пойдет, — сказал Габриель.

— У тебя пятнадцать минут.

— А потом что?

— Ты теряешь время.

Перед мысленным взором встал образ: Мадлен в своей камере, царапает себе руки.

— Больше я здесь не выдержу.

— Знаю.

— Вы должны меня забрать.

— Заберу.

Габриель выбрался из машины и зашвырнул ключи так далеко, что те вроде бы упали в воду. Потом включил на телефоне секундомер и побежал.

— Сделка в силе? — спросил голос.

— Да.

— Тогда торопись, — посоветовал голос. — Пятнадцать минут — не то девчонка умрет.

28

Па-де-Кале, Франция

Три километра — это чуть меньше двух миль, семь с половиной кругов по четырехсотметровой беговой дорожке. Бегун мирового класса способен покрыть такое расстояние менее чем за восемь минут; спортсмен-любитель — где-то за двенадцать. Однако для мужчины среднего возраста в джинсах и кожаных туфлях, которому дважды стреляли в грудь, три километра за пятнадцать минут — испытание то еще. И то если бежать ровно три километра; если расстояние окажется на пару сотен метров длиннее, Габриель может не сдюжить.

Слава богу, дорога была ровная и с легким уклоном, потому что спускалась к морю. Правда, в лицо дул сильный ветер. Подгоняемый всплеском адреналина и гнева, Габриель сорвался с места на безумный спринт, однако через сотню метров пришлось перейти на скорость где-то семь миль в час. В правой руке он сжимал телефон, тогда как левую старался не напрягать. Дыхание сперва было ровным, потом сбилось, в горле появился привкус ржавчины. А все Шамрон виноват! Шамрон со своими проклятыми сигаретами.

Дождь хлестал Габриелю в лицо.

За промышленным зданием не было ничего: ни домиков, ни фонарей, только черные поля, заросли кустарников да пунктирная белая линия по краю дороги, что вела Габриеля во тьме. Пробелы и полосы по длине совпадали. Ориентируясь на линии, Габриель старался держать ритм шагов: два шага — на линию, два — на пробел. Пятнадцать минут на три километра.

— А потом что?

— Ты теряешь время.

Через пять минут икры стали твердыми, как гранит; Габриель потел под тяжестью кожаной куртки. Он попытался снять ее на бегу, но не смог — пришлось остановиться. Раздевшись и зашвырнув куртку в поле, Габриель побежал дальше. Впереди на горизонте вспыхнул купол желтого света. Затем над гребнем невысокого холма показались габаритные огни автомобиля — тот несся навстречу Габриелю на высокой скорости. Это был небольшой фургон, потасканный, бледно-серого цвета. Когда машина пронеслась мимо, Габриель заметил в кабине двух человек — оба в лыжных масках. Вымогатели отправились за выкупом. Габриель не стал даже смотреть им вслед. Он, стараясь не думать о жжении в икрах и противном дожде, пошел дальше. Два шага на линию, два — на пробел. Пятнадцать минут на три километра.

«С ее смертью вам откроется правда…»

Одолев подъем, Габриель увидел впереди цепочку огней — огни Одресселя, небольшой прибрежной деревушки к югу от маяка на мысе Гри-Не. Габриель взглянул на секундомер: прошло восемь минут, осталось семь. Ноги заплетались, затылок немел. Ну вот, думал Габриель, запустил себя. Мысленно он перенесся в Вену, к машине, припаркованной у кромки заснеженной площади, — ее двигатель завелся не сразу, потому что часть заряда из аккумулятора забрал детонатор. Габриель взглянул на дисплей телефона. Прошло девять минут — шесть осталось. Два шага на линию, два — на пробел.

Габриель поднес трубку к уху.

— Забрали деньги?

Через несколько секунд голос ответил:

— Забрали. Большое спасибо.

Голос тонкий, безжизненный, запинающийся… и все же в нем звучало злорадство.

— Дайте больше времени, — крикнул он в трубку.

— Невозможно.

— Я не успею.

— А ты постарайся.

Габриель взглянул на секундомер: прошло десять минут, пять осталось. Три шага на линию, три — на пробел.

— Подожди, Лиа, — прокричал Габриель в ночь. — Не заводи машину, не поворачивай ключ.

***

Он пробежал мимо большого особняка с пристройками: нового, но спланированного под старину, — и тут же ощутил дыхание моря. Дорога резко пошла под гору, запахло рыбой и солью. Из темноты показался знак: двести метров до входа на пляж. И тут Габриель увидел «ситроен» на небольшой песчаной стоянке; он, словно безумный, бросился навстречу ослепительному свету фар, которые будто смотрели на него. Габриель взглянул на секундомер: прошло тринадцать минут, осталось еще две. Он успевал и все же прибавил ходу, глухо топая по асфальту, размахивая руками. Сердце, казалось, вот-вот разорвется. Изголодавшийся по кислороду мозг решил сыграть с ним злую шутку: «ситроен» на пляже внезапно обернулся темно-синим «мерседесом» у кромки заснеженной площади. Габриель мог поклясться, что услышал, как заводится двигатель, а потом, ослепленный вспышкой, прокричал нечто нечленораздельное. Ударной волной его сбило с ног, будто автомобилем. Габриель, задыхаясь, лежал на мокром асфальте и гадал: спит он или все произошло наяву.

Часть вторая

Шпион

29

Одрессель, Па-де-Кале

Час был ранний, расстояние — больше, и потому ответа ждать пришлось долго. Много позже следственная комиссия сделает выговор шефу местной жандармерии, выкатив длинный список рекомендаций, большую часть которых он просто проигнорирует, ибо в старомодной рыбацкой деревушке Одрессель меньше всего нуждаются в рекомендациях извне. Еще много месяцев ее жители будут вспоминать случившееся тем утром в самых скорбных тонах. Одна восьмидесятилетняя старушка, чья семья обитала в Одресселе, еще когда на деревню распространялась власть английской короны, назовет трагедию самой страшной с тех пор, как нацисты повесили свастику на гостинице «Де Виль». Никто не стал с ней спорить, хотя некоторые нашли замечание преувеличенным: дескать, Одрессель видывал события и похуже. Правда, стоило спросить, когда и что такого деревушка видывала, и примера никто привести не мог.

Одрессель — это коммуна площадью всего в две тысячи акров; от взрывной волны задребезжали окна во всех домах. Несколько перепуганных жителей вызвали жандармов, однако прошло долгих двадцать минут, прежде чем на небольшую песчаную парковку прибыл первый наряд. На месте жандармы застали объятый пламенем «ситроен С4», к которому из-за жара не смогли подойти ближе чем на тридцать метров. Потом еще десять минут ждали пожарных; к тому времени как погасили пламя, от машины остался почерневший остов. Один из пожарных зачем-то полез в багажник и, открыв его, тут уже упал на колени, его вырвало. Жандарм, заглянувший под крышку, среагировал ничуть не лучше. Зато его коллега — ветеран службы с двадцатилетним стажем — сумел сохранить самообладание, определив, что в багажнике — останки человека. По рации он связался с участком в районе Па-де-Кале и доложил: взрыв — это убийство, и далеко не простое.

К рассвету на месте преступления работало больше десятка детективов и экспертов-криминалистов, за которыми следило чуть не полкоммуны. Сообщить нечто полезное сумел только один человек, Леон Банвиль, владелец особняка на окраине деревушки. Так получилось, что мсье Банвиль не спал и видел, как в 5:09 мимо его дома пробежал мужчина в неприметной одежде. На ходу он кричал нечто на иностранном языке. Полиция прочесала округу и нашла на обочине дороги кожаную куртку, оставленную, предположительно, мужчиной среднего роста и телосложения. Больше ничего найти не удалось: ни брошенных в поле ключей, ни «фольксвагена». Автомобиль бесследно исчез — вместе с десятью миллионами евро.

Останки в багажнике «ситроена» сильно обгорели и пострадали, однако экспертам удалось определить, что принадлежат они молодой женщине, лет двадцати-тридцати, ростом примерно пять футов восемь дюймов. По описанию жертва отдаленно напоминала Мадлен Хэрт, пропавшую на Корсике англичанку. Жандармерия, не поднимая лишнего шуму, связалась с родственниками мисс Хэрт и уже через двое суток получила в свое распоряжение ДНК — образцом поделилась мать пропавшей. Срочная экспертиза дала совпадение с ДНК жертвы. Министр внутренних дел Франции известил лондонских коллег, прежде чем обнародовать находку на экстренной пресс-конференции в Париже: Мадлен Хэрт убита. Но кем? И за что?

***

Похороны прошли в церкви Святого Андрея в Бейзилдоне, неподалеку от муниципального дома, в котором и выросла Мадлен. Премьер-министр Джонатан Ланкастер на церемонию не явился — не позволил график (по крайней мере, так заявил его пресс-атташе Саймон Хьюитт). Зато пришел штаб Партии в полном составе. Даже Джереми Фэллон открыто рыдал над могилой, отчего один из репортеров после сделал замечание: дескать, у Фэллона все же есть сердце. После похорон Фэллон поговорил с родственниками Мадлен, которые среди лондонской элиты смотрелись как-то неуместно.

— Простите, — сказал он. — Мне так жаль.

И вновь правительственные корреспонденты отметили взлет популярности Ланкастера, правда, на сей раз никто не посмел связать его с именем Мадлен. Премьер-министр объявил о предстоящей политической чистке, призванной повысить эффективность правительства, и улетел в Москву на широко освещаемую в СМИ встречу, где пообещал скорый приход новой эры в отношениях России и Великобритании. Особенно в сферах борьбы с терроризмом, финансов и энергетики. Горстка консервативно настроенных обозревателей слегка попеняли Ланкастеру за то, что он не встретился с лидерами российского продемократического движения, тогда как почти вся британская пресса встретила такой ход с восторгом. Они писали: пока экономика страны в коматозном состоянии, холодная война с Россией нужна меньше всего.

Когда Ланкастер вернулся в Лондон, его буквально на каждом шагу пытали вопросом: созовет ли он досрочные выборы? Десять дней премьер-министр держал прессу в томительном ожидании, тогда как Саймон Хьюитт дозированно сливал информацию, намеки на то, что заявление вскоре последует. И вот, когда Ланкастер выступил в палате общин и заявил, что намерен добиваться нового мандата, это ни для кого не стало откровением. Впрочем, куда больше всех удивила новость о том, что Джереми Фэллон намерен оставить высокий пост на Даунинг-стрит и занять обеспеченное место в парламенте. Одна за другой в газетах стали появляться непроверенные версии: будто если Ланкастер добьется переизбрания, то Фэллона назначат следующим канцлером казначейства. Фэллон резко опроверг слухи, ограничившись заверениями, якобы они с Ланкастером не обсуждали его, Фэллона, будущее. Никто из корреспондентов ему не поверил.

Октябрь сменился ноябрем, кампания развернулась в полную силу, и общественность вновь забыла о Мадлен Хэрт… к немалому облегчению жандармерии. Французы получили шанс расследовать убийство спокойно, британская пресса не стояла у них над душой. Самым многообещающим следом для них стали четыре трупа на уединенной вилле в Любероне. Все четверо оказались небезызвестными членами жестокой марсельской банды; троих застрелили профессионально, в голову, четвертого — точнее четвертую, женщину, — дважды ранили в грудь. Куда больше, впрочем, обнадежила переоборудованная под камеру кладовая в подвале: жандармы сразу поняли, что в ней достаточно долго держали Мадлен. Возможно, ее даже насиловали, хотя вряд ли — учитывая послужные списки ее тюремщиков. Они не были сексуальными маньяками, они были профессиональными преступниками, которых интересовали только деньги. Все это навело жандармов на мысль: Мадлен Хэрт похитили ради выкупа — о чем никто властям не сообщал.

Вот только зачем похищать девушку, дочь представителей среднего класса, выросшую в муниципальном доме в Эссексе? И кто перебил ее похитителей? Это были далеко не все вопросы, на которые жандармерия не нашла ответов спустя месяц после страшной смерти Мадлен Хэрт. Не сумели они и установить личность человека, пробежавшего мимо одрессельского особняка за минуту до взрыва. Впрочем, у одного бывалого детектива имелась догадка.

— Тот бедолага вез выкуп, — уверенно поделился он мыслью с коллегами. — Просто где-то напортачил, и девушка погибла за его грехи.

Но где его искать? Скорей всего он залег на дно и зализывает раны, пытается сообразить, что пошло не так. Сами того не ведая, жандармы почти раскрыли дело.

***

Однако даже в самых страшных мыслях не смогли бы они вообразить, что таинственный бегун — это Габриель Аллон, легендарный израильский шпион и ликвидатор, безнаказанно действующий на французской земле с возраста аж двадцати двух лет. Или что человек, доставивший Габриеля после взрыва в безопасное место, не кто иной, как Кристофер Келлер, корсиканский наемный убийца, сплетни о котором полиция слышала годами. Или что они — некогда злейшие враги — вдвоем отправились на явку близ Шербура. Келлер пробыл в убежище всего несколько часов и после скрытно вернулся на Корсику. Габриель же остался в доме с Кьярой на неделю, пока не зажили порезы на лице. В день похорон Мадлен Хэрт Аллоны отправились в аэропорт Шарль де Голль и улетели в Тель-Авив рейсом авиакомпании «Эль Аль». К ночи они уже вернулись в квартиру на улице Наркис.

Пока Габриеля не было, Кьяра перенесла полотно и инструменты в мастерскую. Правда, стоило ей следующим утром отправиться на работу в музей, и Габриель быстренько перетащил все обратно в гостиную. Три дня он провел у мольберта: работал с раннего утра и до вечера, когда возвращалась Кьяра. Габриель пытался сдерживать воспоминания о трагедии, но девушка на холсте не позволяла отвлечься от них. Мадлен занимала все его мысли, особенно в четвертый день, когда Габриель приступил к реставрации сильно поврежденных рук Сусанны. Тут он убедился: картина и правда блестящая работа Бассано. Габриель скопировал ее настолько безупречно, что никто не отличил бы его мазки от оригинальных. По скромному мнению самого Габриеля, местами он даже превзошел маэстро. Хотел бы он поставить это в заслугу себе, однако его вдохновляла Мадлен.

Габриель заставлял себя прерываться на обед в середине дня и всякий раз присаживался с едой за компьютер: искал в Сети новости о подвижках в расследовании смерти Мадлен. История была еще далека от завершения, и вместе с тем Габриель понимал: жандармы о его участии не догадываются. Не нашел он и в британской прессе упоминаний об участии в деле Джонатана Ланкастера. Похоже, Ланкастеру и Фэллону удалось невозможное, и теперь они приближаются к абсолютной победе на выборах. Само собой, ни один из них не удосужился связаться с Габриелем. Грэм Сеймур и тот выждал три долгих недели, потом позвонил с таксофона на станции Паддингтон.

— Наилучшие пожелания от нашего общего друга, — осторожно произнес безопасник. — Он спрашивает: может, тебе что-нибудь нужно?

— Новая кожаная куртка не помешала бы, — неожиданно для себя самого пошутил Габриель.

— Размер?

— Средний, — ответил Габриель. — И чтобы куртка была с потайным карманом для поддельных паспортов и оружия.

— Расскажешь как-нибудь, как тебе удалось улизнуть от полиции?

— Как-нибудь, может, и расскажу, Грэм.

Сеймур подождал, пока объявят посадку на поезд до Оксфорда и продолжил:

— Он благодарен тебе. Понимает, что ты сделал все возможное.

— Этого не хватило.

— Ты не думал, что ее вообще не собирались отпускать?

— Думал, — признался Габриель. — Но, провалиться мне, не пойму: чего ради?

— Передать еще что-нибудь нашему другу?

— Напомни, что запись признания все еще у похитителей.

— Нет девушки — нет компромата.

Если Сеймур хотел этим звонком ободрить Габриеля, то потерпел фиаско. В следующие дни настроение только ухудшилось. Габриелю снились кошмары: он бежал к машине, которая с каждым шагом все отдалялась. Во сне он видел кровь и огонь. Подсознательно Габриель уже не различал Мадлен и Лиа, они стали одним целым, эти две женщины, одну из которых он любил, другую поклялся спасти, — и обеих пожрал огонь. Габриеля угнетало горе, но больше того — чувство поражения. Он обещал Мадлен спасение, а она погибла страшной смертью, связанная, в огненном саркофаге. Оставалось надеяться, что в багажник ее положили, предварительно усыпив, что она не успела ничего понять, почувствовать страх и боль.

Зачем ее убили? Неужели Габриель где-то ошибся, и эта ошибка стоила Мадлен жизни? Или же похитители с самого начала собирались ее погубить на глазах у Габриеля? Так и сказала Кьяра в один вечер, когда они прогуливались по улице Бен-Йехуда. Габриель в ответ рассказал о видении синьядоры: о том, что в магической смеси воды и масла она увидела давнего врага. Врага не Келлера, но Габриеля.

— Не знала, что у тебя есть враги среди марсельских бандитов.

— Их и нет, — сказал Габриель. — По крайней мере, я о них не знаю. Впрочем, марсельцы могли действовать по поручению кого-то другого.

— Например?

— Например, того, кто хотел наказать меня за прошлое. Унизить.

— Синьядора больше ничего не говорила? Ты ничего не забыл?

— Правда, — повторил слова гадалки Габриель, — откроется только с ее смертью.

Домой они вернулись к девяти, и Габриель решил провести остаток времени перед сном за мольбертом. Он вставил диск с «Богемой»[6] в запачканный краской переносной CD-плейер, убавил звук до еле слышного и приступил к работе с ясной головой, целеустремленно — чего ему не удавалось после возвращения в Иерусалим. Габриель и не заметил, как опера подошла к концу, а небо у него за спиной посветлело. Наконец он отложил кисть и встал перед холстом, одной рукой поглаживая подбородок, чуть склонив голову набок.

— Готово? — спросила Кьяра, пристально глядя на мужа.

— Нет, — не оборачиваясь, ответил Габриель. — Все только начинается.

30

Тивериада, Израиль

Был Шаббат, и Шамрон пригласил Габриеля к себе на ужин. Точнее, это было вовсе не приглашение — ибо его-то можно вежливо отклонить. Это был приказ, высеченное в камне слово, которому нельзя перечить. Утром Габриель устроил так, чтобы восстановленную картину отправили в Лондон Джулиану Ишервуду, а после отправился в музей — забрать Кьяру. Когда они спускались в Баб-эль-Уад, похожее на лестницу ущелье между Иерусалимом и Прибрежной равниной, палестинские военные в секторе Газа дали ракетный залп: снаряды упали где-то в Ашдоде. Потери были минимальные, однако движение встало — по узкой дороге домой торопились тысячи людей. Израиль, подумал Габриель в ожидании, когда рассосется затор. Как хорошо было вернуться домой.

Достигнув наконец Прибрежной равнины, они с Кьярой направились на север в сторону Галилеи, потом на восток — через цепочку арабских городков и деревень, — в Тивериаду. Медовая вилла Шамрона стояла в нескольких милях за пределами города, на обрыве с видом на озеро. Подниматься к ней приходилось по крутому склону. Встречать Габриеля и Кьяру вышла Джила; Шамрон стоял перед телевизором, прижав к уху трубку телефона. Подняв очки в уродливой металлической оправе на лоб, он массировал переносицу двумя пальцами. Если ему когда-нибудь поставят памятник, то запечатлеют его именно в такой позе.

— С кем он разговаривает? — спросил Габриель.

— А сам как думаешь? — ответила Джила.

— С премьер-министром?

Джила кивнула.

— Ари считает, что надо отомстить. Премьер-министр не уверен.

Габриель вручил ей бутылку вина — красного, типа бордо, с холмов Жюден — и поцеловал хозяйку в щеку. Кожа у нее была гладкая, словно бархат, и пахла сиренью.

— Габриель, скажи ему, чтобы повесил трубку. Тебя он послушает.

— Да я лучше под палестинскую ракету подставлюсь.

Улыбнувшись, Джила проводила гостей на кухню. Столы ломились от изобилия аппетитного вида блюд. Должно быть, Джила весь день готовила. Габриель хотел было стянуть кусочек ее фирменного баклажана с марокканскими специями, однако Джила игриво шлепнула его по руке.

— Ты на кого столько приготовила? — спросил Габриель.

— Мы еще ждали Йонатана с семьей, но из-за обстрела он не смог выбраться из дому.

Йонатан — старший сын Шамрона — служил генералом в Армии обороны Израиля. Ходили слухи, будто он метит в начальники штаба.

— Скоро сядем за стол, — пообещала Джила. — Пойди посиди с ним немного. Он по тебе ужасно скучал.

— Меня не было-то всего две недели, Джила.

— В его возрасте две недели — срок долгий.

Габриель откупорил бутылку вина и, нацедив два бокала, пошел в соседнюю комнату. Шамрон уже повесил трубку и просто пялился в экран телевизора.

— Они выпустили еще залп, — произнес он. — Ракеты вот-вот упадут нам на головы.

— Ответ будет?

— Не сейчас. Однако если палестинцы продолжат в том же духе, то вынудят нас действовать. Вопрос в том, что предпримет Египет? Теперь, когда им правят «Братья-мусульмане»? Останется ли он в стороне, если мы атакуем «Хамас», который, по сути, есть крыло «Братьев-мусульман»? Сдержат ли их Кэмп-Дэвидские соглашения?

— Что говорит Узи?

— Пока Контора не в силах предсказать, как отреагирует египетский лидер, если мы двинем на сектор Газа. Собственно, поэтому премьер-министр не хочет ничего предпринимать, тогда как его народ бомбят.

Габриель взглянул на экран: ракеты начинали падать. Он выключил телевизор и вывел Шамрона на террасу. Здесь было теплее, чем в Иерусалиме, а мягкий ветерок с Голанских высот выводил узоры на серебристой поверхности озера. Шамрон присел на один из стульев из кованого железа, что стояли у балюстрады, и тут же закурил вонючую сигарету. Габриель протянул ему бокал и присел рядом.

— Сердцу не помогает, — произнес Шамрон, пригубив вино, — однако глупому старику выпить приятно. Напоминает о том, на что не хватало времени в молодости: вино, дети, отдых. — Помолчав, он добавил: — Жизнь.

— Время еще есть, Ари.

— Только не надо банальностей, мальчик. Время теперь мой враг.

— Тогда зачем тратить драгоценные минуты на политику?

— Политика и национальная безопасность — разные вещи.

— Национальная безопасность — это всего лишь разновидность политики, Ари.

— А если бы тебе пришлось консультировать премьер-министра по поводу палестинской ракетной атаки?

— Пускай этим занимается Узи.

Шамрон помолчал, прежде чем сменить тему.

— Я с большим интересом следил за новостями из Лондона, — сказал он. — Кажется, твой друг Джонатан Ланкастер близок к победе.

— Он самый везучий политик на планете.

— Везение — штука полезная. Мне его никогда не хватало. Да и тебе, если уж на то пошло.

Габриель не ответил.

— Само собой, — продолжил Шамрон, — мы от души надеемся, что текущая обстановка сохранится и Ланкастера переизберут. Он станет самым просионистски настроенным политиком, после Артура Бальфура.[7]

— Ах ты сволочь бессовестная.

— Кто-то должен заниматься грязными делами. — Шамрон пристально взглянул на Габриеля. — Не надо было тебя отпускать на поиски Мадлен.

— Ты получил то, чего и хотел, — ответил Габриель. — Считай, поставил Ланкастера на службу Конторе. Хуже него лидера не придумаешь: он скомпрометировал себя.

— Он сам виноват, мы ни при чем.

— Твоя правда, — согласился Габриель. — Однако за все заплатила Мадлен Хэрт.

— Постарайся забыть ее.

— Не могу. Я кое-что обещал вымогателям.

— Пригрозил убить их, если они причинят ей вред?

Габриель кивнул.

— Такие угрозы — что клятвы вечной любви в пылу страсти. Их легко дают и быстро забывают.

— Не мой случай.

Шамрон задумчиво погасил сигарету.

— Ты удивляешь меня, но не Узи. Он предвидел, что ты захочешь отомстить вымогателям, и свернул дело.

— Значит, обойдусь без его помощи.

— Будешь работать один, без наших ресурсов и поддержки.

Габриель не ответил.

— А если я запрещу тебе? Послушаешь меня?

— Да, абба.[8]

— Правда? — удивленно переспросил Шамрон.

Габриель кивнул в подтверждение.

— А если я разрешу охоту на этих людей, чтобы воздать им по заслугам? Что получу взамен?

— Ты везде ищешь выгоду?

— Да.

— Чего же ты хочешь?

— Сам знаешь, — сказал Шамрон и, помолчав, добавил: — Того же хочет премьер-министр.

Отпив еще вина, Шамрон закурил новую сигарету.

— Времена смутные, и ни одно действие не обходится без последствий, испытания становятся все сложней. В ближайшее время нам предстоит принять решения, которые определят: добьемся мы успеха или нет. Как можно упустить шанс повлиять на историю?

— Я уже на нее повлиял, Ари. И не один, далеко не один раз.

— Тогда отложи пистолет на полку и включи мозги, используй их против наших врагов. Укради их тайны, завербуй их шпионов и генералов. Смути врага, обмани его. Война, мальчик, это путь обмана.

Габриель молчал. Небо над Голаном с наступлением ночи становилось иссиня-черным; озера почти уже не было видно. Шамрону этот вид нравился, потому что позволял следить за далекими врагами. Габриелю вид нравился, потому что в такой же обстановке он принес Кьяре свадебную клятву. Впрочем, сейчас ему предстояло дать клятву, которая несказанно порадует старика.

— Я не собираюсь участвовать в дворцовом перевороте, — сказал наконец Габриель. — Мы с Узи разные, но прошло столько лет… мы подружились.

Умудренный опытом, Шамрон ждал. Дознаватель от Бога, молчать он умел.

— Если премьер-министр не назначит Узи на второй срок, — продолжил Габриель, — я, так и быть, рассмотрю предложение стать начальником Конторы.

— Мне нужны гарантии повесомее.

— Довольствуйся этими.

— Общение с вымогателями пошло тебе на пользу. Ты научился торговаться.

— Еще как.

— С чего думаешь начинать?

— Пока не решил.

— Где возьмешь деньги?

— Я нарыл пару тысяч евро на одной лодке в Марселе.

— Кому принадлежала лодка?

— Марселю Лакруа, контрабандисту.

— Где он сейчас?

Габриель рассказал о последних часах жизни Лакруа.

— Вот бедолага.

— Скоро за ним последуют остальные.

— Смотри, не дай себя утянуть на дно. У меня на тебя виды.

— Я же сказал, Ари: рассмотрю предложение. Я пока еще ни на что не подписывался.

— Помню, — согласился Шамрон. — А еще я помню, что ты ни разу еще не обманул меня ради собственной выгоды. Ты не я, мальчик. У тебя есть совесть.

— У тебя тоже, Ари. Поэтому и не спишь по ночам.

— Что-то мне подсказывает, что сегодня я буду спать как младенец.

— Не обольщайся заранее, Ари. Мне еще у Кьяры отпрашиваться.

Шамрон улыбнулся.

— Что смешного? — не понял Габриель.

— Думаешь, чья это идея?

— Ах ты сволочь бессовестная.

— Кому-то надо заниматься грязными делами.

***

Где искать убийц Мадлен? Логичнее всего было бы начать поиски с криминального подполья в Марселе. Выследить сообщников Лакруа и Броссара, подкупить их, допросить, помучить, если придется, пока не выяснится личность человека по имени Поль. Того, кто обедал с Мадлен в день ее похищения. Кто говорит по-французски, будто выучил язык по кассетам. Впрочем, этот план имел один недостаток: в Марселе Габриель непременно пересечется с жандармерией. К тому же Поль наверняка давно исчез из города. Значит, начинать надо не с самих преступников, а с двух жертв. Кто-то знал об интрижке между Ланкастером и Мадлен и передал эту информацию похитителю. Найдется предатель — найдется и Поль.

Начал Габриель с поисков кое-кого другого. Того, кто следовал за Ланкастером к пику карьеры. Кто знал об отношениях Ланкастера с Джереми Фэллоном. Кто знал, где собака зарыта. И этого человека Габриель нашел следующим утром, читая в газете репортаж об избирательной кампании премьера. Дело предстояло нелегкое, даже опасное, но если выйти на след убийц, риск окупится.

Остаток дня Габриель составлял детальное досье. Затем приготовил дорожный набор: две смены одежды и два комплекта поддельных документов. Вечером из аэропорта Бен-Гурион он вылетел в Париж и уже к полудню вновь был на Корсике. Перед началом поисков требовалось еще кое-что, точней, кое-кто — компаньон. Чрезвычайно энергичный, пугающе безжалостный, не обремененный ни каплей совести.

А именно, Кристофер Келлер.

31

Корсика

С последнего визита Габриеля остров изменился: пляжи опустели, освободились лучшие столики в лучших ресторанах, на рынках больше не бродили полуголые жители материка, которые восхищенно смотрят на сувениры (да только не спешат на них разоряться). Корсика вновь перешла во владение островитян, за что даже самые угрюмые корсиканцы были благодарны судьбе.

Впрочем, кое-что осталось неизменным: опьяняющий аромат маккии никуда не делся. Он приветствовал Габриеля, когда тот свернул с прибрежной дороги в глубь острова. Та же старуха вытянула в его сторону руку, сложив пальцы в защитный знак, когда Габриель проезжал через уединенный городок в холмах. На подъезде к имению дона Орсати его встретили те же двое мордоворотов.

Дорога сменилась грунтовой тропой, по которой Габриель проехал еще немного. У трех олив, за резким поворотом налево, его встретил тот же козел дона Касабьянки: безумное животное, как и в прошлый раз, преградило путь, но, увидев Габриеля, помрачнело. Козел будто вспомнил, чем закончилось первое знакомство, и решил отомстить. Габриель высунулся в окно и вежливо попросил уступить дорогу. Когда же козел дерзко вскинул голову, Габриель вышел из машины и, наклонившись к оборванному уху бестии, шепотом пригрозил примерно тем же, чем грозил похитителям Мадлен Хэрт. Сей же миг козел ретировался в заросли маккии. Как и все тираны, он оказался просто трусишкой.

Сев в машину, Габриель доехал до виллы Келлера и остановился в тени сосны. Громко поприветствовал хозяина, а когда никто не ответил, прошел на террасу. Дверь была не заперта. Габриель прошел из одной уютной белой комнаты в другую, однако нигде не застал Келлера. Потом наведался на кухню и открыл холодильник: ни молока, ни мяса, ни яиц — ничего скоропортящегося. Только пиво, горчица и бутылка довольно неплохого «Сансера». Откупорив вино, Габриель позвонил дону Орсати.

***

Келлер уехал по делам в Европу, но не во Францию — большего дон не раскрыл. Если все пройдет по плану, то Келлер вернется вечером, самое позднее — завтра утром. Дон разрешил переночевать на вилле Келлера, сказал Габриелю: чувствуйте себя как дома. А еще признался, что жалеет о случившемся «на севере». Похоже, Англичанин полностью перед ним отчитался.

— Что заставило вас вернуться на Корсику? — спросил дон.

— Я выложил крупную сумму денег и не получил обещанного товара.

— Сумма и правда кругленькая.

— Как бы вы поступили на моем месте?

— Во-первых, вообще не стал бы помогать человеку вроде Джонатана Ланкастера.

— Жизнь — штука сложная, дон Орсати.

— Согласен, — философски произнес корсиканец. — Что до вашей деловой проблемы, то выбор невелик: вы либо забудете случившееся с англичанкой, либо покараете виновных в ее гибели.

— Что бы сделали вы?

— У нас на Корсике говорят: «Христианин прощает, болван забывает».

— Я не болван.

— И не христианин, но это вам не в укор.

Тут дон попросил Габриеля не вешать трубку, пока он разбирается с небольшим кризисом: похоже, пропала крупная партия масла, отправленная в цюрихский ресторан. Дон орал на подчиненного на корсиканском диалекте: ищите, мол, масло, или полетят головы. Из чьих-либо уст эти слова прозвучали бы как пустая угроза взбешенного управленца, но от угроз дона Орсати отмахиваться не следовало.

— Так, на чем мы остановились? — спросил наконец дон.

— Вы что-то говорили о христианах и болванах. А еще собирались заломить цену за то, что я ангажирую Келлера.

— Он мой самый ценный работник.

— В этом я убедился.

Повисла пауза, и Габриель услышал, как дон прихлебывает кофе.

— Мало будет пролить кровь за кровь, — сказал наконец корсиканец. — Важно еще и деньги вернуть.

— И если у меня получится…

— …выделите небольшой процент от суммы корсиканскому крестному отцу. Дань уважения, так сказать.

— Насколько небольшой?

— Миллиона хватит.

— Довольно круто, дон Орсати.

— Я думал просить пять миллионов.

Подумав немного, Габриель согласился на условия.

— Только если я найду деньги, — предупредил он. — В противном случае Келлер поступит в мое распоряжение бесплатно.

— По рукам, — сказал Орсати. — Постарайтесь вернуть мне его в целости и сохранности. Помните: пением денег не заработаешь.

***

Габриель устроился на террасе с бутылкой вина и пухлым досье на служащих Даунинг-стрит. Габриель читал о закулисной деятельности Партии при Джонатане Ланкастере, однако через час прервался: на душе было неспокойно. Он позвонил дону Орсати и спросил разрешения прогуляться. Благословив его, дон подсказал, где найти один из пистолетов Келлера: кургузый ХК лежал в ящике симпатичного письменного стола, прямо под картиной Сезанна.

— Только осторожно, — предупредил дон. — Спусковой крючок очень нежный, как и душа Келлера.

Заткнув пистолет за ремень джинсов, Габриель вышел на длинную узкую тропинку, ведущую мимо трех старых олив. Слава богу, противный козел покинул сторожевой пост, и Габриель мог невозбранно пройти в деревню. День плавно перетекал в вечер, и на улицах между домов с закрытыми ставнями бегали только дети да кошки — они с любопытством взирали на Габриеля, когда он проходил мимо по направлению к главной площади. С трех сторон ее окружали лавки и магазины, с четвертой стояла церковь. Купив в одном из магазинов шарфик для Кьяры, Габриель присел за столик в более-менее симпатичной кафешке. Выпил крепкого кофе, чтобы заглушить эффект «Сансера», а позже, когда небо стало темнеть и задул прохладный ветер, крепкого местного вина, чтобы заглушить эффект кофе. Из распахнутых дверей церкви доносилось невнятное бормотание молящихся.

Мало-помалу площадь стала наполняться людьми. На мопедах у кафе-мороженого сидели парни; посреди пыльной эспланады резались в петанк[9] старички. Когда пробило шесть часов, из церкви гуськом вышло человек двадцать — главным образом старухи, и среди них синьядора. Мельком взглянув на Габриеля, еретика, она скрылась в дверях своего покосившегося домишки. Вскоре к ней на порог явились две женщины: старая вдова, вся в черном, и безумная девушка лет двадцати, на которую, несомненно, кто-то навел порчу.

Полчаса спустя женщины вышли, а с ними — мальчик лет десяти, с длинными курчавыми волосами. Женщины направились к кафе-мороженому, а мальчик, поглазев немного, как играют в петанк, пошел в сторону кафе, где сидел Габриель. В руке он сжимал сложенный вчетверо листочек голубой бумаги. Положив его на столик перед Габриелем, мальчик опрометью побежал прочь, словно опасаясь чем-нибудь заразиться. Габриель развернул послание и в меркнущем свете заката прочел одну-единственную фразу:

Зайди ко мне, сейчас же.

Спрятав записку в карман, Габриель еще некоторое время сидел и думал. Затем бросил на столик несколько монет и через площадь направился к дому синьядоры.

***

Когда он постучал в дверь, ломкий голос пригласил его войти. Синьядора сидела в выцветшем «крылатом» кресле, свесив голову набок. Видно, еще не отошла от исцеления предыдущего посетителя. Несмотря на протесты Габриеля, она все же поднялась ему навстречу. На сей раз во взгляде вещуньи не было и тени враждебности, лишь озабоченность. Молча она погладила Габриеля по щеке и заглянула ему в глаза.

— У тебя такие зеленые глаза. Достались от матери?

— Да, — ответил Габриель.

— Она стала жертвой войны, так?

— Это Келлер вам рассказал?

— Кристофер о твоей матери никогда не говорил.

— Да, — помолчав, признал Габриель, — моя мать натерпелась ужасов на войне.

— В Польше?

— Да, в Польше.

Синьядора взяла его за руку.

— Такая теплая. У тебя жар?

— Нет.

Старуха закрыла глаза.

— Твоя мать была художником, как и ты?

— Да.

— Она попала в концлагерь? В тот, что назывался как лес?

— Да, в тот самый.

— Вижу дорогу, снег, длинную колонну женщин в серых одеждах, мужчину с автоматом…

Габриель резко отдернул руку, так что вещунья испуганно распахнула глаза.

— Прости, не хотела тебя расстраивать.

— Зачем вы меня пригласили?

— Я знаю, зачем ты вернулся.

— И?

— Хочу помочь.

— Почему?

— Нельзя, чтобы ты пострадал в ближайшее время. Старик нуждается в тебе. И жена тоже.

— Я не женат, — соврал Габриель.

— Ее зовут Клара, ведь так?

— Нет, — улыбнулся Габриель. — Кьяра.

— Она итальянка?

— Да.

— Я буду молиться за тебя. — Старуха кивнула в сторону стола, на котором стояли миска с водой, сосуд с маслом и пара зажженных свечей. — Не присядешь?

— Что-то не хочется.

— Все еще не веришь мне?

— Верю.

— Тогда почему не присядешь? Ты ведь не боишься меня? Мать неспроста назвала тебя Габриелем.[10] Господь — сила твоя.

Габриель ощутил страшную тяжесть на сердце. Захотелось уйти, однако любопытство оказалось сильнее. Габриель помог старухе присесть за стол, устроился напротив и, обмакнув палец в масло, занес его над миской воды. Когда три капли масла упали в воду, то разбились на тысячи крохотных капелек. Старуха мрачно кивнула, будто подтвердились ее самые страшные опасения. Она снова взяла Габриеля за руку.

— Ты весь горишь, — сказала она. — Точно не болен?

— Я провел день под солнцем.

— В доме Кристофера, — уверенно заметила она. — Ты пил его вино, и за поясом у тебя его пистолет.

— Продолжайте.

— Ты ищешь человека, погубившего англичанку.

— Знаете, кто он?

— Нет, но знаю, где он. Прячется на востоке, в городе грешников. Не ходи туда, иначе, — твердо предупредила она, — погибнешь.

Закрыв глаза, синьядора тихонько заплакала — это перешла на нее порча. Потом старуха кивнула и велела Габриелю повторить ритуал с маслом. На сей раз три капли слились в одну. Синьядора как-то загадочно улыбнулась.

— Что вы такое увидели? — поинтересовался Габриель.

— Точно хочешь узнать?

— Ну конечно.

— Вижу дитя, — неуверенно ответила вещунья.

— Чье?

Старуха похлопала его по руке.

— Возвращайся на виллу. Твой друг Кристофер снова на Корсике.

***

Вернувшись на виллу, Габриель застал Келлера у холодильника. Одетый в темно-серый костюм (помявшийся в дороге) и расстегнутую у горла белую сорочку, Англичанин достал ополовиненную бутылку вина. Демонстративно встряхнул ее и налил себе почти полный бокал.

— Тяжелый день в офисе, милый? — спросил Габриель.

— Просто чудовищный. — Келлер протянул ему бутылку. — Выпьете?

— Мне уже хватит.

— Да, заметно.

— Как поездка?

— Дорога — сущий ад, зато все остальное прошло как по маслу.

— Кто?

Келлер молча отпил вина и вместо ответа сам спросил, где мотался Габриель. Когда тот сказал, что ходил к синьядоре, Англичанин усмехнулся.

— Мы еще сделаем из вас корсиканца.

— Я же не по доброй воле, — напомнил Габриель.

— Что она хотела сказать?

— Так, ничего. Обычная ведунская болтовня.

— Тогда что же вы такой бледный?

Габриель молча выложил пистолет Келлера на стол.

— Судя по тому, что мне известно, — произнес Англичанин, — оружие вам пригодится.

— И что же вам известно?

— Слышал, вы собираетесь на охоту.

— Хотите помочь?

— Если честно, — Келлер поднял бокал на свет, — я вас порядком заждался.

— Надо было закончить одну картину.

— Кто автор?

— Бассано.

— Ученик Бассано или сам мастер?

— Понемногу и того, и другого.

— Как мило.

— Скоро сможете отправиться за мной?

— Надо свериться с графиком, но, думаю, с утра буду готов. Вам следует знать, что Марсель кишит легавыми, половина из которых ищет нас.

— Вот потому-то мы и не поедем в Марсель, по крайней мере сейчас.

— Тогда куда?

— Домой, — улыбнулся Габриель.

32

Корсика — Лондон

Они поужинали в деревне, а после Габриель устроился на ночь в гостевой спальне у Келлера: белые стены, белое белье и кресло с оттоманкой под белым брезентом — все это сказалось на сне. Габриель бежал к Мадлен через бескрайнее заснеженное поле, и, когда девушка расчесывала себе руки, из-под ногтей текла кровь цвета жирных сливок.

Утром они первым же рейсом вылетели в Париж, оттуда — в Хитроу. Келлер прошел контроль с французским паспортом. Габриель, дожидавшийся его в зале прибытия, решил, что это самый недостойный для англичанина способ вернуться на родину. Снаружи они двадцать минут дожидались такси, на котором медленно — сквозь пробки и дождь — отправились в Лондон.

— Теперь понимаете, почему я не возвращаюсь? — по-французски, очень тихо произнес Келлер. Он смотрел в забрызганное дождем окно на серый пейзаж лондонского пригорода.

— Влажный воздух пойдет вам на пользу, — точно так же, по-французски, заметил Габриель. — Кожа у вас вся продубленная.

Такси доставило их к Мраморной арке. Габриель с Келлером прошлись немного вдоль Бэйсуотер-роуд до многоквартирного дома с видом на Гайд-парк. С того утра, как Габриель увез во Францию выкуп, в квартире ничего не изменилось. Даже посуда после завтрака Кьяры все еще лежала в мойке. Габриель бросил сумку на пол в главной спальне и из тайника в кладовке извлек пистолет. Келлер тем временем встал у окна в гостиной.

— Мне надо отлучиться на несколько часов, — сказал Габриель. — Не пропадете без меня?

— Справлюсь.

— Планы есть?

— Думаю сходить на озеро Серпентайн и покататься на лодке, потом смотаться за покупками.

— Вам лучше не высовываться отсюда. Кто знает, на кого натолкнетесь.

— Я же спецназовец, детка.

Больше Келлер ничего не добавил, да и не надо было. Он мог войти в комнату, полную близких друзей, и никто бы его не узнал.

Габриель вышел на улицу и поймал такси. Минут через двадцать он уже шел мимо ворот на Даунинг-стрит, в сторону парламента. В кармане у него лежала одна-единственная страница из досье, объемная статья из «Дейли телеграф», заголовок которой гласил: «МАДЛЕН ХЭРТ. ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ».

***

Статья принадлежала перу Саманты Кук, ведущей правительственной корреспондентке «Телеграф» и одной из самых авторитетных журналисток Великобритании. Она следила за карьерой Джонатана Ланкастера еще с тех пор, как он был рядовым членом парламента, и описала его восхождение в биографической книге «Путь к власти». Несмотря на претенциозное название, книгу приняли тепло даже конкуренты Саманты Кук, завидовавшие выплаченному ей авансом гонорару. Она была из тех репортеров, которые знают куда больше, чем публикуют, и потому Габриель решил обратиться к ней.

Позвонил в редакцию «Телеграф» и попросил связать его с Самантой Кук. Диспетчер выполнил просьбу без промедлений, и уже через несколько секунд Габриелю ответили. Должно быть, говорила мисс Кук с мобильного, потому что в трубке Габриель слышал отдающиеся эхом от высокого потолка шаги и мужские голоса. Мисс Кук, наверное, шла по вестибюлю парламента, а это через дорогу от кафе, в котором засел Габриель. Он попросил уделить ему несколько минут, пообещав, что потраченное время того стоит. Имени своего он так и не назвал.

— Знаете, сколько раз на дню я получаю подобные звонки? — спросила в ответ Саманта Кук.

— Таких звонков, мисс Кук, вы еще не получали.

Повисла тишина. Видно, Габриелю удалось заинтриговать собеседницу.

— Так, и в чем же дело?

— Это не телефонный разговор.

— А, ну да, конечно же.

— Вы, смотрю, тот еще скептик.

— Да, тот еще.

— С вашего телефона можно выйти в Интернет?

— Разумеется.

— Пару лет назад исламские террористы захватили в плен известного офицера израильской разведки. Они пытали его, записав допрос на камеру, и хотели убить. У них ничего не вышло, зато видео с пытками все еще гуляет по Сети. Посмо́трите — перезвоните.

Оставив свой номер, Габриель отключился. Минуты через две мисс Кук перезвонила.

— Я бы хотела с вами увидеться.

— Уверен, вы способны на большее, мисс Кук.

— Очень вас прошу, мистер Аллон, уделить мне толику вашего драгоценного времени.

— Только если извинитесь за грубость.

— Приношу свои самые искренние и глубочайшие извинения и надеюсь, что в своем сердце вы найдете силы простить меня.

— Прощаю.

— Где вы?

— Кафе «Нерон» на Бридж-стрит.

— Хм, я там часто бываю.

— Скоро сможете подойти?

— Через десять минут.

— Не опаздывайте, — посоветовал Габриель и нажал «отбой».

***

Она все-таки опоздала — на целых шесть минут. Ворвалась в кафе, одной рукой прижимая к уху трубку телефона, в другой удерживая хлопающий на ветру зонтик. В кафе сидели почти одни туристы, и лишь в дальнем углу прихлебывали латте молодые парламентарии в серых костюмах. Саманта Кук остановилась переброситься с ними парой фраз и только после этого направилась к Габриелю. Пепельная блондинка, волосы до плеч, глаза синие, взгляд пытливый… Несколько секунд она пристально смотрела в лицо Габриелю.

— Господи боже, — произнесла она наконец. — Это и впрямь вы.

— А вы чего ожидали?

— Рогов, наверное.

— Ну, спасибо за честность.

— Это один из моих самых больших недостатков.

— Есть и другие?

— Любопытство, — сказала мисс Кук.

— Тогда вы пришли по адресу. Могу я угостить вас чем-нибудь?

— Вообще-то, — репортер огляделась, — нам лучше выйти и прогуляться.

Габриель встал из-за стола и надел куртку.

***

У Тауэрского моста они свернули налево, к набережной Виктории. Машины медленно ползли по дороге, зато толп пешеходов из-за дождя как ни бывало. Обернувшись через плечо, Габриель убедился, что из кафе за ними никто не увязался. Потом заметил, что Саманта Кук глядит на него из-под зонта, словно на представителя вымирающего вида.

— Вы смотритесь куда лучше, чем на том видео, — сказала она немного погодя.

— Спасибо косметике.

Репортерша невольно улыбнулась.

— Вам так легче? — спросила она.

— Шутить над собой после всего пережитого?

Она кивнула.

— Да, — сказал Габриель. — Помогает.

— Знаете, я ведь встречалась с ней как-то раз.

— С кем?

— С Надей аль-Бакари. Она тогда была никем, просто оторвой из Саудовской Аравии, избалованной дочерью Абдула Азиза аль-Бакари, спонсора исламских террористов. — Мисс Кук выжидающе посмотрела Габриелю в лицо и, видно, разочаровалась, не заметив реакции. — Правда, что его убили вы?

— Зизи аль-Бакари погиб в результате операции, санкционированной США и их союзниками в ходе всемирной борьбы с терроризмом.

— Но курок-то спустили вы? Убили аль-Бакари в Каннах, на глазах у Нади, а после завербовали ее саму, чтобы разрушить изнутри террористическую сеть Рашида аль-Хуссейни. Блестяще. Просто блестяще.

— Надя не выжила.

— Она пожертвовала собой, чтобы изменить общество. Помогла принести демократию в арабский мир.

— И вот чем все обернулось, — мрачно заметил Габриель.

Когда они проходили под Хангерфордским мостом, по нему на вокзал Чаринг-Кросс въехал поезд. Дождь поутих, и Саманта Кук сложила зонтик, убрала его в сумочку.

— Вы оказали мне большую честь, — призналась она. — Вот только Ближним Востоком я не занимаюсь.

— Я не Ближний Восток пришел обсуждать, а Джонатана Ланкастера.

Она пристально посмотрела на него.

— С чего бы знаменитому израильскому шпиону обращаться к лондонскому репортеру за информацией о британском премьер-министре?

— С того, что дело важное, — уклончиво ответил Габриель. — Иначе знаменитый израильский шпион не отважился бы на такой шаг.

— И то правда, — согласилась репортерша. — Впрочем, знаменитому шпиону и без того известна вся подноготная Ланкастера. Зачем обращаться к простому репортеру?

— Вопреки расхожему мнению, мы не ведем досье на друзей.

— Брехня.

Чуть помявшись, Габриель ответил:

— Это глубоко личное дело, мисс Кук. И потом, моя служба к нему непричастна.

— А если я соглашусь помочь?

— Само собой, я вас отблагодарю.

— Поделитесь материалом для статьи?

Габриель кивнул.

— Так в чем же дело? — спросила мисс Кук.

— Пока сказать не могу.

— Лучше бы история оказалась громкая.

— Я, Габриель Аллон, только с громкими делами и работаю.

— Да, правда. — Остановившись, она взглянула на противоположный берег, где медленно вращалось колесо обозрения «Лондонский глаз». — Хорошо, мистер Аллон, мы договорились. Что вы хотите знать?

Достав из кармана статью, Габриель показал ее Саманте Кук. Та улыбнулась.

— С чего начать?

Убрав статью в карман, Габриель попросил рассказать о Джереми Фэллоне.

33

Лондон

Саманта Кук была хорошим репортером и, как любой хороший репортер, умела создать нужный информационный фон для истории. Габриель, прежде живший в Соединенном Королевстве, информацией владел. Он знал, например, что Джереми Фэллон учился в Университетском колледже Лондона и работал копирайтером в сфере рекламы, прежде чем податься в политику и примкнуть к Партии. Фэллон понял, что их методы пиара давно устарели: Партия продавала товар, который никто — и уж тем более британский электорат — не хотел покупать. Перво-наперво он изменил подход к получению голосов. Фэллона не заботило, за какую партию голосует тот или иной избиратель; он хотел знать, где избиратель тратит деньги, что смотрит по телевизору и кем видит своих детей в будущем. И больше всего — чего избиратель ожидает от правительства. Так, втихую, работая вдали от глаз общественности, Фэллон переписал политику Партии, дабы та могла отвечать требованиям современного британского электората. Затем отправился на поиски адекватного продавца, который мог бы протолкнуть товар на рынке. Таким продавцом оказался Джонатан Ланкастер: с поддержкой Фэллона он возглавил Партию, а через полгода — правительство.

— В награду за свои старания Джереми получил работу мечты, — сказала Саманта Кук. — Джонатан назначил его начальником секретариата и власти дал столько, сколько не было ни у одного из начальников секретариата за всю историю Великобритании. Джереми — щит и меч Джонатана. По сути, он и есть премьер. Ланкастер как-то признался, что сильно жалеет о назначении Джереми.

— Официально признался?

— Нет, в личной беседе, — подчеркнуто возразила мисс Кук. — В очень, очень и очень личной.

— Зачем он вообще дал Фэллону власть?

— Без Джереми Партия до сих пор обитала бы на задворках политического мира, а Джонатан Ланкастер так и остался бы никому не известным оппозиционером, который пытается сделать себе имя на еженедельных вопросах к премьер-министру. К тому же, — добавила репортерша, — Джереми абсолютно предан Ланкастеру. Он убьет за него, а после еще добровольно вызовется убрать следы преступления.

Хотел бы Габриель сказать, насколько она неправа. Однако он молча продолжал идти дальше, в ожидании, что еще расскажет Саманта Кук.

— Их связь куда глубже, дело не просто в долге и верности. Джереми нужен Ланкастеру, без него наш премьер боится не справиться.

— Значит, это правда?

— Что именно?

— То, что Джереми Фэллон — мозг Ланкастера.

— Вообще-то, это полная чушь, зато публика верит. Партия провела собственные общественные опросы, и даже те показали: большинство британцев верит, будто глава правительства — Джереми. — Она погрузилась в задумчивое молчание. — Вот почему я удивилась, увидев Джереми рядом с Ланкастером, когда тот наконец назначил досрочные выборы.

— Удивились?

— Не так давно в правительстве распространился слух, будто Ланкастер намерен вытурить Джереми с Даунинг-стрит.

— Тот стал помехой?

Саманта Кук кивнула.

— Джереми встал Партии поперек горла. Никто не хочет с ним работать.

— Вы не писали об этом.

— Не было достоверных источников, — призналась она. — Кому-то ведь надо придерживаться стандартов.

— Думаете, и до Джереми Фэллона дошли эти слухи?

— Не могли не дойти.

— Он с Ланкастером обсуждал этот вопрос?

— Я не могла ничего подтвердить и потому ничего не писала. И слава богу, — добавила она. — Выставила бы себя полной дурой.

У моста Ватерлоо Габриель взял репортершу под локоть и повел в сторону улицы Стрэнд.

— Вы хорошо его знаете? — спросил он.

— Джереми?

Габриель кивнул.

— Боюсь, никто толком не знает Джереми Фэллона. У меня с ним чисто деловое знакомство, а значит, он говорит то, что хочет видеть в газетах. Эта сволочь — настоящий манипулятор, оттого он и вел себя столь необычно на похоронах Мадлен Хэрт. Никогда бы не подумала, будто он способен пролить хоть слезинку. — Немного помолчав, репортерша добавила: — Похоже, слухи не врали.

— Еще слухи? Какие?

— О том, что Джереми был в нее влюблен.

Габриель резко остановился и взглянул в лицо Саманте Кук.

— Хотите сказать, что у Джереми Фэллона и Мадлен Хэрт была интрижка?

— Мадлен не питала к Джереми романтических чувств, — покачала та головой. — Правда, это не мешало ей использовать его для продвижения по служебной лестнице. Как по мне, эта девушка поднялась слишком быстро. Скорее всего, благодаря Джереми.

Повисла пауза. Они стояли на мостовой у галереи Куртольда. Саманта Кук смотрела на дорожное движение вдоль Стрэнда, а Габриель гадал, чего ради Джереми Фэллон представил любимую женщину Джонатану Ланкастеру. Должно быть, хотел приобрести рычаг воздействия на человека, собравшегося оборвать его политическую карьеру.

— Вы уверены? — спросил он наконец.

— В том, что Джереми втрескался в Мадлен?

Габриель кивнул.

— Уверена. Если в таких делах вообще можно быть в чем-то уверенной.

— То есть?

— От проверенных источников я слышала, что Джереми использовал любой, даже самый мелкий повод пообщаться с Мадлен. Выглядел он, должно быть, жалко.

— Почему вы ничего не написали, когда Мадлен исчезла?

— В то время это было не очень уместно. А теперь, когда она погибла…

Они вошли в галерею, купили два билета и поднялись к выставочным залам. Посетителей, как обычно, не было. В седьмом зале они остановились перед пустой рамой, висящей тут как напоминание о краже визитной карточки галереи — «Автопортрета с забинтованным ухом» Ван Гога.

— Какая жалость, — заметила репортерша.

— Да, — согласился Габриель. Отвел Саманту Кук к «Больше никогда» Гогена и спросил, не встречалась ли она с Мадлен Хэрт лично.

— Встречалась, однажды, — ответила мисс Кук, указав на женщину на холсте, будто говорила о ней, а не о погибшей. — Когда готовила статью о попытках Партии переманить электорат у оппозиции. Джереми отправил меня к Мадлен. Мне она показалась чересчур красивой и в то же время потрясающе умной. Порой начинало казаться, будто это она берет у меня интервью. Впечатление было, будто меня… — Мисс Кук помолчала, подбирая нужное слово. — …будто меня нанимают… для чего, правда, не знаю.

Когда она договорила, послышался звук шагов. Обернувшись, Габриель заметил пожилую пару: мужчина, лысый — если не считать похожего на тонзуру венчика волос — и в тонированных очках; женщина — немного моложе спутника — с путеводителем по музею. (Буклет она раскрыла наобум.) Пара молча, будто роботы, переходила от картины к картине, задерживаясь у каждой лишь на несколько секунд. Подождав, пока они скроются в смежном помещении, Габриель отвел мисс Кук вниз, а затем — в просторный внутренний двор. В теплую погоду лондонцы — кто работал в офисных зданиях вдоль Стрэнда — обожали собираться здесь, однако сейчас, под холодным ветром, металлические столики стояли незанятые; танцующий фонтан грустно журчал, словно брошенная ребенком игрушка.

— Вы написали хорошую статью о Мадлен, когда она исчезла, — сказал Габриель, пока они прохаживались вдоль периметра двора.

— Я и сейчас готова подписаться под каждым словом. Мадлен была невероятно собранной и уверенной для человека с ее происхождением и воспитанием. — Репортерша задумчиво нахмурилась. — Когда она пропала, ее мать вела себя очень странно. Обычно, если у человека пропадает родственник, он теребит прессу только так, а мать Мадлен молчала. Закрылась ото всех. И вот она словно исчезла с лица земли. Как и брат Мадлен.

— В каком смысле?

— Когда я собирала материал, — репортерша кивнула на карман, в котором у Габриеля лежала статья, — никто из них не ответил. Я звонила, звонила им домой — все без толку. Потом не выдержала и лично поехала в этот чертов Эссекс. Буквально сидела у них под дверью, ждала. Сосед сказал, что с самых похорон семью Хэрт никто не видел.

Габриель не ответил. Мысленно он прикинул, сколько ехать из центра Лондона в Бейзилдон, что в Эссексе, вечером, когда всюду пробки.

— Я уже прилично наговорила, — напомнила Саманта Кук. — Теперь ваша очередь. На что, черт возьми, великому Габриелю Аллону сдалась мертвая англичанка?

— Боюсь, пока я не могу открыться.

— А когда сможете?

— Там видно будет.

— Вы же понимаете, — с вызовом произнесла Саманта Кук, — что одно только ваше присутствие в Лондоне, все эти расспросы, это уже материал для статьи.

— Верно, — признал Габриель. — Однако вы не осмелитесь написать что-либо или хотя бы упомянуть о нашем разговоре.

— Это почему же?

— Я не поделюсь с вами материалом для статьи куда более захватывающей.

Улыбнувшись, Саманта Кук взглянула на часы.

— Могла бы целую неделю с вами болтать, но мне пора. Надо подготовить статью для завтрашнего выпуска.

— О чем она?

— «Волгатек-Нефтегаз».

— Российская энергетическая компания?

— Впечатляет, мистер Аллон.

— Стараюсь следить за новостями. Здорово помогает в работе, знаете ли.

— Ну еще бы.

— Так о чем пишете в статье?

— «Зеленые» недовольны предстоящей сделкой, предсказывают обычные в таком деле беды: выбросы нефти, таяние полярных льдов, угроза затопления прибрежных строений в Челси… Им плевать, что сделка принесет миллиарды долларов лицензионных сборов и обеспечит работой несколько сот тысяч шотландцев, которые иначе пропадут.

— Де́ржитесь золотой середины?

— Как обычно, — улыбнулась Саманта Кук. — Источники утверждают, что сделка — детище Джереми. Последний крупный замысел перед уходом с Даунинг-стрит. Я пыталась поговорить с ним, но он ответил двумя словами, которых я от него прежде ни разу не слышала.

— Какими?

— «Без комментариев».

Репортерша оставила Габриелю визитку, пожала ему руку и вышла через сводчатую арку на Стрэнд. Габриель выждал еще пять минут и только потом воспользовался тем же выходом с внутреннего двора галереи. На улице он сразу приметил пожилую пару — старички ловили такси. Пройдя мимо них, не поднимая головы, Габриель направился в сторону Трафальгарской площади, где на двухминутку ненависти собралась тысяча протестующих против Государства Израиль. Забурившись в толпу, Габриель стал медленно проталкиваться сквозь нее, то и дело оборачиваясь — проверяя, не идет ли кто за ним. Наконец ливень разогнал демонстрантов — те разбежались в поисках укрытия. Габриель примкнул к группе пропалестински настроенных актеров и художников, что направлялись в бары Сохо, однако на Чаринг-Кросс-роуд отстал от них и спустился на станцию метро «Лестер-сквер». Шагнув на эскалатор, он достал сотовый и позвонил Келлеру.

— Нужна тачка, — быстро произнес он по-французски.

— Куда едем?

— В Бейзилдон.

— Зачем?

— Расскажу по дороге.

34

Бейзилдон, Эссекс

Город построили после Второй мировой, в ходе программы расселения переполненных трущоб Лондона и Ист-Энда, пострадавших во время бомбежки. В результате появился Новый город, который окрестили городом без истории, души и иной цели — кроме как размещение рабочего класса. Его деловой центр — городской торговый центр — стал шедевром неосоветской архитектуры. Как и дом-башня, похожий на гигантский ломоть жареного хлеба и накрененный под опасным углом.

В полумиле к востоку располагалась потрепанная колония жилых блоков и домов, известная как Погост. Улицы носили приятные имена: Эйвон-Уэй, Норич-Уок, Саутвэрк-Пэт, — однако дороги там были покрыты трещинами, а во дворах бурно разрослись сорняки. Перед некоторыми домами имелись небольшие лужайки, но крохотный дом в конце Блэкуотер-Уэй мог похвастаться лишь узкой полоской разбитого асфальта, на которой стоял припаркованный древний автомобиль. На уровне первого этажа дом был облицован смесью штукатурки и каменной крошки, на уровне второго шел голый красный кирпич. На трех небольших окнах висели занавески. Над маленькой, негостеприимного вида парадной дверью не горело даже маленькой лампы.

— На пособие, что ли, живут? — спросил Келлер, когда они второй раз проезжали мимо.

— Мать работает несколько часов в неделю, в аптеке «Бутс» при торговом центре, — ответил Габриель. — Брат занят пьянством.

— Уверены, что никого нет дома?

— По-вашему, в доме кто-то еще живет?

— Может, им нравится в темноте?

— Или они вампиры.

Габриель остановился на общей стоянке за углом и заглушил мотор. Прямо над окном со стороны Келлера висел знак, сообщающий, что стоянка находится под круглосуточным скрытым видеонаблюдением.

— Меня терзает нехорошее предчувствие, — признался Англичанин.

— Вы недавно убили человека за деньги.

— Не перед камерой же.

Габриель не ответил.

— Сколько вы там пробудете? — спросил Келлер.

— Сколько потребуется.

— А если нагрянет полиция?

— Будет неплохо, если вы меня предупредите.

— А вдруг меня заметят?

— Предъявите французский паспорт и скажете, что заблудились.

Не говоря ни слова, Габриель вылез из машины. Он уже хотел было перейти улицу, как вдруг где-то залаяла собака. Должно быть, крупная, потому что гавканье зычным эхом отдавалось от крошащихся стен, будто пушечные выстрелы. Габриель даже мрачно подумал: не вернуться ли в машину? Бестия наверняка нацелилась на его горло. Вместо этого он пересек бетонный сад Хэртов и встал у них на пороге их двери.

Козырька над дверью не было, и дождь немилосердно лил на голову. Габриель подергал за ручку — заперто. Ничего удивительного. Габриель достал из кармана отмычку и поковырялся ею в замочной скважине. Со стороны могло показаться, что он в темноте просто не может попасть ключом в скважину. Войдя, он поспешил прикрыть за собой дверь. Снаружи собака пролаяла последний раз и наконец замолчала. Габриель же спрятал отмычку в карман и достал фонарик.

Посветив вокруг и себе под ноги, обнаружил, что стоит в обветшалой прихожей: на линолеумном полу лежали непрочитанные газеты, справа на крючках висели дешевые шерстяные и клеенчатые плащи. Габриель опустошил их карманы: спичечные коробки, чеки, визитки — и только потом двинулся в гостиную. В давящей тесноте — всего десять на восемь футов — стоял телевизор, перед ним — три потертых кресла; в центре комнаты — низкий столик, на нем — две переполненные пепельницы. На одной из стен висели фотографии в рамках: Мадлен — маленькая девочка, бегущая за мячиком по залитому солнечным светом полю, Мадлен получает диплом, Мадлен позирует перед камерой рядом с премьер-министром на Даунинг-стрит. Имелась даже групповая фотография Хэртов: угрюмое семейство на сером песчаном пляже. Габриель присмотрелся к широким, невыразительным лицам родителей Мадлен. Невероятно, как они смогли произвести на свет такую красоту. Мадлен — ошибка природы. Дитя другого Бога.

Покинув гостиную, он через небольшую столовую прошел на кухню. Стопки грязных тарелок на столешнице, полная жирной воды мойка… Сильно пахло испорченной едой. В одном из нижних шкафов Габриель обнаружил полную пищевых отходов корзину. Еще больше гнилых продуктов он нашел в холодильнике. Что заставило хозяев бросить дом в беспорядке?

Габриель вернулся в прихожую и по узкой лестнице поднялся на второй этаж. Там располагались три спальни: две тесные коморки слева и одна большая комната — справа. В нее Габриель и зашел первым делом. Большую спальню некогда занимали родители: двуспальная кровать осталась незаправленной, через раскрытое окно с видом на задний двор влетал холодный ветер с дождем. Габриель открыл тонкую фанерную дверь в кладовку и посветил внутрь: всю вешалку занимала одежда; еще больше ее было сложено сверху на полке. Следом Габриель заглянул в комод: все ящики оказались забиты под завязку, кроме верхнего слева — там обычно женщины хранят личные документы и памятные подарки. Опустившись на четвереньки, Габриель заглянул под кровать, однако нашел там лишь толстый слой пыли. Потом перешел к телефону — аппарат стоял на одном из двух одинаковых ночных столиков, рядом с пустым стаканом. Подняв трубку, Габриель не услышал гудка. Проверил сообщения на автоответчике — ничего.

Заглянул в одну из меньших спален. Выглядела она так, будто в ней подорвали начиненный взрывчаткой автомобиль. Разве что уцелели стены, увешанные самыми обыкновенными плакатами: звезды футбола, супермодели, машины, которых обитатель комнаты никогда не смог бы себе позволить. Здесь витал запах немытого мужского тела, которого — слава богу — Габриель не ощущал со времен армии. В комнате не нашлось ничего необычного. Удивляло другое: не нашлось ничего, даже клочка бумаги, могущего указать на имя обитавшего тут животного.

Напоследок Габриель заглянул в спальню Мадлен. Не любовницы Джонатана Ланкастера и не пленницы, погибшей на севере Франции, а девочки, умудрившейся выжить в этом клоповнике. Она выносила этот ад — как и плен, — соблюдая порядок, и с утонченностью. Кровать была аккуратно застелена, крохотный письменный столик готов к проверке; на нем стояла стопка английской литературной классики: Диккенс, Остин, Форстер, Лоренс. Тома выглядели так, будто их зачитывали до дыр, полнились пометками и примечаниями, сделанными мелким аккуратным почерком. Габриель хотел было сунуть в карман «Комнату с видом», но тут тихонько завибрировал сотовый. Габриель ответил сей же миг.

— У нас гости, — сказал Келлер.

— Много?

— Вроде всего один, но могу ошибаться.

Габриель чуть раздвинул полупрозрачные занавески на окне и глянул на улицу. Вдоль Блэкуотер-Уэй шла женщина с зонтом. Стоило ей ступить в освещенную уличным фонарем зону, и Габриель увидел ее лицо. Хватило мимолетного взгляда, чтобы вспомнить: где-то он эту женщину видел. Ответ нашелся, когда незнакомка свернула на стоянку. Это ее Габриель видел в древнем соборе, среди гор Люберона. Она тогда осеняла себя крестным знамением, словно первый раз в жизни. И вот она отпирает ключом дверь в дом Хэртов.

***

Выключив телефон, Габриель достал из-за пояса пистолет. Так и подмывало спуститься в прихожую и взять незнакомку на мушку, без промедлений. Однако он решил подождать. В конце концов женщина все расскажет: кто она, что здесь делает — сама того не заметив (в идеале, конечно же). Самый лучший способ добычи разведданных — когда источник даже не подозревает о слежке. Как любил повторять Шамрон, разведчик должен быть карманником, не грабителем.

Габриель замер в детской спальне Мадлен Хэрт, прижав к щеке ствол пистолета. Незнакомка тем временем вошла в дом и тихо прикрыла за собой дверь. Произнесла непонятное односложное слово. Зашелестело, зашуршало; значит, она принялась собирать в полиэтиленовый пакет разбросанные по полу газеты. Затем прошла в гостиную, где провела минуты две. Дальше — в кухню, где вновь произнесла то же непонятное слово. Габриель понял, что она ругается, просто не по-английски, не на иврите, не по-французски, не по-итальянски и даже не по-немецки. Она обыскивала дом, как до нее — Габриель.

Когда она стала подниматься по лестнице, Габриель на миг растерялся. Если он прав относительно намерений незнакомки — если она ищет здесь нечто конкретное, — то непременно заглянет в спальню Мадлен. Габриель огляделся в поисках укрытия, но ничего не нашел. Комната была чуть больше той, в которой держали Мадлен похитители. Оставалось одно — бежать. Вот только куда? Через коридор была ванная. Беззвучно войдя в нее, Габриель представил: что бы сказал Шамрон, увидев сейчас будущего шефа израильской разведки? Наверное, одобрил бы его действия. Ха, сам великий Ари Шамрон в свое время, наверное, прятался в местах куда менее пристойных.

Габриель оставил дверь приоткрытой — на дюйм, не более — и выставил перед собой пистолет. Женщина тем временем закончила восхождение на второй этаж. Сперва она проследовала в большую спальню и, судя по шуму, перерыла все вверх дном. Пять минут спустя прошла мимо ванной, даже не догадываясь, что в эту самую секунду ей в голову нацелено дуло пистолета. Она была одета в тот же плащ, разве что немного изменила прическу. В левой руке она держала зеленый пакет для покупок «Маркс и Спенсер». (Судя по виду, в нем лежали не только непрочитанные газеты.)

Войдя в комнату Мадлен, женщина будто сорвалась с цепи. Спальню она обыскивала профессионально: выгребла из шкафа одежду, сорвала с кровати простыни и покрывала, вытряхнула на пол содержимое ящиков стола и комода. Затрещала, ломаясь, доска, затем повисла гнетущая тишина. Нарушил ее голос женщины — низкий, спокойный. Таким тоном отчитываются перед начальством по открытому каналу связи. Габриель не понимал ни слова, поскольку в славянских языках не разбирался. Однозначно он понял одно…

Женщина говорила по-русски.

35

Бейзилдон, Эссекс

Свою машину — старый и угловатый седан «вольво» — незнакомка припарковала через дорогу от самого ужасного жилища на Погосте. Покинув дом, она направилась прямо к авто. В правой руке несла зонт, в левой — тяжелый зеленый пакет. Зонт, кстати, предназначался чисто для маскировки, потому как дождь перестал. В окно спальни Мадлен Габриель видел, как незнакомка открыла дверь «вольво», закинула пакет на переднее пассажирское сиденье и, лишь садясь за руль, убрала зонт. Двигатель, кашлянув, завелся; фары незнакомка включила, только доехав до границы квартала. Вела она быстро и плавно, как профессионал.

Габриель последний раз оглядел разоренную спальню и бросился вниз. Келлер дожидался у крыльца. Резво запрыгнув в салон машины, Габриель кивнул вслед «вольво», мол, едем за ней.

— Только аккуратно. Она хороша.

— Насколько?

— Московская школа.

— В смысле?

— Я, конечно, могу ошибаться, — признал Габриель, — но думаю, что женщина за рулем «вольво» — агент КГБ.

***

Технически, разумеется, никакого КГБ уже в помине не существовало — его разогнали вскоре после распада старой советской империи. Вместо Комитета госбезопасности Российская Федерация обзавелась двумя службами: ФСБ и СВР. ФСБ решало внутренние вопросы: контрразведка, контртерроризм, ОПС, борцы за демократию — слишком храбрые или чересчур глупые, бросающие вызов тем, кто правит Россией из-за кремлевских стен. Служба внешней разведки контролировала всемирную сеть шпионов из того же укромного комплекса в Ясенево, который некогда служил штабом Первому главному управлению КГБ. Офицеры СВР до сих пор называли этот комплекс Московским центром — и неудивительно, ведь даже российские граждане до сих пор именовали СВР не иначе как КГБ. Надо заметить, не без причины. Кремль, может, и придумал КГБ новое название, однако задачи за СВР сохранились те же: подрывать изнутри стра́ны старого Атлантического союза. США и Великобритания для них — цели номер один.

Вот только чего ради оперативник СВР следил за Габриелем и Келлером в старинном соборе, среди гор Люберона? И что он искал в заброшенном доме, где жили родственники ныне покойной Мадлен Хэрт? Бывшей любовницы британского премьер-министра? Англичанки, похищенной с Корсики? Той, что сгорела в багажнике «ситроена» на берегу моря?

— Давайте не будем спешить с выводами, — сказал Келлер.

— Я доверяю своим ушам, — возразил Габриель.

— Она при вас говорила по-русски?

— Нет, я слышал, как агент Московского центра перерыл комнату Мадлен.

Они ехали на запад по шоссе А127. Было почти восемь вечера, дорога по направлению на восток все еще не расчистилась от вечерних пробок, зато на запад путь был свободен. «Вольво» вырвался вперед ярдов на двести, но Келлер уверенно преследовал его, ориентируясь по габаритным огням.

— Предположим, вы правы, — произнес он, глядя вперед. — Пусть КГБ — или СВР, не суть — неким образом причастен к похищению Мадлен Хэрт.

— Конкретно в данный момент я бы не ставил этот факт под сомнение.

— Хорошо. Как они причастны?

— Вот, пытаюсь понять. Думаю, это с самого начала была их операция.

— Операция? — недоверчиво переспросил Келлер. — Хотите сказать, что русские похитили любовницу британского премьер-министра?

Габриель не ответил. Ему самому с трудом в это верилось.

— Не возражаете, если я напомню о некоторых очевидных фактах? — спросил Келлер.

— Валяйте.

— Марсель Лакруа и Рене Броссар — не русские и на СВР не работали. Оба — закоренелые бандиты, имели длинный послужной список, прославились своими делишками в Марселе и на юге Франции.

— Может, они не знали, кто их нанял?

— Как насчет Поля?

— О нем известно только то, что он говорит по-французски так, будто выучил язык по кассетам. Если верить дону Орсати.

— Мир ему.

Габриель постучал костяшкой пальца по лобовому стеклу.

— Отстаем.

— Никуда она от меня не денется.

— Сократите разрыв, хоть немного.

Келлер прибавил газу и, проехав так некоторое расстояние, снова снизил скорость.

— Думаете, Поль — на самом деле русский?

— Это бы объяснило, почему жандармы не смогли по портрету найти человека с таким именем.

— Зачем ему было нанимать французских отморозков? Почему он не провернул дело сам?

— Знаете про операции под чужим флагом? — спросил Габриель. — Природа шпионского труда такова, что разоблачение агента вызовет международный скандал. Поэтому шпионы скрываются под чужим флагом: прикидываются агентами другой страны, другой службы или не агентами даже.

— Например, французскими уголовниками?

— Куда там!..

— У вашей версии один недостаток.

— Всего один?

— СВР чужие деньги не нужны.

— Сомневаюсь, что дело в деньгах.

— Вы же отдали вымогателям десять миллионов евро.

— Представьте себе, я помню.

— Если дело не в деньгах, тогда зачем выкуп?

— Сбить нас со следа окончательно.

Немного подумав, Келлер спросил:

— Ну, а зачем они убили Мадлен?

— Не знаю.

— Где ее родные?

— Не знаю.

— Как русские пронюхали о связи Мадлен с Ланкастером?

— Этого я тоже не знаю.

— Значит, есть тот, кто знает.

— Кто?

— Женщина вон в той машине. — Келлер указал на «вольво».

— Лучше быть карманником, чем грабителем.

— В каком смысле?

— Сократите разрыв, — снова постучал по стеклу Габриель. — Отстаем.

***

Она проехала под кольцевой дорогой М25, промчалась мимо ферм и полей, после которых начался пригород Лондона. Через полчаса пригород уступил место трущобам Ист-Энда, а потом пошли офисные башни Сити. Незнакомка проехала через Холборн и Сохо к Мейфэр и там остановилась у тротуара в людной части Дюк-стрит. Включив аварийку, выбралась из машины и подошла к припаркованному чуть впереди седану «мерседес». Багажник открылся как бы сам по себе, и тогда женщина опустила в него зеленый пакет, захлопнула крышку. Вернулась в «вольво» и секунд через десять аккуратно отъехала от тротуара, направилась в сторону Оксфорд-стрит.

— Что мне делать? — спросил Келлер.

— Отпустить ее.

— Почему?

— Владелец «мерседеса» следит, как бы кто за ней не последовал.

Келлер и Габриель принялись осматривать улицу. По обеим ее сторонам тянулись рестораны — все для туристов, — по тротуарам гуляли толпы пешеходов. Ключи от «мерседеса» могли быть у кого угодно.

— Ну и что? — спросил Келлер.

— Ждем.

— Чего?

— Как увижу — скажу.

— Что, карманники и грабители?

— Типа того.

Келлер следил за «мерседесом», тогда как Габриель присмотрелся к кулинарному кошмару, в который превратили Дюк-стрит: «Пицца Хат», «У Гарфанкела», какое-то заведение под странным названием «Вафлюш» и наконец цвет улицы — «Белла Италиа», представитель раскинутой по всему городу сети ресторанов. На нем-то Габриель и остановился: на улицу вышла пожилая пара (женщина чуть моложе мужчины). У мужчины на голове была вощеная шляпа — для защиты от легкой мороси, а женщина копалась в сумочке, будто потеряла в ней что-то. Ранее этим же днем Габриель встретил пару в галерее Куртольда, только тогда женщина держала в руках открытый наобум музейный путеводитель. Мужчина же носил тонированные очки — сейчас он их снял. Он помог спутнице сесть на переднее пассажирское место, обошел авто и сел за руль. Когда мотор «мерседеса» взревел, от его рыка, казалось, вздрогнула улица. Взвизгнув покрышками, машина сорвалась с места и пулей пролетела через Оксфорд-стрит на красный свет.

— Красавчики, — невольно восхитился Келлер.

— Согласен.

— Ехать за ними?

Габриель медленно покачал головой. Старички хороши, московская школа дает о себе знать.

***

«Гранд-отель Беркшир» не тянул на титул «гранд», он даже находился не в зачарованном графстве Беркшир. Стоял в конце ряда осыпающихся домов эдвардианской эпохи, на Западной Кромвель-роуд; с одного боку к нему приткнулся магазин-дисконт электроники, с другого — подозрительное интернет-кафе. Габриель с Келлером подъехали в полночь: не заказав номер, без багажа. Вещи остались на явке, которую наверняка пасли русские. Габриель заплатил наличными за две ночи и сказал портье, что они с Келлером не ждут гостей, чтобы их никто не беспокоил, даже горничная. Портье ничуть не удивился. «Гранд-отель Беркшир» — или ГОБ, как сокращенно называли его сами работники, — всегда открыт для тех, кто не ходит проторенным путем.

Номер им достался на самом верхнем — четвертом — этаже, с отличным видом на дорогу. Прямо мечта снайпера. По настоянию Габриеля, Келлер лег спать первым. Сам Габриель устроился на стуле перед окном, закинув ноги на подоконник и положив на колени пистолет. В уме у него непрестанно крутилось пять вопросов: зачем русские шпионы рисковали, похищая любовницу британского премьер-министра? зачем было требовать выкуп, если цель — не деньги? зачем убивать Мадлен? где ее семья? и много ли знают Джонатан Ланкастер и Джереми Фэллон? Достойных ответов не находилось. Оставалось выстраивать логические цепочки и догадки. Значит, воришке надо обчистить еще пару карманов, а если придется — то и ограбить кого-нибудь. Что дальше? Габриель вспомнил пророчество синьядоры — о старом враге и городе грешников на востоке.

«Не ходи туда, иначе погибнешь…»

В этот момент по ту сторону улицы у магазина сети «Теско экспресс» остановился фургон газетчика. Габриель взглянул на часы: почти четыре утра. Пора было будить Келлера и поспать самому. Вместо этого Габриель достал из кармана томик Эдварда Форстера, который прихватил в комнате Мадлен, и открыл его наугад:

Какая-то сложная игра разыгрывалась на склоне горы во второй половине дня. Ее цель и расстановка игроков долго оставались неясными…[11]

Закрыв книгу, Габриель посмотрел, как уезжает по темной мокрой улице фургон. И тут до него дошло. Вот только как подтвердить догадку? Поможет человек, знакомый с темным миром российского бизнеса и политики. Человек безжалостный, как и люди в Кремле.

Виктор Орлов.

36

Челси, Лондон

Считать Виктор Орлов умел хорошо. Рожденный в самый страшный период холодной войны, он закончил Ленинградский институт точной механики и оптики и затем трудился над осуществлением советской ядерной программы. По предложению начальства вступил в компартию — хотя много лет спустя в интервью британскому корреспонденту признался, что никогда не верил в коммунистические идеалы. «Я вступил в партию, — говорил он без капли сожаления, — потому что иначе мне перекрыли бы путь к вершинам карьеры. Можно было, конечно, податься в диссиденты, однако перспектива отправиться в ГУЛАГ не прельщала».

Когда Советский Союз наконец испустил дух, Орлов не пролил по нему ни слезинки. Напротив, напился сивухи и выбежал на улицу с воплями: «Король мертв!» На следующее утро, страдая жутким похмельем, сдал партбилет, вышел из ядерной программы и поклялся себе разбогатеть. Всего за несколько лет Орлов сколотил приличное состояние, поставляя компьютеры, бытовую технику и прочие блага западного мира на зарождающийся российский рынок. Позднее накопленный капитал пошел на приобретение крупнейшей государственной сталелитейной компании и «Русойла», сибирского нефтяного гиганта; Орлов купил их, можно сказать, за гроши. Прошло совсем немного времени, и бывший физик-ядерщик, который некогда ютился в коммуналке, стал мультимиллиардером и богатейшим человеком России. Одним из первых олигархов в стране, современным бароном-разбойником, построившим финансовую империю за счет разворованных камней из короны советской державы. Без тени стыда рассказывал он британскому корреспонденту, как заработал свое богатство: «Родись я в Англии, и деньги бы зарабатывал честно. Однако я русский, и состояние досталось мне по-русски».

Впрочем, в постсоветской России, в стране без закона, где правят бал преступность и коррупция, Орлов быстро привлек к себе нежелательное внимание. Он трижды пережил покушения на убийство и, по слухам, в отместку заказал киллерам нескольких человек. Но самая большая опасность исходила от преемника Бориса Ельцина — тот верил, будто Орлов и ему подобные разворовали ценнейшие богатства страны, и намеревался вернуть их. Заняв пост президента, вызвал к себе Орлова и потребовал две вещи: сталелитейную компанию и «Русойл».

— Да, и в политику нос не суйте, — пригрозил глава государства, — не то отрежу вам его.

Отдать сталелитейную компанию Орлов согласился, а вот «Русойл» решил оставить себе. Президенту это не понравилось, и он велел начать следствие по делу о взятках и мошенничестве. Спустя неделю был готов ордер на арест Орлова. Олигарх поступил мудро — бежал в Лондон, где стал одним из самых смелых и авторитетных критиков российской политики. Решением суда счета «Русойла» заморозили — и они стали недоступны никому: ни Орлову, ни новым хозяевам Кремля. Пока наконец Орлов не отдал «Русойл» в ходе тайной сделки, выкупив жизни четырех заложников у оружейного барона Ивана Харкова. В благодарность Великобритания предоставила Орлову гражданство и даровала краткую и сугубо личную встречу с ее величеством королевой. Контора прислала ему благодарственное письмо, надиктованное Кьярой и написанное от руки Габриелем. Ари Шамрон лично доставил послание, а затем — когда Орлов прочел его — сжег.

— Доведется ли мне когда-нибудь повстречать этого замечательного человека? — спросил Орлов.

— Нет, — ответил Шамрон.

Не думая сдаваться, Орлов дал Шамрону свой самый тайный номер телефона, и Шамрон передал его Габриелю. Чуть позже, этим утром, Габриель позвонил по номеру с таксофона недалеко от «Гранд-отеля Беркшир». Как ни странно, Орлов ответил лично.

— Я один из тех, кого вы спасли, отдав «Русойл», — представился Габриель, не называя своего имени. — Тот, кто написал письмо, которое старик по прочтении сжег.

— Упрямее вашего старика я еще никого не встречал.

— Просто вы его плохо знаете.

Орлов коротко и сухо рассмеялся.

— Чем обязан такой чести?

— Нужна ваша помощь.

— Последний раз, помогая вам, я лишился нефтяной компании стоимостью шестнадцать миллиардов долларов.

— Сегодня с вас не убудет.

— Я освобождаюсь в два.

— Где?

— Дом сорок три, — ответил Орлов и повесил трубку.

***

Это был краснокирпичный особняк, дом Орлова на Чейни-Уок в Челси. Габриель отправился туда пешком, а Келлер шел следом — отстав на сотню ярдов и проверяя, нет ли «хвоста». Узкий высокий дом весь порос глицинией; как и его соседи, он далеко отстоял от улицы и скрывался за оградой из кованого железа. Снаружи стоял бронированный лимузин «бентли», за рулем которого сидел шофер. За лимузином — черный «рейндж-ровер», а в нем — четверо охранников Орлова, все — бывшие сослуживцы Келлера.

Телохранители Орлова с любопытством смотрели, как Габриель идет по садовой дорожке и звонит в дверь дома. На порог вышла горничная в накрахмаленной черно-белой униформе. Выяснив, кто такой Габриель, она провела его внутрь и дальше — по широкой изящной лестнице на второй этаж, в кабинет Орлова. Помещение представляло собой точную копию кабинета королевы в Букингемском дворце, разве что здесь одну из стен занимала плазменная панель — экран, на котором отображались последние финансовые новости и данные с рынка по всему миру. Орлов стоял перед ним, словно в трансе. Одет олигарх был, как обычно, в черный итальянский костюм и шикарный розовый галстук, завязанный огромным виндзорским узлом. Редеющие седые волосы торчали набриолиненными иглами, в модных очках отражались цифры и графики. Орлов стоял совершенно неподвижно, и только левый глаз у него нервно подергивался.

— Сколько вы сегодня заработали, Виктор?

— Вообще-то, — не оборачиваясь, произнес Орлов, — я вроде как потерял миллионов двадцать.

— Прискорбно слышать.

— Еще не вечер.

Наконец Орлов обернулся и, смерив Габриеля взглядом, протянул ему тщательно ухоженную руку. Ладонь его была прохладной и удивительно мягкой. Габриель будто пожал руку младенцу.

— Я русский, — сказал Орлов, — и удивить меня трудно, однако поразительно видеть вас здесь, у меня в кабинете. Я-то думал, мы никогда не встретимся.

— Простите, Виктор. Мне следовало прийти раньше.

— Я все понимаю. — Орлов грустно улыбнулся. — У нас с вами есть кое-что общее. Нас обоих преследовал Кремль, и оба мы умудрились выжить.

— И кое-кто выживает в комфортных условиях, — заметил Габриель, оглядывая величественную комнату.

— Мне повезло, британское правительство проявило щедрость, — подчеркнуто напомнил Орлов, — и я не желаю влезать в дело, которое оскорбит небожителей с Уайтхолла.

— Тут наши интересы сходятся.

— Рад слышать. Итак, мистер Аллон, может, расскажете, в чем дело?

— «Волгатек-Нефтегаз».

Орлов улыбнулся.

— Ну наконец-то, хоть кто-то заметил.

37

Чейни-уок, Челси

О деньгах Виктор Орлов говорил много и охотно. По сути, ни о чем другом он не разговаривал: хвастал, что его костюмы стоят по десять тысяч долларов каждый, что сорочки ручной работы — самые качественные, что золотые с бриллиантами наручные часы — одни из самых дорогих. Якобы сейчас он носит вторые, а первые разбил, ударившись о сосну в швейцарских горах. «Глупо, конечно, — признавался он репортеру британского таблоида после столкновения, стоившего ему нескольких миллионов долларов, — но я просто забыл оставить эти чертовы часы в шале и пошел кататься на лыжах».

Свое любимое вино — «Шато Петрюс» — он пил, будто минералку, однако час был ранний даже для Орлова, поэтому он решил обойтись чаем. И чай-то он пил на русский манер: прихлебывал горячий напиток, зажав в передних зубах кубик рафинада. Сидя напротив Габриеля, беглый олигарх положил одну руку на спинку дивана с жаккардовой обивкой. Рассказывая о России, он, как обычно, поигрывал недешевыми очками.

Говорил он не о той России, в которой родился и вырос, и не о той, в которой работал физиком-ядерщиком, а о той, на которую свалилась нежданная свобода после краха Советского Союза. О России беззаконной — пьяной, растерянной и пропащей. Ее многострадальному народу обещали стабильность от колыбели и до могилы, и вот людям приходилось самим заботиться о себе. Социальный дарвинизм в самой его жестокой форме: сильные жрали слабых, слабые голодали, и надо всеми возвышались олигархи, новые цари России, новые комиссары. Они разъезжали по Москве в бронированных кортежах, под охраной вооруженных до зубов телохранителей, что по ночам бились друг против друга на улицах.

— Мы оказались на Диком Западе, — задумчиво произнес Орлов. — Это было безумие.

— Но вам оно нравилось, — заметил Габриель.

— И правильно! Мы уподобились богам.

На заре своей капиталистической карьеры Орлов правил растущей империей один, железной рукой, однако, приобретя «Русойл», понял: нужен помощник. И такового нашел в Геннадии Лазареве, блестящем математике-теоретике, некогда работавшем над советской ядерной программой. Лазарев понятия не имел о капитализме, но — как и Орлов — прекрасно умел считать. Бизнесу учился с нуля, и Орлов поставил его управлять рутинными делами «Русойла»… совершив самую большую деловую ошибку.

— Почему? — спросил Габриель.

— Да потому, что Генка Лазарев работал на КГБ, — ответил Орлов. — Работал на гэбню, еще будучи ядерщиком, и после — когда управлял «Русойлом».

— Вы ничего не заподозрили?

Орлов покачал головой.

— Он был хорош… предан щиту и мечу, как любят говорить о себе головорезы КГБ. Само собой, Лазарев предал меня. Вручил комитетчикам горы наших документов, на основании которых прокуратура сфабриковала против меня дело. А стоило мне бежать из страны, и Лазарев прихватизировал компанию.

— Исключил вас из правления?

— Полностью.

— Что было, когда вы согласились отдать «Русойл», чтобы вытащить нас из России?

— Лазарев тогда ушел со сцены. Заправлял одной государственной нефтяной компанией. Президент, видимо, сам выбрал название для нее: «Волгатек-Нефтегаз». В Кремле еще шутили, будто он хотел назвать предприятие «КГБ-Нефтегаз», но на Западе этого не оценили бы.

«Волгатек», резюмировал Орлов, даже не собирался заниматься российской нефтедобычей, которая к тому времени достигла постоянного уровня. Через компанию намеревались вывести Россию на международный уровень, дабы расширить влияние Кремля. Спонсируемый правительством, «Волгатек» разгулялся в Европе: скупил цепь нефтеперерабатывающих предприятий в Польше, Литве и Венгрии. Затем, начхав на возражения американцев, подписал выгодный контракт на бурение с Исламской Республикой Иран, а также на подготовительные работы — с Кубой, Венесуэлой и Сирией.

— Видите закономерность? — спросил Орлов.

— Все это страны бывшей советской империи или просто враги США.

— Верно.

Впрочем, «Волгатек» не собирался останавливаться на достигнутом и расширил сферу деятельности на Западную Европу — подписав контракты на поставки и переработку нефти с Грецией, Данией и Нидерландами. Потом положил глаз на Северное море — на два новых месторождения недалеко от Гебридских островов. По расчетам геологов «Волгатека», ежедневная добыча должна будет в конечном итоге достичь сотни тысяч баррелей. Причем львиная доля прибыли потечет непосредственно в кремлевскую казну. За разрешением «Волгатек» обратился в британское Министерство энергетики и изменения климата. А там уж министр энергетики попросил Виктора Орлова заскочить к нему в офис — поболтать.

— Как думаете, что я им сказал?

— Что «Волгатеком» единолично владеет Кремль, и управляет им бывший агент КГБ.

— А что, по-вашему, министр сделал с обращением «Волгатека»?

— Спустил в шредер.

— У меня на глазах, — улыбнулся Орлов. — Ах, как упоительно жужжал измельчитель.

— В Кремле знали, что это вы саботировали сделку?

— Насколько мне известно, нет, но я уверен: Лазарев и президент догадались о моем вмешательстве. Оно им всюду мерещится.

— Что было дальше?

— «Волгатек» выждал год, затем подал второе прошение, и на сей раз все пошло иначе. На Даунинг-стрит у них завелся свой человек, которого они обрабатывали весь прошедший год.

— Кто?

— Я бы не хотел говорить.

— Ладно, я сам скажу. «Волгатек» завербовал Джереми Фэллона, самого влиятельного главу секретариата за всю историю Англии.

Орлов улыбнулся.

— Думаю, нам все же стоит распить бутылочку «Петрюс».

***

Они ступили на тонкий лед. Габриель знал это, как знал и Орлов — левый глаз олигарха бешено дергался. В детстве из-за тика его постоянно дразнили и задирали. Жгучая ненависть к врагам помогла добиться успеха. Виктор Орлов хотел побить всех.

Орлов смотрел в едва початый кубок с темно-красным вином. Он так и не ответил на прямой вопрос Габриеля: почему Джереми Фэллон?

— А почему нет? — произнес наконец русский. — Фэллон — мозг Ланкастера. Фэллон — кукловод. Фэллон дергает за ниточку, и Ланкастер машет рукой. Что еще лучше, к Фэллону оказалось легко найти подход.

— То есть?

— Ему, бедному как церковная мышь, даже помочиться не во что было.

— Кто выбрал его в качестве цели?

— Говорят, распоряжение исходило из лондонской резидентуры СВР.

Словом «rezidentura» российские шпионы называли местные отделения на территории посольств. Резидентом считался шеф отделения. Это, как и многое другое в СВР, был пережиток времен КГБ.

— С чего все началось?

— Лазарев стал пасти Фэллона везде: на вечеринках, в ресторанах, на конференциях, праздниках… Ходят слухи, будто Фэллон провел довольно длительный отпуск в особняке Лазарева в Гштадте, потом отправился в круиз по греческим островам на его яхте. Говорят, они чудесно поладили, что неудивительно: Генка, сволочь такая, при желании любого охмурит.

— Я так понимаю, Фэллон поддался не только на чары?

— О, понадобилось куда больше.

— Намного больше?

— Пять миллионов евро на счет в швейцарском банке — из барского кармана Кремля. Все чисто, никаких следов. СВР умеет тайно перевести деньги.

— А это кто вам сказал?

— Тот, о ком я вам не скажу.

— Да бросьте, Виктор.

— Мистер Аллон, у вас свои источники, у меня — свои.

— Хотя бы намекните, откуда информация.

— С Востока, — ответил Орлов, подразумевая один из многих источников в Москве.

— Продолжайте.

Орлов пригубил вино и лишь затем рассказал, как «Волгатек» подал второе прошение в Министерство энергетики и изменения климата, на сей раз при поддержке самого влиятельного человека в правительстве. Премьер-министр по-прежнему занимал нейтральную позицию, тогда как министр энергетики отрицательного отношения к проекту не изменил. Фэллон с трудом убедил его не рубить сплеча, и угроза повторного отказа едва-едва миновала.

— Потом, — Орлов воздел руку к потолку, — министр энергетики внезапно дает добро, Джонатан Ланкастер летит в Москву — раздавить бутылку шампанского с кремлевскими вождями, а человек с пятью миллионами евро на счету готовится стать следующим министром финансов Великобритании.

— Даю пять миллионов, и вы называете свой источник.

— Мы уже говорили об этом, — сдержанно ответил Орлов.

Габриель решил сменить тему.

— Каковы отношения между «Волгатеком» и вашим бизнесом в Лондоне?

— Война, что вполне логично. Холодная война, необъявленная, но жестокая.

— Как это понимать?

— Лазарев несколько раз перебивал мою цену на рынке. Для него это семечки, — возмущенно добавил Орлов. — Он ведь не своими деньгами сорит. Еще он ловит кайф, переманивая самых лучших моих специалистов. Осыпает их деньгами — из кремлевской казны, разумеется, — и они перебегают на пастбища позеленее.

— Вы поддерживаете с ним общение?

— Не так чтобы очень, — ответил Орлов. — Встречаясь на публике, вежливо киваем друг другу и обмениваемся ледяными улыбками. Войну ведем в тени, и, нельзя не признать, Генка меня в последнее время побеждает. Теперь он собирается бурить скважины в территориальных водах страны, которую я полюбил. Прямо тошно становится.

— Может, пора уже что-то сделать?

— Например?

— Помогите мне сорвать сделку.

Орлов перестал играть очками и молча уставился на Габриеля.

— А вам что за выгода? — наконец спросил он.

— Это сугубо личное.

— Какое дело человеку вроде вас до того, получит ли российская нефтяная компания доступ к североморской нефти?

— Все очень непросто.

— От вас я иного не ожидал.

Габриель невольно улыбнулся и тихо произнес:

— По-моему, Кремль шантажом и угрозами вынудил Джонатана Ланкастера дать «Волгатеку» добро на бурение.

— Как именно угрожали премьеру?

Габриель не ответил.

— Я ради вас и вашей супруги отдал компанию стоимостью шестнадцать миллиардов долларов, — напомнил Орлов. — Думаю, это дает мне право знать. Ну, как его шантажировали?

— Похитили его любовницу, когда та отдыхала на Корсике.

Орлов даже глазом не моргнул.

— Ну наконец-то, хоть кто-то все понял.

***

Они разговаривали, пока за окнами шикарного кабинета Виктора Орлова не стемнело, а потом поговорили еще немного. К концу беседы Габриель понял, что за игра ведется на склоне холма; не понял он, как распределились роли. Впрочем, в одном он был точно уверен: пришла пора переговорить с глазу на глаз с Грэмом Сеймуром. Старому другу Габриель позвонил с таксофона на Слоун-сквер и признался, что вновь проник в страну, не расписавшись предварительно в гостевой книге. Затем попросил о встрече. Сеймур, назвав время и место, сразу же повесил трубку.

Когда Габриель покинул будку, за ним — как и прежде, высматривая, нет ли «хвоста», — следовал Кристофер Келлер.

38

Хэмпстед-хит, Лондон

На углу Гайд-парка они спустились в метро и по ветке «Пикадилли» доехали до станции «Лестер-сквер», оттуда — медленно и долго — ехали по ветке «Нортерн» до Хэмпстеда. Келлер устроился за столиком в небольшом кафе на Хай-стрит, Габриель отправился дальше по Саут-Энд-роуд. Вошел на пустырь в Прайорс-Филд, обогнул по краю берега пруд и по отлогому склону поднялся на Парламентский холм. Вдали, скрытые пеленой тумана и низких облаков, горели огни лондонского Сити. Грэм Сеймур наслаждался видом, сидя на деревянной парковой скамье. Он пришел один, если не считать охранников в дождевиках — неподвижные, словно шахматные фигуры, они стояли позади шефа, у тропинки. Они притворились, будто не видят, как мимо проходит Габриель и садится рядом с Сеймуром. Сеймур — тоже притворяясь, словно Габриеля здесь нет, — курил.

— Тебе и правда пора завязывать, — сказал Габриель.

— А тебе стоило уведомить меня о визите в Англию, — ответил безопасник. — Я бы красную дорожку тебе постелил.

— Далась она мне, Грэм.

— То-то и оно. — Сеймур так и смотрел на огни Сити. — Давно ты в городе?

— Со вчерашнего дня.

— Зачем приехал?

— Закончить одно дело.

— Зачем? — с нажимом повторил Сеймур.

— Мадлен. Я здесь из-за нее.

Сеймур наконец соизволил взглянуть на Габриеля.

— Мадлен мертва, — медленно произнес он.

— Да, Грэм, я знаю. Сам все видел.

— Прости, — помолчав, произнес Сеймур. — Не надо было мне…

— Забудь, Грэм.

Двое мужчин угрюмо замолчали. Они оба поклялись защищать свои страны, а не интересы политиков. В том-то и была беда с делом Мадлен.

— Я так понимаю, ты нарыл нечто важное? — сказал наконец Сеймур. — Иначе бы не звонил.

— Ты как всегда сообразителен, Грэм.

— Не настолько, чтобы предотвращать твои нежданные визиты.

Габриель промолчал.

— Что у тебя?

— Кажется, я знаю, кто похитил Мадлен Хэрт. И, что куда важнее, знаю, зачем ее похитили.

— Ну и кто?

— «КГБ-Нефтегаз».

Сеймур резко обернулся.

— Ты что несешь?!

— Все дело в амбициях «Волгатека», Грэм. Русские похитили Мадлен Хэрт, чтобы вы разрешили им воровать у вас нефть.

***

Самое страшное для бывалого шпиона — когда зарубежный коллега сообщает нечто, что полагалось выяснить самому. Грэм Сеймур постарался достойно принять профессиональное унижение. Затем, просчитав в уме последствия, попросил объяснений. Габриель поделился нарытой на Фэллона инфой: как он был влюблен в Мадлен Хэрт и как осточертел всем на Даунинг-стрит, что его должны выгнать из правительства до следующих выборов, что на его счет тайно перевел пять миллионов евро некто Геннадий Лазарев, дабы воспользоваться влиянием Фэллона на министра энергетики. И наконец Габриель рассказал о русскоговорящей женщине, которую дважды видел в старинном соборе, а после — в заброшенном жилище Хэртов.

— Кто рассказал тебе о Джереми Фэллоне и пяти миллионах? — спросил Сеймур.

— Если не возражаешь, я бы попросил не затрагивать этот момент.

— Я-то не возражаю, но кто источник?

Габриель ответил, и Грэм Сеймур медленно покачал головой.

— Виктор Орлов генетически неприспособлен говорить правду. Он то и дело скармливает МИ-6 инфу о России, и ни один из доносов еще не подтвердился.

— Если бы не он, нас с Кьярой сейчас не было бы в живых.

— Это не значит, что надо верить ему во всем.

— Он лучше кого бы то ни было знает изнанку российской нефтяной промышленности.

Сеймур остался непреклонен.

— Насчет пожилой пары на «мерседесе» ты тоже уверен? — спросил он. — Ты точно видел их в галерее?

— Грэм, — устало протянул Габриель.

— Время от времени мы все ошибаемся.

— Кто-то реже, кто-то чаще.

Сеймур зло бросил в темноту окурок.

— Почему я узнаю́ об этом только сейчас? Почему ты не позвонил вчера, когда засек этих стариков?

— Что бы ты сделал? Известил шефа контрразведки? Или своего директора? — Габриель помолчал немного. — Приди я к тебе вчера ночью, это вызвало бы цепочку событий, которые привели бы к краху Джонатана Ланкастера и его правительства.

— Тогда зачем ты пришел ко мне сейчас?

Габриель не ответил. Сеймур хотел было закурить еще сигарету, но одернул себя.

— Ирония судьбы, не находишь? — произнес он.

— В смысле?

— Я просил тебя разыскать Мадлен Хэрт, чтобы спасти от скандала нашего премьер-министра, а теперь ты приносишь вести, которые его уничтожат.

— Не по своей воле.

— Сам понимаешь, доказательств нет. Никаких.

— Понимаю.

Сеймур тяжело выдохнул.

— Я замдиректора Службы безопасности Ее Величества, — сказал он в пустоту. — Замдиректора МИ-5 не уничтожает британское правительство, он защищает его от внутренних и внешних врагов.

— А что, если правительство погрязло в коррупции?

— На то оно и правительство, — быстро парировал Сеймур.

Габриель промолчал. Ему было не до теоретических споров о политической этике.

— Если попрошу все забыть и уйти, — заговорил Сеймур, — ты послушаешься?

— Я вернусь домой в Иерусалим.

— И что будешь делать?

— Кажется, у Шамрона на меня виды.

— Поделиться не хочешь?

— Пока нет.

Заинтригованный, Сеймур все же заставил себя сменить тему.

— А обо мне что подумаешь? — спросил он чуть погодя.

— Какое тебе дело до моего мнения?

— Мне дело есть, поверь, — горячо проговорил Сеймур.

Габриель сделал вид, что задумался.

— Изволь: остаток жизни ты проведешь гадая, на что СВР тратит прибыль от вашей североморской нефти. И еще ты будешь сожалеть, что не помешал им.

Сеймур смолчал.

— Мои коллеги, Грэм, любят повторять: карьера без скандала — не карьера вовсе.

— Мы англичане, — ответил Сеймур. — У нас нет поговорок, и мы не любим скандалов. Мы вообще живем в страхе перед малейшей ошибкой.

— Потому и нуждаетесь во мне.

Сеймур пристально посмотрел на Габриеля.

— Что конкретно ты предлагаешь?

— Позволь биться с «Волгатеком» от твоего имени. Получишь доказательство, что они крадут вашу нефть.

— А дальше что?

— Верну вам украденное.

***

Следующие полчаса Грэм Сеймур и Габриель обсуждали детали самой, наверное, нестандартной совместной операции двух не всегда союзных спецслужб. Позднее ее окрестят Соглашением Парламентского холма, хотя кое-кто из британской разведки будет называть ее Кайт-Хиллским договором — по имени небольшой возвышенности в южной оконечности Хэмпстед-Хит. Сеймур предоставил Габриелю полную свободу действий на британской земле — при условии, что национальная безопасность Великобритании не пострадает. Габриель, в свою очередь, обязался передавать Сеймуру всю добытую информацию, чтобы Сеймур и только Сеймур решал, как ею распорядиться. Сделку скрепили рукопожатием. После Сеймур, сопровождаемый охранниками, удалился.

Габриель задержался на пустоши еще на десять минут и отправился за Келлером. Вдвоем они поехали на метро в Кенсингтон и оттуда пешком прошли до израильского посольства. В отделении Конторы никого не было, разве что один мелкий служащий; стоило живой легенде неожиданно войти через парадный вход, и он вскочил по стойке «смирно». Оставив Келлера в вестибюле, Габриель направился в святая святых — кабинку безопасной связи. Домашний номер Шамрона все еще был в базе данных, в списке уведомляемых при ЧП. Шамрон ответил после первого же гудка — будто сидел у телефона.

Линия считалась безопасной, однако двое шпионов разговаривали на конторском жаргоне, который ни один переводчик или даже суперкомпьютер не сумел бы расшифровать. Габриель кратко доложился: что узнал, что собирается делать и что ему требуется. Предоставить необходимые ресурсы Шамрон был не в состоянии, он даже не мог легально одобрить запрос. Это было под силу лишь Узи Навоту, да и то с благословения премьер-министра.

Так была запущена цепочка действий, которая позже войдет в анналы Конторы как самая худшая. Все началось в 10:18 по израильскому времени, когда Шамрон позвонил Навоту домой и сообщил, что Габриель намерен пойти войной на «КГБ-Нефтегаз» и что он, Шамрон, дает добро. Навот дал ясно понять: подобные авантюры — не в планах судьбы. Ни сейчас, ни когда-либо вообще. Шамрон повесил трубку и быстро, пока Навот не опередил его, набрал номер премьер-министра.

— Зачем мне начинать войну с российским президентом? — спросил премьер-министр. — Бога ради, это же просто нефть.

— Не для Габриеля. И потом, вы хотите видеть его начальником Конторы?

— Сам знаешь, Ари. Хочу.

— Так дайте ему свести старые счеты с Россией, и он — ваш.

— Кто скажет Узи?

— Если я позвоню — он трубку не снимет.

И так премьер-министр, действуя по распоряжению Ари Шамрона, позвонил шефу своей внешней разведки и приказал одобрить операцию, о которой сам шеф и слышать не хотел. Очевидцы потом утверждали, что разговор велся на повышенных тонах, и Навот даже грозился подать в отставку. Но то были просто слухи, ведь Навот обожал командовать Конторой — почти так же, как некогда обожал командовать ею Шамрон. Предвидя грядущие последствия, Навот отказался звонить Габриелю в Лондон и благословлять его. Эту честь он предоставил простому диспетчеру. Одобрение Габриель получил чуть за полночь по лондонскому времени: звонок длился всего десять секунд. Повесив трубку, Габриель покинул кабинку и вместе с Келлером вышел из посольства. Вдвоем они отправились тихими улицами к «Гранд-отелю Беркшир».

— Что насчет меня? — спросил Келлер. — Мне остаться или вернуться на Корсику ближайшим рейсом?

— Решайте сами.

— Останусь, пожалуй.

— Не пожалеете.

— Я не знаю иврита.

— Вот и хорошо.

— Почему?

— Мы с коллегами будем шутить над вами.

— Куда планируете меня пристроить?

— По-французски вы говорите, как француз, у вас есть чистые паспорта, и вы прилично стреляете. Уверен, без дела вам сидеть не придется.

— Хотите совет?

— Ну, если только один.

— Вам понадобится россиянин.

— Не переживайте, один у меня есть.

39

Грейсвуд, Суррей

Разросшийся за счет пристроек тюдоровский дом стоял в миле от грейсвудской приходской церкви, на краю Нобби-Коупс. К нему вела изрытая колеями дорога, обрамленная буками и скрытая из виду массивной живой изгородью. Там был запущенный сад, где хорошо обдумывать сложные мысли: восемь акров частной земли, отведенной для борьбы с собственными демонами, — и сточный пруд, в котором годами никто не рыбачил. Окуни в нем выросли до размеров акул. Домовладельцы — отдел Конторы, что покупал недвижимость и следил за явками и убежищами, — называл этот пруд Лох-Несс.

Габриель с Келлером прибыли на явку на следующий день в первом часу, на предоставленном транспортниками Конторы «лэнд-ровере» с полным приводом. На заднем сиденье в салоне лежало два ящика из нержавеющей стали, набитых оборудованием для шифрованной связи — его Габриель позаимствовал в посольстве, — а еще пакеты с продуктами. Загрузив продукты в кладовую, Габриель и Келлер сняли брезент с мебели, смахнули паутину с карнизов и прошерстили старинный дом на предмет подслушивающих устройств. Затем отправились в сад и встали там на берегу пруда, темную воду которого вспарывали спинные плавники.

— А они не шутили, — произнес Келлер.

— Отнюдь, — сказал Габриель.

— Чем эти рыбы питаются?

— Последний раз, когда я здесь был, они сожрали одного из моих лучших людей.

— Снасти рыболовные есть?

— В прихожей.

Келлер вернулся в дом и нашел в углу, рядом со старым расщепленным веслом, пару удочек. Пока он искал приманку, раздался глухой звук — вроде щелчка ветки. Снаружи Келлер уловил в воздухе знакомый запах пороха. Тут на тропинку из сада вышел Габриель: в одной руке он нес «беретту» с глушителем, в другой — двухфутовую рыбину.

— Как-то это не спортивно, — попенял ему Келлер.

— На спорт нет времени. Надо еще придумать, как запустить крота в российскую нефтяную компанию и прокормить кучу голодных ртов.

***

Позднее тем же днем, когда живая изгородь таяла во тьме, а воздух сделался колючим от холода, к уединенному тюдоровскому дому на трех совершенно разных легковых автомобилях подъехала не менее разношерстная компания: девять агентов израильской разведки. Усталые после длительного и тайного путешествия, они выбрались из салонов. В коридорах и конференц-залах Конторы этих оперативников именовали «Барак», что на иврите значило «молния»: агенты могли быстро собраться в нужном месте и нанести удар. Американцы, роняя слюну над списком их успешных операций, называли команду «Божий отряд».

Первой в дом вошла Кьяра, за ней — Римона Штерн и Дина Сарид. Дина — миниатюрная брюнетка — служила главным аналитиком в контртеррористическом отделе, однако блестящие аналитические способности делали ее незаменимой в любых операциях. Римона — рубенсовская дама с волосами цвета песчаника — начинала карьеру в военной разведке, потом перешла в отдел Конторы, который специализировался исключительно на иранской ядерной программе. А еще она приходилась племянницей Шамрону. Габриель до сих с теплотой вспоминал образ из прошлого: маленькая Римона бесстрашно мчится на самокате вниз по крутому склону у знаменитого дома Шамрона в Тивериаде.

Следом вошли универсальные полевые специалисты: Одед и Мордехай, за ними — Яаков Россман и Йосси Гавиш. Яаков — плотно сбитый, темноволосый, рябой был вербовщиком и занимался сетью шпионов-арабов, Йосси — старшим офицером из Исследовательского центра, аналитического отдела Конторы. Рожденный в Лондоне и получивший оксфордское образование, он до сих пор разговаривал на иврите с четким британским акцентом.

Из третьей машины вылезли двое: один пожилой, второй — в самом расцвете сил. Старший — сам Эли Лавон, знаменитый археолог, охотник за нацистскими преступниками и разграбленными во время холокоста ценностями. Как обычно, Лавон упаковался в несколько слоев разномастной одежды. У него были редеющие волосы, не поддающиеся никакой укладке, и внимательные карие глаза терьера. Обутый в замшевые лоферы, он бесшумно пересек прихожую, где его с братскими объятиями встретил Габриель. Эли Лавон практически все в своей жизни делал бесшумно. Ари Шамрон как-то пошутил, дескать, легендарный наблюдатель Конторы может исчезнуть прямо у тебя из-под носа — когда будет пожимать тебе руку.

— Уверен, что хочешь участвовать? — спросил Габриель.

— Ни за что бы не пропустил такое шоу. К тому же гвоздь программы сказал, что близко к русским не подойдет, если его не буду прикрывать я.

Габриель взглянул на высокого мужчину, что стоял за приземистым Лавоном. Его звали Михаил Абрамов. Долговязый, с утонченным нежным лицом и глазами цвета чисто-синего льда, он еще подростком эмигрировал из России в Израиль и вступил в ряды «Сайерет Маткаль», спецподразделения Армии обороны Израиля. Охарактеризованный Шамроном как «Габриель без капли совести», Михаил лично ликвидировал нескольких главарей «Хамаса» и «Палестинского исламского джихада». Теперь он выполнял ту же работу для Конторы, хотя среди его потрясающих талантов значилось не только умение стрелять. Именно Михаил в тандеме с агентом ЦРУ Сарой Бэнкрофт проник в ближайшее окружение Ивана Харкова, спровоцировав затяжную и кровавую вражду между Конторой и личной армией Ивана. Если бы Виктор Орлов не пожертвовал «Русойлом», Михаил — вместе с Габриелем и Кьярой — сгинул бы в России. На память ему остался глубокий шрам на бледной скуле — там, куда, будто кувалдой, врезал ему кулаком Иван.

— Ты не обязан, — сказал Габриель, касаясь шрама. — Найдем кого-нибудь другого.

— Это кого же? — спросил Михаил, оглядывая комнату.

— Йосси подойдет.

— Йосси знает четыре языка, — ответил Михаил, — и ни слова по-русски. При нем будут обсуждать, как лучше перерезать ему глотку, а он решит, что народ заказал котлету по-киевски.

Члены прославленной команды Габриеля и прежде останавливались в грейсвудском доме, так что они быстро, почти не споря, разошлись по комнатам. Кьяра отправилась на кухню готовить изысканный ужин в честь сбора. Главным блюдом стал огромный окунь, зажаренный в белом вине и с травами. За столом Габриель намеренно посадил Келлера справа от себя — чтобы все, по крайней мере на время операции, относились к Англичанину как к члену семьи. Поначалу израильтяне восприняли его настороженно, однако чуть позже оттаяли. Большую часть времени разговаривали по-английски, зато, обсуждая последнее дело, перешли на иврит.

— О чем они? — шепотом спросил Келлер у Габриеля.

— О новом израильском телешоу.

— Серьезно?

— Нет.

***

Настроение царило подавленное, ибо над ними нависла тень Ивана. Имя его за ужином не произносили, пользуясь нейтральным словом «матсав», «дело». Йосси, как самый начитанный, знаток классической литературы и истории, выступал этаким лектором, говорил: мир вышел из-под контроля; Великое арабское восстание представили как ложь, так что скоро полумесяц радикального ислама серпом пройдется по земле от Северной Африки до Центральной Азии; Америка — банкрот, истощила себя и больше не способна вести за собой народы. Вполне возможно, в новом неспокойном мире в лидеры выбьются Китай, Иран и, разумеется, Россия. И в этом бушующем море врагов гордо будут возвышаться одиноким островом Израиль и Контора.

Наконец, убрав со стола, они переместились в гостиную, где Габриель сообщил о цели сбора. Фрагментарно о предстоящем деле команда уже знала, и вот, стоя на фоне газового камина, Габриель сложил кусочки мозаики в единое панно. Рассказал все: начиная с отчаянных поисков Мадлен Хэрт во Франции и заканчивая сделкой, которую он заключил с Грэмом Сеймуром. Правда, умолчал об одном аспекте — о краткой встрече с Мадлен Хэрт, за несколько часов до ее гибели. Он обещал спасти ее и, не сдержав обещания, решил компенсировать неудачу за счет русских — сорвав их операцию. Собирался внедрить Михаила в «КГБ-Нефтегаз» и найти доказательства того, что гибель Мадлен Хэрт — часть российского заговора по краже британской нефти.

— Как? — недоверчиво спросил Эли Лавон, когда Габриель закончил. — Как, во имя всего святого, ты внедришь Михаила в нефтяную компанию, которой владеет Кремль, а управляет разведка?

— Придумаем, — ответил Габриель. — Не впервой.

***

Настоящая работа началась следующим утром, когда группа стала тайно копать под российскую государственную нефтедобывающую компанию «Волгатек-Нефтегаз». Львиную долю информации брали из открытых источников вроде деловых журналов, пресс-релизов и научных публикаций, написанных экспертами в кошмарной российской нефтяной промышленности. Потом Габриель запросил помощи у Подразделения 1400, израильской службы электронного шпионажа. Как и следовало ожидать, московский сервер «Волгатека» и его линии связи оказались надежно защищены высококлассными российскими файрволами, которыми, что любопытно, пользовались Кремль, российская армия и СВР. Правда, чуть позднее, тем же днем, удалось хакнуть сервер «Волгатека» в Гданьске. Там располагался один из важнейших нефтеперерабатывающих заводов компании, производящий основную часть бензина в Польше. Добытые сведения немедленно переправили на компьютер в суррейскую явку. Переводом с русского занялись Михаил и Эли Лавон — они единственные из всей группы знали язык. Михаил сразу назвал инфу пустышкой, однако Эли был настроен куда оптимистичней. Зацепившись за польский офис, сказал он, можно будет многое узнать о том, как «Волгатек» действует за пределами матушки-России.

Израильские агенты машинально стали воспринимать «Волгатек» как террористическую организацию. Дина — без особой на то надобности — напомнила, что первым делом надлежит выяснить структуру террористической группы или ячейки, и кто ее ключевые члены. Велик соблазн, призналась она, взяться за верхушку пищевой цепи, однако куда больше могут дать менеджеры среднего звена, простые бойцы, курьеры, хозяева гостиниц и водители. Их обделяют вниманием, игнорируют, забывают. Они недовольны, лелеют обиду и зачастую живут не по средствам. То есть их завербовать куда проще, чем тех, кто летает на личных самолетах, ведрами хлещет марочное шампанское и к чьим услугам — в любой момент, в любой точке мира — табун элитных русских проституток.

На самом верху цепи стоял Геннадий Лазарев, бывший физик-ядерщик и информатор КГБ, некогда правая рука Виктора Орлова в «Русойле». Его доверенным лицом был Дмитрий Бершов, а операциями в Европе заведовал Алексей Воронин. Оба — бывшие сотрудники КГБ, хотя из них двоих Воронин больше всего тянул на разведчика: бегло разговаривал на нескольких европейских языках, включая английский, который выучил, работая в лондонской резидентуре в последние дни холодной войны.

Ниже иерархия «Волгатека» скрывалась в тени, что неудивительно. Яаков уподобил эту компанию самой Конторе: имя главы известно всем, а вот имена первых замов и их задачи хранились в тайне или скрывались за занавесом лжи. К счастью, добытая на компьютере в Гданьске почта позволила раскрыть нескольких ключевых игроков внутри компании, включая шефа безопасности Павла Жирова. Его имя не упоминалось ни в одном из корпоративных документов, и все попытки найти его фото оказались бесплодны. В списке группы Габриеля он оставался человеком без лица.

Шли дни, и группа постепенно выяснила, что предприятие под охраной Жирова занимается далеко не одной нефтью. Она всего лишь часть гигантского кремлевского плана по превращению России в энергетическую сверхдержаву, Саудовскую Аравию евразийского пошиба, и возрождению Российской империи на руинах Советского Союза. Восточная и Западная Европа уже давно зависели от поставок российского природного газа. Скупая нефтеперерабатывающие заводы по всей Европе, «Волгатек» должен был расширить сферу влияния России. И вот, благодаря Джереми Фэллону, он закрепился в Северном море, обеспечив Кремлю постоянную прибыль в миллиарды долларов. Команда пришла к единодушному выводу: да, «Волгатек-Нефтегаз» воплощает алчность России, и прежде всего — ее реваншизм.

Как внедрить агента в такую организацию? Решение нашел Эли Лавон и поделился соображениями с Габриелем во время прогулки по запущенному саду. Приобретя завод в Гданьске, «Волгатек» назначил номинальным директором местного человека. В реальности же этот поляк никак не занимался делами предприятия, он служил красивой ширмой, букетом цветов — дабы смягчить чувства поляков, оскорбленные русским медведем, пожирающим национальный ресурс. Польша, продолжал Лавон, не исключение, «Волгатек» и в других странах назначал марионеточных директоров: в Венгрии, Литве и на Кубе происходило то же самое. Все до единого, эти руководители-пустышки ничего не стоили, их ни во что не ставили.

— Они ходячие кружки кофе, — сказал Лавон.

— Не имеют доступа к необходимой нам конфиденциальной информации, — продолжил мысль Габриель.

— Верно, — согласился Лавон. — Зато, если марионетка русский по происхождению или у него хотя бы русские корни, к нему отнесутся куда теплее. Особенно если он — самый острый нож в наборе. Ему могут вручить реальные полномочия. Кто знает… Вдруг его даже впустят в московскую святая святых?

— Блестяще, Эли.

— Да, так и есть, — согласился Лавон. — Однако есть одна серьезная проблема.

— Какая?

— Как заставить «Волгатек» обратить на него внимание?

— Это-то как раз легко.

— Правда?

— Да, — улыбнулся Габриель, — правда.

***

В семейном ужине тем вечером Габриель не участвовал. Он отправился на Чейни-Уок в Челси и поужинал с Виктором Орловым. Русский олигарх нашел план Габриеля достойным и даже предложил несколько важных и ценных поправок. Под конец разговора Габриель вручил Орлову документ-«рыбу», который получали все вольнонаемные участники операций Конторы. Орлову запрещалось разглашать свою роль в предприятии или обращаться к властям за помощью, если он или его бизнес как-то пострадают. Подписывать документ Орлов отказался, чему Габриель ничуть не удивился.

Покинув особняк миллиардера, Габриель поехал в Хэмпстед и пешком поднялся на Парламентский холм. Грэм Сеймур ждал, сидя на скамье, в компании телохранителей — эти двое отошли подальше, чтобы не слышать, как визави начальника делится планом предстоящей операции и просит неофициальной поддержки британских спецслужб. Слушая Габриеля, Сеймур не сдержал улыбки. Дело предстояло неординарное, однако от Габриеля и его команды ничего другого ждать не приходится.

— Ты знаешь, — сказал наконец Сеймур, — а это может сработать.

— Обязательно сработает, Грэм. Вопрос в том, хочешь ли ты, чтобы я продолжил начатое?

Сеймур некоторое время помолчал, затем поднялся на ноги и встал спиной к огням Лондона.

— Добудь доказательства того, что русские стоят за похищением и убийством Мадлен Хэрт, — спокойно произнес он, — и даю слово, эти кремлевские суки не получат ни капли нашей нефти.

— Позволь мне этим заняться, Грэм. Тогда ты…

— Тут справлюсь только я. И потом, один мудрый человек сказал: карьера без скандала — не карьера вовсе.

— Погугли мое имя и тогда скажешь, мудрый ли я человек.

Сеймур улыбнулся.

— У тебя ведь нет задних мыслей?

— Абсолютно, — сказал Габриель.

— Умница. Только помни об одном.

— О чем?

— Внедрить Михаила в «Волгатек» может быть легко, зато вытащить его оттуда — дело совершенно иное.

Сказав это, Сеймур присоединился к телохранителям и исчез в темноте. Габриель посидел на скамейке еще минут пять, потом вернулся к машине и отправился назад, в особняк на краю Нобби-Коупс.

40

Грейсвуд, Суррей

Обучение Михаила Абрамова, будущего сотрудника нефтедобывающей компании «Волгатек-Нефтегаз», началось следующим утром в девять часов. Первым его учителем стал не кто иной, как Виктор Орлов. Как ни противился Габриель, олигарх приехал в Суррей на «майбахе» в сопровождении охраны на «лэнд-ровере». Появление мини-кортежа вызвало небольшой переполох в Грейсвуде, и до конца дня по деревушке гулял слух, якобы к ним нагрянул сам премьер-министр. Однако Джонатан Ланкастер даже близко не подъезжал к Грейсвуду; тем утром он отправился в Шеффилд. Последний опрос показал, что премьер здорово обходит кандидата от оппозиции. Самый именитый политический обозреватель Великобритании предсказывал ему победу исторического масштаба.

Орлов приехал на явку и следующим утром, и утром третьего дня. Его лекции отражали собственный уникальный характер олигарха: блестящий ум, надменность, самоуверенность, снисходительность. С Михаилом он разговаривал в основном по-английски, изредка употребляя русские фразочки, понять которые мог лишь Эли Лавон. Порой он и вовсе смешивал оба языка, создавая этакий причудливый новояз — англусский, как окрестили его члены группы. Олигарх был неутомим, невыносим и просто очарователен. С ним приходилось считаться. Это был Орлов в действии.

Курс он начал с урока истории: о жизни под гнетом советского социализма, о падении империи, эпохе беззакония и власти олигархов. К всеобщему удивлению, Орлов признал: он и ему подобные сами же посеяли семена своей гибели — ибо разбогатели чересчур быстро и тем спровоцировали возвращение авторитаризма. Нынешний президент России, по словам Орлова, не признавал иной идеологии и системы взглядов, кроме опоры на голую силу и власть.

— Он натуральный фашист, — сказал Орлов. — Созданный мною.

На четвертый день началась вторая фаза экспресс-обучения Михаила, когда ему преподали то, что Эли Лавон назвал кратчайшим курсом бизнес-магистратуры в истории. Наставником Михаила стал тель-авивский профессор, окончивший Уортонскую школу бизнеса и некоторое время проработавший в «Эксон-Мобил», а после вернувшийся в Израиль. Семь долгих дней он посвящал Михаила в основы управления бизнесом: бухгалтерия, статистика, маркетинг, финансы компании, управление рисками. Михаил схватывал все на лету — впрочем, никто не удивился, ведь он был сыном именитых советских академиков. В конце курса профессор сказал, что Михаила ждет блестящее будущее, хотя и понятия не имел, какое именно. Затем с радостью подписал договор о неразглашении и ближайшим рейсом вылетел в Израиль.

Пока Михаил грыз гранит новой науки, остальные члены группы тщательно разрабатывали ему легенду. Создавали образ, подобно тому, как писатель прописывает персонажа на страницах романа: происхождение и образование, любовь и потери, победы и разочарования. Правда, долго не могли придумать имя: оно должно было быть одновременно западноевропейским и русским. Наконец Габриель нашел вариант: Николас Эйвдон, английский вариант Николая Авдонина. С благословения Грэма Сеймура, Михаилу состряпали поддельный британский паспорт с внушительным списком поездок и резюме под стать. Затем, когда Николай разобрался с учебой, его посвятили в детали жизни, которой он никогда не жил: дом в зеленом пригороде Лондона — куда он ни разу не наведывался; Оксфордский колледж — в котором он не провел и часа; офисы в неизвестной буровой компании в Абердине — от которой он не получил ни фунта зарплаты. Михаила даже «слетали» в Америку, дабы он мог вспомнить, каково бродить холодным осенним днем по Кембриджу, хотя он ни разу не ступал по улицам Кембриджа — ни осенью, ни в какое другое время года.

Оставалось заняться внешностью, изменить ее до неузнаваемости. Иначе лицо Михаила вспомнили бы друзья «Волгатека» из СВР. Вариант с пластической операцией отмели сразу — восстановительный период мог затянуться, да и сам Михаил просто не позволил бы резать свое лицо. Приемлемое решение нашла Кьяра: на мониторе компьютера она показала Габриелю фото Михаила для поддельного паспорта, нажала всего одну кнопку, и лицо на снимке заметно преобразилось.

— Просто не узнать, — признал Габриель.

— Пойдет ли Михаил на это?

— Я позабочусь, чтобы у него не осталось выбора.

Тем же вечером Михаил в присутствии всей команды обрил голову. То же сделали Яаков, Одед и Мордехай. Габриель побриться налысо отказался, мол, его чувство солидарности так далеко не распространяется. На следующее утро женщины взяли Михаила с собой за покупками в Лондон — результату удивились многие в Конторе. Когда они вернулись в Грейсвуд, Михаила уже ждал Виктор Орлов, устроивший своему студенту последний экзамен. Испытание Михаил прошел блестяще, в честь чего Орлов открыл несколько бутылок любимого «Шато Петрюс». Когда он поднял бокал, готовый произнести тост, в саду раздался выстрел из «беретты» с глушителем.

— Что это было? — спросил олигарх.

— Думаю, на ужин будет рыба, — заметил Михаил.

— Что же вы не предупредили? Я бы привез отличного «Сансера».

***

Получив британский паспорт, Виктор Орлов прикупил контрольный пакет акций загибающейся газеты — уважаемого лондонского «Файненшл джорнал», — дабы подняться в глазах высшего общества. Довольно много работников редакции, включая признанную следственную журналистку Зои Рид, уволились в знак протеста; прочие остались — отчасти потому, что податься было некуда. По условиям договора о собственности, Орлов согласился не лезть в дела газеты и никак не влиять на редакционное содержание. Худо-бедно он с этим условием справлялся, хотя его так и подмывало обратить перо в меч и разгромить недругов в Кремле.

Впрочем, он не чурался время от времени названивать редакторам и подкидывать новостишки — особенно если это касалось его бизнеса. Так и вышло, что через три дня где-то в глубине очередного выпуска появилась небольшая заметка о новом сотруднике компании с ограниченной ответственностью «Виктор Орлов инвестментс». Утром того же дня в пресс-релизе Виктор Орлов подтвердил: новый сотрудник — тридцатипятилетний Николас Эйвдон — возглавит энергетическое направление ВОИ вместе с отделом торговли нефтяными фьючерсами. К вечеру поползли такие слухи, что Орлов не устоял перед искушением в кои-то веки появиться на канале Си-эн-би-си с опровержением домыслов. Выступил он неубедительно, и один видный обозреватель даже сказал: дескать, вопросов стало еще больше.

Никто в лондонских финансовых кругах так и не узнал, что слухи о приближающейся пенсии Орлова сфабрикованы группой мужчин и женщин, засевших в уединенном особняке в графстве Суррей. Не знали финансисты и того, что ту же порцию дезинформации впрыснули в жилы московского бизнес-сообщества и что яд достиг мозга — верхушки государственной нефтяной компании «Волгатек». Знали о том лишь Габриель и его команда — из едкого письма, написанного Алексеем Ворониным главе гданьского филиала. Эли Лавон распечатал е-мейл и за ужином перевел с листа для всей группы даже те пассажи, которые за столом и в приличной компании звучать не должны. В ответ Габриель откупорил последнюю бутылку «Петрюс» и налил всем по бокалу. В конце концов начало вышло благоприятное: Михаил стал преемником Орлова, и «КГБ-Нефтегаз» обратил на него свое бдительное око.

41

Мейфэр, Лондон

Помещения ВОИ занимали четыре этажа роскошного офисного здания в районе Мейфэр, недалеко от американского посольства. Когда на следующий день, рано утром, приехал Николас Эйвдон, в конференц-зале его уже дожидался весь руководящий состав. Орлов сделал несколько кратких замечаний, потом наспех представил сотрудников — хотя, в принципе, в этом Михаил не нуждался, потому как запомнил имена и лица работников ВОИ еще во время учебы на явке в Суррее.

Все ждали, что новичок не сразу вольется в струю, и потому были горько разочарованы. Не прошло и часа, как он занял угловой кабинет с видом на Ганновер-сквер, и выгодные вложения в сферу энергетики подверглись тщательному пересмотру. И неважно, что проштудировать их Михаил успел в стенах явки, а все гениальные «находки» заранее определил и записал для него Виктор Орлов. По офису тут же разнеслась весть: Николаса Эйвдона воспринимать стоит очень и очень серьезно. Он пришел в ВОИ работать, и упаси господь встать у него на пути.

Михаил быстро определил для себя строгий распорядок дня: прибыв в офис рано утром, он просматривал свежие журналы, проверял состояние азиатских рынков, час или два проводил у электронных таблиц и графиков, а после присоединялся к руководящему составу в просторном кабинете Орлова. Во время крупных собраний он предпочитал помалкивать, но если уж решал заговорить, то его замечания задавали новый стандарт лаконичности. Обедал он почти всегда в одиночестве. Работал до семи-восьми вечера, после чего отправлялся в шикарную квартиру, которую Габриель снял для него в районе Мэйда-Вейл. Через дорогу, в квартире поменьше, обосновались «домовладельцы»; если Михаил был дома, за ним непременно наблюдал член команды, а когда отправлялся на работу, функцию наблюдателя выполняла видеокамера с высоким разрешением и зашифрованным передатчиком.

Оказалось, и «Волгатек» следит за Михаилом. Отдел 1400 наконец взломал их московский сервер и читал почту топ-менеджеров практически в режиме реального времени. Николас Эйвдон открыто упоминался в нескольких письмах — включая те, что отправил Геннадий Лазарев Павлу Жирову, безликому шефу безопасности «Волгатека». Лазарев просил проверить биографию Эйвдона. Николас Эйвдон таки засветился на радаре «Волгатека», и пришла пора, как сказал Габриель, засветиться ему чуточку ярче.

На следующее утро Николас Эйвдон представил свои наработки и идеи Виктору Орлову и всей команде ВОИ. Орлов во всеуслышание назвал Михаила гением, что было неудивительно, ведь он сам заранее все подготовил. В течение следующих нескольких дней он предпринял серию дерзких маневров — каждый из которых планировал давным-давно, — изменив позицию ВОИ на мировом нефтяном рынке. В ходе головокружительного цикла интервью для газет и телевидения Орлов назвал это «скачком энергетики в будущее»; он всякий раз старался приписать заслуги номинальному автору плана Николасу Эйвдону. Юный протеже Орлова пришелся по душе финансистам из Сити. Как и «КГБ-Нефтегазу».

***

Николас Эйвдон свою компетентность проявил, пришла пора показать, как сильно от него зависит Виктор Орлов. Фондовые аналитики и менеджеры среднего звена, объяснял Габриель, стоят дешевле грязи, поэтому Геннадий Лазарев перекупит Эйвдона с одной и только одной целью — нагадить бывшему наставнику и деловому партнеру.

Так началось то, что члены группы Габриеля назвали «Балаган Виктора и Николаса». На две недели эти двое стали неразлучны: обедали вместе, ужинали; если Виктор выбирался в люди, то Николас всюду его сопровождал. Несколько раз видели, как он поздно вечером покидает особняк Виктора Орлова; затем он провел выходные в беркширском имении шефа — такой чести не удостаивался никто из сотрудников ВОИ. Чем сильнее сближались Орлов и Николас, тем выше становилось напряжение в штабе ВОИ. Начальники других отделов роптали: Николас стал посещать их личные встречи с шефом, а порой и вовсе нашептывать ему советы. Некоторые даже объявили этому выскочке открытую войну, тогда как прочие решили держать курс по ветру. Эйвдона стали буквально одолевать приглашениями выпить или поужинать после работы — и всякий раз он отказывался, дескать, Виктор требует посвящать все время ему одному.

Следующим этапом «Балагана» стала поездка на континент. Сначала деловой форум в Париже — где Виктор и Николас сразили всех наповал. Затем слет швейцарских банкиров в Женеве — где нельзя было допустить ни малейшей ошибки. А после — довольно напряженная встреча в Мадриде с генеральным директором орловской трубопроводной компании. Этому дали отсрочку на полгода: мол, повысь доход, иначе искать тебе новую работу вместе с остальными испанцами.

И наконец отправились в Будапешт, на встречу крупных предпринимателей и правительственных чиновников из стран Восточной Европы с так называемыми развивающимися рынками. «Газпром», российский газовый гигант, прислал представителя, дабы заверить присутствующих, что нет причин бояться излишней зависимости от поставок российского газа, что Кремль и в мыслях не держит перекрывать им вентиль с целью установить диктатуру на землях бывшей советской империи. Вечером на приеме — на берегу Дуная — представитель «Газпрома» представился Николасу Эйвдону и очень удивился, обнаружив, что тот бегло говорит по-русски. Видно, Эйвдон здорово впечатлил газпромовца, поскольку через несколько минут после разговора на электронный ящик Лазареву прибыло письмо. Габриель и команда прочли его даже раньше самого Лазарева: «Наймите Эйвдона, — писал газпромовец, — или мы наймем его сами».

Николас Эйвдон вступил в игру.

Оставалось свести две стороны, чтобы завязать отношения. Но как? Габриель терпеть не мог дожидаться у моря погоды и потому захотел форсировать события: столкнуть Михаила и Лазарева в обстановке, где они смогут кратенько пообщаться с глазу на глаз. Отличный шанс представился, когда Отдел 1400 перехватил письмо Лазареву от помощника: темой значился маршрут и график на время грядущего Глобального энергетического форума, встречи некой Международной ассоциации нефтепромышленников, которая происходит каждые два года. Прочитав сообщение, Габриель улыбнулся: «Балаган» едет в Копенгаген, а вместе с ним — и Контора.

42

Копенгаген, Дания

Спустя пять дней томительного ожидания нефтяные короли начали слетаться в Копенгаген с четырех концов света: арабы, азербайджанцы и казахи, бразильцы и венесуэльцы, американцы и канадцы. Активисты-экологи, как и следовало ожидать, подняли бучу; одна из групп даже возопила, будто участники форума выдохнут за встречу столько углекислого газа, что в конце концов затопит какую-нибудь деревню в Бангладеш. Сами участники их будто не слышали. Прилетев в Копенгаген на личных самолетах, они разъезжали по старомодным улочкам города на бронированных лимузинах с двигателями внутреннего сгорания. Наверное, однажды нефть закончится и на земле для человека станет слишком жарко, но до тех пор бал править нефтепромышленникам.

Страсти кипели. Невозможно было заказать столик в ресторане, а гостиница «Д’Англетер» — это белое роскошное здание-лайнер с видом на Новую Королевскую площадь — была забита под завязку. Виктор Орлов и Михаил прибыли к подъезду отеля в ослепительном снежном вихре; персонал проводил их к паре смежных номеров на верхнем этаже. Михаила ждало блюдо с датскими угощениями и бутылка «Дом Периньон» в ведерке со льдом. Последний раз, когда Михаил останавливался в отеле по служебным делам, он подарочной бутылкой шампанского разворотил себе колено — и все ради прикрытия. На сей раз прикрытие требовало выпить бокальчик-другой. Когда он откупоривал бутылку, в дверь осторожно постучали. Странно, ведь Михаил повесил на ручку табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» (предварительно дав щедрые чаевые носильщику). Михаил осторожно приоткрыл дверь и глянул в коридор поверх откидной скобы. Там стоял мужчина среднего роста и телосложения, в шерстяном пальто с воротником-стойкой и в тирольской фетровой шляпе. Его роскошная шевелюра отливала серебром, а за стеклами очков поблескивали карие глаза. В правой руке он держал потертый и выцветший портфель из мягкой кожи.

— Чем могу помочь? — спросил Михаил.

— Можете открыть дверь, — тихо ответил Габриель.

Михаил снял откидную скобу и отошел в сторону, впуская Габриеля, а после поспешил закрыть дверь. Габриель тем временем прошелся по номеру, держа в вытянутой руке коммуникатор. Закончив, он обернулся к Михаилу и удовлетворенно кивнул: мол, «жучков» в номере нет. Тогда Михаил подошел к ведерку со льдом и налил себе шампанского.

— Ты как? — спросил он, протянув Габриелю бутылку.

— У меня от игристого голова болит.

— И у меня.

Михаил тяжело опустился на диван и закинул ноги на кофейный столик — ни дать ни взять топ-менеджер крупной компании после долгого путешествия и множества встреч. Габриель оглядел роскошный номер и покачал головой.

— Хорошо, что Виктор платит по счетам, — сказал он. — Узи спросит с меня за все расходы, до последнего шекеля.

— Передай ему, что я привык к нынешнему образу жизни, который надо поддерживать.

— Рад, что успех не вскружил тебе голову.

Михаил молча отпил шампанского.

— Тебе надо побриться.

— Утром брился, — потер челюсть Михаил.

— Не там, — заметил Габриель.

Михаил провел рукой по сверкающему черепу.

— Знаешь, — сказал он, — я уже почти привык. Может, оставить все как есть, когда операция завершится?

— Лысый ты напоминаешь пришельца.

— Лучше пришелец, чем персонаж «Звуков музыки». — Схватив с блюда миниатюрный бутерброд с креветками, Михаил съел его в один присест.

— С каких пор ты ешь ракообразных?

— С тех самых, как сделался англичанином русского происхождения, который пашет на инвестиционную компанию олигарха по имени Виктор Орлов.

— Если немного повезет, — сказал Габриель, — это станет трамплином к настоящему празднику.

— Иншалла,[12] — ответил Михаил, поднимая бокал шампанского. — Мои будущие работодатели уже приехали?

Из портфеля Габриель достал желтый конверт, внутри которого лежали три свежие фотографии. Снимки он выложил на столике в хронологическом порядке. На них были запечатлены трое мужчин, гуськом сходящих по трапу частного самолета и забирающихся в лимузин. Съемка велась с дальнего расстояния, при помощи длинного объектива. Видимость ухудшал снегопад.

— Кто снимал? — поинтересовался Михаил.

— Йосси.

— Как он проник на взлетную полосу?

— Мы справили ему журналистский пропуск для форума. И Римоне тоже.

— На кого они теперь работают?

— Промышленный информационный бюллетень «Энерджи таймс».

— Не слышал о таком.

— Новое издание.

Улыбнувшись, Михаил взял со столика первое фото: трое мужчин спускаются по трапу. Впереди — ни разу не похожий на педантичного математика Геннадий Лазарев. Следом — Дмитрий Бершов, зам. генерального директора «Волгатека», и наконец — неизвестный коренастый мужчина, лицо которого скрывалось под полями федоры.

— Кто это? — указал на него Михаил.

— Мы так и не сумели выяснить.

Михаил взглянул на второй снимок, на третий — ни на одном лица мужчины видно не было.

— Хорош, ничего не скажешь.

— И ты заметил, — произнес Габриель.

— Такое пропустишь… Этот тип знал, где расположены камеры, и постарался не угодить в фокус. — Михаил уронил снимки на столик. — Как думаешь, зачем?

— За тем же, зачем это делаем мы с тобой.

— Он работает на Контору?

— Он профессионал, Михаил. Самый что ни на есть. Может, он отставник СВР и прячет лицо по привычке, но мне кажется, он все еще на службе.

— Где он сейчас?

— В отеле «Империал», вместе с остальными двумя. Геннадий своим номером довольно-таки разочарован.

— Тебе-то откуда знать?

— Оттуда, что за час до прилета волгатековского самолета Мордехай и Одед наведались в номер к Лазареву и оставили маленький сюрприз под прикроватной тумбочкой.

— Как вы узнали, куда поселят Лазарева?

— Контора взломала систему отеля и подделала бронь.

— А дверь?

— У Мордехая новая волшебная ключ-карта. Дверь, считай, сама открылась. — Габриель сложил фотографии в конверт и спрятал в портфель. — Тебе следует знать, что Геннадий не только жаловался на качество размещения. Он думает встретиться с тобой.

— Есть мысли, когда он планирует наступление?

— Нет, — покачал головой Габриель. — Однако не следует ждать открытых агрессивных действий.

— По легенде, я его знаю?

— Только по имени, не в лицо.

— А если он начнет подкатывать?

— Моя стратегия: лучше строить из себя недотрогу.

— И вот куда она тебя привела. — Михаил налил себе еще шампанского.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Габриель.

— Поздравляю.

— С чем это?

— Да ну, брось. Мне что, вслух сказать?

— Что именно?

— Ходят сплетни, Габриель, особенно среди шпионов. В Конторе поговаривают, будто следующим шефом назначат тебя.

— Я пока еще не согласился.

— Я слышал другое — якобы все уже решено.

— Неправда.

— Как скажешь, шеф.

Габриель тяжело вздохнул.

— Узи много знает?

— Узи с самого начала знал, что никому он даром не нужен.

— Я в начальники не просился.

— Понимаю. Понимает и Узи, — сказал Михаил. — Только от этого ему не будет легче, когда премьер-министр прокатит его со вторым сроком.

Михаил на свет посмотрел, как танцуют пузырьки в бокале.

— О чем ты думаешь? — спросил Габриель.

— О том, как мы работали в Цюрихе, о небольшом кафе близ Парадеплац. Когда мы пытались отбить Кьяру у Ивана. Помнишь это место, Габриель? Помнишь, что ты сказал мне в тот день?

— Вроде советовал жениться на Саре Бэнкрофт и валить из Конторы.

— У тебя хорошая память.

— А в чем дело?

— Да вот подумал: может, ты и сейчас считаешь, что мне надо валить из Конторы?

Помявшись немного, Габриель ответил:

— На твоем месте я бы остался.

— Почему?

— Если я стану следующим шефом, тебя ждет славное будущее. Поистине славное.

Михаил почесал череп.

— Мне надо побриться, — сказал он.

— Да, надо.

— Точно не хочешь шампанского?

— Говорю же, у меня от него голова болит.

— И у меня, — сказал Михаил, наливая себе еще бокал.

***

Перед уходом Габриель установил на телефон Михаила кое-какое оборудование из арсенала Конторы: «жучок», превративший сотовый в бесперебойно работающий передатчик. Теперь он переадресовывал входящие звонки, е-мейлы и смс на компьютеры группы.

Габриель спустился в вестибюль и взглядом поискал знакомые лица в толпе подвыпивших нефтепромышленников. На улице пурга прекратилась, однако пышные хлопья все еще танцевали в свете фонарей. Габриель направился в западную часть города по извилистой улице Штрёгет с ее торговыми рядами; по ней он дошел до Ратушной площади. Куранты пробили шесть вечера. Габриеля так и подмывало заглянуть в расположенный неподалеку отель «Империал», но вместо этого он пошел к обветшалому жилому дому на улице с названием, выговорить которое мог лишь датчанин. Войдя в квартирку на втором этаже, Габриель застал Келлера и Эли Лавона за ноутбуком; из динамиков раздавались приглушенные голоса: трое мужчин беседовали на русском.

— Узнали, кто третий? — спросил Габриель.

Лавон покачал головой.

— Забавно, — произнес он. — Эти волгатековцы не жалуют имена.

— Да что ты говоришь.

Лавон уже хотел было ответить, но замолчал, когда заговорил один из русских — волгатековец бормотал, словно стоя над могилой.

— Вот он, красавец наш, — сказал Лавон. — Постоянно так говорит, будто знает, что его слышат посторонние.

— Так ведь слышат.

Лавон улыбнулся.

— Я отправил образец его голоса ребятам на бульвар Царя Саула, попросил прогнать по базе данных.

— И?

— Никаких совпадений.

— Отправь образец Эдриану Картеру в Лэнгли.

— А если он попросит объяснений?

— Придумай что-нибудь.

В этот момент трое русских разразились хохотом. Лавон прислушался к их речи, а Габриель отошел к окну и глянул наружу: по заснеженной мостовой брела одинокая девушка. Белая кожа, как у Мадлен, и такие же скулы… Сходство настолько потрясло Габриеля, что он чуть было не выбежал на улицу к незнакомке. Русские все хохотали. Думать нечего, смеялись над ним, Габриелем. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, а призрак Мадлен тем временем прошел мимо, тьма поглотила его.

43

Копенгаген, Дания

Форум состоялся в центре «Белла-Сентер», в ужасном конференц-зале из стекла и стали, похожем на гигантский парник из внешнего космоса. У входа, дрожа на холоде, за желтой оградительной лентой толпились репортеры. Большая часть прибывших на встречу нефтяных магнатов умело игнорировала язвительные комментарии — но только не Орлов. Олигарх остановился ответить на вопрос о внезапном скачке цен на нефть, за счет которого он неслабо обогатился, и сам не заметил, как стал вовсю разглагольствовать на разные темы: начиная с выборов премьер-министра в Великобритании и заканчивая кремлевскими репрессиями против демократов. Габриель и его группа слышали все — Михаил с телефоном в руке стоял рядом с Орловым, на виду у телекамер. Именно он положил конец импровизированной пресс-конференции, подергав шефа за рукав и утянув его за собой ко входу в центр. Позднее одна британская репортерша напишет, что первый раз видела, чтобы хоть кто-то — хоть кто-то! — пальцем коснулся Виктора Орлова.

Уже внутри Орлов разошелся, вихрем промчавшись по всему центру. Посетил каждый круглый стол, каждый стенд в выставочном павильоне и пожал каждую протянутую ему руку — даже если она принадлежала врагу.

— Это Николас Эйвдон, — представлял он Михаила всем, кто только мог его слышать. — Моя правая и левая рука. Мой путеводный светоч.

Во время вертикального приема пищи — как называл Орлов обеды, на которых заранее не распределялись места, — не подавали ни алкоголя, ни свинины (в знак уважения к гостям из мусульманских стран). Ни Орлов, ни Михаил к еде даже не притронулись; после обеда прошло заседание: мрачный разговор об уроках, извлеченных из аварии на платформе «Бритиш петролеум» в Мексиканском заливе. Разумеется, Геннадий Лазарев тоже присутствовал — он сидел через два ряда позади Орлова.

— Как ассасин, — шепнул Орлов Михаилу. — Крутится поблизости, выжидает момент, чтобы вынуть оружие и убить меня.

Это замечание отчетливо слышали в квартирке на улице с непроизносимым названием. Габриель и остальные члены группы полностью разделяли чувства Орлова. Спасибо Йосси: он все снимал на фотокамеру. Во время утренней сессии Лазарев держался от Орлова на почтительном расстоянии, однако со временем все заметнее приближался к цели.

— Будто самолет в зоне ожидания, — заметил Эли Лавон. — Ждет, когда диспетчер даст добро на посадку.

— Вряд ли погодные условия благоволят ему, — ответил Габриель.

— Когда, думаешь, откроется окно?

— Здесь, — сказал Габриель, ткнув пальцем в последний пункт в расписании форума на день. — Тут мы его и посадим.

Пришлось ждать еще два часа, пока не закончится то, что Кристофер Келлер назвал «нефтетрепом». Правительственный чиновник из Индии выступил с убийственно скучной речью о будущих потребностях в энергетических ресурсах второй по населенности страны мира. После него — новый президент Франции, с гневной речью о налогообложении, прибылях и социальной ответственности. И наконец состоялся необычайно откровенный круглый стол по теме экологических угроз, которые представлял собой новый способ извлечения нефти, гидроразрыв пласта. Неудивительно, что Геннадий Лазарев участия в обсуждении не принял: русские вообще предпочитают эксплуатировать окружающую среду, а не защищать ее.

После делегаты гуськом по эскалаторам отправились на галерку, где состоялся вечерний прием. Геннадий Лазарев прибыл одним из первых и уже беседовал в дальнем углу с двумя иранцами без галстуков. Орлов и Михаил взяли по бокалу шампанского с подноса у кочующего по залу официанта и присоединились к группе жизнерадостных бразильцев. Орлов повернулся к Лазареву спиной, зато Михаил видел волгатековца очень четко. Он-то и заметил, как Лазарев покинул иранцев и не спеша двинулся к нему.

— Самое время вам прогуляться, Виктор.

— Куда?

— К финнам.

Искушенный в специфике коктейльных приемов, Орлов достал из кармана сотовый. Напряженно хмурясь — будто не слыша собеседника, — он притворился, что ищет укромный уголок. В его отсутствие Михаил развернулся к залу спиной и принялся горячо обсуждать с одним из бразильцев возможность инвестиций в Латинской Америке. Минуты две спустя, ощутив сильный аромат одеколона, перебивающий все остальные запахи, Михаил понял, что Лазарев стоит у него за спиной. Взгляд бразильца заметался по сторонам.

Обернувшись, Михаил увидел лицо, что так долго украшало собой стену в грейсвудской явке. Только благодаря тренировке и выдержке, Михаил никак не выдал своих эмоций, сохранил невыразительный взгляд.

— Простите, что вмешиваюсь, — с русским акцентом сказал «незнакомец», — но я бы хотел поговорить, пока Виктора нет рядом. Меня зовут Геннадий Лазарев, я представляю «Волгатек-Нефтегаз».

— А я — Николас, — ответил Михаил, пожимая протянутую руку. — Николас Эйвдон.

— Я знаю, кто вы, — улыбнулся Лазарев. — Даже больше: знаю о вас все, что только можно было узнать.

***

Разговор длился минуту и двадцать семь секунд. Качество было необычайно высоким, хотя на заднем фоне и звучали гул да непонятное буханье, похожее на грохот капёра. Потом группа поняла, что это стучит сердце Михаила. У самого Габриеля сердце билось не реже, когда он прослушивал запись пять раз, сначала и до конца. И вот, когда он снова кликнул мышкой по кнопке воспроизведения, сердце у него будто остановилось.

— Я знаю, кто вы. Даже больше: знаю о вас все, что только можно было узнать.

— Правда? Как вам это удалось?

— Мы следили за вашими успехами под крылом у Виктора, и вы нас очень впечатлили.

— Кто это — мы?

— «Волгатек», разумеется. А вы о ком подумали?

— Бизнес-среда в России заметно отличается от западной. В местоимениях так просто не разберешься.

— Вы очень тактичны.

— Приходится. Я же работаю на Виктора Орлова.

— Порой кажется, что это он на вас работает.

— Видимость бывает обманчива, господин Лазарев.

— Так слухи врут?

— Смотря какие.

— Те, в которых говорится, будто вы теперь управляете всеми операциями. Будто Виктор — теперь лишь пустой вычурный фасад.

— Виктор по-прежнему главный стратег. Я давлю на кнопки и дергаю за рычаги.

— Вы очень преданы хозяину, Николас.

— Я бы сказал, исключительно.

— Ценю в людях это качество. Я и сам предан начальству.

— Но не Виктору.

— Смотрю, он рассказал вам обо мне.

— Да, было дело.

— И вряд ли Виктор отзывался обо мне лестно.

— Он сказал, что вы оказались очень хитры.

— Это он мне такой комплимент сделал?

— Нет.

— Не стану отрицать, у нас с Виктором вышли некоторые разногласия. Впрочем, кто старое помянет… Я всегда полагался на его мнение, особенно в том, что касалось людей. Виктор умеет разглядеть талант. Собственно, поэтому я искал встречи с вами. Хотел обсудить одну мысль.

— Я передам Виктору, что вы желаете поговорить.

— Мысль касается не Виктора Орлова. Она касается Николаса Эйвдона.

— Я работник «Виктор Орлов инвестментс», господин Лазарев. Нет никаких Николасов Эйвдонов, по крайней мере не там, где замешаны деньги Виктора.

— Меня его деньги совершенно не интересуют. Речь о вашем будущем, и потому я хотел бы отнять у вас небольшую толику времени, прежде чем вы покинете Копенгаген.

— Боюсь, у меня график…

— Вот моя визитка, Николас. На обороте мой личный сотовый номер. Даю слово, потраченное время окупится. Не разочаровывайте меня. Не люблю, когда меня разочаровывают.

Нажав «стоп», Габриель взглянул на Эли Лавона.

— По-моему, Лазарев у тебя на крючке, — сказал тот.

— Может, и так, — ответил Габриель. — Или мы у него.

— Вреда не будет, если Михаил встретится с ним.

— А вдруг? Навредить нам могут очень сильно.

Габриель поместил бегунок на временной шкале плейера в начало и нажал «воспроизведение».

— Я знаю, кто вы. Даже больше: знаю о вас все, что только можно было узнать.

Габриель нажал «стоп».

— Это фигура речи, — отмахнулся Лавон. — Не более.

— Ты в этом так уверен, Эли? На все сто процентов?

— На все сто я уверен, что завтра утром встанет солнце, а вечером оно зайдет. Не вижу поводов бояться, пусть Михаил выпьет шампанского с Геннадием Лазаревым.

— Если только его не угостят полонием.

Габриель потянулся к мышке, но Лавон остановил его руку.

— Мы приехали в Копенгаген, ища этой встречи, — напомнил он. — Пора отправиться на нее.

Габриель взял сотовый и позвонил Михаилу. Гудки раздались прямо из динамиков ноутбука, как и голос самого Михаила, когда тот ответил.

— Встреться с ним завтра вечером, — приказал Габриель. — Держи ухо востро, чтоб без сюрпризов.

Не говоря больше ничего, он отключился и подождал, когда Михаил позвонит Лазареву. Волгатековец взял трубку немедленно.

— Как я рад, что вы позвонили.

— Чем могу помочь, господин Лазарев?

— Поужинаем завтра вечером?

— У нас с Виктором дела.

— Придумайте что-нибудь.

— Где ужин?

— Я подыщу местечко, оторванное от мира.

— Только не слишком оторванное, господин Лазарев. Я больше часа кутежа не выдержу.

— В семь устроит?

— Вполне.

— За вами заедут.

— Я остановился в отеле «Д’Англетер».

— Знаю, знаю, — сказал Лазарев и повесил трубку.

Габриель переключил выводящее аудиоустройство с мобильника Михаила на «жучок» в номере Лазарева. Трое русских безудержно хохотали. И думать нечего, смеялись они над ним, Габриелем.

44

Копенгаген, Дания

Второй день форума напоминал утомительную копию первого. Михаил всюду преданно сопровождал Виктора Орлова, улыбаясь от уха до уха, словно супруг, намеренный совершить адюльтер. На вечернем приеме он вновь примкнул к компании веселых бразильцев, которые заметно упали духом, стоило ему отклонить приглашение гульнуть в одном из самых веселых ночных клубов Копенгагена. Уходя, он вырвал Виктора из клешней казахского министра нефтяной промышленности и утащил за собой к лимузину. Выждав, пока до отеля останется несколько кварталов, Михаил признался, что устал и на ужин не пойдет. Сказал он это нарочито громко, чтобы уловили русские «жучки» (если таковые имелись на нем или в машине).

— Как ее зовут? — спросил Орлов, который уже знал о планах Михаила на вечер.

— Все не так, Виктор.

— А как тогда?

— У меня голова просто раскалывается.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Уверен, это просто опухоль мозга.

В гостиничном номере Михаил сделал несколько звонков в Лондон — обеспечить себе прикрытие — и написал пошлое письмецо секретарше, чтобы киберищейки из Московского центра знали: Николас Эйвдон — тоже человек. Приняв душ, он разложил на кровати наряд для вечера. Выбрать оказалось куда труднее, чем Михаил себе представлял. Как одеться тому, кто намерен предать мнимого руководителя, встретившись с боссами кэгэбэшной нефтяной компании? Остановился он на простом костюме — серого, как у советского шпика, цвета и белой сорочке на запонках. Галстук Михаил решил не надевать, чтобы не показаться излишне нетерпеливым. И потом, если тебя хотят укокошить, не стоит приносить с собой потенциальное орудие убийства.

По приказу Габриеля, Михаил оставил свет во всех комнатах номера и повесил на ручку двери табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Потом спустился на лифте в наводненный делегатами вестибюль. Направляясь к выходу, заметил, как Йосси — новоиспеченный репортер из несуществующего «Энерджи таймс» — берет интервью у одного из иранцев. На улице ветер кидал в лицо колючим снегом, как будто на Новой Королевской площади разразилась песчаная буря. У тротуара Михаила дожидался черный седан «мерседес» S-класса. У приоткрытой задней дверцы стоял восьмифутовый детина. (Этот просто обязан был зваться Игорем.)

— Куда мы едем? — спросил Михаил, когда машина, накренившись при повороте, рванула вперед.

— На ужин, — буркнул водитель Игорь.

— Ну что ж, — тихо произнес Михаил, — я рад, что мы разобрались.

***

Водитель не слышал колкости Михаила, зато ее слышал Габриель. Он сидел за рулем припаркованного на боковой улочке, за углом от входа в отель седана «ауди». На пассажирском месте устроился Келлер с планшетом на коленях: на экране компьютера он открыл карту Копенгагена. Синим мигающим огоньком на ней отмечалось местонахождение Михаила. Прямо сейчас этот огонек быстро удалялся от гостиницы в сторону части города, совсем не славящейся ресторанами. Габриель не спеша повернул ключ в замке зажигания и осторожно поехал следом за Михаилом.

***

Довольно скоро стало ясно, что ужинать этим вечером в Копенгагене Михаил и Геннадий Лазарев не будут: черный «мерседес» направлялся прочь из города с большой скоростью, а значит, водитель Игорь был привычен к вождению в метель. Габриель, впрочем, не думал спешить за ним. Синий огонек на экране планшета показывал все, что нужно.

Выйдя за южные границы Копенгагена, огонек оказался на автостраде Е20 и направился дальше, в Зеландию. Когда же дорога свернула в глубь материка, к рыночному городку Рингштед, огонек отделился от нее и поплыл в сторону побережья. Следя за ним, Габриель и Келлер вскоре оказались на двухполосной дороге: слева темнели воды бухты Кёге, а справа белели снежные поля. Через несколько миль показался дачный поселок на каменистом, открытом ветру берегу. Там наконец синий огонек остановился. Габриель свернул на обочину и прибавил громкости в наушнике: хлопнула дверь, послышались шаги по заснеженным булыжникам мостовой. Сердце Михаила оглушительно грохотало.

***

Они направились к самому лучшему коттеджу в поселке: с изогнутой буквой U подъездной дорожкой, открытой стоянкой под красным черепичным козырьком и террасой, выходящей в обрамленный живой изгородью и приземистой кирпичной стеной сад. Крыльцо из двенадцати ступеней вело на веранду с белой балюстрадой; по бокам от застекленной двери, словно часовые, стояли два дерева в кадках. Стоило Михаилу приблизиться, как дверь распахнулась и навстречу гостю вышел сам Геннадий Лазарев. Он был одет в пуловер с высоким горлом и плотный кардиган со скандинавским орнаментом.

— Николас! — воскликнул он, будто тугой на ухо. — Входите скорее, не то замерзнете насмерть. Простите, что пришлось тащить вас в такую глухомань, но мне не с руки обсуждать важные дела в отелях и ресторанах.

Протянув Михаилу руку, он втащил его через порог, словно утопающего — на борт лодки. Поспешно закрыв дверь, Лазарев избавил Михаила от верхней одежды и пристально оглядел трофей. Даже обретя власть и богатство, Лазарев по-прежнему выглядел как советский ученый. В круглых очках, хмуря брови, он напоминал бьющегося над очередным уравнением математика.

— С Виктором проблем не возникло?

— Нет, — ответил Михаил. — Мне даже показалось, что он рад избавиться от меня на пару часиков.

— Смотрю, вы с ним хорошо ладите.

— Даже очень.

— И все же вы приехали, — заметил Лазарев.

— Не смог отказаться.

— Почему?

— Когда некто вроде Геннадия Лазарева приглашает на встречу, отказываться глупо.

Слова Михаила польстили Лазареву. Видно, русский и сам любил, когда ему лижут зад.

— Вы не сказали шефу, куда направляетесь?

— Разумеется, нет.

— Вот и славно. — Лазарев положил холеную руку на плечо Михаилу. — Идемте, выпьем. Познакомитесь с остальными.

Лазарев отвел Михаила в невероятно просторную комнату с видом на море. Там двое мужчин застыли в неловком молчании, какое обычно следует за ссорой. Один из них налил себе выпить из бутылки с тележки; второй отошел к камину. Тот, что наливал себе выпить, имел густую бороду и тщательно прилизанные темные редеющие волосы. Лица другого Михаил не разглядел — незнакомец стоял ко всем спиной.

— Дмитрий Бершов, — представил Лазарев человека у тележки. — Уверен, это имя вы слышали. Дмитрий — мой первый помощник.

— Разумеется, слышал, — ответил Михаил, пожимая протянутую руку. — Очень рад познакомиться.

— Взаимно, — произнес Бершов.

— А вон там, — сказал Лазарев, указав на мужчину подле камина, — Павел Жиров. Он занимается вопросами безопасности и прочими грязными делами. Я прав, Павел?

Человек у камина медленно обернулся и посмотрел прямо в лицо Михаилу. На нем были черный шерстяной свитер и темно-серые брюки. Блондин, волосы короткие; лицо угловатое, рот маленький и злой… Михаил уже видел это лицо прежде. Да, точно, на фотографии из кафе на Корсике, где этот человек обедал с Мадлен Хэрт за несколько часов до того, как похитить ее. И вот, освещенный пламенем камина, Павел Жиров растянул узкие губы в подобии улыбки.

— Мы прежде не встречались? — спросил он, стиснув Михаилу руку.

— Нет, не думаю.

— Ваше лицо кажется мне знакомым.

— То же я слышу от многих.

Улыбка на лице Жирова погасла, глаза сощурились.

— У вас есть телефон? — спросил безопасник.

— Я с ним даже в ванной не расстаюсь.

— Не могли бы вы его выключить?

— Это так важно?

— Очень, — сказал Жиров. — Аккумулятор тоже выньте. В наши дни предосторожности лишними не бывают.

***

Полминуты спустя синий огонек на экране погас. Габриель снял наушник и нахмурился.

— Что случилось? — спросил Келлер.

— Михаил на темной стороне луны.

— Что это значит?

Габриель пояснил. Затем связался по сотовому с Эли Лавоном и переговорил с ним на шифрованном иврите.

— Что происходит? — спросил Келлер, когда Габриель нажал «отбой».

— В номере у Михаила роется парочка кэгэбэшных братков из копенгагенской резидентуры.

— Это хорошо?

— Просто замечательно.

— Уверены?

— Нет.

Габриель спрятал сотовый в карман и уставился на то, как подгоняемые ветром волны бьются о замерзший берег. И снова он в засаде, ждет. Ждать он привык.

45

Зеландия, Дания

Накрыли роскошный стол с блюдами русской кухни. Кто готовил, было неясно, ибо, кроме трех волгатековцев, в доме вроде никто не присутствовал. Интересно, как они зачистили дом и прилегающую территорию так быстро? А может, и не зачищали? Коттедж — это скорей всего действующая явка «Волгатека». Или даже СВР? Впрочем, разницы между ними, похоже, и нет.

До сих пор угощение служило предметом интерьера. Михаилу в руку сунули рюмку — водки, чего же еще! — и усадили на почетное место, у окна с отличным видом на черное море. Дмитрий Бершов, настоящий атлет, расхаживал по периметру комнаты, медленно и уверенно, как готовый выйти на ринг боец. Павел Жиров — страж тайн «Волгатека» и похититель Мадлен Хэрт — смотрел в потолок, будто прикидывая, сколько потребуется веревки, чтобы повесить Михаила. Наконец он перевел тяжелый взгляд на Геннадия Лазарева, который устроился у камина. Лазарев смотрел на огонь, обдумывая заданный чуть ранее Михаилом вопрос: «Что я здесь делаю?»

— Что вы здесь делаете? — ответил наконец русский.

— Вы сами меня пригласили.

— И часто вы принимаете приглашения врагов того, кто платит вам зарплату? — Лазарев медленно обернулся, готовый выслушать ответ.

— Так вот в чем дело? — произнес Михаил. — Вы вербуете меня шпионить за Виктором?

— Смотрю, вам знакомы шпионские термины, Николас.

— Я мальчик начитанный.

— Что же вы читаете?

Михаил нарочито медленно отставил рюмку в сторону.

— Наш разговор начинает напоминать допрос, — спокойно проговорил он. — Если не возражаете, я бы хотел вернуться к себе в номер.

— Уехав, вы совершите ошибку.

— Почему?

— Я ведь еще не сделал вам предложения.

Улыбнувшись, Лазарев забрал у Михаила рюмку и отошел к тележке с напитками. Михаил посмотрел на Павла Жирова безжизненным взглядом, а мысленно снял с него черный свитер и надел летний костюм, в котором Жиров обедал в «Ле Пальмье». Когда вернулся Лазарев, Михаил стер этот мысленный образ, как рисунок мелом с доски, и посмотрел на главного волгатековца. Тот хмурился так, словно бился с заведомо нерешаемым уравнением.

— Вы не против, если разговор мы продолжим на русском? — предложил он.

— Боюсь, моего словарного запаса хватает лишь на заказы в ресторанах и поездку в такси.

— Один авторитетный источник сообщил, что по-русски вы говорите довольно хорошо. Даже бегло.

— Кто вам это сообщил?

— Один мой друг из «Газпрома», — честно ответил Лазарев. — Он беседовал с вами в Праге, когда вы ездили туда с Виктором.

— Быстро же работает цыганская почта.

— Боюсь, в Москве секретов нет, Николас.

— Да, я слышал.

— Учили русский в школе?

— Нет.

— Значит, дома?

— Значит, да.

— У вас родители — русские?

— И бабушка с дедушкой тоже.

— Каким ветром их занесло в Англию?

— Самым обыкновенным.

— То есть?

— После свержения царя они бежали в Париж, а после перебрались в Лондон.

— Так ваши предки — буржуа?

— Они не были большевиками, если вы об этом.

— Да, я об этом.

Сделав вид, что тщательно подбирает слова, Михаил сказал:

— Мой прадед был довольно успешным предпринимателем и не хотел жить под гнетом коммунизма.

— Как его звали?

— Вообще, мы Авдонины. Со временем наша фамилия изменилась, стала Эйвдон.

— Значит, на самом деле вы Никита Авдонин?

— Николай.

— Могу я вас так называть, Николай?

— Да ради бога.

Дальше Лазарев перешел на русский.

— В Москве бывали? — спросил он.

— Нет, — тоже по-русски ответил Михаил.

— Что так?

— Повода не представилось.

— На историческую родину не тянет?

— Англия — вот моя родина. Из России мы бежали.

— Вы были против Советского Союза?

— Тогда я был слишком молод.

— Как вам наше нынешнее правительство?

— А что с ним?

— Вы разделяете мнение Виктора Орлова о том, что наш президент — авторитарный клептоман?

— Вы, наверное, удивитесь, но мы с Виктором политику не обсуждаем.

— И правда, я удивлен.

Михаил не ответил, и Лазарев решил не развивать тему дальше. Он взглянул на Бершова, на Жирова, потом снова на Михаила.

— Полагаю, — продолжил Лазарев по-английски, — вы слышали, как недавно мы добились от британского правительства разрешения разрабатывать месторождения в Северном море?

— У берегов Гебридов, — будто с листа прочел Михаил. — Сто тысяч баррелей нефти в день в перспективе.

— Впечатляет.

— Это моя работа, господин Лазарев.

— Вообще-то моя. — Лазарев немного помолчал. — И вот я предлагаю вам вести ее за меня.

— Гебридский проект?

Лазарев кивнул.

— Прошу прощения, господин Лазарев, — уважительно произнес Михаил, — но я не менеджер по проектам.

— Ту же работу вы выполняли в «КБС ойл сервисез».

— И больше ею заниматься не желаю. К тому же у меня контракт с Виктором. — Михаил встал. — Простите, что не останусь на ужин, мне и правда пора возвращаться.

— Вы не дослушали.

— Если вторая часть предложения похожа на первую, — сдержанно произнес Михаил, — то мне уже неинтересно.

Лазарев его как будто не слышал.

— Вы знаете, Николай, что «Волгатек» расширяет сферу деятельности в Европе, да и во всем мире. Если мы преуспеем, то нам на местах понадобятся талантливые люди. Люди вроде вас, которые понимают и мир Запада, и Россию.

— Это ваше предложение?

Лазарев подошел к Михаилу и положил ему руки на плечи.

— Гебриды — это только начало, — произнес он таким тоном, будто в комнате, кроме него и Михаила, больше никого не было. — Помогите построить нефтедобывающую компанию поистине глобального масштаба, и я сделаю вас богачом, Николай Авдонин. О таком богатстве вы и не мечтали.

— Мне уже неплохо живется.

— Я знаю Виктора, он кормит вас объедками с барского стола. — Улыбнувшись, Лазарев стиснул плечи Михаила. — Переходите в «Волгатек», Николай. К своим, к родным.

***

Южная оконечность бухты Кёге — место, где двое в машине не могут долгое время оставаться незамеченными. Поэтому Габриель с Келлером отправились в ближайший городок и зашли в теплый местный ресторанчик, где подавали непривлекательную смесь итальянской и китайской кухни. Келлер поел за двоих, тогда как Габриель обошелся черным чаем. В наушнике по-прежнему царила тишина, а в голове рождались образы: как Михаила ведут на смерть сквозь заснеженный сосновый лес. Дважды Габриель чуть не вскакивал с места от страха и отчаяния, однако Келлер вовремя усаживал его на стул и просил набраться терпения.

— Вы свое дело сделали, — спокойно произнес Англичанин, изобразив профессиональную фальшивую улыбку. — Дальше он сам.

Наконец, спустя час и тридцать три минуты, в ухе у Габриеля раздался треск статики, завыл ветер — тот самый, что дул в соснах за покрытым изморозью окном ресторана. Слава богу, следом послышался голос Михаила, слабый от холода.

— …я подумаю, Геннадий. Честное слово, подумаю.

— Не затягивайте с ответом, Николай. Сроки поджимают.

— Сколько у меня времени?

— Неделя. После я двинусь в ином направлении.

— А если я соглашусь?

— Мы на пару дней свозим вас в Москву, где вы познакомитесь с остальными членами команды. Если нас обоих все устроит, пойдем дальше. Если нет, вы вернетесь к Виктору и притворитесь, что мы не встречались.

— Зачем в Москву?

— Боитесь, Николай?

— Конечно же, нет.

— И не надо. Павел о вас хорошо позаботится.

Больше никто ничего не сказал. Хлопнула дверь, взревел двигатель машины, и синий огонек вновь начал движение по карте на экране планшета. Когда он поравнялся с точкой расположения кафе, Габриель глянул в окно и увидел, как мимо в облаке снега промчался черный «мерседес». Михаил пережил возвращение из космоса; оставалось выловить из моря его спускаемый аппарат.

***

Возвращение в Копенгаген заняло сорок пять минут и выдалось на редкость скучным и бесцветным. Предоставив Келлеру вести машину, Габриель сосредоточил все свое недюжинное внимание на звуковом сигнале, поступающем из «мерседеса»: бархатистое урчание двигателя и монотонное постукивание, будто что-то разболталось под шасси автомобиля… Да нет же, это Михаил барабанит пальцами по подлокотнику. Значит, он на взводе.

Впрочем, из машины у подъезда гостиницы он вышел с совершенно беззаботным видом. Войдя в вестибюль, заметил в баре бразильцев и решил пропустить вместе с ними вполне заслуженный стаканчик на ночь. Потом поднялся к себе в номер, где не обнаружил ни следа тщательного профессионального обыска. Даже ноутбук лежал на месте. Включив его, Михаил отправил группе срочное мгновенное уведомление, распечатку которого Эли Лавон и показал Габриелю, когда тот вместе с Келлером вернулся на явку на улице с непроизносимым названием.

— Получилось, Габриель, — сказал Лавон. — Ты его нашел.

— Кого?

— Поля, — улыбнулся Лавон. — Павел Жиров из «Волгатек-Нефтегаза» и есть Поль.

***

А дальше последовала ссора, ставшая самой ожесточенной за всю историю группы. Келлер, однако, даже не догадывался о разладе в команде — так тихо все произошло. Недовольную сторону возглавил Яаков; свою простую позицию он отстаивал с жаром: Контора ввязалась в это дело лишь с одной целью — доказать, что за похищением Мадлен Хэрт стоят русские, которые намерены заполучить английскую нефть. И вот это доказательство сидит в номере гостиницы «Империал». Павел Жиров, глава службы безопасности «Волгатека» и головорез Московского центра, если таковой вообще существует. Яаков настаивал на том, чтобы немедленно захватить его, иначе гад ускользнет, только его и видели.

К несчастью для Яакова, против него выступил будущий шеф, Габриель Аллон. Габриель спокойно объяснил, почему Павел Жиров должен без помех завтра вылететь из Копенгагена: времени разрабатывать и репетировать захват нет, взять Жирова чисто не выйдет — а ведь того требуют нормативы Конторы. Захват наобум всегда рискован, а уж неподготовленный захват со взломом рискован вдвойне и может привести к катастрофе, к которой Контора не готова. Так что Павел Жиров улетит в Москву, и Штаб — если понадобится — понесет за ним чемоданы.

В общем, в десять часов следующим утром Павел Жиров — он же Поль — покинул отель «Империал» и вместе с Геннадием Лазаревым и Дмитрием Бершовым отправился на лимузине в аэропорт, где сел на частный самолет до Москвы. Йосси щелкнул их напоследок для несуществующего издания и сел на рейс до Лондона. Вечером того же дня вся группа под руководством Габриеля вновь собралась на явке в Грейсвуде. Николай Авдонин, сообщил Габриель, отправляется в город грешников на собеседование, а с ним и вся группа.

46

Грейсвуд, Суррей

На следующий день по шифрованной линии поступил вызов. Габриель предпочел бы его проигнорировать, однако в сообщении четко говорилось: в случае неявки у него отзовут все полномочия. Дождавшись шести вечера, Габриель поехал в Лондон и тайком проник в израильское посольство через черный ход. В фойе его напряженно ожидал шеф местного отделения, украшенный боевыми шрамами карьерист Натан. Он проводил Габриеля вниз, в святая святых и поспешил убраться оттуда, словно опасался угодить под осколочный удар. В комнате было пусто, разве что на столе стоял поднос с чаем, бутербродами и венским печеньем. А еще бутылка минералки, которую Габриель запер в шкафу. Чисто по привычке — доктрина Конторы гласила: потенциальное поле битвы следует заранее очистить от всего, что могут использовать в качестве оружия против тебя.

Минут двадцать никто не появлялся, затем вошел плотно сбитый, словно рестлер, мужчина: черный костюм, словно подобранный на размер меньше, и модная белая сорочка с высоким воротником, создающая ощущение, будто у качка нет шеи. Некогда соломенные, его волосы теперь отливали сединой; качок стриг их коротко, дабы скрыть стремительно растущую лысину. Он пристально посмотрел на Габриеля сквозь узкие стекла очков, словно решая: расстрелять его сейчас или на рассвете. Затем подошел к подносу и медленно покачал головой.

— Думаешь, мои враги знают?

— Что, Узи?

— Что я не в силах устоять перед едой? Особенно, перед таким угощением. — Узи схватил с подноса печенье. — Это у меня наследственное: больше всего на свете дед обожал сливочное печенье с чашечкой кофе по-венски.

— Уж лучше такая зависимость, чем казино и бабы.

— Тебе легко говорить, — обиделся Навот. — Ты — как Шамрон, у тебя нет слабостей. Ты неподкупен. — Навот помолчал. — Безупречен.

Габриель понял, к чему клонит Навот. Шеф смотрел на печенье, словно на источник всех своих бед.

— Впрочем, одна слабость у тебя все же есть, — сказал наконец шеф. — Ты позволяешь личным чувствам влиять на принятие решений. Когда станешь шефом, от этого придется избавиться.

— На сей раз ничего личного, Узи.

Навот натянуто улыбнулся.

— То есть ты не отрицаешь, что Шамрон предлагал тебе занять мое место?

— Нет, — ответил Габриель. — Не отрицаю.

Улыбка почти сошла с губ Навота.

— А-а, еще одна твоя слабость, Габриель: ты честен. Слишком честен для шпиона.

Навот наконец присел, сложив локти на столешнице, которая, казалось, прогнулась под их тяжестью. Глядя на шефа, Габриель вспомнил отвратительный день, когда — много лет назад — они отрабатывали в паре с ним навыки бесшумного убийства. Габриель тогда потерял счет своим смертям.

— Сколько мне осталось? — спросил Навот.

— Брось, Узи. Давай не будем об этом.

— Почему?

— Ни мне, ни тебе легче не станет.

— Что, совесть ест?

— Да не то чтобы…

— Давно планировал подсидеть меня?

— Узи, ты меня знаешь.

— Думал, что знаю.

Отодвинув от себя поднос с угощением, Навот огляделся.

— Что им, трудно было минералку принести?

— Я спрятал ее в шкаф.

— Зачем?

— Чтобы ты меня ею не огрел.

Навот стиснул руку Габриелю, и та почти сразу же онемела.

— Принеси воды, — велел шеф. — Хоть в этом уважь.

Габриель сходил за минералкой. Когда он вернулся, гнев Навота самую малость угас. Шеф израильской разведки пальцами сорвал с бутылки крышку и налил себе немного пузырящейся жидкости в прозрачную пластиковую кружку. Габриелю даже не предложил.

— За что мне это? — задал он риторический вопрос. — Я был хорошим, чертовски хорошим главой Конторы. С честью выполнял обязанности и спасал страну от крупных международных конфликтов. Мог ли я прикрыть иранскую ядерную программу? Нет, не мог. Но я ведь не позволил втянуть нас в катастрофическую войну. Это первейшая задача главы разведки — не позволять премьер-министру кипятиться и втягивать страну в ненужные ссоры. Вот сядешь на мое место и сам все поймешь.

Габриель не ответил, и Навот медленно выпил минералку — будто это были последние капли воды на планете. В одном он оказался прав: он был хорошим главой разведки. Вот только все победы Конторе под его руководством принес Габриель.

— Очень скоро ты поймешь еще кое-что, — продолжил Навот. — Трудно руководить разведкой, когда у тебя над душой стоит человек вроде Шамрона.

— Это его служба. Ари создал ее с нуля и придал нынешний вид.

— Наш старик всего лишь старик. Мир сильно изменился с тех пор, как Шамрон перестал быть шефом.

— Ты ведь сам себе не веришь, Узи.

— Прости, Габриель, но в данный момент я не испытываю сильной симпатии к Шамрону. К тебе тоже, если уж на то пошло.

Навот насупился и замолчал. Натан заглянул в комнату через звуконепроницаемые прозрачные стены и, увидев, как эти двое злобно смотрят друг на друга, ретировался в бункер.

— Так сколько мне осталось? — повторил Навот.

— Узи…

— Мне дадут закончить срок?

— Разумеется.

— Не говори так, будто это и дураку известно, Габриель. С моего места ни черта еще не понятно.

— Ты был отличным шефом, Узи. Лучшим после Шамрона.

— И какова награда? Меня уходят на пенсию, потому что на бульваре Царя Саула не может быть одновременно двух шефов — бывшего и нынешнего.

— Почему?

— Это беспрецедентно.

— У нас вообще все беспрецедентно.

— Прости, Габриель, но мне ваши подачки не нужны.

— Не выкалывай себе глаз, Узи, лишь бы у тещи был зять кривой.

— Говоришь, как моя мать.

— Как она, кстати?

— По-разному.

— Могу я помочь?

— Повидай ее, как вернешься домой. Ты всегда ей нравился, Габриель. Ты всем нравишься.

Навот съел еще одно печенье. Потом третье.

— По моим подсчетам, — сказал он, стряхивая крошки с плотных пальцев, — мой срок истекает через год и два месяца, а значит, пока я решаю: отправишь ты группу наших лучших людей в самый опасный город на планете или нет.

— Ты сам наделил меня полномочиями.

— Под дулом пистолета…

— …которого никто еще не убирал.

— Понимаю, и потому не ставлю крест на твоем маленьком гамбите. Я лишь прошу сделать глубокий вдох и хорошенько подумать.

Не дождавшись ответа, Навот подался к Габриелю через стол и заглянул ему прямо в глаза. Смотрел он без капли гнева.

— Помнишь, чем обернулась прошлая вылазка в Москву? Или ты подавил в себе эти воспоминания?

— Я все прекрасно помню, Узи.

— Как и я, — отстраненно сказал Навот. — Это был худший день в моей жизни.

— И в моей.

Искренне удивленный, Навот сощурился.

— Тогда, ради всего святого, скажи: зачем возвращаться в Москву?

Габриель не ответил.

Навот снял очки и помассировал натертую переносицу. Эти очки — как и прочие аксессуары и предметы одежды — выбрала для него требовательная супруга Белла. Она и сама недолго проработала в Конторе, в сирийском отделении. Ей нравился статус жены шефа, и Габриель давно подозревал, что ее влияние на мужа распространяется куда дальше гардероба.

— Все кончено, — произнес наконец Навот. — Ты победил его. Уничтожил.

— Кого?

— Ивана.

— Иван тут вообще ни при чем.

— Еще как при чем. Если ты этого не видишь, то не имеешь права руководить операцией.

— Ну так отзови мои полномочия.

— Хотелось бы, но тогда я развяжу войну, в которой мне не победить. — Надев очки, Навот мельком улыбнулся. — Это тебе тоже предстоит усвоить, Габриель. Шефу надо осторожно выбирать, с кем биться.

— Это я уже умею.

— Ну, и раз уж тебе еще год с лишним ходить подо мной, может, расскажешь вкратце, что у тебя за план?

— Я отведу Павла Жирова в сторонку, и мы поболтаем. Он расскажет, зачем похитил и убил невинную девушку. Подтвердит, что «Волгатек» — всего лишь прикрытие для КГБ. А потом, Узи, я поджарю их всех до хрустящей корочки. Докажу всему цивилизованному миру, что нынешние кремлевские обитатели ничуть не лучше своих предшественников.

— Открою тебе небольшой секрет, Габриель: цивилизованный мир давно знает об этом, и ему плевать сто раз. Более того, он так разбит и боится за свое будущее, что вот-вот позволит муллам реализовать мечты о ядерном оружии.

Габриель ничего не сказал, и Навот, сдаваясь, тяжело вздохнул.

— Признание? Тебе нужно признание?

— На камеру, — добавил Габриель. — Точно такое, какое Жиров заставил сделать Мадлен перед тем, как убить ее.

— А если он не расколется?

— Все колются, Узи.

— Как насчет Келлера?

— Он едет со мной.

— Он профессиональный убийца, который однажды чуть не пришил тебя.

— Кто прошлое помянет… И потом, лишние мускулы мне не помешают.

— Что еще тебе не помешает?

— Паспорта, визы, билеты, явки… все, как обычно, Узи. Пусть наше московское отделение возьмет Павла Жирова под круглосуточное наблюдение. Прямо сейчас.

— Это все?

— Нет. Еще мне понадобишься ты.

Навот не нашелся что сказать.

— Я не сам в это дело ввязался, — напомнил Габриель.

— Знаю, только от этого ничуть не легче.

***

На явку Габриель вернулся около полуночи. Когда он вошел в комнату, которую делил с Кьярой, то застал супругу сидящей на кровати. Рядом на столике дымилась кружка травяного чая. На коленях у Кьяры лежала стопка глянцевых журналов. Волосы супруга кое-как собрала в узел на затылке, оставив множество выбившихся прядей. На носу у нее поблескивали новые стильные очки для чтения. У Кьяры имелся пунктик по поводу очков, и Габриель, к стыду своему, радовался тому, что у супруги слабое зрение, — пройдет время, и она перестанет производить впечатление его дочери.

— Как прошло? — не поднимая головы, спросила Кьяра.

— Отдых, процедуры — и может быть, левая рука восстановится.

— Все так плохо?

— Он зол, и я его не виню.

Сняв куртку, Габриель бросил ее на спинку стула. Кьяра укоризненно закатила глаза, потом послюнявила кончик пальца и перевернула страницу журнала.

— Переживет как-нибудь, — сказала она.

— Узи так просто обиды не забывает, Кьяра. А все вы с Шамроном, без меня меня женили.

— Ошибаешься, дорогой.

— Да?

— Пока ты во Франции искал Мадлен, Шамрон пришел ко мне и сказал, что хочет надавить на тебя последний раз, попробовать уломать. Просил моего благословения.

— Как мило с его стороны.

— Не злись, Габриель. Ему это очень нужно. — Кьяра помолчала немного. — И мне тоже.

— Тебе? — удивленно переспросил Габриель. — Ты хоть представляешь, что начнется после того, как я дам присягу?

— Мы делим комнату в доме, где живет еще восемь человек. Среди них — тот, кто однажды пытался тебя убить. Думаю, как-нибудь справимся.

Габриель подошел к кровати и перебрал лежащие на ней журналы: все женские и один — для беременных. Габриель потряс им перед носом у Кьяры.

— Ничего не хочешь сказать?

Супруга молча выхватила у него из руки журнал. Габриель присмотрелся к ней, взявшись за подбородок и склонив голову набок.

— Не смотри на меня так, — велела жена.

— Как это — так?

— Как на картину.

— Непроизвольно получилось.

Кьяра улыбнулась и спросила:

— О чем думаешь?

— Неплохо бы нам оказаться наедине, в другом месте — не на явке, в окружении еще восьми человек…

— …среди которых тот, кто однажды пытался убить тебя, — напомнила Кьяра. — Нет, о чем ты на самом деле подумал?

— Почему ты не отговариваешь меня ехать в Москву?

— Сама удивляюсь.

— Так почему?

— Наверное, потому, что несчастную девушку заперли в багажнике машины и взорвали.

— Еще причины есть?

— Нет, — ответила Кьяра. — Если спросишь, собираюсь ли я вместе со всеми, ответ будет тот же. Боюсь, что не справлюсь. Могу оступиться.

Не говоря больше ни слова, Габриель лег на кровать и положил голову ей на живот.

— Раздеваться не будешь? — спросила жена.

— Я слишком устал.

— Можно я еще почитаю?

— Все, что захочешь.

Габриель закрыл глаза. Тихий шелест журнальных страниц убаюкивал.

— Не спишь? — неожиданно спросила Кьяра.

— Нет, — пробормотал Габриель.

— Она знала, что все закончится в Москве?

— Кто?

— Та старуха с Корсики. Она знала?

— Да, думаю, знала.

— Она предупредила, чтобы ты не ездил туда?

— Нет, — солгал Габриель, ощутив укол совести — будто в груди провернули нож. — Она сказала, что мне ничего не грозит.

— Больше ничего она не видела?

— Дитя. Она видела дитя.

— Чье? — спросила Кьяра, но Габриель не ответил. Он бежал к женщине через бесконечное заснеженное поле. Женщина умирала в огне, а на снегу алела кровь.

47

Грейсвуд, Суррей

Следующим утром, в двадцать минут восьмого, когда над голыми деревьями Нобби-Коупс занимался серый декабрьский рассвет, на грейсвудскую явку нагрянул Узи Навот. Сначала он наткнулся на Кристофера Келлера — тот гнался за шариком для пинг-понга, пропустив подачу Яакова. Счет к тому времени был восемь-пять; Яаков вел, Келлер наступал ему на пятки.

— Вы кто такой? — спросил Келлер неулыбчивого качка в прихожей.

— Не твое дело, — ответил Навот.

— Странное имя. Еврейское, поди?

Навот нахмурился.

— А ты, должно быть, Келлер.

— Должно быть, он.

— Где Габриель?

— Уехал с Кьярой в Гилфорд.

— Зачем?

— Рыба в пруду закончилась.

— Кто здесь главный?

— Постояльцы.

Навот улыбнулся.

— Больше нет.

***

С неожиданным прибытием Навота вся группа перешла на военное положение. Биться — как всегда, без объявления — предстояло с врагом куда более сильным и многочисленным, на чужой территории. Контора считалась одной из лучших спецслужб во всем мире, однако не была ровней братству щита и меча. Разведслужба Российской Федерации соблюдала гордые и страшные традиции: более семидесяти лет КГБ беспощадно защищал советский коммунизм от врагов реальных и надуманных, действуя как авангард компартии за рубежом, вербуя и всюду внедряя своих шпионов. Властью комитет обладал неограниченной, являясь, по сути, государством внутри государства. Теперь же, с распадом СССР, он и стал самим государством. А «Волгатек» добывал для него нефть.

Именно эту связь — связь СВР с «Волгатеком» — не уставал подчеркивать Габриель с тех пор, как группа приступила к работе. Нефтедобывающая компания и российская разведка, говорил он, это одно и то же. То есть Михаил попадет в руки врага, едва его самолет покинет аэропорт Лондона. Легенды хватило обмануть Геннадия Лазарева, однако в допросной на Лубянке долго этот фасад не продержится. Как и сам Михаил, если уж на то пошло. Лубянка, напоминал Габриель, это место, где погибают агенты и операции. Лубянка — это конец.

Большую часть времени, однако, мысли Габриеля были сосредоточены на Павле Жирове, шефе волгатековской службы безопасности, авторе и исполнителе зловещего плана по краже у Великобритании североморской нефти. Спустя сутки после того, как Навот прибыл на явку, московское отделение Конторы определило: Жиров обосновался в укрепленном жилом доме на Воробьевых горах. Его график точно соответствовал имиджу человека, живущего двойной жизнью: день Жиров проводил в вычурном штабе «Волгатека» на Тверской, а вечер — в Московском центре, посреди леса в Ясенево. Наблюдатели несколько раз сфотографировали Жирова, когда тот разъезжал на лимузине «мерседес». Правда, ни на одном фото не было видно его лица. Габриель невольно восхитился профессионализмом русского шпиона. Он показал себя достойным противником, похитив Мадлен Хэрт и подставив марсельских бандитов. Чтобы похитить его с улицы, понадобятся агенты соответствующего уровня.

— Есть два принципиальных отличия, — заметил Эли Лавон. — Москва — не Корсика, и Павел Жиров не разъезжает на мопеде по безлюдным тропинкам в одном только сарафане.

— Значит, подсадим Михаила в машину к Жирову, — ответил Габриель. — С заряженным пистолетом, разумеется.

— Как ты намерен это сделать?

— А вот так.

Габриель присел за один из компьютеров и нашел в архиве запись последних слов Геннадия Лазарева, обращенных к Михаилу:

— Мы на пару дней свозим вас в Москву, где вы познакомитесь с остальными членами команды. Если нас обоих все устроит, пойдем дальше. Если нет, вы вернетесь к Виктору и притворитесь, что мы не встречались.

— Зачем в Москву?

— Боитесь, Николай?

— Конечно же, нет.

— И не надо. Павел о вас хорошо позаботится.

Нажав «стоп», Габриель взглянул на Лавона.

— Могу ошибаться, — произнес он, — но возвращение Николаса Эйвдона на историческую родину пройдет не совсем гладко.

— То есть? Будут проблемы?

— Такие, которые сможет решить только Павел.

— А когда Михаил сядет к нему в машину…

— …то предоставит Павлу простой выбор.

— Либо пойти с ним добровольно, либо забрызгать собственными мозгами салон чудесного лимузина?

— Вроде того.

— А как же золотое правило Шамрона?

— Какое именно?

— Такое, в котором говорится об угрозах оружием.

— Есть одно маленькое исключение, когда дело касается головореза вроде Павла.

Лавон задумался ненадолго.

— Остается водитель, — сказал он. — Если его не прихватить с собой, на наш след выйдут эфэсбэшники и полиция.

— Да, Эли, я все понимаю.

— Где думаешь провести допрос?

— Здесь, — ответил Габриель и вызвал на экран монитора картинку.

— Мило, — сказал Лавон. — Чья это собственность?

— Одного русского бизнесмена, который не смог больше жить в России.

— И где он теперь обретается?

— Недалеко от Шамрона.

Габриель убрал картинку с экрана.

— Осталась последняя деталь, — произнес Лавон.

— Как вызволить Михаила из России?

Лавон кивнул.

— Ему придется уехать под другим именем. Николаса Эйвдона не выпустят.

— Желательно ему пройти как можно меньше российских инстанций.

— Что предлагаешь?

— Тот же путь, каким Шамрон вывез Эйхманна из Аргентины.

— «Эль Аль»?

Габриель кивнул.

— Ах ты шалунишка, — сказал Лавон.

— Да, — улыбнулся в ответ Габриель. — И это я только вхожу во вкус.

***

Навот одобрил план Габриеля сразу же, то есть оставалось пять дней до того, как Михаил ответит на предложение Лазарева и отправится в Москву. Пять дней на то, чтобы проработать тысячи крупных и мелких деталей — или, как выразился Лавон, определить, закончится ли эта поездка Михаила в Москву лучше предыдущей. Паспорта, визы, новые имена и легенды, дорожные приготовления, жилье — все предстояло организовать в режиме аврала. А ведь оставались еще укрытия, запасные планы и планы на случай, если не сработают запасные планы. Задача усложнялась еще и тем, что Габриель не мог заранее определить, где и когда они будут брать Жирова. Действовать предстояло в городе, который никогда — за всю свою долгую кровавую историю — особо не жаловал вольнодумцев.

Габриель выжимал из подопечных все соки, а стоило ему отвернуться, как Навот дожимал последние капли. Напряженности между этими двумя никто не замечал, будто один из них не готовился занять место другого, тогда как последнего уже гнали на выход. Кое-кто даже решил, что стал свидетелем нового тандема, который продлится еще долго после того, как Габриель по праву займет место шефа. Яаков, однако, самый большой пессимист в группе, заметил:

— Это все равно как если бы новая жена позволила старой и дальше жить в доме.

Впрочем, Эли Лавон не разделял его уверенности. Если кто и мог сохранить за своим предшественником какие-то полномочия, так это Габриель. Если уж он помирился с Келлером, то и с Навотом поладит.

Стоило в комнату войти Кьяре, как все разговоры о будущем Габриелевой карьеры тут же смолкали. Кьяра пыталась работать наряду с остальными, однако бесконечные разговоры о России удручали ее. Она выжила-то лишь благодаря самоотверженности коллег. Теперь, когда они работали наперегонки со временем, Кьяра взяла на себя обязанности няньки, заботилась о них и, несмотря на царящее в доме напряжение, пыталась поддерживать семейную атмосферу. Каждый вечер, когда группа собиралась за общим столом, они — по настоянию Кьяры — обсуждали что угодно, только не предстоящую операцию: прочтенные книги, просмотренные фильмы, будущее их многострадальной страны. Потом, спустя час, Габриель и Навот беспокойно вставали из-за стола, и работа возобновлялась. Кьяра с удовольствием мыла посуду: стоя у мойки, она тихонько напевала себе под нос, лишь бы не слышать разговоров в соседней комнате. Потом признавалась Габриелю, что при одном упоминании любого русского слова ее чрево гулко отзывалось болью.

Тем временем главный герой операции оставался в блаженном неведении относительно усилий группы. По крайней мере, так казалось всем, кто видел Николаса Эйвдона после его возвращения в Лондон. Он более не скрывал радостного предвкушения, какое испытывает тот, кто вскоре отправится в места, о которых другие могут только мечтать. Орлов совсем растаял и протеже воспринимал как сына, с каждым днем он будто все больше зависел от Николаса. В его лексиконе появилось местоимение «мы», оно проскальзывало в речи олигарха всякий раз, как он заговаривал о своем бизнесе. Изменения не остались незамеченными в Сити. Своих работников Орлов предупредил, что большую часть января проведет в укромном местечке на Карибских островах.

— Хочу основательно отдохнуть, — сказал он. — Теперь у меня есть Николас, и я спокойно могу отправиться в отпуск.

В финансовых кругах тут же распространился слух, будто в отсутствие Орлова за ВОИ приглядывает Николас Эйвдон. Поклонники неделями ждали очереди, чтобы только припасть к его ногам. Однако стоило Эйвдону получить звонок от Джонатана Олбрайта из некой компании под названием «Маркхэм кэпитал эдвайзерс», как он без раздумий согласился на встречу. Рандеву состоялось в кабинете с видом на Ганновер-сквер, однако тема разговора не имела ничего общего с бизнесом и инвестициями. После Эйвдон позвонил в Москву и остался доволен итогами трехминутной беседы. Он проводил мистера Олбрайта к лифту с видом человека, который принял самое верное в жизни решение.

— Я передам Виктору, — сказал он так, чтобы слышали все поблизости. — По-моему, все идет замечательно.

***

Той же ночью к дому Михаила в Мэйда-Вейл подъехал автомобиль. В человеке, который вылез из салона, Грэм Сеймур опознал курьера лондонской резидентуры СВР, этого шпионского муравейника. Курьер забрал у Михаила паспорт на имя Николаса Эйвдона и отвез документ в российское посольство. Когда он через час вернулся, в паспорте стояла наспех открытая российская виза. Между страниц был вложен билет на завтрашний десятичасовой рейс до Москвы — из Хитроу, самолетом «Бритиш Эйрвейз».

Спрятав паспорт и билет в портфель, Михаил позвонил Орлову домой, на Чейни-Уок, и сказал, что берет несколько дней отгулов.

— Прости, Виктор, — сказал он, — я выжат как лимон. Прошу, только без звонков и писем. Я исчезну для системы.

— Надолго?

— До среды — четверга самое меньшее.

— Бери уж сразу неделю.

— Уверен?

— Обещаю не напортачить, пока тебя нет.

— Спасибо, Виктор. Ты просто душка.

Михаил честно пытался уснуть — не получилось. Ему никогда не удавалось поспать в ночь перед операцией. Поэтому в четыре утра он встал с кровати и надел личину Николаса Эйвдона, то есть Николая Авдонина. В шесть его забрали и отвезли на машине в Хитроу. Там он без проблем прошел все проверки, тогда как за ним приглядывали Кристофер Келлер и Дина Сарид. Проходя на посадку, Михаил заметил едва узнаваемого Габриеля — тот с непомерным интересом читал выпуск «Экономиста». Михаил прошел мимо, даже не взглянув на руководителя группы, а тот прождал до самого последнего момента — и лишь потом сломя голову бросился на посадку, в салон первого класса. Оказавшись в воздухе, самолет пролетел ровно над городком Бейзилдон и в половине одиннадцатого оказался в международном воздушном пространстве. Михаил барабанил пальцами по центральной консоли. Теперь он в руках врага — как и будущий шеф Конторы.

48

Москва

В Шереметьево Михаил спустился по трапу самолета. Полминуты спустя самолет покинул и Габриель. У паспортного контроля он заметил мужчину в пошитом на заказ костюме, а рядом с ним — худощавого пограничника в поношенной форме. Мужчина в костюме дважды сверился с фотографией и, подойдя к Михаилу, сказал ему что-то по-русски. Михаил улыбнулся, пожал мужчине руку и вместе с ним ушел через дверь без таблички. Габриель в одиночестве предъявил паспорт неулыбчивой пограничнице; та неприятно долго сравнивала лицо Габриеля с фотографией в паспорте, потом с силой поставила печать и махнула рукой: проходите, мол. Добро пожаловать в Россию, подумал Габриель, входя в зал прибытия. Хорошо было вернуться сюда.

Снаружи, стоило вдохнуть вонь сигаретного дыма и выхлопных газов, у Габриеля закружилась голова. Над аэропортом нависло тяжелое безоблачное небо вечерней Москвы; морозный воздух царапал горло. Глянув налево, Габриель заметил, как Михаил вместе с волгатековским сопровождающим садятся в уютный теплый салон поджидавшего их «мерседеса». Холод от асфальта просачивался сквозь тонкие подошвы лоферов, и когда Габриель садился в такси, челюсти свело так, что он едва мог говорить. Водитель спросил, куда ехать, и Габриель с трудом выговорил: «В отель «Метрополь», что прозвучало как «вопль не тролль».

Покинув зону аэропорта, водитель выехал на Ленинградское шоссе и начал долгий неспешный путь к центру Москвы. Было семь вечера, самый час пик, местный кошмар. Водитель попытался разговорить Габриеля, однако его английский был еще непроходимее пробки. Время от времени Габриель многозначительно и согласно мычал, а сам глядел в окно, рассматривая город.

Наконец они пересекли Садовое кольцо и оказались на Тверской улице, московской версии Мэдисон-авеню. По отлогому спуску такси миновало сверкающий огнями новый штаб «Волгатека», выехало к красным стенам Московского Кремля, где улица вылилась в восьмиполосный Охотный Ряд. Свернув налево, такси промчалось мимо здания Госдумы, старого Дома Союзов и Большого театра. Габриель ничего этого не заметил; его взгляд был прикован к залитой светом желтой крепости, восседающей на верхушке Лубянской площади.

— КГБ, — сказал водитель, указав на нее.

— КГБ больше нет, — отстраненно ответил Габриель. — КГБ давно в прошлом.

Водитель пробормотал что-то себе под нос и свернул к подъезду «Метрополя». Внутренний декор тщательным образом восстановили, приведя его в соответствие с изначальным видом. Молодая дама за стойкой на ресепшене встретила Габриеля вежливой улыбкой, поинтересовалась о цели его поездки и вручила регистрационную форму. Габриель наскоро заполнил бумажку от имени Джонатана Олбрайта из «Маркхэм кэпитал эдвайзерс» и получил ключ от номера. Носильщик предложил помочь с багажом и явно испытал облегчение, когда Габриель отказался. На чай за беспокойство пареньку, впрочем, перепало. Причем столько, что сразу стало понятно: курса местной валюты гость не знает.

Номер Габриелю достался на четвертом этаже, с видом на Театральный проезд. Комнату скорее всего нашпиговали «жучками», поэтому Габриель даже не стал ее обыскивать. Только позвонил двум подложным клиентам и принялся разбирать гору почты, что скопилась в электронном ящике за время перелета. Было среди писем предупреждение от нью-йоркского юриста о том, что сомнительные инвестиции сулят неприятности с налоговой службой. Прислал его Эли Лавон, засевший в номере чуть дальше по коридору, и подлинную суть письма раскрыла запароленная шифровальная программа. Похоже, Геннадий Лазарев повел нового работника пить и есть в бар-салон «О2 лаундж» при отеле «Ритц-Карлтон». К ним присоединились Дмитрий Бершов, Павел Жиров и четыре русские цыпочки. К письму Лавон прикрепил фотографии — спасибо Йосси и Дине, устроившимся в кабинке на противоположном конце бара.

Габриель повторно ввел пароль, и программа вернула письму первоначальный замаскированный вид. Затем надел наушник и подключился к передаче с «жучка» в сотовом Михаила: звенели бокалы, смеялись и щебетали русские красавицы (даже не зная языка, Габриель раскусил бессодержательность их разговора). Потом Геннадий Лазарев пробормотал на ухо Михаилу: «Поберегите силы этим вечером. У нас обширная программа на завтра».

***

В баре просидели до одиннадцати вечера, потом Михаил удалился к себе в номер в компании чудовищной головной боли. Несмотря на предупреждение Лазарева, этой ночью он не сомкнул глаз: в голове у него, словно подборка документальных кадров о величайших катастрофах эпохи, проносились воспоминания о прошлых операциях. Хотелось двигаться, но Михаил знал: нельзя. В номере наверняка установили камеры наблюдения. Так он и лежал на кровати, завернувшись во влажные простыни, неподвижно, словно труп, пока наконец — слава богу — не прозвенел в семь утра будильник.

Минуту спустя принесли кофе, и Михаил выпил его, просматривая деловые новости из Лондона. Потом спустился в фитнес-зал и выложился на тренажерах так, что сильно впечатлил наблюдавшего за ним работника российских спецслужб. Вернувшись в номер, принял ледяной душ, чтобы хоть немного оживить утомленное тело. Потом надел самый лучший костюм из своего гардероба: серый, в узкую белую полосочку (тот, что выбрала Дина в фирменном магазине «Энтони Синклер»[13] на Сэвил-Роу[14]). Саму Дину Михаил встретил в утренней столовой: она и Кристофер Келлер глядели друг другу в глаза так, словно познали тайну вечного счастья. Через несколько столиков от них Йосси ругался с официантом:

— Я просил яйца всмятку, а эти — хоть из стакана пей.

Впрочем, силы он тратил впустую.

Ровно в девять утра, прочитав утренние газеты и завершив по электронной почте кое-какие дела в Лондоне, Михаил вышел в ультрасовременный вестибюль «Ритца». Там его дожидался волгатековец, забравший его вчера в Шереметьево. Улыбка провожатого обладала привлекательностью разбитого окна.

— Выспались, мистер Эйвдон?

— Спал как младенец, — искренне соврал Михаил.

— Офис тут неподалеку. Надеюсь, вы не против пешей прогулки?

— А мы ее переживем?

— Шансы есть, однако в это время года Москва гарантий не дает.

Сказав это, провожатый вывел Михаила на Тверскую. Поднимаясь вверх по улице, сгибаясь под сильным встречным ветром, Михаил разглядел в паре шагов позади себя комок шерсти и меха, а точнее Эли Лавона. Комок проводил Михаила до самого подъезда штаб-квартиры «Волгатека», будто напоминая: ты не один, — и пошел дальше, навстречу яркому московскому солнцу на утреннем горизонте.

***

Если у кого-то и были сомнения относительно подлинной миссии «Волгатека», они развеивались, стоило взглянуть на металлическую скульптуру в вестибюле московской штаб-квартиры компании: планета Земля, в центре которой располагалась непомерно раздутая Россия, качающая живительную нефть во все четыре стороны. Под ней, будто миниатюрный улыбающийся атлант в пошитом на заказ итальянском костюме, стоял Геннадий Лазарев.

— Добро пожаловать в ваш новый дом, — сказал он, пожимая Михаилу руку. — Или стоило сказать просто: домой?

— Давайте потихоньку, Геннадий.

Лазарев сильнее сжал Михаилу руку, как бы давая понять: темп событиям здесь задает он. Потом отвел Михаила к служебному лифту, который ракетой взмыл на самый верхний этаж. В фойе висел баннер «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, НИКОЛАЙ!». Лазарев довольно взглянул на приветственную надпись, словно вложил немало творческой энергии в ее создание. Затем проводил Михаила в просторный кабинет с видом на Кремль. В придачу к рабочему месту шла опасно привлекательная секретарша по имени Нина.

— Ну, что скажете? — порывисто спросил Лазарев.

— Мило.

— Идемте. — Лазарев взял Михаила под локоть. — Всем не терпится с вами познакомиться.

Говоря «всем», Лазарев нисколько не преувеличивал. В течение следующих двух с половиной часов Михаил пожал руки всем работникам компании (и нескольким посторонним, для верности). Там была дюжина президентов всех мастей, а еще похожий на труп мужчина по фамилии Ментов — этот занимался неким анализом рисков. Михаил даже не стал притворяться, будто понял, в чем эта деятельность заключается. Далее его представили научному отделу: геологам, занятым поисками новых месторождений нефти и газа по всему миру, инженерам, разрабатывающим новые способы добычи ископаемого топлива. Потом Михаил спустился на нижние этажи, где познакомился с мелкой сошкой — молодыми делопроизводителями, мечтающими однажды оказаться на его месте, ходячими мертвецами, цепляющимися за свои столы и красные кофейные кружки с символикой «Волгатека». Михаил невольно задумался, какая отставка ждет работника кэгэбэшной компании. Наверное, ему полагаются золотые часы и пенсия… хотя вряд ли.

Наконец он вернулся на верхний этаж, в кабинет-атриум Лазарева, где глава компании разродился длиннющей речью о том, каким он видит будущее «Волгатека» и какая роль в его планах отводится Михаилу. Для начала его поставят шефом «Волгатек Ю-Кей», дочерней компании, управляющей североморским проектом. Когда забьет нефтяной фонтан, Михаилу дадут больше полномочий; главным образом работать ему предстоит в Западной Европе и Северной Америке.

— Этого хватит, чтобы вас заинтересовать? — спросил Лазарев.

— Возможно.

— Как вас окончательно убедить перебежать от Виктора ко мне?

— Деньги, Геннадий. Хочу много денег.

— Уверяю вас, Николай, деньги — не вопрос.

— Тогда считайте, что полностью завладели моим вниманием.

Лазарев открыл кожаную папку, из которой извлек один-единственный лист бумаги.

— В качестве компенсации вы получите квартиру в Абердине и в Москве, — начал он. — Само собой, перемещаться по миру будете на частном самолете. В вашем распоряжении окажется корпоративная вилла на юге Франции. Плюс к основной зарплате вам будут выплачивать премии и поощрения, дабы итоговая сумма достигла примерно вот такой величины.

Лазарев положил лист перед Михаилом и указал на цифру в самом низу страницы. Михаил взглянул на нее, почесал бритую голову и нахмурился.

— Ну? — поторопил его Лазарев.

— Холодно, очень холодно.

Лазарев улыбнулся.

— Я предвидел такой ответ, — сказал он и снова полез в папку, — и потому взял на себя смелость подготовить альтернативное предложение. — Положив второй лист бумаги перед Михаилом, он спросил: — Ну как? Уже лучше?

— Теплее, — улыбнулся в ответ Михаил. — Намного теплее.

49

Красная площадь, Москва

К четырем часам они набросали примерный текст договора. Лазарев составил предварительное соглашение на одну страницу, заказал кабинет-библиотеку в «Кафе Пушкинъ» — отпраздновать — и отправил Михаила назад в «Ритц», чтобы тот мог отдохнуть пару часиков. Михаил пошел в отель пешком; тенью за ним, по противоположной стороне улицы, следовал Габриель, подняв воротник пальто и надвинув на глаза кепку. Проследив, как Михаил вошел в гостиницу, Габриель пошел дальше по Тверской. На Манежной площади двойник Ленина призывал обалдевших японских туристов раскулачить хозяев, отнять у них заводы и фабрики.

Через Воскресенские ворота Габриель прошел на Красную площадь.

На город опускалась ночь, и ветер, видимо, решил не дать москвичам мирно приступить к вечерним делам. Ссутулившись, Габриель быстро шел вдоль северной стены Кремля — ни дать ни взять усталый москвич, — мимо застывших истуканами часовых при Мавзолее. Впереди, омытый белым светом, стоял похожий на пряничный домик собор Василия Блаженного. Габриель взглянул на куранты Спасской башни и двинулся дальше, к могиле Сталина, загубившего при жизни миллионы людей. Чуть погодя к Габриелю присоединился Эли Лавон.

— Что скажешь? — спросил по-немецки Габриель.

— Его стоило зарыть где-нибудь посреди поля, в безымянной могиле, — ответил Лавон. — Однако это лишь мое мнение.

— «Хвоста» нет?

— Так-то вроде нет, но мы же в Москве, не забывай.

Не говоря ни слова, Габриель свернул в сторону и пошел через площадь ко входу в ГУМ. До распада СССР это было единственное место в стране, где человек мог гарантированно купить себе зимнее пальто или пару туфель. Теперь оно превратилось в торговый центр западного образца, набитый всякими безделушками, какие только может предложить обществу капитализм. Стеклянный потолок вибрировал от царящего в помещении гула. Шагая рядом с Габриелем, Лавон пялился в дисплей коммуникатора. Это было очень даже по-русски, сегодня-то.

— Секретарь Геннадия Лазарева отправил е-мейл вышестоящему руководству, насчет ужина в «Кафе Пушкинъ», — сообщил Лавон. — Павел Жиров — в числе приглашенных.

— Я так и не услышал его голоса сегодня, когда Михаил заглядывал в гнездо «Волгатека».

— Просто Жирова там не было, — ответил Лавон, не отрывая взгляда от «блэкберри». — Из дома на Воробьевых горах он отправился прямиком в Ясенево.

— Почему сегодня? Почему он не встретил новичка в офисе?

— Может, у него нашлись срочные дела?

— Например?

— Ну, готовится еще кого-то похитить?

— Это-то меня и беспокоит.

Габриель остановился у витрины ювелирного салона и взглянул на ряд сверкающих швейцарских часов.

— Только не говори, что у тебя поджилки трясутся, — сказал Лавон.

— Мы в Москве, на дворе декабрь — у меня все трясется.

— Что будешь делать?

— Пусть администрация отеля окажет Николасу Эйвдону особые услуги немного раньше запланированного.

— В «Кафе Пушкинъ» на такие услуги косо смотрят.

— Уважающий себя человек в «Пушкинъ» без оружия не суется.

— Рискованно.

— Без оружия еще рискованней.

— Почему бы не пропустить ужин и сразу перейти к десерту?

— С удовольствием, — сказал Габриель, — но пробки в час пик не позволят. Придется ждать до десяти вечера, иначе из города Жирова так и не вывезем. Застрянем.

— В лучшем случае.

— Сделай заявку, Эли.

Лавон набрал короткое сообщение на коммуникаторе и отправил его по назначению, а после вывел Габриеля наружу, на Ильинку. Снова задул ветер, температура резко упала. У Габриеля вовсю слезились глаза, когда они с Лавоном шли мимо похожих на пасхальные яйца фасадов имперских построек. В наушнике он слышал, как Николас Эйвдон мурлычет себе под нос, принимая ванну в номере.

— Следите за ним неотрывно и докладывайте мне, — сказал Габриель. — Мы едем с ним в кафе, сидим в кафе и после провожаем в отель. Тут-то и начнется веселье.

— Только если Павел согласится прийти Михаилу на помощь.

— Он главный безопасник «Волгатека». Если новый менеджер решит, что ему грозит опасность, Павел примчится как миленький, а уж мы заставим его об этом пожалеть.

— Мне было бы гораздо спокойней, если бы мы вывезли его в другую страну.

— Куда, Эли? В Украину? Беларусь? Или нет, как насчет Казахстана?

— Вообще-то, я думал о Монголии.

— Там скверно кормят.

— Отвратительно, — согласился Лавон, — но там хотя бы не Россия.

В конце улицы они свернули налево и стали подниматься вверх по улице Лубянке.

— Думаешь, до нас этим никто прежде не занимался? — спросил Лавон.

— Этим — это чем?

— Похищением кэгэбэшника в пределах России.

— КГБ больше нет, Эли. КГБ остался в прошлом.

— Никуда он не делся, просто называется теперь ФСБ. И сидит вон в том здании, прямо по курсу. Комитетчики здорово огорчатся, обнаружив, что один из их братьев пропал.

— Возьмем его чисто — они даже рыпнуться не успеют.

— Если возьмем его чисто, — поправил Габриеля Лавон.

Габриель не ответил.

— Сделай одолжение, Габриель: если шанса сегодня не представится, то не рвись в бой. — Помолчав, Лавон добавил: — Не хотелось бы упустить возможность поработать на такого шефа, как ты.

На вершине холма Лавон остановился и взглянул на огромную желтую крепость по ту сторону площади.

— Как думаешь, зачем они ее сохранили? — на полном серьезе спросил он. — Почему не снесли и не поставили памятник жертвам репрессий?

— По той же причине, по которой кости Сталина все еще в могиле у Кремлевской стены.

Выдержав небольшую паузу, Лавон произнес:

— Я это место ненавижу и в то же время горячо люблю. Может, я дурак?

— Не исключено, — ответил Габриель. — Однако это лишь мое мнение.

— И все же было бы лучше вывезти Жирова из России.

— Я бы тоже не прочь, Эли. Однако не выйдет.

— А до Монголии далеко?

— На машине пилить и пилить. К тому же там кормят скверно.

***

Пять минут спустя, когда Габриель вошел в перегретый вестибюль «Метрополя», Йосси Гавиш покинул свой номер на четвертом этаже «Ритц-Карлтона», одетый, как банкир, — в серый костюм и серебристый галстук. В левой руке он сжимал золотую плашку с именем «АЛЕКСАНДР» — личину студента исторического факультета Йосси выбрал себе сам, — а в правой нес глянцевый подарочный пакет с логотипом отеля. Бумажный пакет был тяжелее, чем выглядел со стороны: все потому, что Йосси положил в него девятимиллиметровый «макаров», приобретенный на местном черном рынке агентами Конторы. Три дня пистолет дожидался своего часа под матрасом кровати в номере. Само собой, Йосси торопился избавиться от оружия.

Убедившись, что в коридоре никого, Йосси прикрепил плашку с именем себе на лацкан пиджака и направился к номеру 421. Слышно было, как внутри мужским голосом довольно прилично напевают «Пенни-Лейн». Йосси, словно завзятый консьерж, дважды — учтиво, но уверенно — постучался. Когда ему не открыли, он постучался еще, уже настойчивей. На сей раз ему открыли — мужчина в белом махровом халате, высокий, накачанный, распаренный после ванны.

— Я занят, — резко ответил он.

— Простите, что отвлекаю, мистер Эйвдон, — ответил Йосси с неразличимым акцентом. — Администрация хотела бы выразить свое уважение и вручить вам небольшой презент.

— Нет уж, благодарю. Так и передайте.

— Администрация будет разочарована.

— Это ведь не икра? Видеть ее не могу.

— Простите, мне не сказали, что внутри.

Распаренный мужчина в белом халате выхватил подарок из рук Йосси и захлопнул дверь прямо у него перед носом. Продолжая улыбаться, подложный менеджер отеля развернулся и, сняв с лацкана плашку, поспешил к себе в номер. Там быстро переоделся в джинсы и толстый шерстяной свитер. У изножья кровати стоял чемодан; если все пройдет по плану, через несколько часов курьер из местного отделения заберет его и уничтожит содержимое. Костюм банкира Йосси сунул в боковой карман чемодана и застегнул его на «молнию». Потом протер платком все, к чему прикасался, надеясь, что больше ни к чему прикасаться здесь не придется.

В вестибюле он заметил Дину — та недоверчиво листала англоязычный выпуск местной газеты. Йосси прошел мимо, как будто они не были знакомы. Снаружи у тротуара ждал «рейндж-ровер»; из выхлопной трубы в морозный воздух вырывались клубы дыма. За рулем сидел Кристофер Келлер. Не успел Йосси закрыть за собой дверцу салона, как Англичанин уже выехал на переполненную машинами Тверскую. Прямо перед ними маячила Угловая Арсенальная башня Кремля; красная звезда на ее верхушке горела предупредительным знаком. Келлер насвистывал нечто невнятное.

— Дорогу знаете? — спросил Йосси.

— На Охотном Ряду свернуть налево, на Большой Дмитровке — налево, и еще раз налево на Бульварном кольце.

— Долго жили в Москве?

— Вообще тут не был ни разу.

— Можете хотя бы притвориться, что нервничаете?

— А чего мне нервничать?

— Нам предстоит похитить агента КГБ, посреди Москвы.

Келлер улыбнулся и сделал первый поворот налево.

— Это как два пальца об асфальт.

***

У Келлера и Йосси на то, чтобы добраться до точки на Бульварном кольце, ушла добрая часть двадцатиминутного интервала. Йосси отправил Габриелю зашифрованное сообщение, которое Габриель тут же перенаправил на бульвар Царя Саула. Там, в оперативном центре, оно высветилось на экране состояния операции. Сидя на своем обычном месте, в кресле, Узи Навот смотрел на экран с прямой трансляцией из вестибюля «Ритца», благо у Дины в сумочке имелся скрытый миниатюрный передатчик. В Москве было 19:36, в Тель-Авиве — 6:36. В 6:38 зазвонил телефон. Шеф степенно поднес трубку к уху и буркнул в микрофон фразу, в которой с трудом угадывалось его имя. На том конце провода заговорила Орит, его секретарь; в Конторе ее наградили позывным «Железный купол»,[15] а все потому, что она обладала неподражаемой способностью предупреждать и пресекать просьбы даже о коротенькой встрече с шефом.

— Ну уж нет, — сказал Навот. — Ни за что.

— Уходить он не собирается.

Навот тяжело вздохнул.

— Ладно, — произнес он. — Впусти его, если по-другому никак.

Навот снова перевел взгляд на изображение из вестибюля отеля. Минуты две спустя за спиной у шефа открылась и затворилась дверь. Уголком глаза шеф заметил, как рука в печеночных бляшках положила на стол две пачки турецких сигарет и старую зажигалку «зиппо». Чиркнуло кремниевое колесико, вспыхнул крохотный огонек, и экран скрылся за облаком дыма.

— Я же вроде перекрыл тебе все доступы, — тихо заметил Навот, не оборачиваясь.

— Ну, перекрыл, — согласился Шамрон.

— Как же ты проник в здание?

— Подкоп прорыл.

Шамрон покрутил в руках зажигалку. Два оборота вправо, два — влево.

— Наглости тебе не занимать, — произнес Навот.

— Сейчас не время, Узи, и место не то.

— Сам знаю, но наглости тебе все равно не занимать.

Два оборота вправо, два — влево…

— Нельзя ли сделать погромче сигнал с «жучка» в сотовом Михаила? — спросил Шамрон. — Слух у меня уже совсем не тот.

— Не только слух.

Навот поймал взгляд одного из техников и жестом велел прибавить звук.

— Что это он там напевает? — спросил Шамрон.

— Да какая разница?

— Отвечай на мой вопрос, Узи.

— «Пенни-Лейн».

— «Битлы»?

— Они самые.

— Как думаешь, почему он напевает именно эту песню?

— Нравится она ему, наверное.

— Наверное.

Навот взглянул на часы: 19:42 в Москве, 6:42 в Тель-Авиве. Шамрон затушил окурок и тут же достал вторую сигарету.

Два оборота вправо, два — влево…

***

Покидая номер, одетый для ужина Михаил по-прежнему напевал «Пенни-Лейн». Пакет с подарком он нес в правой руке, а когда вышел из туалета в вестибюле, пакета уже не было. В оперативном центре Михаила заметили только в 19:51 по Москве, когда он, направляясь к выходу из отеля, попал в фокус камеры Дины. Снаружи его ждал Геннадий Лазарев — он размахивал руками, будто привлекая внимание спасателей на вертолете. Обняв Михаила за плечи, Лазарев увлек его на заднее сиденье лимузина «майбах».

— Хорошо отдохнули? — поинтересовался волгатековец, когда машина плавно отъехала от тротуара. — Этим вечером вы познаете на вкус, что есть Россия.

50

Ресторан «Кафе Пушкинъ», Москва

После, когда группа приводила в порядок файлы и писала рапорты, ее члены горячо спорили о том, что же на самом деле хотел сказать Геннадий Лазарев. Одни утверждали, что это было просто невинное обещание, другие — что откровенное предупреждение, которое Габриель — как будущий шеф — должен был распознать. Спор, как обычно, уладил Шамрон: мол, нечего цепляться к словам Лазарева, судьба Михаила решилась, едва он сел в «майбах».

Обстановка в известном московском ресторане «Кафе Пушкинъ» была как нельзя привлекательной и уютной, особенно декабрьским вечером, когда холодный ветер гонит по улицам города снежные хлопья. Ресторан располагался на углу Тверской и Бульварного кольца, в величавом доме восемнадцатого века, как будто привезенном сюда из Италии эпохи Возрождения. За красивыми стекленными дверьми виднелась шестиполосная дорога, за ней — небольшая площадь, на которой наполеоновские солдаты когда-то жгли липы, только бы согреться. По гравийным пешеходным дорожкам спешили домой москвичи, а некоторые мамаши, прогуливаясь и болтая друг с другом, следили, как их закутанные в теплые одежды дети резвятся на заснеженных лужайках. В их ряды затесались и Мордехай с Римоной: Мордехай следил за входом в ресторан, Римона — за детьми. Келлер и Йосси нашли место, где остановиться, в пятидесяти ярдах от ресторана. В пятидесяти ярдах от него — но уже в другую сторону — припарковались Яаков и Одед.

Ужин намечался на восемь, однако обычно сильные пробки задержали Лазарева и Михаила на двадцать минут. Мордехай — и агенты в «лэнд-роверах» — засекли время. Засек его и Габриель и тут же отправил сообщение в оперативный офис. Нужды в нем, конечно же, не было, ведь Навот и Шамрон пристально вслушивались в передачу с «жучка» в сотовом Михаила. Они слышали тяжелые шаги по неотполированным половицам у входа в «Кафе Пушкинъ» и скрип лифта, поднявшего Михаила на второй этаж. И энергичные аплодисменты, и хриплые приветствия в честь него, когда Михаил вошел в зал, заказанный для его коронации.

Место Михаилу отвели во главе стола; справа от него сел Лазарев, слева — Павел Жиров, глава службы безопасности «Волгатека». Жиров единственный не радовался новому приобретению Лазарева. Весь вечер он сидел с невыразительным лицом опытного картежника, проигравшегося в пух и прах. Ни разу он надолго не свел с Михаила взгляда прищуренных темных глаз. Он будто прикидывал в уме потери и решал: хватит ли духу на очередную партию.

Михаил как будто не замечал мрачной физиономии Жирова. Напротив, все, кто слышал его речь в тот вечер, назовут ее одной из самых прекрасных. Он играл в Николаса Эйвдона, в которого все заочно влюбились: остроумного Николаса, Николаса резкого, Николаса, превосходившего умом любого из присутствующих (кроме разве что Геннадия Лазарева, который, пожалуй, был умнее всех на свете). Он все чаще переходил с английского на русский, пока не перешел на язык предков окончательно. Он стал своим, Николаем Авдониным, волгатековцем, россиянином новой формации, наследником российского прошлого.

Преображение завершилось в одиннадцатом часу, когда Михаил идеально спародировал Виктора Орлова — даже про тик не забыл, — просто порвав аудиторию. Не смеялся один только Жиров. Не хлопал он вместе со всеми, когда Лазарев благословлял Михаила. Наконец веселая толпа высыпала на улицу, где у тротуара дожидались волгатековские лимузины. Лазарев между делом попросил Михаила завтра по пути в аэропорт заскочить в офис — уладить кое-какие детали в предварительном соглашении. Затем подвел его к распахнутой задней дверце «мерседеса».

— Если не возражаете, — сказал он, улыбаясь улыбкой неисправимого математика, — Павел отвезет вас в отель. У него осталась к вам парочка вопросов.

Михаил как бы со стороны услышал свой ответ:

— Нет проблем, Геннадий.

Без малейших колебаний он сел в машину; напротив него устроился Павел Жиров. Единственный, кто проигрался этим вечером, он безутешно посмотрел в окно. Машина тронулась, но даже тогда он не проронил ни слова. Михаил забарабанил было пальцами по подлокотнику, однако усилием воли заставил себя прекратить.

— Геннадий говорил, у вас ко мне вопросы.

— Вообще-то, — очень тихо произнес Жиров, — у меня один вопрос.

— Какой же?

Жиров только сейчас взглянул на Михаила.

— Что ты за хрен такой?

***

— Похоже, Павел сместил ворота, — заметил Навот.

Шамрон нахмурился. Он терпеть не мог спортивные метафоры: в таком опасном деле, как шпионаж, они попросту неуместны. Взглянув на один из экранов, Шамрон увидел быстро ползущие по карте Москвы точки. Точка Михаила горела красным. Вместе с ней двигались четыре синих огонька: два сзади, два спереди.

— Похоже, это мы загнали его в угол, — произнес Шамрон.

— И очень неплохо, надо заметить. Вопрос в том, есть ли прикрытие у Павла или он работает соло?

— Думаю, сейчас это неважно.

— Какие будут предложения?

— Бей по воротам, — сказал, закуривая Шамрон. — Быстро.

***

Они вихрем промчались по Тверской и выехали на Бульварное кольцо.

— Мой отель в той стороне, — сказал Михаил, ткнув себе за спину большим пальцем.

— А ты хорошо знаешь Москву, — заметил Жиров. Это был отнюдь не комплимент.

— Есть у меня одна привычка.

— Какая?

— Заранее прокладывать себе маршруты в незнакомом городе. Не бродить же по нему, как турист.

— Любишь смешиваться с толпой?

— Так, стоп, Павел, не нравится мне ваш тон…

— Может, ты не первый раз в Москве? — предположил Жиров.

— Нет, первый.

— Не приезжал к нам недавно?

— Нет.

— А ребенком?

— Первый раз значит первый раз, Павел. А теперь, если не возражаете, я бы хотел вернуться в отель.

Жиров снова посмотрел в окно. Или он вглядывался в боковое зеркало заднего вида?

— Ты не ответил на мой вопрос, — напомнил безопасник.

— Не ответил потому, что он не стоит того, — отрезал Михаил.

— Кто ты?

— Николас Эйвдон, — спокойно произнес Михаил. — Работаю на «Виктор Орлов инвестментс» в Лондоне. Благодаря этому вашему спектаклю, с Виктором и останусь.

Жирова такой ответ не устроил.

— Кто ты? — повторил он.

— Николас. Вырос в Англии, учился в Кембридже и Гарварде. Некоторое время работал в абердинской нефтяной компании, потом пришел к Виктору.

— Зачем?

— Что — зачем? Зачем вырос в Англии? Учился в Гарварде?

— Зачем пошел работать к известному врагу Кремля?

— Ему нужен был человек, который займется нефтяными делами компании. Мне жаль, что я предал его.

— Ты знал о его политических взглядах, когда нанимался в ВОИ?

— Мне плевать на его политические взгляды. Мне вообще на политику наплевать.

— Так ты вольнодумец?

— Нет, Павел, я бизнесмен.

— Ты шпион.

— Шпион? Павел, вы что, колес наглотались?

— На кого работаешь?

— Отвезите меня в отель.

— Англия?

— В отель, Павел.

— Америка?

— Не забывайте, Павел, это вы на меня вышли. В Копенгагене, на нефтяном форуме. Мы встретились в доме посреди неизвестности. Уверен, вы тоже там присутствовали.

— На кого работаешь? — повторил Жиров, словно учитель тупому школьнику.

— Остановите машину, я выйду.

— На кого?

— Да вашу ж мать! Остановите машину!

«Мерседес» наконец остановился — но не по приказу Жирова, просто они доехали до Петровки. Встали на большом перекрестке, от которого дороги расходились в нескольких направлениях. Светофор горел красным. Прямо перед «мерседесом» стоял «лэнд-ровер»: в салоне сидели двое. Михаил быстро оглянулся — позади встал еще один джип. В кармане трижды прожужжал мобильник.

— Что это? — спросил Жиров.

— Сотовый.

— Отключи его и вынь аккумулятор.

— Предосторожности лишними не бывают, да, Павел?

— Отключи, — резко повторил Жиров.

Михаил запустил руку во внутренний карман пальто и достал «макаров», ствол которого упер Жирову в ребра. Русский выпучил глаза, но промолчал. Какое-то время он смотрел на Михаила, потом обернулся и увидел, как из джипа впереди выбирается Яаков. Келлер к тому времени уже покинул салон второго джипа и шел к ним.

— Прикажи водителю поставить машину на «ручник», — тихо велел Михаил. — Или я выстрелю тебе в сердце. Прикажи, Павел, или сдохнешь прямо сейчас.

Жиров не ответил, и Михаил взвел курок. Келлер заглянул в окно со стороны Жирова.

— Прикажи, Павел.

Светофор зажегся зеленым. Загудел клаксон, потом еще один.

— Приказывай! — пролаял Михаил по-русски.

Жиров посмотрел в зеркало заднего вида. Встретился взглядом с водителем и коротко кивнул. Водитель поставил машину на ручной тормоз и положил руки поверх руля.

— Теперь пусть он выйдет из машины и делает все, что прикажут.

Жиров снова посмотрел в зеркало заднего вида, снова кивнул. Водитель медленно выбрался из салона. Снаружи его принял Яаков: шепнул что-то на ухо и отвел к «лэнд-роверу», втолкнул на заднее сиденье и скользнул следом в салон. Место за рулем «мерседеса» занял Келлер. Сняв машину с «ручника», он поехал следом за джипом. Михаил по-прежнему упирал ствол пистолета в ребра Жирову.

— Ты кто такой? — спросил тот.

— Николас Эйвдон, — ответил Михаил.

— Кто ты?

— Твой худший кошмар. Не заткнешься — убью.

***

В оперативном центре на бульваре Царя Саула огоньки, обозначающие участников группы, двигались вверх по карте Москвы — все, кроме одного, который застыл на Театральном проезде, ниже Лубянки. Никто не радовался, не поздравлял друг друга. Случай был не тот, ибо Москва имела обыкновение мстить.

— Тридцать секунд, — произнес Навот, глядя на экран. — Неплохо.

— Тридцать три, — поправил его Шамрон. — Хотя… какая разница?

— Для тебя, видно, большая.

Шамрон слабо улыбнулся. Он и правда считал каждую секунду. Он всю жизнь считал: число родных, погибших во время холокоста. Число соплеменников, погибших от пуль и бомб. Число раз, когда он обманывал смерть.

— Далеко им до явки?

— Сто сорок семь миль от внешнего кольца МКАДа.

— Что обещают синоптики?

— Погода жуть, — сказал Навот, — но ребята справятся.

Больше Шамрон ничего не сказал; Навот так и следил за огоньками на карте Москвы.

— Тридцать секунд, — повторил он. — Неплохо.

— Тридцать три, — снова поправил его Шамрон. — Будем надеяться, что никто их не видел.

***

Шамрон не знал, однако та же мысль пронеслась в голове человека, что стоял у окна гостиничного номера, на четвертом этаже «Метрополя» и следил за желтой крепостью на Лубянке. Ждал хоть какой-то реакции: огней на верхних этажах, машин, выезжающих из гаража… Нет, ничего этого не будет. Лубянка всегда умела скрывать эмоции, так же, как Россия всегда умела скрывать своих мертвецов.

Отойдя от окна, он выключил ноутбук и положил его в боковой карман сумки. Потом спустился на первый этаж на лифте, в компании двух проституток: семнадцатилетние, выглядели они на все сорок пять. Снаружи у тротуара урчал на холостых оборотах внедорожник «вольво», за которым присматривал невзрачный парковщик. Человек дал ему щедрые чаевые, сел за руль и уехал. Двадцать минут спустя, обогнув кремлевские стены, влился в реку металла и огня, текущую к северной границе Москвы. В оперативном центре на бульваре Царя Саула, впрочем, он оставался просто светящейся красной точкой, ангелом возмездия посреди города грешников.

51

Тверская область, Россия

Некогда дача принадлежала большому человеку, члену ЦК (если не Политбюро). Точно никто бы не сказал, потому как в дни хаоса после распада СССР система рухнула: государственные предприятия простаивали, ведь никто не мог найти ключи от них; государственные компьютеры спали, ведь никто не мог вспомнить коды. Россия выпала в опасное новое тысячелетие без руководства и памяти. Кое-кто поговаривал, дескать, память сохранилась, да только сейчас амнезию активно симулировали.

Несколько лет дача стояла бесхозная, запущенная, пока один новый русский, застройщик по фамилии Блох не купил ее за бесценок и не восстановил. Позже, как и многие ранние олигархи, он впал в немилость новых обитателей Кремля и, пока мог, бежал из страны. Обосновался в Израиле: отчасти потому, что считал себя немного евреем, да и просто ни одна другая страна его не приняла бы. Со временем Блох распродал все свои российские активы и недвижимость, кроме дачи — ее отдал Ари Шамрону, попросив использовать подарок с умом.

Дача стояла у безымянного пруда, и вела к ней дорога, не отмеченная ни на одной карте. Даже не дорога вовсе, а тропа посреди березового леса, проложенная еще до того, как образовалась сама Россия. У дачи сохранились родные ворота и знак «ПРОЕЗДА НЕТ», который Блох — дитя сталинской эпохи — побоялся убрать. Знак коротко блеснул в свете фар, когда Габриель проехал мимо по тряской заснеженной дороге. Потом впереди показался собственно дом: массивная деревянная постройка с двускатной крышей и широкой верандой по периметру. Снаружи стояли припаркованные машины, включая волгатековский «мерседес» S-класса. Когда Габриель выбрался из салона, рядом во тьме мелькнул тлеющий кончик сигареты.

— Добро пожаловать в Шангри-Ла,[16] — сказал Кристофер Келлер. Одетый в тяжелую пуховую парку, он сжимал в руке «макаров».

— Как периметр? — спросил Габриель.

— Холодно, как в аду, зато все чисто.

— Сколько протянете снаружи?

Келлер улыбнулся.

— Я же спецназовец, детка.

Габриель вошел в дом. Группа расположилась кто где в уставленной деревенской мебелью комнате. Михаил, по-прежнему одетый для ужина, опустил правую руку в тазик с ледяной водой.

— В чем дело? — спросил Габриель.

— Ударился.

— Обо что?

— Об лицо.

Габриель велел показать руку: она распухла, кожа на трех костяшках содралась.

— Сколько раз ты ударился?

— Один или два. Ну, или десять, а то и все двенадцать.

— А как лицо?

— Сам взгляни.

— Где он?

Михаил указал на дверь.

***

Среди прочих роскошеств на даче имелось противоатомное убежище. Когда-то в нем хранился годовой запас еды, воды и предметов первой необходимости. Теперь в убежище расположились двое — обмотанные полосами скотча с ног до головы. Впрочем, даже так было видно, что лицо старшего из них сильно пострадало после столкновений с тяжелой правой рукой Михаила. Этот человек сидел у стены, вытянув ноги. Когда вошел Габриель, он принялся вращать головой, будто тарелкой радара — в поисках вражеского самолета. Габриель присел перед ним на корточки и рывком сорвал полоску скотча с глаз, отхватив при этом часть бровей, отчего стало казаться, будто пленник испытывает непроходящее удивление. На одной щеке его темнел огромный синяк, под сломанным носом запеклась корка крови. Улыбнувшись, Габриель сорвал скотч с губ Жирова.

— Привет, Павел, — поздоровался он. — Или мне звать тебя Поль?

Жиров молчал, и Габриель присмотрелся к его носу.

— Больно, поди? Но ведь ты русский, тебе не привыкать.

— Я отплачу за любезность, Аллон.

— А-а, так ты узнал меня.

— Еще бы, — чересчур уверенно произнес Жиров. — Ты был у нас под колпаком с самого начала, как прилетел сюда.

— У кого это — у вас? — спросил Габриель. — «Волгатек»? СВР? ФСБ? Или забудем о тактичности и будем звать вас КГБ? Кем вы, собственно, и являетесь.

— Тебе не жить, Аллон. Ни тебе, ни твоим шавкам. Живыми из России не выберетесь.

Улыбка так и не сошла с лица Габриеля.

— Как по мне, так лучше не разбрасываться пустыми угрозами, Павел.

— Твоими бы устами…

— Брось притворяться, будто знал о моем присутствии в Москве и о том, что Николас Эйвдон — мое творение. Знай ты, что он мой агент, пальцем бы не посмел его тронуть без поддержки ФСБ.

— Кто сказал, что я без поддержки?

— Я.

— Ошибаешься, Аллон. Хотя тебе не привыкать. Вот погоди, пройдет всего пара часов, и выяснят личности всех твоих людей… Тогда уже вам переломают носы и бросят в подвал.

— Ну, тогда приступим.

— К чему?

— К исповеди. Ты расскажешь миру, как похитил англичанку по имени Мадлен Хэрт, чтобы «Волгатек-Нефтегаз» получил наконец доступ к североморской нефти.

Жиров изобразил удивление.

— Англичанку? Так весь сыр-бор из-за нее?

Габриель медленно и разочарованно покачал головой.

— Брось, Павел, — сказал он. — Ты ведь умный человек. Ты похитил ее с Корсики, на прибрежной дороге близ Кальви, через несколько часов после того, как пообедал с ней в «Ле Пальмье». Марсельский выродок Марсель Лакруа отвез тебя и пленницу на материк, и там ты поручил ее заботам другого выродка, Рене Броссара. Затем, содрав с британского премьер-министра десять миллионов евро, спрятал девушку в багажник машины, на берегу моря близ деревушки Одрессель, и чиркнул спичкой.

— Неплохо, Аллон.

— Догадаться было несложно: ты оставил много следов. Намеренно, впрочем — ибо хотел подставить французских урок, свалить похищение Мадлен на них. Однако ты серьезно ошибся, когда не послушал моего совета — не вредить Мадлен. Я предупредил, что́ в противном случае с тобой станет. Обещал найти тебя и убить.

— Чего ждешь? Зачем подвергать людей риску? Брать меня в заложники, прятать в подвале где-то у черта на рогах?

— Ты не заложник, Павел, ты узник. Здесь оказался, потому что тебе сегодня крупно повезло. Хотя ты этого и не заслуживаешь. Я собираюсь оказать тебе редкую в нашем деле услугу: дать второй шанс.

— Я должен его отработать?

— Ответишь на пару вопросов, чтобы увязать концы с концами.

— И только-то?

Габриель кивнул.

— А дальше что?

— Мы тебя отпустим.

— Куда? — напрягся Жиров.

— Вернешься в «Волгатек», в СВР. Заползешь назад под камень, из-под которого вылез.

Жиров изобразил снисходительную улыбку.

— Ты хоть представляешь, что со мной сделают в Ясенево, когда я вернусь туда, ответив на твои вопросы и увязав концы с концами?

— Полагаю, тебе дадут vishku. — Последнее слово Габриель произнес по-русски. — Высшую меру наказания.

Жиров восхищенно кивнул.

— А ты знаешь мою службу, — признал он.

— Приходится. Если говорить совсем откровенно, то мне плевать, что сделают с тобой сослуживцы.

— Зря, — по-прежнему снисходительно улыбаясь, ответил Жиров. — Видишь ли, Аллон, ты предлагаешь мне выбирать между смертью и смертью.

— Я предлагаю тебе встретить еще один рассвет над Россией, Павел. Не переживай, я спрячу тебя в укромном месте. Успеешь придумать достойную легенду, которую расскажешь хозяевам в СВР. Что-то мне подсказывает, что ты выкрутишься.

— А если откажусь?

— Я лично всажу пулю тебе в затылок. За Мадлен.

— Мне надо подумать.

Габриель снова заклеил ему скотчем глаза и рот.

— Даю пять минут.

***

В итоге прошло десять минут, и наконец Михаил, Яаков и Одед приволокли Жирова из убежища в столовую, где привязали его к массивному стулу. Габриель сел напротив; позади него Йосси поставил на штатив-треногу видеокамеру и, повозившись с настройками, кивнул Михаилу — тот сдернул скотч с глаз и губ Жирова. Русский несколько раз быстро моргнул, потом медленно обвел взглядом комнату, запоминая каждую деталь, каждое лицо. Под конец он взглянул на фотографию в руках у Габриеля: на ней был он, Жиров, в «Ле Пальмье», с Мадлен Хэрт.

— Как вы с ней познакомились? — спросил Габриель.

— С кем — с ней?

Положив фото на стол, Габриель попросил Йосси выключить камеру.

***

Поставив Жирова на ноги, израильтяне связали ему руки за спиной веревкой, так что остался длинный конец. Потом вывели наружу, на пристань, что на пятьдесят футов вдавалась в озеро. Подвели к проруби и… Жиров вошел в воду с грацией связанного человека, разозлившего группу шпионов.

— Знаете, сколько можно продержаться в ледяной воде? — спросил Келлер.

— Через две минуты чувства притупятся, он станет деревянным. Через пятнадцать потеряет сознание.

— Если не утонет раньше.

— Да, шанс есть.

Келлер молча посмотрел на барахтающегося в проруби Жирова.

— Долго будете его купать? — спросил он наконец.

— Пока тонуть не начнет.

— Напомните вас не злить.

— В России такое часто случается.

52

Тверская область, Россия

Жирову хватило двух минут в ледяном озере. Он прекратил сопротивляться и строить из себя оскорбленную невинность, угрожать тем, что за ним вот-вот примчатся собратья из ФСБ. Покорившись, он стал образцовым пленником и попросил лишь об одном — привести себя в порядок. В качестве шпиона он всю жизнь избегал камер и в свой звездный час не хотел выглядеть, как побежденный боксер.

Есть в разведке одна азбучная истина: вопреки расхожему мнению, большинство шпионов любят говорить, особенно когда карьере конец. Тогда правда из них сыплется как горох из мешка; им лишь бы доказать, что они не винтики в тайной машине, что они важные персоны, даже если справедливо обратное.

Потому-то Габриель нисколько не удивился, когда Павел Жиров сделался заметно словоохотливей после купания в озере. Его переодели в сухую одежду и напоили сладким чаем с капелькой бренди; потом он начал рассказ — правда, не с похищения Мадлен, а с себя самого. Он был ребенком номенклатуры, коммунистической элиты, сыном высокопоставленного чиновника, служившего в Министерстве иностранных дел при Андрее Громыко. Юный Павлик Жиров ходил в привилегированные школы для детей элиты, его родители отоваривались в особых магазинах, где работникам партии предлагались роскошества, о которых большинство населения Союза могло только мечтать. Была в его жизни и неслыханная радость — заграничные поездки. Жиров почти все детство провел за пределами СССР: главным образом в вассальных республиках Восточной Европы, на работе в которых специализировался его отец. Позже он целых полгода прожил в Штатах, когда его командировали в Америку. Обученный презирать Штаты, Жиров — как примерный гражданин СССР — возненавидел их.

— Мы не понимали, что такого заманчивого в американском буржуйстве, — признался он. — Нам оно казались идеальным оружием в борьбе против самой Америки.

Несмотря на прохладное отношение к учебе — а порой и хулиганские выходки, — Жиров получил допуск в престижный Московский институт иностранных языков. Предполагалось, что после юный Павел поступит на службу в МИД, но тут к Жировым на квартиру пришел вербовщик из Комитета государственной безопасности, более известного как КГБ. Вербовщик сообщил, что за Павликом с самого детства приглядывал Комитет и что у него все задатки идеального шпиона.

— Он невероятно польстил мне, — признался Жиров. — Был 1975 год. В Хельсинки Форд и Брежнев мило беседовали о безопасности, однако за этим фасадом благополучия кипела борьба Востока и Запада, капитализма и социализма. Мне предложили стать ее частью.

Впрочем, для начала предстояло отучиться в другом вузе — Краснознаменном имени Андропова институте КГБ СССР. В московской учебке Жиров почерпнул основы шпионского ремесла, главным образом его учили вербовке. Для КГБ вербовка была мучительно медленным, тщательно контролируемым процессом длительностью в год или два. По завершению курса Жирова приписали к Пятому отделу Первого главного управления и откомандировали в Брюссель. Потом было еще несколько назначений в Восточной Европе, пока наконец начальство не разглядело в Жирове талант к более темным аспектам работы. Его перевели в Отдел С, наблюдающий за «нелегально» живущими за границей советскими агентами. Позднее Жиров работал в Отделе В, связанным с «мокрыми делами». (Жиров так и сказал: «Mokriye dela».)

— Мокруха, — подсказал Габриель.

Жиров кивнул.

— Я сам не жал на курок, как ты, Аллон. Я все планировал и устраивал.

— Операции под чужим флагом проводил?

— Только этим и занимался. Операция под чужим флагом — стандартная процедура. Мы не брались за объект, не создав убедительной легенды.

— Сколько ты прослужил в Отделе В?

— До самого конца.

То есть до распада СССР в декабре 1991 года. Практически за одну ночь некогда всесильная сверхдержава распалась на пятьдесят отдельных государств, и Россия — сердце Союза — стала первой среди равных. КГБ тоже распался на отдельные службы. Вскоре для Московского центра, святилища разведки, наступили тяжкие времена. Стены крепости пошли трещинами, а вестибюль наполнился мусором. По коридорам, полупьяные, бродили небритые офицеры в мятых костюмах.

— В туалетах даже бумаги не было, — с отвращением произнес Жиров. — Все здание превратилось в свинарник. Мы остались без головы.

Все изменилось с приходом Бориса Ельцина, когда власть в Кремле захватили работники службы безопасности. («Siloviki», — назвал их Жиров.) Практически сразу же они велели СВР развернуть деятельность против США и Великобритании, хотя обе державы номинально считались союзниками новорожденной Российской Федерации. Жирова назначили шефом вашингтонской резидентуры СВР, и он автоматически сделался одним из глав внешней разведки. В день отправки в Америку его вызвал в Кремль президент. Бывший коллега-шпион предлагал побеседовать.

— Я-то думал, он хочет дать на прощание совет, как лучше справляться с работой, — произнес Жиров. — Выяснилось, что у него на меня иные виды.

— «Волгатек», — подсказал Габриель.

Жиров кивнул.

— «Волгатек».

***

Размах президентских планов, предупредил Жиров, можно понять, лишь уяснив, как важна для России нефть. И он объяснил: десятилетиями Россия по уровню нефтедобычи уступала одной только Саудовской Аравии и Эмиратам в Персидском заливе, где хозяйничали американцы. Нефтяные шоки 1970-х и 1980-х выправили неустойчивое положение российской экономики. Они, по словам Жирова, как аппарат искусственной вентиляции легких, немного продлили жизнь пациенту, чей мозг давно перестал функционировать. Новый президент уяснил то, чего не сумел понять Борис Ельцин: нефть вернет России статус сверхдержавы. Тогда он указал на дверь олигархам вроде Виктора Орлова, переведя сектор энергетики под чуткий контроль Кремля. А после основал собственную нефтяную компанию.

— «КГБ-Нефтегаз», — догадался Габриель.

— Можно и так сказать, — медленно кивнул Жиров. — Новая компания должна была стать действительно новой: нам поручили скупить права на бурение скважин за пределами России. Мы работали на КГБ, от и до. Существенный процент дохода шел прямиком в казну Ясенево.

— А куда остальное?

— Включи воображение.

— В карман президенту?

— Комитетская пенсия не сделала его богатейшим человеком Европы. Наш президент стоит сорок миллиардов долларов, и большая часть его дохода — от «Волгатека».

— Чья идея — бурить в Северном море?

— Президента, — сказал Жиров. — Для него это личное дело. Президент сказал, что хочет воткнуть соломинку в британские территориальные воды и выпить их досуха. Для протокола: я с самого начала был против этого проекта.

— Почему?

— Часть моей работы как начальника охраны и оперативного управления заключалась в разведке местности, анализе ситуации. Результаты не сулили ничего хорошего: трения между Лондоном и Москвой не позволяли получить разрешение на разработку месторождений у Гебридов.

— Президент, я так понимаю, остался недоволен.

— Злился как никогда. Главным образом потому, что подозревал Виктора Орлова — мол, он вставил нам палки в колеса. Тогда президент вызвал меня в Кремль и приказал добиться контракта всеми правдами и неправдами.

— И ты положил глаз на Джереми Фэллона.

Жиров ответил не сразу.

— У тебя и правда хорошие источники, Аллон.

— Пять миллионов евро на счет в швейцарском банке — и Джереми Фэллон обеспечил вам разрешение.

— Переговоры выдались нелегкие, — добавил Жиров. — Само собой, мы расстроились, когда Фэллон ничего не добился. Сказал, что тут он бессилен, что Ланкастер и министр энергетики настроены решительно против нас. Надо было как-то добиться перевеса сил в нашу пользу.

— И так ты похитил любовницу премьер-министра.

Жиров не ответил.

— Скажи, — велел Габриель, — или тебя ждет еще один ночной заплыв.

— Да, — сказал Жиров, глядя прямо в камеру, — я похитил любовницу премьер-министра.

— Откуда ты узнал о связи Мадлен и Ланкастера?

— В лондонской резидентуре слышали сплетни о некой молодой особе, которая ночами приезжает на Даунинг-стрит. Я приказал разузнать о ней поподробнее. Личность любовницы выяснить было нетрудно.

— Фэллон знал, что ты ее похитишь?

Жиров покачал головой.

— Сначала я прислал Партии признание Мадлен и лишь потом сообщил Фэллону, кто стоит за похищением. Велел ему воспользоваться случаем, добиться разрешения. Иначе и ему предстояло оскандалиться.

— Ты пригрозил слить новость о взятке в пять миллионов евро от кремлевской нефтяной компании.

Жиров кивнул.

— Когда ты с ним связался?

— Пока ты и твой дружок мочили французиков, я приехал в Лондон. Ланкастер до того обессилел от стресса, что поручил Фэллону разобраться с повторным запросом от «Волгатека» самостоятельно. Как ни противился британский министр энергетики, Фэллон протолкнул наш проект. Дальше я инициировал финальную стадию операции.

— Требование выкупа, — подсказал Габриель. — Десять миллионов евро — или девчонка умрет. И все это время Фэллон знал, что похищение и требования выкупа — лишь прикрытие, дабы отвлечь наше внимание от «Волгатека».

— В том числе.

— Ланкастер хоть что-нибудь знал?

— Нет, — ответил Жиров. — Он все еще верит, будто отдал десять миллионов евро за спасение любовницы и карьеры.

— Почему деньги должен был доставить я?

— Мы хотели повеселиться за твой счет.

— Убить Мадлен у меня на глазах?

Жиров промолчал.

— Скажи это на камеру, Павел. Признайся, что убил Мадлен.

— Я убил Мадлен Хэрт.

— Как?

— Спрятал ее в багажник «ситроена», заминированного напалмовой бомбой.

— Зачем? — спросил Габриель. — Зачем было ее убивать?

— Она должна была умереть. Нельзя было отпускать ее в Англию.

— Почему тогда и меня не убили?

— Поверь, Аллон, мы бы с огромным удовольствием прикончили и тебя, но живой ты полезнее. Кто еще подтвердит, что Мадлен стала жертвой банального похищения с целью получить выкуп? Великому Габриелю Аллону поверили все.

— Где деньги?

— Я вручил их нашему президенту в качестве подарка.

— Я бы хотел забрать их.

— Удачи.

Габриель снова выложил на стол фотографию с Корсики.

— Что ты там делал? — спросил он.

— Можно сказать, заканчивал процесс соблазнения.

Габриель недоверчиво нахмурился.

— Что такого девушка вроде Мадлен нашла в уроде вроде тебя?

— Я профи, Аллон, как и ты. К тому же Мадлен была одинока. Легкодоступна.

— Взгляни на себя, Павел. — Габриель внимательно изучил фотографию. — Забавно, впечатление такое, что вам не сильно хорошо вместе.

— Это наша третья встреча.

— Встреча?

— Свидание, — поправился Жиров.

— Вам тут не больно-то весело, — не отрываясь от снимка, заметил Габриель. — Со стороны может показаться, будто вы в ссоре.

— Все не так, — быстро возразил Жиров.

— Уверен?

— Уверен.

Габриель молча отложил фотографию в сторону.

— Еще вопросы? — спросил Жиров.

— Один, последний: как ты узнал об интрижке между Мадлен и Ланкастером?

— Я уже ответил на этот вопрос.

— Помню. А теперь расскажи правду.

***

Жиров рассказал ту же историю — о том, как до резидента СВР в Лондоне дошли слухи об интрижке между Мадлен и Ланкастером, однако Габриель на нее не купился. Дал Жирову еще шанс, а когда тот третий раз соврал, вывел его на пирс и приставил к затылку пистолет. Уже там, на берегу безымянного озера из уст русского шпиона полилась правда; отчасти Габриель давно догадывался, что так все и было. Хоть и звучала история просто невероятно.

В доме Жиров повторил исповедь на камеру, а после его, связав и заклеив рот и глаза, вернули в подвал. Операция практически завершилась: группа добыла доказательство, что «Волгатек» угрозами и шантажом пробился к доходным североморским месторождениям. Оставалось добраться до аэропорта и разными рейсами отправиться домой. Или, предложил Габриель, немного отсрочить возвращение ради одной, последней детали. Подобное решение принять за всех он не мог и — нарушая традицию — вынес вопрос на обсуждение. Команда единодушно проголосовала «за».

53

Санкт-Петербург, Россия

Габриель решил, что безопаснее ехать на поезде. Если он сядет на местный утренний на станции в Окуловке, то к обеду уже будет в Питере. В глубине души он только порадовался, когда Эли Лавон вызвался в спутники. Габриелю его глаза — и русский — пригодятся.

До Окуловки было всего сорок миль, однако ужасные дороги и непогода растянули путь почти на два часа. Оставив внедорожник на продуваемой ветром стоянке, они поспешили к вокзалу — новой постройке из красного кирпича, смутно напоминающей завод. К тому времени, как Эли купил у угрюмого кассира в одной из застекленных кабинок два билета в вагон первого класса, посадка уже началась. В попутчики им достались две русские девушки, трещавшие без умолку, и бизнесмен, неотрывно пялившийся в экран смартфона. Лавон коротал время за чтением утренних московских газет: о пропавших нефтяниках нигде не говорилось. Габриель смотрел сквозь заиндевевшее окно на бескрайние снежные поля, пока мерное покачивание вагона не убаюкало его, и он провалился в подобие сна.

Он резко проснулся, когда поезд въехал на Московский вокзал. В большом сводчатом помещении царило нездоровое оживление. Оказалось, поезд-пуля в столицу задерживается из-за угрозы чеченских бомбистов. Сопровождаемый Лавоном, Габриель протиснулся мимо хнычущих детей и ссорящихся пар к дверям, вышел на площадь Восстания. В центре бурлящей кольцевой развязки высился обелиск «Городу-герою Ленинграду»; снегопад слегка приглушил сияние золотой звезды на пике гранитного памятника. Вдоль всего Невского горели фонари. Было всего два пополудни, однако скудный дневной свет давно уже погас.

Габриель пошел вдоль проспекта; Лавон — глядя в оба — следом. Россия закончилась, они попали в воплощенную мечту тирана, построенную по западному образцу запуганными крестьянами. Фасады баро́чных дворцов напоминали о Флоренции, а переходя через реку Мойку, Габриель думал о Венеции. Сколько тут трупов лежит подо льдом? Наверное, тысячи. Десятки тысяч. Ни один город в мире не хранил страшные тайны своего прошлого столь красиво, как Санкт-Петербург.

…Единственное строение, портящее вид, стояло ближе к концу проспекта — старое здание «Аэрофлота», отвратительное серое сооружение, вдохновленное венецианским Дворцом дожей. Свернув на Большую Морскую, Габриель прошел под Триумфальной аркой к Дворцовой площади. Когда он приближался к Александровской колонне, Лавон поравнялся с ним и доложил: «хвоста» нет. Габриель глянул на часы, которые, казалось, примерзли к запястью: двадцать минут третьего. «Каждый день, — говорил Жиров, — в одно и то же время. Все они слегка сходят с ума, возвращаясь домой с холода».

К площади прилегал небольшой парк — зеленый летом и белый, как кость, зимой. Лавон остался морозить зад на обледенелой скамейке, тогда как Габриель отправился к Дворцовой набережной, к застывшей подо льдом Неве. Последний раз взглянув на часы, Габриель встал у ограды, неподвижно — как и могучая река, — в ожидании незнакомки.

***

Он увидел ее в 14:55. Она шла по Дворцовому мосту: теплое пальто, сапоги с высоким голенищем; бледные волосы скрывала вязаная шапка, нижнюю половину лица — шарф. Тем не менее Габриель сразу узнал ее — по глазам и очертанию скул. Впечатление было, будто девушка с жемчужной сережкой сбежала с полотна Вермеера и шагала теперь по петербуржской набережной.

Она прошла мимо Габриеля, как мимо пустого места, в сторону Эрмитажа. Габриель подождал, проверяя, нет ли за ней «хвоста», и отправился следом. Когда он вошел в музей, девушка уже исчезла. Неважно, Габриель знал, где ее искать. «Всякий раз, у той же картины, — говорил Жиров. — Никто не знает почему».

Купив билет, Габриель отправился по бесконечным коридорам и лоджиям к павильону 67. Там она и сидела, одна, напротив «Пруда в Монжероне».[17] Габриель присел рядом, и девушка лишь мельком взглянула на него. Его маскировка оказалась лучше ее, ведь он для этой девушки ничего не значил. Никогда.

Прошла минута, и Габриелю, по идее, пора было двигаться дальше. Тогда девушка оглянулась второй раз и только тут заметила у него на коленях экземпляр «Комнаты с видом».

— Полагаю, это принадлежит тебе, — сказал Габриель и вложил книгу в ее дрожащие руки.

54

Лубянская площадь, Москва

На четвертом этаже штаб-квартиры ФСБ располагаются кабинеты самого небольшого и самого тайного из отделов. Отдела координации, занимающегося исключительно деликатными политическими делами (обычно по личному распоряжению самого президента). Его давний руководитель полковник Леонид Мильченко сидел в кресле за большим финским столом; прижав к уху телефонную трубку, он глядел в окно на Лубянку. Его зам, Вадим Стрелкин, стоял у двери, весь нетерпение. Когда Мильченко с грохотом положил трубку, Вадим понял: сна ему сегодня не видать.

— Кто звонил?

Мильченко, по-прежнему глядя в окно, ответил.

— Вот блин, — выругался Стрелкин.

— Не блин, Вадик, а нефть.

— Чего он хотел?

— Переговорить с глазу на глаз.

— Где?

— У него в кабинете.

— Когда?

— Пять минут назад.

— Как думаете, зачем?

— Да хрен его знает, — ответил Мильченко. — Но если в деле замешан «Волгатек», добра не жди.

— Пойду подготовлю машину.

— Дельная мысль, Вадик. Ступай.

***

Они дольше выезжали из чрева Лубянки, чем ехали до штаб-квартиры «Волгатека» на Тверской. Когда Мильченко и Стрелкин вошли в вестибюль, их встретил Дмитрий Бершов — второй по старшинству человек в компании. Тоже дурной знак. Он молча провел эфэсбэшников к служебному лифту, на котором они взлетели на самый верхний этаж. Такого большого офиса Мильченко еще нигде в Москве не видел. Он даже Лазарева не сразу заметил: руководитель компании сидел с краю длиннющего дивана. Мильченко предпочел стоя выслушать гендиректора «Волгатека»: пропал Павел Жиров, начальник безопасности компании. С одиннадцати вечера вчерашнего дня от него ни слуху ни духу. Имя Жирова Мильченко вспомнил сразу — они служили в КГБ в одно время. Положив записную книжку в кожаном переплете на кофейный столик, Мильченко все же присел на диван.

— Чем вы занимались вчера в одиннадцать вечера?

— Ужинали в «Кафе Пушкинъ». Праздновали важное назначение нового сотрудника. Кстати, — добавил Лазарев, — этот новый сотрудник тоже пропал. Как и водитель.

— Вы говорили, в самом начале.

— Только упомянул.

— Как звали нового сотрудника?

Лазарев ответил.

— Он русский? — спросил Мильченко.

— Не совсем.

— То есть?

— Корни у него русские, а вот гражданство британское.

— Выходит, англичанин.

— Правильно.

— Больше ничего не хотите рассказать о нем?

— Он пока что работает на Виктора Орлова, в Лондоне.

Мильченко переглянулся со Стрелкиным и молча уставился в записную книжку. Наверное, стоило начать делать заметки: пропавший офицер КГБ, пропавший помощник злейшего врага Кремля… Надо было сказаться больным и не приходить на работу.

— Я так понимаю, что ресторан они покинули вместе? — спросил наконец Мильченко.

Лазарев кивнул.

— Почему?

— Павел хотел задать новенькому пару вопросов.

— И почему я не удивляюсь?

Лазарев промолчал.

— Что он хотел спросить? — поинтересовался Мильченко.

— У Павла имелись кое-какие подозрения.

— А именно?

— Он думал, что новенький связан с иностранной разведкой.

— Кого он подозревал конкретно?

— По понятным причинам, — осторожно произнес Лазарев, — подозревал он британцев.

— Ваш Павел думал допросить англичанина с пристрастием?

— Задать пару вопросов, — подчеркнуто поправил Мильченко Лазарев.

— И если бы ему не понравились ответы новенького?..

— …Павел допросил бы его с пристрастием.

— Рад, что мы разобрались.

Тут под локтем у Лазарева замурлыкал телефон. Гендиректор «Волгатека» снял трубку, молча выслушал собеседника и произнес:

— Да-да, сию секунду.

— В чем дело? — спросил Мильченко.

— Президент вызывает.

— Тогда не заставляйте его ждать.

— Вообще-то, — сказал Лазарев, — он вызывает вас.

55

Санкт-Петербург, Россия

В это самое время виновник всех бед полковника Мильченко шел по Адмиралтейскому проспекту. Он больше не чувствовал холода, только тепло в том месте, где девушка коснулась его перед расставанием. Сердце колотилось о ребра. Несомненно, за ней следят, и его арестуют. Дабы унять страхи, Габриель представил, будто шагает не по улице российского города, а по Венеции, Флоренции и Парижу одновременно. Тут он в безопасности. И она тоже.

Перед ним высилась громада Исаакиевского собора, колоссальной мраморной церкви, которую Советы превратили в музей атеизма. Войдя в собор со стороны площади, Габриель начал подниматься по узкой винтовой лестнице под свод единственного золотого купола. На смотровой площадке, как он и думал, никого не было. Внизу простирался сказочный город, машины лениво ползли вдоль огромных проспектов. И по одному из них шла женщина: шапка скрывала ее светлые волосы, шарф — нижнюю половину лица. Через некоторое время на лестнице послышались шаги, и вот она предстала перед ним. Света под куполом не было, и Габриель едва видел ее в темноте.

— Как вы нашли меня?

Девушка говорила с британским акцентом, и Габриель с трудом поверил своим ушам. Впрочем, больше у нее от прошлой жизни ничего и не осталось.

— Неважно, как я нашел тебя.

— Как? — повторила девушка, но Габриель не ответил. Он шагнул ей навстречу, чтобы получше разглядеть ее лицо.

— Помнишь меня, Мадлен? Я рисковал всем ради твоего спасения. Мне и в голову не приходило, что ты сама все подстроила. Обвела меня вокруг пальца. Всех нас обвела.

— Ничего я не подстроила, — огрызнулась Мадлен. — Я только выполняла приказы.

— Знаю, — помолчав, сказал Габриель. — Иначе не пришел бы сюда.

— Кто вы?

— Если честно, то же я хотел спросить у тебя.

— Я Мадлен. Мадлен Хэрт из Бейзилдона, что в Англии. Никогда не нарушала порядок, примерно училась в школе и университете. Поступила на работу в штаб Партии. Будущее меня ждало безоблачное. В один прекрасный день мне предстояло сделаться членом парламента. — Она помолчала. — Так обо мне говорили.

— Как тебя на самом деле зовут?

— Не знаю. Я по-русски почти не разговариваю, и сама вообще не русская. Я Мадлен. Англичанка.

Достав из кармана пальто «Комнату с видом», она показала ее Габриелю.

— Где вы это взяли?

— У тебя в спальне.

— Что вы там делали?

— Пытался выяснить, почему твоя мать бежала из Бейзилдона.

— Она мне не мать.

— Это я уже понял. Понял, наверное, сразу, как увидел тебя на фотографии с родителями. Они походили на…

— …крестьян, — скривилась Мадлен. — Я их ненавидела.

— Где сейчас твои мать и брат?

— В старом учебном центре КГБ, у черта на рогах. Меня тоже хотели туда отправить, но я не поехала. Сказала, что буду жить в Питере, или сдамся врагу.

— Повезло, что тебя не ликвидировали.

— Мне угрожали. — Мадлен пристально посмотрела на Габриеля. — Что вы на самом деле знаете обо мне?

— Твой отец был шишкой в Первом главном управлении, генералом. Может, даже и шефом. Мать служила при нем машинисткой. Вскоре после твоего рождения она наглоталась таблеток снотворного и запила их водкой. Во всяком случае, так мне рассказали. Потом тебя отправили в детдом.

— При КГБ, — уточнила девушка. — Я выросла среди волков.

— В какой-то момент, — продолжал Габриель, — с тобой перестали говорить по-русски. Точнее, с тобой вообще перестали говорить. До трех лет ты росла в тишине, а после с тобой заговорили по-английски.

— На кэгэбэшном английском. Поначалу я сама говорила как диктор с радио.

— Когда тебя свели с новыми родителями?

— Лет в пять. Мы все жили в учебке КГБ где-то с год, сближались. Потом нас отправили в Польшу, откуда мы вместе с другими эмигрантами перебрались в Лондон. К тому времени мои родители уже разговаривали на идеальном английском и под фальшивыми именами стали заниматься мелким шпионажем. Главным образом приглядывали за мной. Даже дома мы вообще не разговаривали по-русски, только на английском. Я постепенно забыла, откуда я родом. Читала книги, чтобы стать настоящей англичанкой: Остин, Диккенс, Лоренс, Форстер.

— «Комната с видом».

— Большего я от жизни и не хотела. Только комнату с видом.

— Почему вы жили в муниципальном доме, в Бейзилдоне?

— Были девяностые, СССР распался, СВР еле выжила. Бюджет не позволял обеспечивать семью нелегалов в Лондоне, и мы поселились в Бейзилдоне, жили на пособие по безработице. Британская система социального благосостояния сама же пригрела шпионов под боком.

— Что стало с отцом?

— Подцепил болезнь нелегала.

— Свихнулся взаперти?

Мадлен кивнула.

— Сказал Московскому центру, что хочет выйти из игры, иначе пойдет в МИ-5. Центр вернул его назад в Россию. Бог знает, что с ним сделали.

— Его ждала vysshaya mera.

— Что это значит?

— Неважно.

Для Габриеля все, кроме того, что Мадлен Хэрт жива, потеряло значение. Он глянул на площадь — там Эли Лавон топал замерзшими ногами. Заметив его, Мадлен спросила:

— Кто это?

— Друг.

— Наблюдатель?

— Лучший.

— Хорошо, если так.

Отвернувшись, она медленно пошла вдоль парапета.

— Когда тебя активировали? — спросил Габриель, глядя ей в стройную спину.

— Когда я училась в университете. Сказали, что мне предстоит работать в правительстве. Я изучала политологию и социологию, а потом глазом моргнуть не успела, как получила работу в штабе Партии. Московский центр поразился. Когда Джереми Фэллон взял меня под крыло, в Москве ликовали.

— Ты спала с ним?

Обернувшись, Мадлен первый раз улыбнулась.

— Вы вообще видели Джереми Фэллона?

— Да.

— Тогда, уверена, не удивитесь, если отвечу: нет. Он — да, хотел затащить меня в постель, и я пользовалась этим, подогревая в нем ложные надежды.

— Для чего?

— Например, чтобы удостоиться короткой личной встречи с премьер-министром.

— Чья это была идея?

— Это был приказ из Москвы. Без одобрения центра я ничего не делала.

— В центре решили, что Ланкастер не устоит перед твоими чарами?

— Перед ними никто не устоял. Джонатан, на свою беду, поддался искушению и погубил себя.

— Поздравляю. Ты, должно быть, гордишься собой?

Мадлен резко обернулась и некоторое время молча смотрела на Габриеля.

— Я не горжусь своими поступками, — ответила она наконец. — Джонатан нравился мне, я ему вреда не желала.

— Тогда, наверное, стоило открыть ему правду?

— Я думала об этом.

— Что же случилось?

— Я отправилась отдыхать на Корсику, — грустно улыбнулась Мадлен. — А потом погибла.

***

Впрочем, это было только начало. Из центра пришел приказ: поехать в Кальви и там, в ресторане «Ле Пальмье», встретиться с коллегой из СВР. Тот передал, что миссия Мадлен в Англии окончена, пора возвращаться в Россию. Надо только инсценировать похищение и убийство, обмануть британскую разведку.

— Вы ссорились, — припомнил Габриель.

— Тихо, но горячо, — согласилась Мадлен. — Я хотела остаться в Англии и прожить остаток жизни под именем Мадлен Хэрт. Агент сказал, что это невозможно, и если я не исполню приказ в точности, то меня похитят и убьют по-настоящему.

— Тогда ты покинула виллу на мопеде и как бы попала в аварию.

— Повезло, что не погибла. У меня до сих пор шрамы.

— Долго ты пробыла под замком у французских бандитов?

— Слишком долго. Однако большую часть времени проводила со своими, агентами СВР.

— Что было в ночь, когда меня привезли повидаться с тобой?

— В доме были одни агенты. Девушка, что проверяла деньги, — тоже агент.

— Ты хорошая актриса, Мадлен. Я поверил в твое представление.

— Я не совсем притворялась. — Мадлен помолчала. — Я и правда хотела, чтобы вы забрали меня с собой.

— Судьба распорядилась иначе.

— Это, должно быть, ужасно?

— Особенно не повезло той, кого спрятали в багажник и подожгли.

Мадлен не ответила.

— Кто это был? — спросил Габриель.

— Какая-то москвичка. Ее ДНК подбросили мне на квартиру в Лондоне, а потом…

— …полиция получила совпадение.

Помрачнев, Мадлен взглянула на утопающий во тьме холодный город.

— Здесь не так уж и плохо. Мне дали милую квартирку, с видом, кстати. Проживу остаток жизни здесь, представляя, будто я в Риме, Венеции или Париже.

— Или во Флоренции, — подсказал Габриель.

— Да, Флоренция. Прямо как Люси и тетя Шарлотта.[18]

— Ты этого хотела?

Мадлен снова посмотрела на Габриеля.

— А у меня есть выбор?

— Можешь отправиться со мной.

— Нельзя, — медленно покачала она головой. — Вас убьют. Да и меня тоже.

— Раз уж я нашел тебя в Петербурге, то и вытащить смогу.

— Так как же вы нашли меня? — снова спросила Мадлен.

— Не могу сказать.

— Кто вы?

— Этого я тоже тебе не скажу.

— Куда вы меня заберете?

— Поедем домой, — ответил Габриель, — с одной остановкой по пути.

***

Она жила в величественном старом доме по ту сторону Невы, в квартире с видом на Зимний дворец. Эли Лавон скрытно проводил Мадлен до двери, тогда как Габриель вписался в отель «Астория». У себя в номере он составил отчет и отправил его в оперативный центр на бульваре Царя Саула. Копию отчета принесли Узи Навоту. Едва различая текст из-за тумана в глазах — было 5:47 по Тель-Авиву, — он прочел доклад и молча посмотрел на Шамрона.

— В чем дело, Узи? — спросил тот.

— Габриель хочет вылететь не из Москвы, а из Санкт-Петербурга.

— С какой стати?

— Скажу — не поверишь.

Навот передал копию отчета Шамрону, и тот прочел ее сквозь облако дыма. К тому времени, как он закончил читать, Навоту принесли второй отчет.

— Он хочет переслать нам видеофайл.

— Что в нем?

Не успел Навот ответить, как на мониторах появилось опухшее лицо Павла Жирова.

— Что это с ним? — спросил Шамрон. — Поскользнулся и упал?

— Причем не один раз, — заметил Навот.

— Что он говорит?

Навот велел техникам прибавить громкость.

— Новая компания должна была стать действительно новой: нам поручили скупить права на бурение скважин за пределами России. Мы работали на КГБ, от и до. Существенный процент дохода шел прямиком в казну Ясенево.

— А куда остальное?

— Включи воображение.

— В карман президенту?

— Комитетская пенсия не сделала его богатейшим человеком Европы…

Шамрон улыбнулся.

— Вот это я называю туз в рукаве!

— И парочка королей в придачу.

— Во сколько самолет «Эль Аль» вылетает из Петербурга?

Навот нажал несколько клавиш на клавиатуре.

— Рейс шесть два пять до Бен-Гуриона, в час и десять минут ночи, или в восемь утра по Москве. Днем экипаж отдыхает в отеле в центре города и вечером летит в Тель-Авив.

— Звони главе «Эль Аль». Скажи: мы ангажируем этот борт.

Навот потянулся к трубке телефона, а Шамрон снова перевел взгляд на экран.

— Скажи это на камеру, Павел. Признайся, что убил Мадлен.

— Я убил Мадлен Хэрт.

— Как?

— Спрятал ее в багажник «ситроена», заминированного напалмовой бомбой.

— Зачем? — спросил Габриель. — Зачем было ее убивать?

— Она должна была умереть. Нельзя было отпускать ее в Англию…

56

Лубянская площадь, Москва

В такие дни, думал полковник Мильченко, великие размеры России становятся не преимуществом, а проклятием. Он стоял у себя в кабинете перед картой страны; Вадим Стрелкин — рядом. Они только что вернулись из Кремля, где президент — сам царь — велел им, не щадя сил, искать троих пропавших. Объяснять причины он не счел нужным. Сказал только, что это затрагивает интересы Российской Федерации и ее отношения с Великобританией. Стрелкин по пути на Лубянку припомнил: недавно «Волгатек» получил право добывать нефть в Северном море.

— Думаешь, «Волгатек» провернул хитрую аферу? — спросил Мильченко, не открываясь от карты.

— Я бы не спешил делать выводы, — осторожно ответил Стрелкин. — Фактов маловато.

— Вадик, мы ФСБ или где? На кой нам факты?

— Ладно. Вы ведь знаете, как называют «Волгатек», шеф?

— «КГБ-Нефтегаз», что ли?

Стрелкин промолчал.

— Предположим, что «Волгатек» добыл лицензию на бурение нечестным путем, — сказал Мильченко.

— Говорят, они редко работают честно.

— Предположим, они подкупили кого-нибудь.

— Или того хуже.

— И британская разведка заслала в компанию крота.

— Предположим, — кивнул Стрелкин.

— Британцы повесили на него «жучок». Они слышали, как Жиров запихнул крота в машину и стал задавать вопросы.

— Да, скорее всего.

— Британцы поняли, что их человеку грозит опасность.

— Грозила.

— Они вытащили его.

— Торопились, однако.

— И заодно прихватили Жирова с водителем.

— Выбора не оставалось.

Мильченко погрузился в задумчивое молчание.

— Где же теперь Жиров? — вслух подумал он.

— В конце концов он объявится.

— Живой или мертвый?

— Британцы предпочитают обходиться без mokrukhi.

— Ты где такой ерунды наслушался? — Мильченко шагнул ближе к карте. — Что бы ты делал сейчас на месте англичан?

— Вытаскивал крота из России.

— Как?

— Отвез бы его на границу с одной из западных стран. Впрочем, кратчайший путь к побегу — через Шереметьево.

— Крот вылетит под другим именем.

— Внешность тоже изменит.

— Поезжай-ка ты в «Ритц», — приказал Мильченко. — Добудь фото англичанина у охраны и дай ориентировку в Шереметьево, чтобы каждый офицер на паспортном контроле, чтобы каждый мент знал его в лицо.

Стрелкин направился было к двери, но тут Мильченко окликнул его:

— И еще, Вадик.

Стрелкин остановился.

— В Питер ориентировку тоже дай. На всякий пожарный.

***

Человек в розыске тем временем отдыхал в свое удовольствие на даче в Тверской области вместе с остальными членами израильской группы. В пять утра, после очередной бессонной ночи, они парами и тройками покинули загородный дом и двинулись в сторону Окуловки — все, кроме Келлера. Англичанин остался на даче, сторожить Павла Жирова и его шофера.

Поезд из Окуловки задерживался — в отличие от рейса 625 из Бен-Гуриона, который вылетел ровно в 1:10 и приземлился в Санкт-Петербурге в 8:03, на две минуты опередив график. Экипаж из двенадцати человек оставался на борту, пока самолет не покинул последний пассажир. Затем, пройдя таможню, они погрузились в наземный транспорт компании «Эль Аль» и отправились в гостиницу «Астория», ехать до которой было минут двадцать. Среди стюардесс была высокая женщина с темными волосами и глазами цвета карамели. Оставив чемодан на колесиках у изножья кровати, она пошла в номер в конце коридора. Не обращая внимания на табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ», тихонько постучала в дверь. Не дождавшись ответа, постучала снова. На сей раз дверь приоткрылась — совсем чуть-чуть, только чтобы стюардесса скользнула в комнату.

***

— Ты что здесь делаешь? — спросил Габриель.

Кьяра возвела очи горе, как бы напоминая мужу, будущему шефу израильской разведки, что они в номере российской гостиницы, и номер этот наверняка прослушивают. Габриель жестом ответил, дескать, «жучков» нет. Затем, уперев руки в боки и сощурив зеленые глаза, повторил вопрос. Таким злым Кьяра давно его не видела.

— Вот я глупая, — ответила она. — Почти решила, что ты будешь рад меня видеть.

— Как ты проникла сюда?

— Экипажу нужны были девушки. Я вызвалась добровольцем.

— Узи что, другую найти не мог?

— Вообще-то, он был против.

— Ну, и как ты затесалась в экипаж?

— Пока Узи не видел, я пошла к Шамрону. Сказала, что хочу участвовать в операции и что, если не получу желаемого, он тоже желаемого не получит.

— Это меня, что ли?

Кьяра усмехнулась.

— Умница ты моя.

— С кем поведешься…

— Ты ж не собиралась в Россию? Сказала, что не выдержишь тут.

— Передумала.

— Почему?

— Хотела кое-чем с тобой поделиться. — Кьяра отошла к окну и глянула на темную Исаакиевскую площадь. — Здесь вообще светло бывает?

— Вот сейчас, например.

Задернув шторы, Кьяра обернулась. В синей юбке и белоснежной блузке выглядела она невероятно притягательно. Габриель больше не злился. На самом деле он даже был рад ее компании. Жена скрасит ему несколько часов ожидания.

— Как она? — спросила Кьяра.

— Мадлен?

— Мы так ее называем?

— Другого имени у нее нет. Она ведь…

— Что?

— …выросла среди волков.

— С волками жить — по-волчьи выть.

— Она-то не волчица.

— Ты так уверен?

— Уверен, Кьяра.

— Один раз она тебя уже провела.

Габриель не ответил.

— Прости, Габриель, но мысль, что она все еще предана службе, напрашивается сама собой.

— Согласен, я думал об этом, — не сумев скрыть раздражения, ответил Габриель. — Если завтра за ней не будет «хвоста», я заберу ее. Отвезу домой.

— Где ее дом?

— В Англии.

— Переполох поднимется тот еще.

— Тот еще, — эхом повторил Габриель.

— Зачем она тебе?

— Надо вернуть должок, — ответил Габриель. — Потом я передам ее в надежные руки Грэма Сеймура.

— Бедняга Грэм. — Присев на край кровати, Кьяра сняла туфли.

— Как полет? — спросил Габриель.

— Ну, пока разносила еду, никого их пассажиров я не поранила.

— Молодчина.

— В салоне первого класса летел один ребенок, который ревел всю дорогу от Анкары до Минска. Кое-кто сильно расстроился. Мамаша впала в ступор. — Кьяра немного помолчала. — А я смотрела на нее и думала, что она — самая счастливая женщина в мире.

— Пожалуй, тебе не стоило приезжать.

— Я не могла не приехать. Мне тут будет весело.

Сняв юбку, Кьяра аккуратно сложила ее на кровати и принялась расстегивать блузку.

— Ты что делаешь? — спросил Габриель.

— Сам как думаешь?

— Стюардесса решила раздеться у меня в номере.

— Мне нужно отдохнуть. Как и тебе. — Она сняла блузку. — Не пойми неправильно, Габриель, но выглядишь ты просто ужасно. Поспи часок-другой — полегчает.

— Мне сейчас совсем не до отдыха.

— И что будешь делать? Стоять у окна, изводить себя беспокойством?

— Именно это я и планировал.

— Вот станешь шефом — наволнуешься. Идем в кровать. Обещаю, я тебя не пораню.

Сдавшись, Габриель снял туфли и джинсы и лег рядом с женой. Кожа ее была горячей, губы — сладкими как мед. Кьяра погладила его по носу.

— Кьяра…

— В чем дело, милый? — спросила она, целуя Габриеля.

— Я на посту.

— Ты всегда на посту. Так на нем до конца жизни и останешься.

Она снова принялась целовать его: в губы, в шею, в грудь.

— По-моему, она была абсолютно права, — заметила Кьяра.

— Кто? — пробормотал Габриель.

— Старуха с Корсики. Она ведь предсказала, что со смертью Мадлен откроется правда. В некотором роде во Франции она погибла, и вот тебе открылась правда.

— В одном она точно ошиблась. Предупредила, чтобы я не совался в город грешников — иначе погибну.

Кьяра посмотрела ему в глаза.

— Ты же говорил, что она обещала тебе безопасность.

— Говорил.

— Соврал, значит.

— Прости, Кьяра. Зря я так.

Она еще раз поцеловала его.

— Я знала, что ты врешь.

— Правда?

— Я всегда знаю, когда ты врешь, Габриель.

— Я же профессионал.

— На меня это не действует. — Стянув с мужа рубашку, она оседлала его. — Все еще может случиться.

— Что это — все?

— Ты можешь погибнуть в городе грешников.

— Она же говорила про Москву. Тут мы в безопасности.

— Вообще-то, — сказала Кьяра, поглаживая пальцами его по животу, — ты в смертельной опасности.

— Да, чувствую.

Она приняла его в свое нежное, теплое тело, и они перенеслись из России в Венецию, где первый раз занимались любовью, на белых простынях. И были они в безопасности.

— А вдруг она не придет? — сказала позднее Кьяра, когда Габриель уже проваливался в сон.

— Придет. Мы увезем ее домой.

— Я тоже хочу домой.

— Недолго осталось.

— Сегодня так и не посветлеет?

— Нет, Кьяра. Сегодня — уже нет.

57

Санкт-Петербург, Россия

Они проделывали это уже десятки раз, во всех точках земного шара. Хватило нескольких минут перед картой города в номере Габриеля, и план был готов: маршрут, наблюдательные пункты, пути отступления, страховка, прикрытие. Оставалась последняя проверка: проследовать за Мадлен по улицам Питера и удостовериться, что за ней не следят. И если «хвоста» не будет — забрать ее, сделать так, чтобы она исчезла. Второй раз.

Так и поступили: в два пополудни, в самый светлый питерский день шесть офицеров израильской разведки покинули отель «Астория» и отправились каждый на свой наблюдательный пост по улицам, мимо сказочных церквей и дворцов. Дальше всех добираться предстояло Эли Лавону, ведь именно он должен был засесть неподалеку от подъезда дома, из которого в 14:52 должна была выйти Мадлен — время ей назвал Габриель, велев точно следовать графику, если она хочет исчезнуть. Мадлен пешком пересекла Дворцовый мост, вошла в Эрмитаж со стороны набережной и сразу же проследовала в павильон Моне, где в 15:07 присела на свое обычное место. Через две минуты рядом сел Лавон.

— Пока что все хорошо, — тихо произнес он по-английски. — Теперь слушай внимательно и делай все, как скажу.

***

Мадлен провели через Дворцовую площадь, под Триумфальной аркой, до Невского. В «Литературном кафе» Мадлен выпила кофе с кусочком пирога, потом прошла мимо колоннады Казанского кафедрального собора и сделала несколько покупок в «Заре». В каждой точке на протяжении всего маршрута ей попадался офицер группы. И каждый докладывал Габриелю, что слежки не заметно.

После «Зары» Мадлен направилась к Мойке и, пройдя по венецианским поребрикам, вышла на Исаакиевскую площадь, где с телефоном наготове ждала Дина. Сотовый она прижала к правому уху; если бы прижала к левому — это значило бы, что Мадлен надо пройти мимо. А так ей следовало войти в вестибюль «Астории». В гостиницу Мадлен попала в 15:48; на лифте вместе с Эли Лавоном поднялась на третий этаж. Мадлен разглядывала снег, налипший ей на подошвы; Лавон — богато украшенный потолок кабины. Когда они приехали, Лавон в церемониальном жесте вытянул руку и произнес:

— Только после вас.

Не говоря ни слова, Мадлен скользнула в коридор и сразу направилась к номеру в конце коридора. Дверь открылась, как только она подошла, и Габриель втянул девушку в комнату.

— Кто ты? — спросила она.

— Не могу сказать.

— Куда меня забирают?

— Сама скоро узнаешь.

***

Две минуты спустя на экране в оперативном центре на бульваре Царя Саула статус операции обновился. Узи Навот прочел текст и не поверил глазам. Затем взглянул на Шамрона.

— У них получилось, Ари. Они ее взяли.

— Хорошо, — невесело ответил Шамрон. — Теперь посмотрим, удержат ли.

Он закурил.

Два оборота вправо, два — влево…

***

Волосы и брови ей выкрасили в черный цвет. Добавили бледной коже средиземноморской смуглости. Мордехай сфотографировал Мадлен и вклеил снимок в новый паспорт. Она теперь стала Иланой Шавит: родилась в октябре 1985 года, жила в пригороде Тель-Авива Ришон-ле-Цион, одном из первых еврейских поселений на территории Палестины. Перед тем как пойти работать в «Эль Аль», служила в Армии обороны Израиля. Замужем, детей не родила. Брат погиб в одном из последних сражений арабо-израильского конфликта. Сестра погибла во вторую интифаду от взрыва, устроенного смертником «Хамаса». Это не придуманная жизнь, предупредил Габриель. Это жизнь настоящей израильтянки — ею Мадлен и предстояло стать на несколько часов.

Единственной брешью в броне новой личности было то, что Мадлен не знала иврита — лишь несколько наспех заученных фраз. Спасал ее безупречный английский, да и экипаж — бортпроводницы и пилоты — проходили паспортный контроль группой. Офицер скорее всего мельком взглянет на Мадлен, на фото в паспорте и махнет рукой: проходите, мол. Она-то уж точно не ответит машинально на вопрос, заданный по-русски. Она этому жизнь посвятила. Ей оставалось солгать последний раз, последний раз сыграть другого человека и навсегда освободиться.

В 17:05 девушки переодели Мадлен в форму бортпроводницы «Эль Аль» и уложили ей волосы. Потом представили Габриелю, который долго разглядывал ее, будто картину.

— Как тебя зовут? — сдержанно спросил он.

— Илана Шавит.

— Когда ты родилась?

— 12 октября 1985 года.

— Где живешь?

— В Ришон-ле-Цион.

— Как это название переводится с иврита?

— Первый Сиону.

— Как звали твоего брата?

— Моше.

— Где он погиб?

— В Ливане.

— Как звали твою сестру?

— Далия.

— Где погибла она?

— На дискотеке в дельфинарии.

— Сколько еще людей погибло в тот день?

— Двадцать.

— Как тебя зовут?

— Илана Шавит.

— Где ты живешь?

— В Ришон-ле-Цион.

— На какой улице?

— Соколов.

Больше вопросов Габриель не задавал. Поглаживая подбородок, он чуть склонил голову набок.

— Ну? — спросила Мадлен.

— Пять минут, — сказал он. — Потом уходим.

***

Эли Лавон пил кофе в полутемном вестибюле, когда к нему присоединился Габриель.

— У меня забавное чувство, — признался Лавон.

— Очень смешное?

— Двое снаружи, двое в баре и еще один за стойкой консьержа.

— Ну, мало ли зачем они тут.

— Мало ли, — неохотно согласился Лавон.

— Может, за кем-то из гостей следят?

— Этого-то я и боюсь.

— Не за одним из нас, Эли.

Лавон не ответил.

— Ты уверен, что она не привела за собой «хвост»?

— На все сто.

— Значит, и сейчас «хвоста» нет.

— Тогда откуда здесь толпа эфэсбэшников?

— Мало ли за кем они тут.

— Мало ли…

Габриель посмотрел на фургон «Эль Аль». Тот стоял снаружи, фырча на холостых оборотах.

— Что делать будем? — спросил Лавон.

— Все по плану: уезжаем.

— Ей скажешь?

— Черта с два.

— Вот и правильно, — ответил Лавон, допивая кофе.

***

Прошло долгих три минуты, прежде чем первые члены летного персонала «Эль Аль» вышли из лифта в вестибюль. Две ухоженные девушки действительно работали на национальные израильские авиалинии, чего нельзя было сказать о четырех других женщинах и двух мужчинах, ибо все они давно служили в разведке. Следом появились капитан и бортмеханик, за ними — загримированный до неузнаваемости Михаил, то есть второй пилот. Эфэсбэшник за стойкой консьержа без малейшего смущения проводил взглядом ряженых. Габриель на другом конце вестибюля позволил себе легкую усмешку. Если бы эфэсбэшник нашел время проверить регистрационную запись израильского таланта, вряд ли бы ему пришлось искать русского нелегала.

Наконец, в 17:10 появились Кьяра и Мадлен, с фирменными чемоданами «Эль Аль» на колесиках. Кьяра на беглом иврите рассказывала историю недавнего перелета, а Мадлен заливисто хохотала, будто ничего смешнее в жизни не слышала. Присоединившись к «коллегам», они погрузились в фургон. Двери салона закрылись, и экипаж отчалил.

— Что скажешь? — спросил Габриель у Лавона.

— Думаю, она хороша.

— Все чисто?

— Как в операционной.

Не говоря ни слова, Габриель встал, подобрал сумку и вышел в нескончаемую ночь.

***

Снаружи его ждало такси, на котором он поехал вдоль последнего проспекта: мимо массивного памятника Ленину, ведущего народ к семнадцати годам стагнации и террора; мимо памятников войне, о которой уже никто не помнил; дальше тянулись мили и мили ветхих домов. Наконец, в международном аэропорту Пулково, Габриель прошел регистрацию на рейс до Тель-Авива, без проблем миновал паспортный контроль под именем Джонатана Олбрайта из «Маркхэм кэпитал эдвайзерс» и направился к охраняемому выходу на посадку. Российские пограничники сказали, что усиленная охрана — для безопасности пассажиров-израильтян. Тем не менее Габриелю показалось, будто он входит в последнее гетто Европы.

Он отошел в угол зала и присел в пустое кресло, рядом с большой хасидской семьей. Никто не говорил по-русски — лишь по-еврейски. Если бы не грим, Габриеля давно узнали бы, а так он сидел инкогнито среди своих. Тайный слуга, незримый ангел-хранитель. Скоро он станет шефом прославленной разведслужбы. Или нет? В принципе, подвигов он совершил достаточно: добыл доказательства того, что нефтяная компания, управляемая российской разведкой, скомпрометировала британское правительство и вынудила его предоставить России доступ к месторождениям в Северном море — по прямому приказу российского президента. Тот теперь может помахать ручкой дружбе с Западом. Габриель раз и навсегда докажет, что офицеры бывшего КГБ, ныне правящие Россией, безжалостные деспоты, которым нельзя верить. Со времен холодной войны они нисколько не изменились, и держаться от них следует подальше.

Впрочем, все окажется бесполезным, если потерять Мадлен. Габриель взглянул на часы; примерно в этот же момент в зал отправления вошли Йосси и Римона. Следом за ними — Мордехай и Одед. Потом Яаков и Дина. Последним прибыл Эли Лавон: выглядел он так, будто заскочил в аэропорт по ошибке. Он обошел свободные кресла, тщательно изучая каждое, словно человек, живущий в вечном страхе перед микробами. Наконец Эли устроился напротив Габриеля. Двое разведчиков, стражей бесконечного ночного дозора, смотрели будто сквозь друг друга. Оставалось ждать. Как обычно. Как всегда. Габриель умел ждать: ждать информатора, ждать рассвет после ночи убийства. Ждать, когда его жена привезет мертвую женщину в страну живых.

Габриель снова посмотрел на часы, потом — на Лавона.

— Где они?

— Прошли паспортный контроль, — ответил в газету Лавон. — Таможенники досматривают их багаж.

— Зачем?

— Мне откуда знать?

— Только не говори, что у них проблемы с багажом.

— С багажом все в порядке.

— Тогда зачем досмотр?

— Может, им скучно? Или просто нравится лапать женское белье? Господи, это же русские.

— Надолго это, Эли?

— Минуты на две, если не меньше.

Прошли обещанные две минуты — экипаж не появился. Прошла третья минута. Потом бесконечная четвертая. Габриель взглянул на часы, на заскорузлый ковролин, на сидящего рядом ребенка… Он смотрел куда угодно, только не на вход в зал отправления. И вот наконец краем глаза заметил сине-белые силуэты, похожие на реющее знамя. Михаил шел рядом с капитаном, Мадлен — подле Кьяры. Она нервно улыбалась и вроде бы держала Кьяру за руку. Или наоборот, Кьяра держала за руку Мадлен? Габриель проследил, как все они синхронно повернули к выходу и исчезли в кишке телетрапа. Потом взглянул на Лавона.

— Я же сказал: бояться нечего, — произнес тот.

— А сам ты не волновался?

— Я просто в неописуемом ужасе.

— Что же ты не сказал?

Лавон не ответил. Он читал газету, пока не объявили посадку. Тогда он поднялся на ноги и за Габриелем прошел к самолету. Проверил, по привычке, нет ли «хвоста».

***

Ее посадили возле иллюминатора, в третьем ряду. Мадлен смотрела на темную, цвета нефти, площадку для самолетов, последний рубеж России, которой она никогда толком не знала. В сине-белой форме Мадлен, как ни странно, походила на английскую школьницу. Она мельком взглянула на присевшего рядом Габриеля и тут же отвернулась к иллюминатору. А Габриель отправил по зашифрованной линии последнее обновление статуса операции в центр на бульваре Царя Саула. Потом посмотрел, как его супруга готовит кабину к отлету. Когда самолет с ревом вырулил на взлетную полосу, глаза у Мадлен влажно заблестели; слеза скатилась по щеке, когда шасси оторвались от земли. Мадлен крепко сжала руку Габриелю.

— Не знаю, как тебя благодарить, — произнесла она с привычной английской чопорностью.

— Ну так и не благодари.

— Сколько нам лететь?

— Пять часов.

— В Израиле сейчас тепло?

— Только на юге.

— Отвезешь меня туда?

— Отвезу куда только скажешь.

Кьяра принесла шампанского. Габриель поднял бокал в немом тосте и убрал на подставку, даже не пригубив.

— Не любишь шампанское? — спросила Мадлен.

— У меня от него голова раскалывается.

— И у меня.

Мадлен отпила немного игристого и глянула на темноту снаружи.

— Как ты нашел меня? — спросила она.

— Уже неважно.

— Так ты не представишься?

— Скоро сама все узнаешь.

Часть третья

Скандал

58

Лондон — Иерусалим

Следующим утром граждане Великобритании отправились на выборы. Джонатан Ланкастер вместе с женой и тремя своими фотогеничными детьми явился пораньше и опустил бюллетень в урну. Потом вернулся на Даунинг-стрит и стал ждать вердикта избирателей. Ничто не предвещало неожиданностей: последний опрос в канун выборов обещал Партии легкую победу и еще несколько мест в парламенте. Ближе к середине дня по Уайтхоллу пошли гулять слухи о том, что оппоненты Ланкастера разбиты в пух и прах; к вечеру в штаб-квартире Партии рекой полилось шампанское. Ланкастер, впрочем, на сцену Королевского фестивального зала — произносить победную речь — вышел почему-то мрачный. Среди прочих обозревателей, отметивших его непраздничное настроение, была и Саманта Кук. Премьер-министр, писала она, выглядел так, будто предвидел, что второй срок пройдет хуже первого. Второй срок у премьеров редко выдается успешным, не преминула добавить репортерша.

Неприятности начались в конце недели, когда Ланкастер принялся за традиционные кадровые и кабинетные перестановки. Как и было предсказано, Джереми Фэллона — ныне члена парламента из Бристоля — назначили министром финансов. Мозг (и кукловод) Ланкастера сделался его соседом. Теперь все на Даунинг-стрит видели в человеке, которого пресса прежде называла негласным премьер-министром, будущего главу правительства. Фэллон быстро собрал вокруг себя остатки своего старого штата — по крайней мере, тех, кто еще мог с ним работать — и, пользуясь влиянием внутри штаба Партии, посадил на ключевые политические места своих верноподданных. Расположение фигур на доске, писала Саманта Кук, предвещало сражение шекспировских масштабов. Скоро Фэллон постучится в двери дома номер 10 и попросит ключи от него. Фэллон создал Ланкастера, он же его и попытается уничтожить.

Ни разу потом во время политических маневров не прозвучало имени Мадлен Хэрт. Даже когда председатель Партии решил, что пришло время назначить кого-нибудь на ее место. Грязную работу — убрать последние ее вещи из кабинетика — поручили мелкому партийному чиновнику. Оставалось их немного: стопочка пыльных папок, календарь, ручки и скрепки, потрепанный экземпляр «Гордости и предубеждений», который Мадлен почитывала всякий раз, как выдавалось свободное время. Чиновник доставил вещи председателю, и тот уже поручил своему секретарю избавиться от них как можно почтительней. Исчезли последние следы безвременно оборванной жизни. Мадлен Хэрт умерла окончательно. По крайней мере, так думали в штабе Партии.

***

Поначалу казалось, что она сменила одну тюрьму на другую, только на сей раз окно узилища выходило не на Неву, а на Средиземное море в Нетании. Персоналу явки сообщили, что она восстанавливается после долгой болезни. И это было недалеко от истины.

С неделю Мадлен сидела в четырех стенах, ничего не делая. Только отсыпалась, смотрела на море, перечитывала любимые романы — под бдительным надзором конторской группы безопасности. Каждый день приходил врач и осматривал Мадлен. Когда на седьмой день ее спросили, нет ли каких-нибудь жалоб, она ответила, что страдает от смертельной скуки в конечной стадии.

— Лучше загнуться от скуки, чем от русского яда, — ответил врач.

— Вот уж не уверена, — с британским акцентом ответила Мадлен.

Врач обещал передать жалобу вышестоящему руководству, и на восьмой день Мадлен позволили прогуляться по узкой песчаной полосе под террасой, на холодном ветру. Еще через день время прогулки увеличили. В третий раз она дошла чуть не до самого Тель-Авива, однако опекуны бережно усадили ее на заднее сиденье служебной машины и отвезли на квартиру. Когда она вошла, то обнаружила на стене в гостиной точную копию «Пруда в Монжероне», разве что без подписи художника. Через несколько минут позвонил Габриель и первый раз представился как положено.

— Тот самый Габриель Аллон? — переспросила Мадлен.

— Боюсь, что да.

— А кто та женщина, что помогла мне сесть на самолет?

— И это ты скоро узнаешь.

***

Габриель с Кьярой приехали в Нетанию на следующий день, когда Мадлен уже вернулась с утренней прогулки по пляжу. Втроем они отправились в Кесарию — пообедать и прогуляться по руинам времен римского правления и Крестовых походов. Оттуда поехали дальше вдоль побережья, практически до самого Ливана, побродить по гротам в Рош-ха-Никра. Потом — на восток, вдоль опасного участка границы, мимо постов перехвата Армии обороны Израиля и городков, опустевших во время последней войны с «Хезболлой», пока не добрались до города Кирьят-Шмона. Габриель зарезервировал две комнаты в гостевом доме старого кибуца.[19] Мадлен досталась комната с отличным видом на Верхнюю Галилею. У ее двери ночью дежурил конторский оперативник; второй — в саду у террасы.

Наутро, позавтракав в общинной столовой кибуца, они отправились к Голанским высотам. Там ждали военные: молодой полковник сопроводил Мадлен и Аллонов вдоль сирийской границы, откуда было слышно, как силы режима ведут артобстрел повстанческих позиций. Они ненадолго заглянули в крепость Нимрод, бастион крестоносцев с видом на равнины Галилеи, а после отправились в древний иудейский город Сафед. Пообедали в квартале художников, в доме женщины по имени Циона Левин. И хотя Габриель обращался к ней doda (тетушка), она скорее годилась ему в сестры. Казалось, Циона совершенно не удивилась, когда Габриель появился у нее на пороге в компании красивой молодой женщины, погибшей для всего мира. Она привыкла, что Габриель возвращается в Израиль с потерянным.

— Как твоя работа? — спросила она за кофе в залитом солнцем саду.

— Лучше не бывало, — ответил Габриель, глянув на Мадлен.

— Я о живописи, Габриель.

— Закончил недавно реставрировать отличное полотно Бассано.

— Лучше займись собственным творчеством, — упрекнула его Циона.

— Уже, — расплывчато ответил Габриель. На том и успокоились.

После кофе Циона отвела их к себе в мастерскую, показать новые работы. По просьбе Габриеля, она открыла кладовую, где хранились сотни полотен и зарисовок его матери, включая несколько изображений высокого мужчины в форме СС.

— Я же просил сжечь их, — напомнил Габриель.

— Просил, — признала Циона. — Однако я не сумела заставить себя.

— Кто это? — спросила Мадлен, глядя на картины.

— Эрих Радек, — сказал Габриель. — Он руководил тайной нацистской программой «Операция 1005». Ее целью было скрыть все следы холокоста.

— Зачем твоя мать написала его портрет?

— Радек чуть не убил ее во время «марша смерти» из Аушвица, в январе 1945-го.

Мадлен озадаченно выгнула брови.

— Не его ли недавно арестовали в Вене и привезли на суд в Израиль?

— К твоему сведению, — поправил ее Габриель, — Эрих Радек явился на суд добровольно.

— Ну да, — с сомнением произнесла Мадлен. — А меня похитили марсельские бандиты.

На следующий день они отправились в Эйлат. Контора сняла большую частную виллу недалеко от иорданской границы. Мадлен целыми днями загорала у бассейна, читая и перечитывая классические английские романы. Готовилась вернуться в страну, которая даже не была ей родной. Мадлен так и осталась никем, ненастоящим человеком. Так может, не первый раз подумал Габриель, ей лучше жить в Израиле? В последний день на юге он так и спросил Мадлен. Они сидели на вершине голой скалы в пустыне Негев, глядя, как солнце погружается в бесплодные земли Синая.

— Искушение велико, — признала Мадлен.

— Но?..

— …мой дом не здесь. Как и в России, здесь я чужая.

— Будет тяжело, Мадлен. Тяжелей, чем ты думаешь. Англичане вывернут тебя наизнанку, пока не убедятся в чистоте твоих намерений. Потом запрут там, где тебя не достанет Россия. К старой жизни уже не вернешься. Никогда. Тебя ждет ее жалкое подобие.

— Знаю, — отстраненно произнесла Мадлен.

Нет, ничего она не знала, но так, наверное, было даже лучше. Солнце уже коснулось горизонта. Пустынный воздух сделался вдруг холодным, и Мадлен поежилась.

— Вернемся? — спросил Габриель.

— Еще нет.

Он накинул ей на плечи свою куртку.

— Я скажу тебе кое-что, чего говорить, пожалуй, не стоит, — начал Габриель. — Скоро мне предстоит занять пост шефа израильской разведки.

— Поздравляю.

— Лучше посочувствуй мне, — возразил Габриель. — Зато в моей власти будет постоянно приглядывать за тобой, предоставить неплохое жилье, устроить в семью. Неблагополучную, — поспешил уточнить он, — но другой, увы, нет. Мы дадим тебе родину. Дом. Так у нас поступают в Израиле. Мы даем людям дом.

— У меня уже есть дом.

Больше Мадлен ничего не добавила. Солнце опустилось за горизонт, и ее стало не различить в темноте.

— Оставайся, — попросил Габриель. — Оставайся с нами.

— Не могу. Я Мадлен. Англичанка.

***

На следующий вечер в иерусалимском Музее Израиля состоялось торжественное открытие столпов Соломона. Присутствовали президент и премьер, члены кабинета министров и большая часть кнессета,[20] а еще куча важных писателей, художников и артистов. Кьяра произносила свою часть торжественной речи в новом выставочном зале. Ни словом, правда, не обмолвилась, что столпы обнаружил ее муж, легендарный шпион Габриель Аллон, и что темноволосая красавица подле него — погибшая англичанка Мадлен Хэрт. После, на приеме, они задержались на пару минут и поехали через Иерусалим в тихий ресторанчик в старом кампусе Академии искусств и дизайна Безалель. Потом, когда прогуливались по улице Бен-Йехуда, Габриель вновь попросил Мадлен остаться. Она отказалась. Последнюю ночь в Израиле Мадлен провела в свободной спальне у Габриеля, в доме на улице Наркис. В спальне, предназначенной для ребенка. Рано утром, еще до рассвета, они отправились в аэропорт Бен-Гурион и сели на самолет до Лондона.

59

Лондон

Несколько дней Габриель размышлял: не предупредить ли Грэма Сеймура, что ему следует ждать довольно необычного русского перебежчика? В конце концов решил ничего не говорить заранее. Из личных соображений — не хотел испортить сюрприз.

В результате принимающая группа в Хитроу состояла в основном из агентов Конторы, а не МИ-5. Они незаметно взяли Габриеля и Мадлен «под колпак» и вывели из зала прибытия, отвезли в наспех подготовленную явку в лондонском районе Пимлико. Оттуда Габриель позвонил Сеймуру и — в который раз — доложил, что проник в страну без разрешения.

— Сюрприз, однако, — сухо произнес Сеймур.

— И не последний, Грэм.

— Ты сейчас где?

Габриель назвал адрес.

***

Сеймур как раз принимал делегацию австралийских коллег и не мог просто так сорваться и приехать. Поэтому прошел час, прежде чем его машина появилась у подъезда явочного дома. Когда Сеймур вошел в гостиную конспиративной квартиры, то застал там только Габриеля. На кофейном столике стоял включенный ноутбук, на котором Габриель проиграл запись признания Павла Жирова. Сеймур сидел как громом пораженный. Лишний раз подтвердилась любимая максима Ари Шамрона: в шпионском деле, как и в жизни, некоторых вещей лучше не знать.

— Это с ним обедала Мадлен на Корсике? — спросил наконец Сеймур, не отрываясь от экрана.

Габриель медленно кивнул.

— Ты просил найти его, — сказал он. — Получай.

— Что у него с лицом?

— Сказал пару лишних слов Михаилу.

— Где он сейчас?

— Исчез.

— Звучит расплывчато, знаешь ли.

Глядя на невыразительное лицо Габриеля, Сеймур понял: Павел Жиров исчез навсегда.

— Русские знают? — спросил он.

— Пока нет.

— Надолго это?

— До весны.

— Кто его убил?

— А вот это уже другая история.

Габриель открыл DVD-привод ноутбука и, достав диск, вручил его Сеймуру. Тот медленно выдохнул, словно пытаясь унять подскочившее давление.

— Я уже давно в деле, — произнес он, — но первый раз держу в руках такую бомбу.

— Ты еще не все видел, Грэм.

— Может, ты и не заметил, — сказал Сеймур, будто не слыша Габриеля, — однако у нас недавно выборы прошли. Джонатан Ланкастер победил с небывалым отрывом. Джереми Фэллон теперь канцлер казначейства.

— Ненадолго.

Сеймур промолчал.

— Грэм, ты ведь не спустишь ему такое с рук?

— Нет. Однако предстоит кровавая баня.

— Ты все знал заранее.

— Я же не думал, что и меня забрызгает. — Он погрузился в мрачное молчание.

— Не хочешь снять камень с души, Грэм?

— Премьер-министр предложил мне повышение, — чуть помедлив, признался Сеймур.

— Серьезное?

— Такое, от которого не отказываются.

— Неужто пост начальника управления?

Сеймур кивнул.

— Только не МИ-5, — быстро поправился он. — Перед тобой будущий шеф Секретной службы Ее Величества. Мы с тобой будем править миром… тайно, разумеется.

— Если только ты не свергнешь правительство Ланкастера.

— Верно. Меня может смыть за борт вместе с ним и его штатом. И ты лишишься близкого союзника. — Сеймур понизил голос: — Думаю, человек в твоем положении должен держаться за друга вроде меня. Друзей у тебя почти не осталось.

— Ты ведь не позволишь кэгэбэшной компании высасывать вашу нефть.

— Ну, какой из меня тогда шеф разведки! — добродушно ответил Сеймур.

— И ты не позволишь человеку, продавшемуся Кремлю, оставаться на посту министра. Он может стать следующим премьером.

— Одна мысль об этом меня ужасает.

— Уничтожь его, Грэм. — Габриель немного помолчал. — Или отвернись, я сам все за тебя сделаю.

Некоторое время Сеймур молча думал.

— Как ты это сделаешь? — наконец спросил он.

— Отплачу за услугу.

— А что с Ланкастером?

— Он виноват в супружеской измене. Есть неплохой шанс, что граждане простят его, особенно узнав, что у Джереми Фэллона на счету в швейцарском банке лежат пять миллионов евро. — Выдержав небольшую паузу, Габриель договорил: — Есть еще одно смягчающее обстоятельство, о котором я тебе пока не говорил.

— Какое?

Улыбнувшись, Габриель встал.

***

Он сходил в спальню и вернулся в сопровождении молодой красавицы: угольно-черные волосы, красноморский загар на некогда бледном лице. Сеймур, как истинный джентльмен, вскочил на ноги и, улыбаясь, протянул даме руку. Женщина не спешила отвечать рукопожатием, и постепенно улыбка на лице Сеймура сменилась озадаченным выражением. И тут до него дошло. Взглянув на Габриеля, он прошептал:

— Господи боже.

***

Мадлен рассказала Грэму Сеймуру свою историю — от начала и до конца, — как рассказала ее Габриелю морозным днем в Питере, под куполом Исаакиевского собора. Затем спокойно и чопорно попросила политического убежища с возможностью однажды вернуться к прежней жизни.

Заместитель директора МИ-5 Грэм Сеймур не имел соответствующих полномочий и не мог предоставить Мадлен статус перебежчика. Сделать это мог лишь бывший любовник Мадлен Джонатан Ланкастер. Именно поэтому в 14:15 Сеймур без приглашения и предварительного звонка появился на пороге дома номер 10 по Даунинг-стрит и потребовал аудиенции у премьера. По стечению обстоятельств, разговор состоялся в кабинете. Под пристальным взглядом портрета Железной леди Сеймур рассказал премьер-министру все, что узнал: об афере «Волгатека», которую компания провернула по приказу российского президента; о взятке Джереми Фэллону, ближайшему помощнику и наперснику, о его предательстве, о российских сребрениках в виде пяти миллионов евро; о том, что бывшая любовница Ланкастера Мадлен Хэрт — на самом деле русская шпионка, что она жива и просит убежища в Великобритании. К своей чести, Ланкастер — немало потрясенный — не стал тянуть с ответом: Фэллона убрать, Мадлен оставить, и будь что будет. Единственное, супругу он хотел известить обо всем сам.

— На вашем месте, господин премьер-министр, я бы поторопился, — посоветовал Сеймур.

Ланкастер медленно потянулся к телефону, а Сеймур встал и вышел из кабинета.

***

Оставалось выбрать репортера, который сделает самый сенсационный в политической истории Великобритании репортаж. Сеймур предложил Тони Ричмонда из «Таймс» или Сью Гиббонс из «Индепендент»; обоих Габриель отверг. Он напомнил об одном обещании, которое намеревался сдержать. Позвонив по нужному номеру, оставил короткое голосовое сообщение. Репортер перезвонил сразу же. Встретиться договорились в кафе «Нерон», только на этот раз — без опозданий.

***

К вящему неудовольствию Грэма Сеймура, Габриель и Мадлен решили напоследок прогуляться. Отправились вверх по Миллбанку — сгибаясь под порывами ветра, — мимо башни Виктория, Вестминстерского аббатства и здания парламента и в 15:50 вошли в кафе. Габриель заказал черный кофе; Мадлен — чай с молоком и диетическое печенье. Достав из сумочки пудреницу, она взглянула на себя в зеркало.

— Как я выгляжу? — спросила она.

— Как настоящая израильтянка.

— Это комплимент?

— Убери зеркальце.

Послушавшись Габриеля, Мадлен взглянула сквозь витрину на улицу, на толпы народа, снующие по Бридж-стрит. Будто прежде ни разу ничего этого не видела. Будто никогда этого больше не увидит. Габриель огляделся. Никто из посетителей не узнал Мадлен. Да и с чего бы? Она умерла, и ее погребли на погосте в Бейзилдоне. В городе без души для девушки без имени и прошлого.

— Тебе этого делать необязательно, — сказал он.

— Еще как обязательно.

— У меня и без тебя материала хватит. Есть видео с признанием Жирова.

— Кремль будет все отрицать, зато если выступлю я — им не отвертеться.

Мадлен по-прежнему смотрела в окно.

— Приглядись, — сказал Габриель. — Лондон ты еще нескоро увидишь.

— Куда меня отправят?

— В какую-нибудь дыру, на конспиративную квартиру. Может, на военную базу, до тех пор, пока буря не уляжется.

— Как-то это непривлекательно.

— Ты еще можешь вернуться со мной в Израиль.

Мадлен не ответила, и тогда Габриель подался к ней через стол, взял ее за дрожащую руку.

— У меня в Корнуолле есть дом, — тихо произнес он. — Городок небольшой, зато рядом с морем. Хочешь — можешь остаться там.

— А в доме есть комната с видом?

— Есть, и вид из окна просто чудесный.

— Может, и мне понравится.

Мадлен бесстрашно улыбнулась, а через дорогу Биг-Бен пробил четыре часа.

— Она опаздывает, — потрясенно произнес Габриель. — Поверить не могу.

— Она всегда опаздывает, — напомнила Мадлен.

— Ты, кстати, ее сильно впечатлила.

— Не ее одну.

Мадлен невольно рассмеялась и отпила чаю. Габриель хмуро взглянул на часы, и тут в кафе вбежала Саманта Кук. Чуть запыхавшись, она подошла к их столику. Глянув на Габриеля, посмотрела на темноволосую красавицу, что сидела напротив него… и все поняла.

— Господи боже, — выдохнула Саманта Кук.

— Угостить вас чем-нибудь? — с чисто британским акцентом предложила Мадлен.

— Я думаю, — запинаясь, ответила репортерша, — нам лучше прогуляться.

60

Лондон

Тринадцать часов спустя младший чиновник с Даунинг-стрит доставил стопку газет в Хэмпстед, к дому Саймона Хьюитта, пресс-атташе Джонатана Ланкастера. Глухой стук, с которым стопка опустилась на крыльцо, выдернул Хьюитта из необычно крепкого сна. Снилось ему, как в детстве школьный задира поставил ему фингал под глазом. Впрочем, это было еще ничего, по сравнению с предыдущей ночью, когда во сне Хьюитта разорвала на клочки стая волков, или когда рой пчел закусал его до крови (в позавчерашнем сне). А все потому, что — несмотря на победу Ланкастера — Хьюитта не отпускало чувство надвигающейся беды. Беды небывалой. Затишье в прессе, думал Хьюитт, лишь временное. Земля вскоре дрогнет.

Хьюитт нехотя открыл глаза, поднялся из кровати и спустился вниз. Выглянул на крыльцо, впустив холодный воздух, и поднял стопку газет. Заболела спина. Все-таки на этой работе он свое здоровье сгубил. Прессу Хьюитт отнес на кухню, где сипло пыхтела и тряслась кофемашина, готовая выдать порцию напитка. Налив себе большую чашку кофе и сдобрив его щедрой порцией жирных сливок, Хьюитт распаковал газеты. Как обычно, на самом верху лежала «Таймс». Пролистав ее, Хьюитт не нашел ничего спорного и взялся за «Гардиан». Потом за «Индепендент» и наконец — за «Дейли телеграф».

— Черт, — тихо произнес он. — Черт, черт, черт.

***

Сначала пресса даже не знала, как это назвать. «Дело Мадлен Хэрт»? Слишком узко — как и «Фиаско Джереми Фэллона» (последний вариант продержался в фаворе несколько часов). На Ай-ти-ви недолго муссировали «Кремлевский след», а ближе к полудню Би-би-си остановилась на «Деле Даунинг-стрит». Банально, зато охватило все аспекты скандала.

Как ни странно, один из главных героев истории — Джонатан Ланкастер — остаток дня хранил молчание. Наконец, в шесть вечера, распахнулась черная дверь дома номер 10 по Даунинг-стрит, и премьер-министр вышел навстречу избирателям. Говорил он голосом, полным раскаяния, однако держался стойко, не проронив ни слезинки. Ланкастер признался в коротком и неразумном романе с молодой сотрудницей Партии. Еще он признал, что нанял для ее поисков агента иностранных спецслужб, неблагоразумно укрыл важные сведения от британских правоохранительных органов и заплатил десять миллионов евро выкупа. Ни разу ему в голову не приходило, что похищенная может оказаться «спящим» агентом российской разведки. Или что ее похищение от начала и до конца спланировано кремлевской нефтяной компанией с целью получить доступ к североморским нефтяным месторождениям. Лицензию «Волгатеку» он выдал по рекомендации давнего помощника и главы секретариата Джереми Фэллона. Разумеется, лицензия будет отозвана.

Первый комментарий по поводу публикаций в печати и выступления премьера Фэллон благоразумно дал в письменном виде, ибо даже в лучшие свои дни выглядел как человек в чем-то повинный. Он признал, что помог премьер-министру справиться с последствиями «необдуманного поступка», и отрицал получение взятки от сотрудников «Волгатек-Нефтегаза». От обозревателей не укрылось, в каких резких тонах отвечает Фэллон, явно предрекая скорый конец премьерству Ланкастера и собственное назначение на пост главы правительства. Назревал ожесточенный бой, бой не на жизнь, а на смерть.

Следующими заговорили представители Москвы: голословные утверждения против Кремля и его нефтяной компании президент России назвал подлой западной ложью. Обвинил британскую разведку в похищении Павла Жирова, на чьих показаниях и основывалась клевета. Затем, безо всяких доказательств, заявил, дескать, к афере приложил руку Виктор Орлов, беглый олигарх, ныне проживающий на территории Великобритании. Орлов насмешливо отмахнулся от обвинений, назвал президента патологическим лжецом и клептократом (который наконец явил миру свою истинную личину), препоручил себя заботам охранной службы МИ-5 и пропал из виду.

Однако кто был тот агент иностранной разведки, искавший Мадлен Хэрт по просьбе Ланкастера? Сам премьер назвать его имя отказался, мол, это вопрос национальной безопасности. Не пролил свет на сей вопрос и Джереми Фэллон. Сперва подумали на американцев, с которыми у Ланкастера завязались близкие отношения. Все изменилось, когда в «Таймс» написали, что знаменитого агента израильской разведки Габриеля Аллона видели входящим в дом номер 10 по Даунинг-стрит: дважды, как раз когда искали Мадлен Хэрт. В «Дейли мейл» появилась заметка о том, как один член парламента видел этого самого Габриеля Аллона в кафе «Нерон», в компании молодой женщины, за день до того, как разразился скандал. Статью в «Мейл» назвали таблоидной уткой; еще бы, великий Габриель Аллон не способен на подобную глупость: зайти в людное кафе посреди Лондона! Однако «Таймс» побороть оказалось труднее. Контора, нарушив традиции, выпустила краткое заявление, опровергнув обе версии. Британская пресса получила железное доказательство участия в деле Аллона.

Скандал вылился в предсказуемое русло: пошли утечки, дезинформация, голая политическая война. Лидер оппозиции потребовал отставки Ланкастера, но когда подсчет голосов в палате общин показал, что Ланкастер с трудом переживет вотум недоверия, оппозиционер даже не потрудился выразить такового. Казалось, и Джереми Фэллон уцелел в бурю. В конце концов, никто не предоставил доказательства взятки; имелось лишь слово волгатековца, который и вовсе исчез с лица земли.

На том бы все и закончилось: союз Ланкастер — Фэллон, даже получив пробоину, остался бы на плаву, однако во второй вторник января на крыльцо дома Хьюитта с привычным глухим стуком легла очередная пачка газет. На передовице «Дейли телеграф» рядом со статьей Саманты Кук помещалась фотография: Джереми Фэллон входит в небольшой частный банк в Цюрихе. Ланкастер вновь вышел к прессе и заявил: министр финансов уволен. Через несколько минут Скотланд-Ярд сообщил: Фэллон обвиняется в получении взятки и мошенничестве. Фэллон, как и прежде, заявил о своей невиновности, хотя никто из правительственных корреспондентов ему не поверил.

***

Последний раз он покинул Даунинг-стрит на закате и вернулся в холостяцкую квартиру в Ноттинг-Хилле; к дому слетелись, наверное, все новостные бригады Лондона. Следствие так и не смогло установить, как и когда Фэллон сумел миновать кордон, однако в 2:23 следующего дня камера видеонаблюдения засекла его идущим вдоль пустынного отрезка Парк-Лейн; разбитый, Фэллон уже накинул веревку на шею. Другой конец он привязал морским узлом — как учил отец — к фонарному столбу в центре Вестминстерского моста. Никто не видел, как Фэллон сиганул за ограду, и потому его тело провисело всю ночь, до рассвета, слабо покачиваясь в петле, подтверждая мудрость старой корсиканской поговорки: «Живущий бесчестно и умирает бесчестно».

61

Корсика

Кто же сделал роковую фотографию, что заставила Джереми Фэллона отправиться из офиса прямиком в петлю? Этот вопрос не давал покоя политическим кругам Великобритании еще долгие месяцы, тогда как на зачарованном острове, откуда и росли корни скандала, лишь немногие смотрящие на север мудрецы озадачились им. То и дело пары за столиками в «Ле Пальмье» фотографировались — в той же позе, что и Мадлен Хэрт с Павлом Жировым, однако в остальном остров старался забыть о скромной роли, которую сыграл в смерти британского политика. С приходом зимы корсиканцы инстинктивно вернулись к прежним делам: жгли маккию в очагах, складывали пальцы в защитный знак при виде чужеземцев, а в уединенной долине у юго-западного побережья обращались за помощью к дону Антону Орсати, если никто другой помочь не мог.

Как-то в ветреный день посреди февраля дон, сидя у себя за дубовым столом в просторном кабинете, получил необычный телефонный звонок. Человек на том конце провода не просил никого убивать — чему дон не удивился, ибо собеседник мог и сам убить кого надо. Нет, человек на том конце провода спрашивал, не найдется ли у дона вилла, на которой они с супругой могли бы отдохнуть пару недель. В таком месте, где их никто не узнает и где им не потребуются телохранители. Дон ответил: такое местечко имеется. Правда, есть загвоздка: дорога к ней пролегает мимо трех старых олив, охраняемых козлом дона Касабьянки.

— Нельзя ли устроить бестии несчастный случай до нашего приезда? — спросил человек на том конце провода.

— Сожалею, — ответил дон Орсати. — Здесь, на Корсике, кое-что никогда не меняется.

***

На остров они приехали спустя три дня, маршрутом Тель-Авив — Париж, Париж — Аяччо. Дон Орсати оставил в аэропорту машину, блестящий серый седан «пежо», сев за руль которого, Габриель по-корсикански лихо отправился на юг, вдоль побережья. Потом свернул в глубь острова, через поросшие маккией долины. Когда они подъехали к трем старым оливам, козел угрожающе поднялся на ноги и преградил путь. Правда, стоило Кьяре прошептать несколько ласковых слов в его оборванное ухо, и зверь уступил дорогу.

— Что ты ему сказала? — спросил Габриель, трогаясь дальше.

— Извинилась за твое подлое поведение.

— Было бы за что. Он первый начинает.

— Он же козел, дорогой.

— Террорист он, а не козел.

— Как ты собираешься управлять Конторой, если даже с козлом справиться не умеешь?

— Резонный вопрос, — угрюмо заметил Габриель.

Вилла стояла примерно в миле от трех олив: маленькая, просто обставленная, с бледными известняковыми полами и гранитной террасой. Утром ее затеняли сосны, зато днем солнце нагревало камни. Было холодно и приятно. Ночами в соснах шумел ветер. Габриель и Кьяра сидели у камина и, попивая корсиканское вино, смотрели на колышущиеся тени за окном. Растопленный на маккии огонь горел сине-зеленым, дым пах розмарином и тимьяном. Скоро уже и сами супруги Аллон пропахли ими.

Они практически ничего не делали и не планировали. Только спали допоздна, пили утренний кофе на деревенской площади. Обедали рыбой у моря. Днем, когда было тепло, загорали на террасе, а когда холодно — шли в спальню и занимались любовью до изнеможения, пока не засыпали. Шамрон слал множество горестных сообщений, которые Габриель счастливо игнорировал. Еще годик, и каждый день для него будет начинаться с забот о защите израильского народа ото всех, кто посягает на его безопасность. А пока у него были Кьяра, холодное солнце и пьянящий аромат сосны и маккии.

Первые несколько дней Аллоны избегали газет, Интернета и телевидения, но постепенно Габриель восстановил связь с миром проблем, которые ему вскоре предстояло решать. Глава МАГАТЭ, атомный страж ООН, предсказывал: Иран через год станет ядерной державой. На следующий день был репортаж о том, как правящий режим Сирии передал «Хезболле» химическое оружие. Еще через день в Сети появилась запись: один из «Братьев-мусульман», правящих сейчас Египтом, обещал новую войну с Израилем. Единственные хорошие новости приходили из Лондона: Джонатан Ланкастер, пережив скандал, назначил Грэма Сеймура новым шефом МИ-6. Вечером Габриель позвонил другу и поздравил с назначением, хотя на самом деле хотел узнать, как живется Мадлен.

— Она справляется лучше, чем я ожидал, — ответил Сеймур.

— Где она?

— Некий друг впустил ее в свой дом у моря.

— Да ты что!

— Вопреки традициям, — уступил Сеймур, — мы решили, что это место ничуть не хуже любого другого.

— Ты не бросай ее, Грэм. У СВР руки длинные.

***

От этих длинных рук и прятались на Корсике Габриель с Кьярой. Виллу после захода солнца почти не покидали, а несколько раз по ночам Габриель выходил на террасу и прислушивался к звукам в долине. Через неделю после приезда он услышал знакомое тарахтение старого хэтчбэка «рено», и почти сразу же на вилле у Келлера зажглись огни. Габриель заглянул к нему лишь на следующий день, без приглашения. Келлер надел свободные белые брюки и пуловер в тон. Откупорил бутылку «Сансера» и выпил с Габриелем вина снаружи, на солнце. «Сансер» днем, корсиканское красное вечером — к такому и привыкнуть недолго. Впрочем, израильский народ нуждался в Габриеле, которого ждало исторически важное назначение.

— Сезанну не помешала бы рука реставратора, — между делом заметил Габриель. — Может, пока я здесь, займусь им? Подчищу?

— Он мне и таким нравится, — ответил Келлер. — К тому же вы приехали отдыхать.

— А вы — как же?

— Что — я?

— Отдыхать не намерены?

Келлер не ответил.

— Где вы были на сей раз, Кристофер?

— По делам мотался.

— Оливковое масло или убийства?

Келлер выгнул бровь, как бы говоря: последнее, — и Габриель укоризненно покачал головой.

— Пением денег не заработаешь, — тихо напомнил Келлер.

— Так ведь их можно и другим способом заработать.

— Только если ты не Кристофер Келлер и тебя не считают погибшим.

Габриель отпил еще вина.

— Я включил вас в команду не только потому, что нужна была помощь, — помолчав, сказал он. — Этим я хотел показать: в жизни есть еще кое-что, кроме убийства за деньги.

— Хотели восстановить меня? Так?

— Я реставратор, не забывайте.

— Кое-что нельзя восстановить. — Келлер помолчал немного и добавил: — Нельзя простить.

— Скольких вы убили?

— Не знаю, — резко ответил Келлер. — А вы?

— Я — другое дело. Я солдат, хоть и тайный. — Он пристально посмотрел на Келлера. — И вы им можете стать.

— Работу предлагаете?

— Для работы в Конторе вам придется принять израильское гражданство и выучить иврит.

— Я всегда считал себя немного евреем.

— Да, вы уже говорили.

Келлер улыбнулся. Двое мужчин умолкли. Ветер крепчал.

— Есть еще вариант, Кристофер.

— Какой?

— Знаете, кого назначили новым директором МИ-6?

Келлер не ответил.

— Я от вашего имени поговорю с Грэмом Сеймуром. Он даст вам новую личность, новую жизнь.

Келлер бокалом указал на долину.

— У меня есть жизнь. И неплохая, должен заметить.

— Вы наемный убийца. Преступник.

— Уважаемый бандит. Разница есть, и большая.

— Как скажете. — Габриель налил себе еще немного вина.

— Вы за этим приехали на Корсику? Уговорить меня вернуться домой?

— Наверное, да.

— Если позволю отреставрировать Сезанна, оставите меня в покое?

— Нет.

— Тогда предлагаю насладиться тишиной.

62

Корсика

Три дня спустя дон пригласил Габриеля к себе поболтать. Строго говоря, это было даже не приглашение — ведь от него можно и отказаться. Это был приказ в духе самого Шамрона, слово, высеченное в камне.

— Как насчет обеда? — предложил Габриель, чувствуя, что дон в хорошем расположении духа.

— Отлично, — ответил корсиканец и угрожающе добавил: — Лучше вам прийти одному.

В полдень Габриель покинул виллу. Козел пропустил его сразу же — вспомнил, что это спутник прекрасной итальянской дамы. Охрана у ворот имения тоже не задержала — хозяин заранее велел впустить израильтянина. Самого Антона Орсати Габриель застал в кабинете, согбенного над гроссбухами.

— Как бизнес? — спросил Габриель.

— Лучше не бывало, — ответил Орсати. — Заказов столько, что едва справляемся.

Дон не уточнил, что имеет в виду: кровь или масло. Он лишь провел Габриеля в столовую, где для них уже был накрыт стол по-корсикански. Беленые стены и простое убранство напомнило о трапезной папского дворца. На стене за местом дона даже висело тяжелое деревянное распятие.

— Не мешает? — спросил Орсати.

— Нисколечко, — сказал Габриель.

— Кристофер говорит, вы в католических церквях разбираетесь.

— Что еще говорит Кристофер?

Орсати нахмурился, но, накладывая Габриелю еду и наливая себе вина, не сказал ничего.

— Вилла понравилась? — спросил он наконец.

— Она само совершенство, дон Орсати.

— Ваша жена тоже довольна?

— Очень и очень.

— Сколько еще думаете оставаться у нас в гостях?

— Пока не прогоните.

Что странно, дон промолчал.

— Я что, уже истощил запасы вашего гостеприимства, дон Орсати?

— На острове можете оставаться сколько душе угодно. — Дон помолчал и добавил: — До тех пор, пока ваши дела не влияют на мой бизнес.

— Вы, должно быть, о Келлере?

— О нем.

— Я отнюдь не хотел оскорбить вас, дон Орсати. Просто…

— …вмешались не в свое дело.

Тихо зажужжал сотовый дона.

— Разве не помог я вам, — не обращая внимания на телефон, спросил Орсати, — когда вы обратились ко мне в поисках англичанки?

— Помогли.

— Разве не отдал я вам в помощники Келлера, не взимая платы за его услуги?

— Без него я бы не справился.

— И разве не закрыл я глаза на то, что мне не перепало ничего из выкупа, который вы, несомненно, вернули?

— Деньги на счету российского президента.

— Это вы так говорите.

— Дон Орсати…

Корсиканец отмахнулся.

— Так вот в чем дело? В деньгах?

— Нет, — возразил дон. — Дело в Келлере.

Задрожали под порывом ветра стеклянные двери, что вели в сад. Это дул юго-восточный ветер, который обычно приносит дождь и зиму, однако небо оставалось ясным.

— У нас на Корсике, — выдержав паузу, произнес дон, — чтут старые традиции. Юноша, к примеру, не станет просить руки девушки без благословения ее отца. Понимаете, к чему я, Габриель?

— Кажется, понимаю, дон Орсати.

— Следовало обратиться сначала ко мне, а уж потом просить Кристофера вернуться в Англию.

— Признаю, ошибся.

Орсати немного остыл. Снаружи ветер опрокинул в саду столик и кресло. Дон задрал голову к потолку и прокричал что-то на корсиканском диалекте. Пару секунд спустя в сад выбежал усатый мужчина с дробовиком на плече и привел все в порядок.

— Вы не представляете, каким ваш друг Кристофер приехал сюда из Ирака, — продолжал дон Орсати. — Он был убит. Я дал ему кров, семью, женщину…

— …а потом и работу, — подсказал Габриель. — Много заказов.

— Он отлично справляется.

— Да, знаю.

— Куда лучше вас.

— Кто это сказал?

Дон улыбнулся. Повисла пауза, и Габриель воспользовался ею, чтобы тщательно подобрать нужные слова.

— Негоже человеку вроде Кристофера так зарабатывать себе на жизнь.

— Чья бы корова мычала, Аллон.

— И у вас на Корсике так говорят?

— Все мудрые поговорки — с Корсики. — Отодвинув тарелку, дон упер массивные локти в столешницу. — Вы кое-чего не понимаете. Кристофер не просто мой лучший работник. Он мне как сын, и если уедет… то разобьет мне сердце.

— Родной отец считает его погибшим.

— Иначе нельзя.

— А как бы вы чувствовали себя на месте доктора Келлера?

Не желая отвечать, Орсати сменил тему.

— Думаете, этот ваш приятель из английской разведки согласится вернуть Кристофера в мир живых?

— С его стороны это было бы мудро.

— Он может и отказать. К тому же, если вы с ним поговорите, для Кристофера здесь может стать небезопасно.

— Я устрою так, чтобы избежать этого.

— На этого вашего друга можно положиться?

— Я бы ему жизнь доверил. Как и много раз прежде.

Дон тяжело вздохнул. Он наверняка уже собирался дать Габриелю благословение, но тут у него вновь зазвонил телефон. На сей раз Орсати ответил. Выслушал собеседника, произнес что-то по-итальянски и отложил сотовый.

— В чем дело? — спросил Габриель.

— Звонила ваша супруга.

— Что-то случилось?

— Она желает прогуляться до деревни.

Габриель хотел встать из-за стола, однако дон остановил его.

— Закончим трапезу. Я пошлю своих ребят, они за ней присмотрят.

Габриель вернулся на место. Ветер тем временем бесчинствовал в саду, и дон взирал на это с грустью.

— Как я рад, что мы вас не убили, Аллон.

— Можете не сомневаться, дон Орсати, я разделяю вашу радость.

***

Ветер преследовал Кьяру на узкой тропинке, среди покосившихся домишек и кошек, пока она наконец не оказалась на главной площади, где ветер свистел в аркадах и трепал товары на лотках у торговцев. Кьяра с соломенной корзиной прошлась по рынку и купила продуктов для ужина. Потом села за столик в кафе и заказала кофе. Посреди площади, окруженные небольшими пыльными вихрями, играли в петанк старички; на ступенях церкви старуха в черном вручила мальчику клочок голубой бумаги. У мальчика были длинные курчавые волосы, да и сам он показался Кьяре очень красивым. Она грустно улыбнулась. Сын Габриеля Дани, доживи он до десяти лет, наверное, выглядел бы так же.

Старуха тем временем спустилась с крыльца церквушки и вошла в небольшой кривобокий домик, а мальчик побежал через площадь… прямо в кафе. Кьяра сильно удивилась, когда он положил бумажку перед ней на столик и умчался восвояси. Развернув послание, Кьяра прочла:

Мне надо срочно увидеть тебя…

***

Синьядора поджидала Кьяру на пороге домика. Улыбнувшись, она погладила ее по щеке и увлекла за собой внутрь.

— Знаешь, кто я? — спросила старуха.

— Догадываюсь.

— Твой муж говорил обо мне?

Кьяра кивнула.

— Я ведь предупреждала его, чтобы не совался в город грешников, — напомнила синьядора, — но он не послушал меня. Повезло, что вернулся живым.

— Его нелегко убить, — заметила Кьяра.

— Может статься, он и впрямь ангел. — Старуха снова погладила Кьяру по щеке. — А ты отправилась следом за ним?

— Откуда вы знаете?

— Поехала туда, не сказав мужу, — продолжила синьядора, не обращая внимания на вопрос. — Вы несколько часов провели в номере отеля, в городе ночи. Помнишь?

Старуха улыбнулась, провела пальцами по волосам Кьяры.

— Мне продолжать? — спросила она.

— Я не верю, что вы видите прошлое.

— Твой муж однажды был женат, — заговорила синьядора, будто желая доказать Кьяре ее неправоту. — У него был ребенок. Потом взрыв… Дитя погибло, а жена нет. Она все еще жива.

Кьяра подалась назад.

— Ты очень долго была в него влюблена, — говорила старуха, — однако он не брал тебя в жены, потому что скорбел. Раз он тебя отослал, потом вернулся за тобой в город на воде.

— Откуда вы это знаете?

— Он рисовал тебя, завернутой в белую простыню.

— Это был лишь набросок.

Старуха безразлично пожала плечами и кивнула в сторону стола, на котором подле двух зажженных свечей стояли миска воды и сосуд с маслом.

— Присядешь? — сказала синьядора.

— Нет, спасибо.

— Прошу тебя, — не отступала вещунья. — Мне нужно совсем немного времени, чтобы убедиться.

— В чем убедиться?

— Присядь.

Кьяра опустилась на стул, старуха устроилась напротив.

— Окуни указательный палец в масло, дитя, занеси его над водой и урони в нее три капли.

Кьяра неохотно исполнила указания, и, когда три капли масла на поверхности воды слились в одну, старуха ахнула. По ее мучнисто-бледной щеке скатилась слеза.

— Что вы увидели? — спросила Кьяра.

Синьядора взяла ее за руку.

— Твой муж на вилле, ждет тебя. Ступай к нему и скажи, что скоро ему вновь быть отцом.

— Мальчика или девочки?

— И мальчика, и девочки, — улыбнулась старуха.

От автора

Роман «Англичанка» — сугубо развлекательное чтиво. Имена, персонажи, места и события в нем — плод воображения автора. Любые совпадения с реальными людьми — живыми или покойными, — компаниями, событиями или местами совершенно случайны.

Описанной в книге версии «Сусанны и старейшин» кисти Якопо Бассано не существует. Существуй она на самом деле, то выглядела бы очень похоже на ту, что висит в Музее изящных искусств в Реймсе. На улице Наркис в Иерусалиме и правда стоит небольшой дом из песчаника — и даже не один, — правда, агент израильской разведки Габриель Аллон в нем не живет. Штаб израильской разведки ныне располагается не на бульваре Царя Саула, однако в своих книгах я предпочел оставить его на старом месте. Отчасти потому, что мне нравится название этой улицы. Теракт в гостинице «Царь Давид» 1946 года — исторический факт, хотя Артур Сеймур (отец вымышленного агента МИ-5 Грэма Сеймура) не был тому свидетелем. В Музее Израиля не выставляются столпы Первого храма, ибо руины его так и не найдены.

В Кальви на набережной Адольфе Ландри и правда есть кафе «Ле Пальмье», но, насколько мне известно, российские шпионы ни разу не использовали его как место встречи. Компания дона Орсати — авторская выдумка, как и несчастный случай, произошедший с Кристофером Келлером (впервые появившемся в романе «Убийца по прозвищу Англичанин») в иракской пустыне (после которого он дезертировал из спецназа ВДС и сделался профессиональным убийцей). Те, кто знаком с традициями острова, сразу поймут: свою синьядору я наделил талантом, в обладании которым ее реальные коллеги не признаются.

Российской энергетической компании «Волгатек-Нефтегаз» в реальности не существует, как и Международной ассоциации нефтепромышленников, хотя есть множество подобных ей организаций. Расписание полетов «Эль Аль» при сообщении Тель-Авив — Санкт-Петербург я выдумал в соответствии со своими творческими нуждами. Храбрецы, что решат наведаться в Петербург в середине зимы, пусть даже не думают подниматься под величественный купол Исаакиевского собора — в стужу доступ туда закрывают. Для протокола: мне очень нравится кафе «Нерон» на лондонской Бридж-стрит. Приношу глубочайшие извинения администрациям гостиниц «Метрополь», «Астория» и «Ритц-Карлтон» за то, что проводил шпионские операции на их территории. (Однако я, несомненно, не первый.)

Я очень старался воспроизвести атмосферу внутри дома номер 10 по Даунинг-стрит, но вынужден признать, что — в отличие от Габриеля Аллона — ни разу не заходил за ограду на Уайтхолле. Создавая образ Джереми Фэллона, я наделил его широкими полномочиями, какими наделил главу своей администрации Джонатана Пауэлла Тони Блэр. Уверен, будь столь блестящий и проницательный политик, как Пауэлл, на стороне Джонатана Ланкастера, описанные в «Англичанке» прискорбные события не случились бы вовсе.

Активная шпионская деятельность России, направленная против западных держав, давно доказана. В недавнем интервью для «Гардиан» бывший полковник КГБ Олег Гордиевский заявил: штат лондонской резидентуры СВР достиг размеров времен холодной войны. Уникальное положение Гордиевского — с 1982 по 1985 годы он служил в КГБ — позволяет ему делать подобные заявления. Более того, он не одинок: той же оценки придерживаются в МИ-5. «Меня такое положение дел несколько удручает, — признался начальник управления Джонатан Эванс. — Приходится тратить значительные технические, денежные и человеческие ресурсы на устранение этой угрозы. Я бы лучше пустил такие силы на борьбу с угрозой международного терроризма».

Впрочем, основная цель Московского центра — США. Весомое доказательство тому в июне 2010 года предоставило ФБР, арестовав российских шпионов — те несколько лет нелегально жили в Америке. Опасаясь ухудшений в отношениях с Кремлем («подъем» в которых так усердно разрекламировали), администрация Обамы спешно согласилась вернуть всех шпионов в Россию — для обмена пленниками, самого крупного со времен холодной войны. Больше остальных «прославилась» Анна Чапман, миловидная роковая женщина. Она длительное время жила в Лондоне и после обосновалась в Нью-Йорке; работала агентом по продаже недвижимости и вела активный светский образ жизни. Вернувшись на родину, стала ведущей на телевидении, вела регулярную рубрику в газете и снялась для обложки мужского журнала в нижнем белье. Вошла в совет «Молодой гвардии Единой России» (прокремлевской организации из состава правящей партии РФ). Критиками «Молодая гвардия» зачастую именуется не иначе как «путинюгенд».

Благодарности

Этот роман — как и предыдущие книги из серии о Габриеле Аллоне — не появился бы на свет без помощи Дэвида Булла, поистине чудесного реставратора. Каждый год Дэвид тратит огромное количество своего бесценного времени на то, чтобы просветить меня в плане технических тонкостей искусства реставрации и вычитать очередную мою рукопись. С уровнем его познаний в истории искусств сравниться может разве что уровень его душевной теплоты: с ним всегда приятно пообщаться; его дружба всячески обогатила нашу семью.

В ходе работы над рукописью этого романа я беседовал со многими американскими и израильскими разведчиками и высокопоставленными политиками. Благодарю их всех, не называя, впрочем, имен — как они сами того захотели. Джеральд Мэлоун, бывший член парламента от консервативной партии и министр здравоохранения, служил мне проводником по миру британской политики и поделился множеством восхитительных историй о жизни в доме номер 10 по Даунинг-стрит, этой бойлерной. Само собой, все, что есть в книге достоверного, — его заслуга, а все ошибки — на моей совести.

Работая над рукописью, я обращался к сотням книг, газет и журнальных статей, вебсайтов — все и не перечислишь. Было бы, впрочем, упущением с моей стороны не упомянуть таких просвещенных авторов, как: Дэниел Йергин, Эдвард Лукас, Пит Эрли, Аллан Коуэлл, Уильям Прочнау и Клинт Ван Зандт. Мемуары экс-премьеров Тони Блэра, Джона Мейджора и Маргарет Тэтчер стали бесценными источниками информации для создания нужного фона.

Луис Тоскано (мой дорогой друг и давний личный редактор), как и Кэти Кросби (мой литературный редактор) вносили бесчисленные правки в текст этого романа. Очевидно, что ответственность за любые ошибки в законченной книге — типографские или фактические — ложится на мои и только мои плечи.

Нас благословили множество друзей, которые наполняют наши жизни любовью, юмором и критическими положениями весь год, что пишется книга; особенно это касается Андреа и Тима Коллинз, Энолы и Стивена Картер, Стейси и Генри Уинклер, Джой и Джима Цорн, а также Маргариты и Эндрю Пэйт.

От всей души благодарю Роберта Барнетта, Майкла Гендлера и Линду Раппапорт за поддержку и мудрые советы. Спасибо замечательной команде профессионалов из «HarperCollins», особенно Джонатану Бернхему, Брайану Мюррею, Майклу Моррисону, Дженнифер Барт, Джошу Сигелю, Кэролин Робсон, Дагу Джонсу, Карен Дзеконски, Арчи Фергюсону, Дэвиду Уотсону, Дэвиду Кораллу и Лиа Карлсон-Станисич.

Глубочайшую любовь и благодарность моим детям, Николасу и Лили. Они не только помогали мне с окончательной подготовкой рукописи, но и поддерживали во время исследований и служили источником любви и утешения, пока я работал. И наконец, я просто обязан поблагодарить мою супругу, блестящего журналиста Эн-би-си Джейми Гангель. Она самоотверженно выслушивала меня, пока я прорабатывал сюжетные перипетии, а после со знанием дела правила черновики. Ели бы не ее терпение и скрупулезное внимание к деталям, я бы не успел написать «Англичанку» в срок. Мой долг перед ней, как моя любовь к ней — безмерны.

Об авторе

Дэниел Силва — лучший автор бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс»; его перу принадлежат такие книги, как: «Под конвоем лжи», «Почерк убийцы», «Убийство в Вене», «Сезон парадов», «Мастер убийств», «Убийца по прозвищу Англичанин», «Исповедник», «Властитель огня», «Посланник», «Тайный слуга», «Московские правила», «Перебежчик», «Дело Рембрандта», «Портрет шпиона» и «Падший ангел». Женат на корреспондентке Эн-би-си Джейми Гангель, живет в Вашингтоне (округ Колумбия), у них двое детей: Лили и Николас. В 2009 году Силва вошел в Совет США при Мемориальном музее холокоста.

Вебсайт автора: www.danielsilvabooks.com.

Дэниел Сильва

Под конвоем лжи

Посвящается моей жене, чья любовь, поддержка и постоянное ободрение позволили мне успешно завершить работу над этой книгой, а также моим детям Лили и Николасу.

Предисловие

В апреле 1944 года, за шесть недель до начала вторжения войск союзников во Францию, нацистский пропагандист Уильям Джойс, больше известный как лорд Гав-Гав, провел леденящее душу радиовыступление, адресованное жителям Британии.

Согласно утверждению Джойса, немцы прекрасно знали о том, что союзники сооружали на юге Англии огромные железобетонные конструкции. Немцам также было известно, что эти конструкции предназначались для того, чтобы после начала предстоящего вторжения вплавь переправить их через Английский канал и затопить у побережья Франции. «Что ж, мы хотим помочь вам, парни, — заявил Джойс. — Когда вы подтащите их поближе, мы сами затопим их, за вас».

В недрах британских разведывательных служб и Верховного главнокомандования сил союзников завыли тревожные сирены. Железобетонные конструкции, о которых упоминал Джойс, на самом деле представляли собой части искусственных гаваней, создание которых предусматривалось планом, носившим кодовое название "Операция «Шелковица». Если шпионы Гитлера действительно понимали, для чего предназначалась эта «ягода», то они могли без труда разгадать самый главный секрет войны: время и место намеченной союзниками высадки во Франции.

Прошло несколько тревожных дней, но потом страхи улеглись. Американские службы радиоперехвата приняли шифрованное сообщение, отправленное японским послом в Берлине генерал-лейтенантом бароном Хироши Осимой своему токийскому начальству. Осима посетил регулярное совещание, которое германское командование устраивало для представителей своих союзников. Оно на сей раз было посвящено угрозе вторжения на севере Европы. Немцы заявили, что считают эти конструкции деталями системы противовоздушной обороны, а вовсе не искусственными причальными сооружениями.

Но каким же образом немецкая разведка смогла так сильно просчитаться? Было ли это лишь ошибкой ее агентов? Или же она оказалась жертвой продуманной дезинформации?

Этот проект настолько важен, что его можно назвать краеугольным камнем всей операции.

Меморандум Адмиралтейства

Учитывая, что в работах была задействована не одна тысяча рабочих, многие из которых привлекались к ним всего лишь раз или два, остается только поражаться тому, что враг так и не получил никакого представления о том, что там происходило на самом деле.

Ги Харткап, Операция «Шелковица»

Во время войны правда становится настолько драгоценной, что ее нельзя выпускать в свет иначе, как под конвоем лжи.

Уинстон Черчилль

Часть первая

## Глава 1


Суффолк, Англия, ноябрь 1938

Беатрис Пимм погибла из-за того, что опоздала на последний автобус в Ипсвич.

За двадцать минут до смерти она стояла на автобусной остановке и в тусклом свете единственного в деревне уличного фонаря читала расписание движения автобусов. Через несколько месяцев фонарь будет погашен, согласно приказу о введении затемнения, но Беатрис Пимм не было суждено услышать это слово и узнать его смысл.

Ну а в этот день фонарь светил достаточно ярко для того, чтобы Беатрис могла прочесть выцветшее расписание. Чтобы не ошибиться, она привстала на цыпочки и водила по строчкам кончиком испачканного красками пальца. Ее покойная мать постоянно переживала из-за того, что дочь пристрастилась к живописи. Она считала, что леди не пристало быть вечно перемазанной масляной краской. Ей хотелось, чтобы Беатрис нашла себе более благородное хобби — скажем, занялась музыкой, или стала бы волонтером, или даже занялась бы литературой (хотя мать Беатрис всегда относилась к писателям с большим недоверием).

— Проклятье! — чуть слышно пробормотала Беатрис. Она так и застыла на несколько секунд, уткнув палец в последнюю строчку расписания. Обычно она была невероятно, просто до глупости пунктуальной. Ведя жизнь без какой-либо финансовой ответственности, без друзей, без родственников, она выработала для себя свод твердых, почти суровых жизненных правил. А сегодня отступила от него: слишком долго работала на натуре, слишком поздно собралась домой.

Оторвав, наконец, палец от расписания, она поднесла его к щеке и озабоченно нахмурилась. У тебя отцовское лицо, часто говорила ей мать с таким видом, будто это вызывало у нее самое настоящее отчаяние, — высокий и широкий лоб, большой аристократический нос, раздвоенный подбородок. Хотя Беатрис было всего лишь тридцать, в волосах у нее пробивалась заметная седина.

Она и впрямь не могла решить, что ей делать. До ее дома в Ипсвиче было более пяти миль — слишком далеко для прогулки. Ночь только начиналась, и на дороге еще продолжалось движение. Возможно, кто-нибудь согласится ее подвезти.

Вздох у нее получился все же очень тяжелым. Облачко тумана повисло перед губами, но тут же улетело прочь, подхваченное порывом холодного ветра с болот. По небу неслись клочковатые тучи, то и дело закрывавшие яркую, почти полную луну. Беатрис вскинула голову и увидела вокруг ночного светила блестящий круг — гало, — говорящий о наступлении мороза. Она впервые ощутила холод, и ее непроизвольно передернуло.

Она подхватила с земли свои вещи: кожаный рюкзак, чехол с холстами и сложенный и перевязанный ремешком видавший виды мольберт. Она провела весь день, делая этюды долины реки Оруэлл. Живопись была ее единственной любовью, а пейзажи восточной Англии — единственным объектом интересов. Следствием этого являлось наличие частых повторений в ее работах. Матери Беатрис нравилось видеть на живописных полотнах людей — уличные сценки, переполненные кафе. Однажды она даже предложила дочери пожить некоторое время во Франции, чтобы усовершенствоваться в живописи. Беатрис отказалась. Она любила эти болотистые равнины, дамбы, протоки и плесы, трясины, раскинувшиеся к северу от Кембриджа, и холмистые пастбища Суффолка.

Но делать было нечего, и она, преодолевая неохоту, направилась в сторону дома. Несмотря на груз, она в бодром темпе шла по обочине дороги. Она носила мужскую хлопчатобумажную рубаху, измазанную, как и руки хозяйки, красками, толстый свитер, в котором она сама казалась себе похожей на игрушечного мишку, драповое пальто со слишком длинными рукавами и брюки, заправленные в ботинки-веллингтоны. Вскоре она вышла из области досягаемости желтого искусственного освещения, и ее поглотила темнота. Она шла во мраке по пустой сельской дороге, не испытывая никаких дурных предчувствий. Ее мать, постоянно переживавшая из-за продолжительных одиноких прогулок дочери, не раз предостерегала ее насчет опасности подвергнуться нападению насильника. Беатрис же воспринимала такую опасность как нечто совершенно невероятное.

Она вновь почувствовала озноб и подумала о своем доме, большом доме на окраине Ипсвича, доставшемся ей по наследству после смерти матери. За домом, в конце аллеи, она выстроила студию, оснащенную множеством осветительных приборов, и проводила там большую часть времени. Для нее не было ничего необычного в том, чтобы провести день, а то и два, не перемолвившись ни словом с кем-либо.

Все это, и много больше того, было известно ее убийце.

Не прошло и пяти минут, как Беатрис услышала за спиной рокот мотора. Какой-нибудь торговец, подумала она. Судя по хриплому неровному звуку, старый грузовичок. Беатрис смотрела, как лучи фар, словно свет восходящего солнца, все ярче и ярче озаряли траву по обеим сторонам шоссе. Она услышала, как двигатель сбросил газ, и машина поехала накатом. Она ощутила порыв ветра, когда машина обогнала ее. Почуяла вонь выхлопа.

А потом она увидела, как машина свернула к обочине и остановилась.

* * *

Рука, отчетливо видимая в ярком лунном свете, показалась Беатрис странной. Рука высунулась из водительского окна фургона через секунду после того, как машина остановилась, и сделала безошибочно узнаваемый жест, приглашая ее в машину. На руке, отметила Беатрис, была большая кожаная перчатка из тех, что носят рабочие, которым приходится иметь дело с большими тяжестями. И одежда — рабочий комбинезон, вероятно, темно-синий.

Рука поманила ее еще раз. И снова Беатрис заметила, что в движении было что-то не так. Она была художницей, а хорошие художники кое-что понимают в движениях и очертаниях. Она успела заметить кое-что еще. Когда рука пошевелилась, то в разрыве между перчаткой и рукавом появилась часть запястья. Даже при слабом лунном свете Беатрис сумела рассмотреть, что кожа была бледной и безволосой — совершенно не такой, какими бывают руки рабочих, — а само запястье оказалось удивительно изящным.

И все же она совершенно не встревожилась. Напротив, она ускорила шаги и оказалась рядом с пассажирской дверью. Открыла дверь, положила вещи на пол перед сиденьем. Лишь после этого она впервые подняла голову и заметила, что водителя нет на месте.

* * *

В самые последние секунды своей осознанной жизни Беатрис Пимм успела задать себе вопрос, зачем кому бы то ни было использовать фургон для перевозки мотоцикла. Он стоял в задней части кузова, прислоненный к стене, а рядом лежали две канистры бензина.

Все еще стоя на дороге рядом с фургоном, она закрыла дверь и позвала водителя. Ответа не последовало.

Еще через несколько секунд она услышала скрип гравия под кожаными подошвами ботинок.

Затем звук повторился, уже ближе.

Повернув голову, она увидела рядом с собой водителя. Вместо лица у него была черная шерстяная маска. В прорезях для глаз виднелись два холодных голубых пятна. А в прорези для рта — чуть приоткрытые губы. Судя по очертаниям, несомненно, женские.

Беатрис открыла было рот, чтобы закричать, но успела лишь глотнуть воздуха, прежде чем водитель резким движением сунул руку в перчатке ей в рот. Пальцы жестоко вонзились в мягкую плоть горла. Перчатка омерзительно воняла пылью, бензином и загрязненным моторным маслом. Беатрис дернулась, а в следующее мгновение ее вырвало остатками обеда. Она перекусила во время рисования жареным цыпленком, стилтонским сыром и несколькими глотками красного вина.

Затем она почувствовала, что вторая рука водителя прижалась к ее левой груди. На мгновение Беатрис решила, что опасения матери насчет изнасилования наконец-то сбываются. Но рука, касавшаяся ее груди, не была рукой хулигана или насильника. Ее прикосновение было умело отработанным, словно у доктора, и на удивление нежным. Эта рука безболезненно, но сильно и резко надавила на грудь, достав до ребер. Беатрис снова дернулась, задохнулась и попыталась изо всех сил укусить всунутую ей в рот руку. Но водитель, похоже, даже не ощутил ее зубов сквозь толстую перчатку.

Рука дошла до основания ребер и ткнулась в мякоть наверху живота. Дальше она не пошла. Один палец продолжал давить на то же место. Беатрис услышала какой-то непонятный резкий щелчок.

Момент мучительной боли, взрыв ослепительно яркого белого света. И затем благодетельная спасительная темнота.

* * *

Готовясь к этой ночи, убийца долго и упорно училась, но убивать сегодня ей пришлось в первый раз. Убийца вынула руку в перчатке изо рта жертвы, отвернулась, и ее вырвало. Но на сантименты у нее совершенно не было времени. Убийца была солдатом — майором секретной службы, — а Беатрис Пимм предстояло в скором времени сделаться врагом. Ее смерть, как это ни прискорбно, была необходимой.

Убийца вытерла следы рвоты с краев прорези маски и принялась за дело: взялась за рукоятку стилета и потянула. Лезвие крепко сидело в ране, но убийца потянула сильнее, и лезвие вышло наружу.

Идеальное убийство, почти без крови.

Фогель мог бы гордиться ею.

Убийца стерла кровь со стилета, закрыла его — нож был складным — и положила в карман комбинезона. Затем она подхватила труп под мышки, подтащила к задней стенке фургона и бросила на выщербленном краю асфальтированного шоссе.

Убийца открыла задние двери. Тело забилось в конвульсиях.

Поднять тело в фургон оказалось нелегко, но убийце удалось справиться с этой задачей за несколько секунд. Двигатель чихнул, заглох, но потом заработал достаточно устойчиво. Фургон тронулся с места, развернулся, миновал почти неосвещенную деревню и свернул на пустынное шоссе.

Убийца, почти совершенно успокоившаяся, несмотря даже на соседство с трупом или человеком, которому предстояло стать трупом в ближайшее время, негромко запела песню, запомнившуюся с детства. Это должно было помочь ей скоротать время. Ей предстояла длинная поездка — самое меньшее четыре часа. Готовясь к тому, что было только что сделано, убийца проехала по маршруту на мотоцикле, том самом, рядом с которым сейчас лежала Беатрис Пимм. Поездка на фургоне должна была оказаться намного дольше. Двигатель машины был слабеньким, тормоза — ненадежными, и при езде машину все время заметно тянуло вправо.

Убийца поклялась себе, что в следующий раз угонит что-нибудь получше.

* * *

Раны прямо в сердце, как правило, не убивают сразу же. Даже если оружие проникает в одну из полостей, сердце обычно продолжает биться в течение некоторого времени, пока жертва не изойдет кровью.

Фургон, погромыхивая, катился по шоссе, а грудная клетка Беатрис Пимм быстро заполнялась кровью. Беатрис пребывала в состоянии, близком к коме, но сознание еще частично функционировало. Художница сознавала, что умирает.

Она вспоминала предупреждения матери об опасности одиноких прогулок поздним вечером.

Она чувствовала липкую влажность своей собственной крови, медленно вытекавшей из ее тела и пропитывавшей рубашку. И еще она очень тревожилась, не была ли повреждена написанная ею картина.

Она слышала пение. Красивое пение. Оно продолжалось довольно долго, и в конце концов она поняла, что водитель пел не по-английски. Песня была немецкой, а голос принадлежал женщине.

Затем Беатрис Пимм умерла.

* * *

Первая остановка произошла через десять минут на берегу реки Оруэлл, как раз там, где при свете дня Беатрис Пимм писала свой пейзаж. Убийца оставила мотор включенным и выбралась из машины. Подойдя к пассажирской стороне фургона, она открыла дверь и вытащила мольберт, холст и рюкзак.

Мольберт был установлен на самом краю медленно струившейся воды, холст закреплен на нем. Убийца открыла рюкзак, достала этюдник и палитру и положила их на влажную землю. Взглянув на почти законченный пейзаж, она решила, что картина довольно хороша. Просто стыд и позор, что она не могла убить кого-то, не одаренного таким талантом.

Потом она взяла полупустую бутылку кларета, вынула пробку, вылила остаток вина в реку и бросила бутылку возле опор мольберта. Бедняжка Беатрис. Лишний глоток вина, неосторожный шаг, падение в холодную воду, которая не спеша вынесла труп в открытое море.

Как будет рассуждать полиция? Причина смерти: предположительно, утонула, предположительно, в результате несчастного случая.

Резолюция: дело закрыть.

* * *

Шесть часов спустя фургон проехал через Уитчерч — деревню в Вест-Мидлендсе — и выбрался на плохо наезженную проселочную дорогу, тянувшуюся вдоль края ячменного поля. Могила, вырытая минувшей ночью, была достаточно глубокой для того, чтобы скрыть труп, но не настолько, чтобы его не нашли никогда.

Она вытащила тело Беатрис Пимм из задней двери фургона и сняла с него окровавленную одежду. Затем она схватила голый труп за ноги и подтащила к краю могилы. После этого убийца вернулась к фургону и извлекла из него три вещи: железный молоток, красный кирпич и небольшую лопатку.

Эта часть плана по ряду причин страшила ее намного больше, чем собственно убийство. Она положила все три предмета на землю рядом с трупом и приказала себе успокоиться. Успешно преодолев снова подступившую к горлу волну тошноты, она взяла молоток в руку, на которой все еще была надета грубая мужская перчатка, подняла его и проломила нос Беатрис Пимм.

* * *

Покончив с делом, она с трудом смогла заставить себя взглянуть на то, что осталось от лица Беатрис Пимм. Воспользовавшись сначала молотком, а потом кирпичом, она разбила его, превратив в кровавое месиво, раздробив кости и выбив и поломав зубы.

Она достигла нужной цели: черт лица у трупа не осталось, оно сделалось совершенно неузнаваемым.

Она выполнила все, что ей приказали сделать. Ей следовало быть не такой, как все остальные. Она обучалась в специальном лагере в течение многих месяцев, намного дольше, чем другие агенты. Ей предстояло внедриться намного глубже. Именно поэтому она должна была убить Беатрис Пимм. Ей не нужно было тратить время на то, чем могли заняться другие, менее одаренные агенты: подсчет численности войск, наблюдение за железнодорожными перевозками, оценка повреждений от бомбардировок. Это было слишком легко. Ей нужно было хранить себя для более важных и серьезных дел. Она была бомбой замедленного действия, заложенной в Англии, чтобы в положенный срок, которого пока что никто не знал, произвести смертоносный взрыв.

Она уперлась носком ботинка в бок мертвой женщины и с силой толкнула. Труп повернулся на бок и упал в могилу. Убийца наскоро забросала тело землей. Перепачканную кровью одежду она собрала и кинула в фургон. С переднего сиденья взяла маленькую женскую сумочку, в которой лежали голландский паспорт и бумажник. В бумажнике находилось еще несколько документов, удостоверяющих личность, водительские права, выданные в Амстердаме, и фотографии упитанного, улыбающегося голландского семейства.

Все это были фальшивки, изготовленные абвером в Берлине.

Убийца бросила сумочку под деревьями на краю поля, в нескольких ярдах от могилы. Если все пойдет по плану, то расчлененное и ужасно изуродованное тело найдут через несколько месяцев, чуть раньше или чуть позже, чем сумочку. Полиция решит, что мертвая женщина была Кристой Кунст, голландской туристкой, которая приехала в страну в октябре 1938 года и отпуск которой завершился столь ужасным образом.

Перед тем как покинуть это место, убийца кинула последний взгляд на могилу. Она испытывала острую, болезненную печаль о судьбе Беатрис Пимм, которая в смерти лишилась даже своего лица и своего имени.

Но это было не все: убийца тоже лишилась своей личности. На протяжении шести месяцев она жила в Голландии, поскольку голландский был одним из тех языков, которыми она владела в совершенстве. Она тщательно выстроила свое прошлое, приняла участие в каких-то амстердамских выборах и даже позволила себе завести молодого любовника, мальчишку девятнадцати лет с огромным аппетитом и готовностью изучать все новое, касающееся постели. А теперь Криста Кунст лежит в неглубокой могиле на краю английского ячменного поля.

Утром убийце предстояло в очередной раз обрести новую личность.

Но сегодня вечером она была никем.

* * *

Она подлила бензина из канистры в бак фургона и ехала еще двадцать минут. Окрестности деревни Элдертон — как и Беатрис Пимм — были выбраны далеко не случайно. В этом месте горящий глубокой ночью на обочине дороги фургон не будет сразу же замечен.

Она вывела мотоцикл из фургона по толстой широкой доске. Эта задача была бы непростой даже для сильного мужчины. Ей пришлось напрячь все свои силы, но все же мотоцикл с грохотом свалился, когда до дороги оставалось еще три фута. Единственная оплошность, которую она допустила за всю эту ночь.

Она подняла мотоцикл и, не заводя мотор, откатила его ярдов на пятьдесят по дороге. После этого возвратилась к фургону. В одной из канистр все еще оставалось немного бензина. Она вылила его в фургон, стараясь налить побольше на окровавленную одежду Беатрис Пимм.

Когда фургон вспыхнул, словно шаровая молния, она нажала на педаль, и мотоцикл громко затарахтел. Еще несколько секунд она смотрела, как фургон горел, озаряя пляшущим оранжевым светом безлюдное поле и окаймлявший его строй деревьев.

Потом она повернула мотоцикл на юг и направилась в Лондон.

## Глава 2


Ойстер-Бей, Нью-Йорк, август 1939

Дороти Лаутербах считала свой величественный особняк, сложенный из тщательно отесанного дикого камня, самым красивым на всем Северном берегу. Большинство ее друзей с этим соглашались, поскольку она была очень богата, а им хотелось получать приглашения на оба приема, которые Лаутербахи обязательно устраивали каждое лето — разгульную пьяную вечеринку в июне и более рафинированное собрание в конце августа, когда летний сезон, как это ни печально, подходит к концу.

Задним фасадом дом выходил на Саунд. Там протянулся премиленький пляж с белым песком, доставленным на грузовиках из Массачусетса. Между пляжем и домом раскинулась прекрасно ухоженная лужайка, на которой располагались то изящные клумбы, то красный земляной теннисный корт, то плавательный бассейн с ярко-голубой водой.

Слуги поднялись спозаранку, чтобы обеспечить семейству возможность вкушать на протяжении дня давно заслуженную праздность: устанавливали площадку для крокета и натягивали бадминтонную сетку, ни разу не преградившую путь ни одному волану, снимали брезентовый чехол с деревянной моторной лодки, которая ни разу за все время своего существования не отходила от причала. Однажды кто-то из слуг осмелился указать миссис Лаутербах на всю бессмысленность этого ежедневного ритуала. Миссис Лаутербах рявкнула на него, и с тех пор никто не дерзал оспаривать установленный порядок. Игрушки выставлялись на места каждое утро и стояли там, никчемные, словно рождественские украшения в солнечном мае, пока на закате их, с соблюдением всех церемоний, не убирали на ночь.

Нижний этаж дома тянулся параллельно линии берега от солярия до гостиной, от гостиной до столовой и от столовой до Флоридской комнаты, хотя никто из прочих Лаутербахов не понимал, почему Дороти настояла на том, чтобы назвать это помещение именно Флоридской комнатой, хотя летнее солнце на Северном берегу могло быть столь же жарким. Дом был куплен тридцать лет назад, когда молодой Лаутербах надеялся, что они произведут на свет небольшую армию потомков. Но вместо этого им пришлось удовольствоваться лишь двумя дочерьми, которые не слишком нуждались в обществе друг друга, — Маргарет, красивой и очень популярной в свете дамой, и Джейн, по общему признанию не наделенной столь выдающимися достоинствами. Таким образом, дом сделался мирной обителью с теплым светом и мягкой расцветкой интерьера, где едва ли не большую часть шума производили занавески, развеваемые порывами влажного бриза, и Дороти Лаутербах, неустанно стремившаяся достичь совершенства везде и во всем.

Тем утром — на следующий день после традиционного приема, который устраивали Лаутербахи по случаю закрытия сезона, — занавески все еще висели в открытых окнах совершенно неподвижно, ожидая бриза, который никак не желал пробуждаться. Сверкало солнце, от лучей которого повисший над морем туман отливал ярким золотом. Воздух был плотным и бодрящим.

В своей спальне на втором этаже Маргарет Лаутербах Джордан сбросила длинную ночную рубашку и присела перед туалетным столиком. Чтобы привести в порядок волосы, ей хватило нескольких взмахов расчески. Она была пепельной блондинкой с выгоревшими на солнце волосами, постриженными не по моде коротко. Зато такая прическа была удобной, и за нею легко было ухаживать. Кроме того, Маргарет нравилось то, как эта прическа подчеркивала форму ее лица и изящную линию длинной шеи.

Она осмотрела свое тело в зеркале. Наконец-то ей удалось избавиться от нескольких лишних фунтов, которые она набрала, пока была беременна их первым ребенком. Растяжки исчезли, и живот загорел ровным густо-коричневым цветом. Тем летом было модно демонстрировать животы, и ей нравилось, что все обитатели Северного берега недоверчиво воспринимали ее отличный вид. Лишь ее груди изменились — стали больше, чему Маргарет очень радовалась, потому что всю жизнь переживала из-за их размера и формы. Новые лифчики, которые носили тем летом, были маленькими и жесткими; они специально предназначались для того, чтобы грудь казалась больше и выше. Маргарет предпочитала их, в первую очередь потому, что Питеру нравилось, как жена выглядит в таком лифчике.

Она надела белые слаксы из легкой хлопчатобумажной материи, блузку без рукавов, подхваченную под грудью, и босоножки без каблуков. Потом еще раз окинула взглядом свое отражение в зеркале. Она была красива — и сама знала это, — но не той вызывающей красотой, которая заставляла всех мужчин на улицах Манхэттена оборачиваться вслед проходившим женщинам. Красота Маргарет, хотя и неброская, была неподвластна времени и идеально подходила для того слоя общества, из которого она происходила.

«И скоро ты снова превратишься в жирную корову!» — подумала она.

Отвернувшись от зеркала, она раздернула занавески. В комнату хлынул резкий солнечный свет. На лужайке царил хаос. Тент уже сняли, рабочие упаковывали столы и стулья, площадку для танцев разбирали на части и увозили. Трава, некогда зеленая и пышная, была начисто вытоптана. Распахнув окно, она сразу же уловила тошнотворный сладковатый запах пролитого шампанского. Во всем этом было что-то, угнетавшее ее. «Может быть, Гитлер и собирается завоевать Польшу, но все, кому повезло присутствовать на ежегодном августовском приеме у Браттона и Дороти Лаутербах субботним вечером...» Маргарет вполне могла самостоятельно написать заметку в колонку светских новостей об этом приеме.

Она включила стоявший на прикроватном столике радиоприемник и настроила его на станцию «WNYC». Зазвучала негромкая мелодия «Я никогда уже не буду улыбаться». Питер перевернулся на другой бок, но так и не проснулся. В ярком солнечном свете его нежная, словно фарфоровая, кожа почти не отличалась от белых простыней. Когда-то она считала, что инженер обязательно должен быть коротко и неизящно подстрижен, носить очки в черной оправе с толстыми стеклами и постоянно таскать в карманах множество карандашей. Питер вовсе не подходил под этот выдуманный облик: крепкие скулы, четкая линия подбородка, мягкие зеленые глаза, почти черные волосы. Сейчас, когда он лежал в кровати с открытым торсом, он походил, решила Маргарет, на упавшую статую атлета работы Микеланджело. Он был очень заметен на Северном берегу, выделяясь среди местных светловолосых мальчиков, наделенных от рождения огромным богатством и подготовленных своим детством и юностью к тому, чтобы взирать на жизнь из удобного шезлонга, стоящего на прогулочной палубе роскошного лайнера. Питер был сообразительным, честолюбивым и очень живым. Его энергии и остроумия вполне хватало для того, чтобы взбудоражить целую толпу скучающих бездельников. Все это очень нравилось Маргарет.

Она поглядела на помрачневшее небо и нахмурилась. Питер терпеть не мог такую вот августовскую погоду. Он наверняка весь день будет раздраженным и взвинченным. Вероятно, следует ожидать грозы, которая испортит и обратную поездку в город.

«Может быть, мне стоит подождать и сообщить ему новость позже», — подумала она.

— Вставай, Питер, а то нам с тобой не дадут дослушать эту мелодию, — сказала она, толкнув мужа в бок большим пальцем ноги.

— Еще пять минут.

— У нас нет пяти минут, любимый.

Питер не пошевелился.

— Кофе, — молящим голосом проговорил он.

Горничные оставляли кофе под дверями спальни. Этот порядок Дороти Лаутербах просто ненавидела: ей казалось, что из-за этого ее дом становится похожим на «Плаза-отель». Но все же она мирилась с ним, считая, что благодаря этому дети будут соблюдать нерушимое правило, установленное ею для уик-эндов — спускаться вниз к завтраку ровно к девяти часам.

Маргарет налила кофе в чашку и подала мужу.

Питер повернулся на бок, оперся на локоть и сделал пару небольших глотков. Затем сел в кровати и посмотрел на Маргарет.

— Никогда не мог понять, как тебе удается выглядеть такой красивой уже через две минуты после того, как ты выбралась из постели.

Маргарет почувствовала, как с души у нее упал камень.

— Похоже, что ты проснулся в хорошем настроении. Я боялась, что на тебя навалится хандра и ты весь день будешь смотреть на меня зверем.

— У меня действительно хандра. В моей башке играет Бенни Гудмен, и настроение такое, что о мой язык можно не только порезаться, но даже побриться им. Но я совершенно не намерен... — он сделал паузу. — Как это ты выразилась? Смотреть на тебя зверем.

Маргарет присела на край кровати.

— Нам с тобой нужно кое-что обсудить, и мне кажется, что сейчас время ничуть не хуже для этого, чем любое другое.

— Хм-м-м. Начало многообещающее, Маргарет.

— Ну, как сказать. — Она окинула мужа игривым взглядом, а потом прикинулась раздраженной. — Но сейчас было бы хорошо, если бы ты встал и оделся. Или ты хочешь сказать, что не можешь одновременно одеваться и слушать меня?

— Я прекрасно образованный, пользующийся всеобщим признанием инженер. — Питер поставил ноги на пол, смешно застонав при этом, как будто движение потребовало от него напряжения всех сил. — Может быть, мне удастся справиться даже со столь трудной задачей.

— Это насчет вчерашнего телефонного звонка.

— Того, о котором ты так упорно отказывалась говорить?

— Да, именно того. Мне звонил доктор Шипмэн.

Питер застыл на месте, засунув одну ногу в штанину.

— Я опять беременна. У нас будет еще один ребенок. — Маргарет уставилась в пол. Ее пальцы с подчеркнутым оживлением играли с узлом пояса блузки. — Я не нарочно. Просто так получилось. Мое тело наконец оправилось после рождения Билли и... И природа взяла свое. — Она подняла глаза на мужа. — Я заподозрила это уже некоторое время тому назад, но боялась сказать тебе.

— С какой стати тебе нужно было бояться?

Но Питер отлично знал ответ на свой вопрос. Он давно уже сказал Маргарет, что не хочет иметь других детей до тех пор, пока не осуществит мечту своей жизни: открыть собственную проектно-конструкторскую фирму. К тридцати трем годам он уже смог заработать славу одного из лучших инженеров-строителей в стране. Закончив первым в своей группе престижный Ренсселировский политехнический институт, он был принят на работу в Северо-Восточную мостостроительную компанию, крупнейшую фирму такого профиля на Восточном берегу. Всего через пять лет он получил звание главного инженера, стал партнером фирмы и имел в непосредственном подчинении штат из ста человек. Американское Общество инженеров-строителей в 1938 году назвало его инженером года за смелый и очень эффективный проект моста через реку Гудзон к северу от Нью-Йорка. «Сайнтифик америкен» опубликовал о Питере очерк, где он был назван «самым многообещающим техническим талантом своего поколения». Но ему хотелось большего — владеть собственной фирмой. Браттон Лаутербах пообещал вложить в компанию Питера деньги, когда время станет более подходящим для этого, возможно, в будущем году. Но угроза войны смешала все планы. Если Соединенные Штаты включатся в войну, все финансирование крупных проектов общественных работ в одночасье прекратится. В таком случае вновь созданная фирма Питера погибнет, не успев даже поднять головы.

— И как давно это у тебя? — спросил он.

— Почти два месяца.

Лицо Питера расплылось в широкой улыбке.

— Ты не сердишься на меня? — осведомилась Маргарет.

— Конечно, нет!

— А как же твоя фирма и все, что ты говорил насчет того, чтобы подождать с детьми до более подходящего времени?

Питер поцеловал жену.

— Все это не имеет значения. Ровным счетом никакого.

— Амбиции — это замечательная вещь, но только если их не слишком много. Питер, ты должен хоть иногда расслабляться и просто радоваться жизни. Жизнь — это не генеральная репетиция будущего.

Питер выпрямился и закончил одеваться.

— Когда ты намерена сообщить новость матери?

— Когда сочту время подходящим. Ты же помнишь, как она вела себя, когда я была беременна Билли. Она просто сводила меня с ума. У меня еще полно времени, чтобы сказать ей.

Питер сел рядом с женой на кровать.

— Давай займемся любовью перед завтраком.

— Питер, никак нельзя. Мать убьет нас, если мы не сойдем вниз вовремя.

Он поцеловал ее в шею.

— Что ты там говорила насчет жизни и генеральной репетиции?

Маргарет закрыла глаза и запрокинула голову.

— Это нечестно. Ты перевираешь мои слова.

— Ничего подобного, я просто целую тебя.

— Ты...

— Маргарет! — Голос Дороти Лаутербах гулким эхом разнесся по лестнице.

— Мы идем, мама.

— Хотел бы я... — загадочно пробормотал Питер и последовал за женой в столовую.

* * *

За завтраком, сервированным возле плавательного бассейна, к ним присоединился Уолкер Хардиджен. Они сидели под тентом: Браттон с Дороти, Маргарет с Питером, Джейн и Хардиджен. С Саунда тянул влажный непостоянный ветерок. Хардиджен был первым помощником Браттона Лаутербаха в банке. Он был высоким, с мощной грудью и широченными плечами. Большинство женщин считало, что он похож на Тайрона Пауэра[1]. Образование он получил в Гарварде, где, когда учился на выпускном курсе, сумел приземлить мяч в зачетном поле во время матча с Йелем. На память о футболе у него остались разбитое колено и легкая хромота, благодаря которой он каким-то образом делался еще привлекательнее. Он говорил в ленивой новоанглийской манере и часто улыбался.

Вскоре после своего появления в банке Хардиджен попытался начать ухаживать за Маргарет, у них было несколько свиданий. Хардиджен стремился к продолжению отношений, но Маргарет этого не захотела. Она спокойно оборвала встречи, но продолжала регулярно видеться с Уолкером на различных вечеринках и держалась с ним по-дружески. Шесть месяцев спустя она познакомилась с Питером и влюбилась в него. Хардиджен пришел из-за этого в настоящее неистовство. Однажды вечером — это было в Копакабане — выпив лишнего и почувствовав страшный приступ ревности, он загнал Маргарет в угол и потребовал, чтобы она возобновила встречи с ним. Когда же она наотрез отказалась, он по-настоящему грубо схватил ее за плечи и принялся трясти. С ледяным выражением лица Маргарет объяснила ему, что если он раз и навсегда не прекратит это ребячество, то она позаботится о том, чтобы он смог поставить крест на своей карьере в банке.

Этот случай остался их тайной. Даже Питер не знал о нем. Хардиджен быстро рос по службе и вскоре стал одним из самых доверенных старших сотрудников Браттона. Маргарет ощущала наличие безмолвного напряжения, даже конкуренции между Хардидженом и Питером. Оба были молоды, красивы, умны и делали успешные карьеры. Ситуация ухудшилась в начале этого лета, когда Питер узнал, что Хардиджен старается воспрепятствовать выделению денег для его инженерной фирмы.

— Я не большой любитель Вагнера, особенно в нынешней обстановке, — сказал Хардиджен и сделал паузу, чтобы отхлебнуть холодного белого вина. Собеседники дружно усмехнулись. — Но уверен, что вы просто обязаны посмотреть на Герберта Джанссена в «Тангейзере» в «Метрополитен». Это изумительно.

— Я слышала очень хорошие отзывы, — отозвалась Дороти. Она любила обсуждать оперы, театральные постановки, новые книги и фильмы. Хардиджен, который умудрялся все видеть и читать, несмотря на огромную нагрузку в банке, старался угодить ей в этом. Кроме того, искусство было безопасной темой, в отличие от семейных дел и сплетен, которые Дороти не одобряла.

— Мы видели Этель Мерман в новом мюзикле Кола Портера, — сказала Дороти после того, как подали первую перемену — холодный салат с креветками. — Совершенно забыла название.

— «Благородная Дюбарри», — поспешил вставить Хардиджен. — Мне очень понравилось.

Он продолжал безостановочно болтать. Вчера вечером он побывал в Форест-Хиллз на матче Бобби Риггса. Бобби, конечно, выиграл. Хардиджен считал, что Риггс наверняка выиграет в этом году Открытый чемпионат Штатов. Маргарет наблюдала за своей матерью, которая не сводила глаз с Хардиджена. Дороти обожала Хардиджена и относилась к нему почти как к члену семейства. Она недвусмысленно давала понять, что предпочитает Хардиджена Питеру. Хардиджен происходил из богатого, консервативного семейства из Мэна; пусть не такого богатого, как Лаутербахи, но способного вести вполне достойную жизнь. Питер же принадлежал к ирландскому семейству очень среднего достатка и вырос в манхэттенском Вест-Сайде. Он может быть блестящим инженером, считала она, но никогда не станет одним из нас. Разногласия на этот счет могли привести к разрыву отношений между Маргарет и ее матерью. Положение спас Браттон, который не пожелал допускать никаких возражений по поводу выбора его дочери. Маргарет вышла замуж за Питера в июне 1935 года. В епископальной церкви Св. Иакова свершилась церемония, достойная описания в исторических хрониках и сборниках детских сказок. Хардиджен присутствовал среди шестисот приглашенных гостей. Он танцевал с Маргарет и вел себя, как подобает истинному джентльмену. Он даже задержался, чтобы проводить молодую чету в двухмесячное свадебное путешествие в Европу. Все выглядело так, будто инцидента в Копакабане вовсе не было... Слуги принесли главное блюдо — холодную вареную лососину, — и беседа, естественно, переключилась на Европу, где вскоре неизбежно должна была начаться война.

— Интересно, есть ли хоть какой-нибудь способ остановить Гитлера, или же Польше суждено стать восточной провинцией Третьего рейха? — задумчиво произнес Браттон.

Хардиджен, который являлся не только проницательным инвестором, но и юристом, был назначен ответственным за вывод активов банка из Германии и других опасных мест в Европе, куда были сделаны инвестиции. В банке ему присвоили шутливое прозвище «Наш домашний нацист» — не только из-за его имени, но и поскольку он в совершенстве владел немецким языком и часто бывал в Берлине. Он также поддерживал существование сети чрезвычайно ценных контактов в Вашингтоне и исполнял обязанности руководителя разведки банка.

— Я сегодня утром говорил с одним моим другом, он служит у Генри Стимсона в Военном министерстве, — отозвался Хардиджен. — По возвращении Рузвельта в Вашингтон из круиза на «Таскахозе» Стимсон встретил его на Юнион-стейшн и поехал вместе с ним в Белый дом. Когда Рузвельт спросил его о ситуации в Европе, Стимсон ответил, что оставшиеся мирные дни теперь можно будет пересчитать по пальцам двух рук.

— Рузвельт вернулся в Вашингтон неделю назад, — заметила Маргарет.

— Совершенно верно. А теперь подсчитывайте сами. К тому же я думаю, что Стимсон проявил излишний оптимизм. Лично я думаю, что война может начаться уже через несколько часов.

— А как же насчет статьи в утренней «Таймс»? — спросил Питер. Он имел в виду информацию об обращении Гитлера к правительству Великобритании, сделанном накануне ночью. «Таймс» предположила, что это могло быть шагом к мирному урегулированию польского кризиса.

— Я думаю, что он хитрит, — продолжал Хардиджен. — Немцы сосредоточили вдоль польской границы шестьдесят дивизий, которые только и ждут приказа, чтобы двинуться вперед.

— Так чего же ждет Гитлер? — удивилась Маргарет.

— Предлога.

— Но ведь поляки не станут предпринимать ничего такого, что могло бы спровоцировать Гитлера на вторжение?

— Нет, конечно, нет. Но это его не остановит.

— Что вы предполагаете, Уолкер? — спросил Браттон.

— Гитлер найдет причину для нападения, выдумает какую-нибудь провокацию, которая позволит ему вторгнуться без объявления войны.

— Как же поведут себя британцы и французы? — спросил Питер. — Мне любопытно, будут ли они соблюдать свои обязательства. Ведь в случае нападения на Польшу они должны объявить войну Германии.

— Я уверен в этом.

— Но ведь они не попытались остановить Гитлера ни в Рейнской области, ни в Австрии, ни в Чехословакии, — сказал Питер.

— Это верно, но с Польшей другое дело. Британия и Франция теперь поняли, что Гитлера необходимо призвать к порядку.

— А как же мы? — воскликнула Маргарет. — Неужели мы можем остаться в стороне?

— Рузвельт утверждает, что у него именно такие намерения, — сказал Браттон, — но я ему не верю. Если вся Европа втянется в войну, то я очень сомневаюсь, что нам удастся сколько-нибудь долго делать вид, будто мы ничего не замечаем.

— А что будет с банком? — спросила Маргарет.

— Мы завершаем все дела с участием немцев, — ответил Хардиджен. — Если начнется война, то будет множество других возможностей для инвестиций. Может быть, война это как раз то, что нам нужно, чтобы наконец вытянуть страну из Депрессии.

— Ах, ничто не приносит такого дохода, как смерть и разрушение, — включилась в разговор Джейн.

Маргарет, нахмурившись, смотрела на младшую сестру. Типичное для Джейн поведение, думала она. Она любила изображать из себя бунтаря, мрачную интеллектуалку, критически относящуюся к своему классу и всему, что он собой представлял. Но при том вела оживленную светскую жизнь и тратила деньги отца с таким размахом, будто поставила себе целью выяснить, удастся ли ей разорить его. В свои тридцать лет она не имела никаких собственных средств к существованию и никаких перспектив на замужество.

— О, Джейн, неужели ты снова читала на ночь Маркса? — игривым тоном осведомилась Маргарет.

— Маргарет, прошу тебя, — недовольно одернула дочь Дороти.

— Несколько лет назад Джейн какое-то время жила в Англии, — продолжала Маргарет, как будто не слышала просьбы матери поддерживать мир за столом. — Там она стала самой настоящей коммунисткой, ведь правда, Джейн?

— Я имею право на собственное мнение, Маргарет! — огрызнулась Джейн. — В конце концов, Гитлер же не устанавливает порядки в этом доме.

— Я думаю, что мне стоит тоже стать коммунисткой, — продолжала резвиться Маргарет. — Из-за всех этих разговоров о войне лето прошло довольно уныло. Принять коммунистическую веру было бы очень даже забавно. В следующий уик-энд Хаттоны устраивают костюмированный вечер. Мы могли бы нарядиться Лениным и Сталиным. После окончания вечера мы отправимся на Норс-Форк и коллективизируем все фермы. Вот повеселимся так повеселимся.

Браттон, Питер и Хардиджен дружно расхохотались.

— Спасибо тебе, Маргарет, — строго проговорила Дороти. — Ты уже повеселила нас. Вполне достаточно для одного дня.

Разговор о войне затянулся. Дороти протянула руку и коснулась локтя Хардиджена.

— Уолкер, мне так жаль, что вы не смогли приехать на наш прием вчера вечером. Все прошло просто замечательно. Давайте-ка я расскажу вам об этом.

* * *

Большая роскошная квартира на Пятой авеню, из окон которой открывался вид на Центральный парк, была свадебным подарком от Браттона Лаутербаха. В семь часов вечера того же дня Питер Джордан стоял перед одним из окон своей квартиры. Над городом бушевала гроза. Молнии сверкали над темно-зелеными верхушкам парковых деревьев. Ветер швырял воду в стекло. Питер вернулся в город один, так как Дороти настояла на том, чтобы Маргарет оправилась вместе с родителями на прием в саду, который устраивала Эдит Блейкмор. В Нью-Йорк Маргарет должен был привезти Уиггинс, шофер Лаутербаха. А теперь они, несомненно, попали в непогоду.

Питер поднял руку и уже в пятый раз за последние пять минут поглядел на часы. По идее, в полвосьмого вечера он должен был встречаться за обедом в клубе «Аист» с главой Пенсильванской дороги и комиссии по мостам. Власти штата Пенсильвания решительно склонялись к тому, чтобы принять предложения по конструкции и ценам нового моста через реку Алеген. Босс компании хотел, чтобы этим вечером Питер довел дело до конца. Ему часто поручали очаровывать клиентов. Он был молод и умен, а его красавица жена была дочерью одного из самых крупных банкиров страны. Они были примечательной парой.

«Куда же, черт возьми, она пропала?» — в который раз подумал он.

Он набрал номер дома в Ойстер-Бей и поговорил с Дороти.

— Даже и не знаю, что вам сказать, Питер. Она уехала уже давно. Возможно, Уиггинс задержался из-за погоды. Вы же знаете Уиггинса. Стоит ему увидеть на стекле первую дождевую каплю, и он тут же начинает ползти как черепаха.

— Я подожду ее еще пятнадцать минут. А потом мне придется уехать.

Питер знал, что Дороти ни за что не станет прощаться первая, и поэтому повесил трубку, не дожидаясь, пока наступит неловкое молчание. Потом сделал себе джин с тоником и залпом выпил. В семь пятнадцать он спустился на лифте и стоял в вестибюле, дожидаясь, пока выскочивший под дождь швейцар поймает ему такси.

— Когда приедет моя жена, передайте ей, чтобы она сразу же отправлялась в клуб «Аист».

— Да, мистер Джордан, сэр.

Обед прошел хорошо, несмотря даже на то, что Питер три раз выходил из-за стола, чтобы позвонить к себе на квартиру и в Ойстер-Бей. К половине девятого он уже не чувствовал раздражения, зато волновался до спазмов в желудке.

Без четверти девять за спиной Питера появился Пол Делано, метрдотель.

— Вас приглашают к телефону в баре, сэр.

— Благодарю вас, Пол.

Питер попросил извинения у своих собеседников и поднялся. В баре ему пришлось повысить голос, чтобы перекрыть звон стаканов и гул голосов.

— Питер, это Джейн.

Он сразу услышал, что ее голос дрожит.

— Что случилось?

— Боюсь, что произошел несчастный случай.

— Где ты находишься?

— В полицейском управлении Нассау.

— Что случилось?

— На шоссе перед ними остановился автомобиль. Уиггинс не увидел его из-за дождя. Когда он начал тормозить, было уже слишком поздно.

— О боже!

— Уиггинс в очень тяжелом состоянии. Доктора считают, что надежды почти нет.

— Черт тебя возьми, что с Маргарет?!

* * *

На похоронах никто из Лаутербахов не плакал, горевать следовало без посторонних. Отпевание совершили в епископальной церкви Св. Иакова, той же самой, где Питер и Маргарет венчались четыре года назад. Президент Рузвельт прислал письмо с выражением соболезнования и очень сожалел о том, что не мог присутствовать лично. Но большая часть нью-йоркского общества сочла за долг почтить церемонию своим присутствием. Особенно полно были представлены финансисты, их не удержала даже царившая на рынках сумятица. Германия вторглась в Польшу, и мир, затаив дыхание, ждал ответного шага.

Во время службы Билли стоял рядом с Питером. Его одели в короткие штанишки, пиджачок и сорочку с галстуком. Когда семейство покойной направилось к выходу из церкви, он подбежал к своей тете Джейн и повис на подоле ее черного платья.

— А мама скоро придет домой?

— Нет, Билли, она больше не придет. Она покинула нас.

Эдит Блейкмор услышала вопрос ребенка и разрыдалась.

— Какая трагедия, — проговорила она сквозь рыдания. — Какая бессмысленная трагедия!

Маргарет погребли под сияющими лазурными небесами в фамильной усыпальнице Лаутербахов на Лонг-Айленде. Когда преподобный Пью произносил заключительное слово, по толпе присутствовавших на кладбище прошел ропот, который, впрочем, сразу же стих.

Когда все кончилось, Питер возвращался к лимузинам в обществе своего лучшего друга Шеперда Рэмси. Именно Шеперд познакомил Питера с Маргарет. Даже в темном костюме, надетом по случаю траура, он выглядел так, будто только что сошел с палубы своей яхты.

— О чем там болтали? — спросил Питер. — Это выглядело просто омерзительно.

— Кто-то опоздал и успел услышать новости по автомобильному радио, — объяснил Шеперд. — Британцы и французы только что объявили войну Германии.

## Глава 3


Лондон, май 1940

Профессор Альфред Вайкери исчез без объяснения причин из Университетского колледжа в третью пятницу мая 1940 года. Последней из всех сотрудников его видела секретарь, которую звали Лилиан Уолфорд. В крайне редком для нее приступе неосмотрительной откровенности она сообщила другим профессорам, что последний телефонный звонок, адресованный Вайкери, был от нового премьер-министра. Более того, она говорила с мистером Черчиллем лично.

— Точно то же самое случилось с Мастерменом и Чини из Оксфорда, — сказал Том Перрингтон, египтолог, разглядывая запись в книге телефонных звонков. — Таинственные звонки, мужчины в темных костюмах. Я подозреваю, что наш дорогой друг Альфред скрылся за занавесом. — Он помолчал и добавил вполголоса: — Удалился в тайный Акрополь.

Вымученная улыбка Перрингтона мало помогала ему скрывать разочарование, заметит позже мисс Уолфорд. Какая жалость, что Великобритания вступила в войну не с древними египтянами: возможно, в таком случае Перрингтона тоже пристроили бы к делу.

* * *

Последние часы в университете Вайкери провел в своем тесном захламленном кабинетике, выходящем на Гордон-сквер. Он заканчивал отделку статьи для «Санди таймс». В статье высказывалось предположение, что нынешнего кризиса, возможно, удалось бы избежать, если бы Британия и Франция напали на Германию в 1939 году, когда Гитлер был поглощен проблемой Польши. Он знал, что при нынешней обстановке подвергнется резкой критике; за предыдущую публикацию он получил в пронацистской прессе крайне правого толка прозвище «Черчиллевский прихвостень». Вайкери тайно надеялся, что его новую статью встретит такой же прием.

Стоял один из тех дней поздней весны, когда, несмотря на яркое солнце в безоблачном небе, воздух все же бывает неожиданно холодным.

Вайкери, прекрасный шахматист (хотя он и ленился участвовать в соревнованиях), ощутил обманчивый характер погоды. Он поднялся, надел вязаную кофту и вернулся к работе.

Яркое солнце создавало ложную картину приятной погоды. Великобритания находилась в осаде, была беззащитной, перепуганной и испытывала крайнюю растерянность. Уже был разработан план эвакуации королевского семейства в Канаду. Правительство ломало голову над тем, как спасти другое национальное сокровище Британии — детей. Их было решено послать в сельскую местность, где они окажутся в относительной безопасности от бомбардировщиков Люфтваффе.

При помощи квалифицированной пропаганды правительство осведомило широкую публику о той опасности, которую представляли для страны шпионы и «пятая колонна». Теперь пришло время пожинать плоды такой политики. Полицейские участки были буквально завалены заявлениями насчет незнакомцев, людей странного облика или похожих на немцев. Добропорядочные граждане подслушивали беседы в пабах, выдергивая из них то, что хотели, а потом спешили с доносами к констеблям. Поступали сообщения о дымовых сигналах, мигающих огнях на берегу и даже о спускавшихся на парашютах шпионах. По всей стране прошли слухи о том, что во время вторжения в страны Бенилюкса немецкие агенты переодевались монахинями, и внезапно монахини оказались на положении подозреваемых. Теперь они старались не покидать пределов стен, окружавших их священные жилища, без самой крайней необходимости.

Миллион мужчин, слишком молодых, слишком старых или слишком слабых для действующей армии, устремились записываться в силы самообороны. Для них не хватало оружия, и потому они вооружались всем, что попадалось под руку: дробовиками, шпагами, ручками от метелок, средневековыми палицами, гуркхскими кинжалами, даже клюшками для гольфа. Тем, кому все же не удавалось раздобыть подходящее оружие, давали совет носить с собой перец, чтобы швырять его в глаза мародерствующим немецким солдатам.

Вайкери, известный ученый-историк, следил за нервными приготовлениями своей нации к войне со смесью огромной гордости и тихой подавленности. На всем протяжении тридцатых годов он предупреждал в статьях в периодике и в лекциях о том, что Гитлер представляет собой серьезную угрозу Англии и всему остальному миру. Но Великобритания, дошедшая до истощения во время предыдущей войны с немцами, была совершенно не настроена воспринимать предупреждения о новом военном конфликте. И вот теперь немецкая армия двигалась по Франции с непринужденностью, достойной поездки на загородный пикник. Скоро Адольф Гитлер станет главой империи, простирающейся от Северного полярного круга до Средиземноморья. И Великобритания, плохо вооруженная и плохо подготовленная, в одиночестве пыталась противостоять ему.

Вайкери дописал статью, отложил карандаш и начал перечитывать ее с начала. Снаружи солнце цвета спелого апельсина изливало свой свет на Лондон. В окно вплывал запах крокусов и нарциссов, росших в садах на Гордон-сквер. К вечеру похолодало, и от этого запаха хотелось чихать. Но ветерок, влетавший в окно, приятно освежал лицо, и от этого даже чай почему-то казался вкуснее. Профессор оставил окно открытым и наслаждался свежим воздухом.

Война вынудила его думать и действовать не так, как раньше. Она заставила его более пристально и даже нежно всматриваться в своих соотечественников, к которым он обычно относился с чувством, довольно близким к форменному отчаянию. Он восхищался тем, как эти люди отпускали шутки, спускаясь в бомбоубежища, устроенные на станциях метрополитена, и тем, как пели они в пабах, чтобы скрыть свой страх. Вайкери далеко не сразу удалось идентифицировать и назвать то чувство, которое он испытывал, глядя на них: патриотизм. На протяжении всей своей жизни, отданной науке, он постепенно пришел к заключению, что это самая разрушительная сила на планете. Но теперь он чувствовал пробуждение патриотизма в своей собственной груди и вовсе не считал себя виноватым из-за этого. Мы воплощаем собой добро, а они зло. Наш национализм имеет оправдание.

Вайкери решил, что хочет внести вклад в общее дело. Он хотел делать что-нибудь, а не просто смотреть на мир через крепко запирающееся окно.

В шесть часов в кабинет без стука вошла Лилиан Уолфорд. Это была высокая женщина с ногами толкательницы ядра и в круглых очках, благодаря которым ее взгляд казался необыкновенно суровым. С молчаливой непреклонностью ночной медсестры она принялась складывать разбросанные бумаги и закрывать книги.

Номинально на попечении мисс Уолфорд находились все профессора кафедры. Но она полагала, что Бог в его неизреченной мудрости препоручил каждому из нас одну душу, за которую мы ответственны перед ним. И если какая-то душа нуждалась в постоянной заботливой опеке, это был, конечно же, профессор Вайкери. В течение десяти лет она с военной точностью надзирала за деталями несложной жизни Вайкери. Она следила за тем, чтобы в его доме в Дрейкотт-плейс, в Челси, всегда была еда. Она следила за тем, чтобы его рубашки вовремя доставлялись в прачечную и оттуда домой и чтобы при стирке использовали должное количество крахмала — не слишком много, иначе жесткие воротнички будут раздражать нежную кожу его шеи. Она контролировала оплату его банковских счетов и регулярно читала ему лекции о состоянии его банковского вклада, которым хозяин совершенно не желал управлять. С регулярностью смены времен года она нанимала ему новых горничных, потому что старые не желали подолгу мириться со спорадическими вспышками его дурного характера. Несмотря на многолетние и тесные служебные отношения, они никогда не называли друг друга по имени. Она была мисс Уолфорд, а он профессором Вайкери. Ей нравилось именовать себя личным ассистентом, и Вайкери, что было совершенно нехарактерно для него, потворствовал ей в этом.

Мисс Уолфорд прошествовала мимо Вайкери и закрыла окно, бросив при этом на него осуждающий взгляд.

— Если вы не возражаете, профессор Вайкери, я хотела бы уйти домой сегодня вечером.

— Конечно, мисс Уолфорд.

Он взглянул на женщину снизу вверх. Он был суетливым маленьким человечком из тех, кого называют книжными червями, с полысевшей макушкой, на которой, впрочем, сохранилась одна непокорная седая прядь. На кончике носа косо висели многострадальные очки для чтения со стеклами в форме полумесяца. Эти стекла были почти непрозрачными из-за давней привычки их хозяина снимать и надевать очки всякий раз, когда он был чем-то возбужден или напряженно думал. Он ходил в поношенном твидовом пиджаке, а на шею повязывал выхваченные наугад галстуки, все как один в пятнах от крепкого чая. Его походка служила предметом насмешек во всем университете; кое-кто из студентов мог в точности скопировать ее (конечно, втайне от профессора). Во время минувшей войны он был ранен в колено, отчего остался на всю жизнь хромым. «Сломанный игрушечный солдатик», — иногда говорила себе мисс Уолфорд. Его голова часто наклонялась вперед так, что он без труда смотрел поверх своих очков. Со стороны казалось, будто он всегда куда-то спешит.

— Мистер Эшуорт недавно доставил вам домой пару хороших бараньих отбивных, — сообщила мисс Уолфорд, хмуро глядя на неопрятную стопку бумаги, как глядела бы на проказливого ребенка. — Он сказал, что у него, вероятно, некоторое время совсем не будет баранины.

— Этого следовало ожидать, — ответил Вайкери. — В Коннахте мяса не видели по целым неделям[2].

— Но не кажется ли вам, профессор Вайкери, что это становится немного абсурдным? Сегодня правительство выпустило декрет о том, чтобы верх лондонских автобусов выкрасили в голубовато-серый цвет, — сказала мисс Уолфорд. — Они думают, что благодаря этому пилотам Люфтваффе будет труднее бомбить их.

— Немцы безжалостны, мисс Уолфорд, но даже они не станут тратить впустую время и бомбы, охотясь за пассажирскими автобусами.

— Они также издали закон, запрещающий стрелять почтовых голубей. Не будете ли вы любезны объяснить мне, каким образом я должна отличать почтового голубя от обыкновенного?

— Даже не могу сказать вам, как часто меня подмывало отправиться на охоту за голубями, — то ли в шутку, то ли всерьез ответил Вайкери.

— Между прочим, я взяла на себя смелость распорядиться, чтобы вам доставили также немного мятного соуса, — продолжала мисс Уолфорд. — Я отлично знаю, что вы не можете есть бараньи отбивные без мятного соуса, и после этого у вас на целую неделю пропадает работоспособность.

— Спасибо, мисс Уолфорд.

— Звонил ваш издатель, чтобы сказать, что готов прислать вам гранки новой книги.

— И с опозданием всего на четыре недели. Рекорд, годный для «Кэгли»! Напомните мне, мисс Уолфорд, что я должен найти нового издателя.

— Хорошо, профессор Вайкери. Также телефонировала мисс Симпсон и передала, что не сможет пообедать с вами сегодня вечером. Ее мать заболела. Она особо попросила меня сказать вам, что ничего серьезного не случилось.

— Проклятье, — пробормотал Вайкери. Он с нетерпением дожидался свидания с Алисой Симпсон. Отношения с этой женщиной были у него самыми серьезными за очень долгое время.

— Это все?

— Нет, еще вам звонил премьер-министр.

— Что! Почему же вы не сказали мне об этом сразу?

— Вы оставили строгое указание не беспокоить вас. Когда я сказала об этом мистеру Черчиллю, он прекрасно все понял. Он сказал, что его самого ничего так не раздражает, как помехи в то время, когда он пишет.

Вайкери нахмурился.

— С этого момента, мисс Уолфорд, у вас имеется мое прямое указание отвлекать меня от работы в том случае, если позвонит мистер Черчилль.

— Хорошо, профессор Вайкери, — ответила она, по-прежнему пребывая в самом твердом убеждении, что она поступила совершенно правильно.

— Что сказал премьер-министр?

— Он ожидает вас в Чартуэлле завтра к ленчу.

* * *

Вайкери менял маршрут, по которому шел домой, в зависимости от настроения. Порой он предпочитал толкаться среди народа на оживленной торговой улице или же смешивался с фланирующими оживленными толпами в Сохо. Иными вечерами он покидал большие улицы и бродил по тихим жилым кварталам, приостанавливаясь, чтобы рассмотреть какой-нибудь ярко освещенный дом — пример георгианской архитектуры[3], — замедлял шаг, прислушиваясь к звукам музыки, смеху и звону бокалов, доносившимся из окон, за которыми проходила веселая вечеринка.

Этим вечером он одиноко плелся по тихой улице в угасающем сумеречном свете.

До войны он проводил многие вечера в библиотеке, где бродил, подобно призраку, среди стеллажей до поздней ночи. Случалось, что он засыпал в читальном зале за столом. Мисс Уолфорд дала ночным дежурным строгие указания: в случае обнаружения спящего профессора Вайкери его следовало разбудить, надеть на него плащ и отправить домой на ночлег.

Затемнение все изменило. Каждую ночь город погружался в кромешную тьму. Коренные лондонцы путались в улицах, по которым ходили в течение многих лет. Вайкери, страдавший от куриной слепоты, почти полностью утратил способность ориентироваться в городе. Он вообразил для себя, что именно таким Лондон был две тысячи лет тому назад, когда он представлял собой всего лишь кучки бревенчатых хижин, разбросанные по обоим болотистым берегам Темзы. Связь времен распалась, столетия ушли в небытие, неумолимый прогресс человечества оказался под угрозой прекращения в результате ударов бомбардировщиков Геринга. Каждый день Вайкери спешил уйти из колледжа и мчался, чтобы попасть домой до того, как превратится в беспомощного скитальца на затемненных улицах Челси. Благополучно добравшись до дому, он выпивал свои традиционные два бокала бургундского и съедал отбивную с горохом, которую горничная оставляла для него на тарелке в теплой духовке. Если бы профессору не готовили пищу, ему, вероятно, пришлось бы голодать, поскольку он до сих пор не смог разобраться в тонкостях оснащения современной английской кухни.

После обеда он некоторое время слушал музыку или радиоспектакль, иногда читал детективные романы. Об этом своем пристрастии он не говорил никому. Вайкери любил тайны; ему нравилось разгадывать загадки, нравилось использовать свое мастерство в дедукции и построении умозаключений для разгадки преступлений, прежде чем автор любезно сделает это за него. Он также любил изучать характеры персонажей детективов и часто находил в них параллели своей собственной работе — почему хорошие люди подчас совершают дурные поступки.

Сон осуществлялся поэтапно. Начинался сон, как правило, в его любимом кресле, при горящей настольной лампе. Затем он перебирался на кушетку. И уже после этого, обычно незадолго до рассвета, направлялся наверх, в свою спальню. Бывало и так, что от усилия, необходимого для того, чтобы снять одежду, он разгуливался и не мог снова заснуть. В таких случаях он лежал с открытыми глазами, думал и ждал наступления серого рассвета и хихикающего крика старой сороки, которая каждое утро плескалась в купальне для птиц, устроенной в саду.

Он сомневался в том, что ему удастся заснуть этой ночью — после получения личного вызова к Черчиллю.

В том, что Черчилль позвонил ему на службу, не было ничего необычного, несколько странным казался только выбор времени для этого звонка. Вайкери подружился с Черчиллем осенью 1935 года, после того как посетил лекцию, которую Черчилль читал в Лондоне. Черчилль, жестко стесненный в возможностях теми ограничениями, которые накладывают на депутатов с задней скамьи, был одним из немногочисленных политиков, предупреждавших Британию о страшной опасности, которую представляли нацисты. В тот вечер он заявил, что Германия в лихорадочном темпе ведет перевооружение и что Гитлер намеревается начать войну, как только наберет достаточно сил. Англия тоже должна немедленно приступить к перевооружению, говорил он, а не то она окажется перед лицом угрозы нацистского вторжения. Слушатели в большинстве считали, что Черчилль спятил, и его беспощадно ошикали. Черчилль прервал свое выступление и вернулся в Чартуэлл глубоко подавленный.

Тем вечером Вайкери стоял в задних рядах слушателей и наблюдал за происходившим. Он также внимательно следил за развитием событий в Германии с момента прихода Гитлера к власти. Без излишней настойчивости, но твердо он предсказывал своим коллегам, что между Англией и Германией скоро начнется война, возможно, даже до исхода десятилетия. Никто его не слушал. Очень многие считали, что Гитлер является прекрасным противовесом Советскому Союзу, и поэтому его следует поддержать. Вайкери думал об этом как о полнейшей глупости. Наряду с большинством англичан он воспринимал Черчилля как излишне склонного к авантюрам и чрезмерно агрессивного политика. Но когда речь зашла о нацистах, Вайкери решил, что Черчилль целиком и полностью прав.

Вернувшись домой, Вайкери сел за стол и написал Черчиллю письмо из одной фразы: «Я посетил Вашу лекцию в Лондоне и согласен с каждым Вашим утверждением». Через пять дней почта принесла ответ. «Мой бог, в конце концов выяснилось, что я все же не одинок. На моей стороне сам великий Вайкери! Прошу Вас оказать мне честь и приехать в Чартуэлл на ленч в это воскресенье».

Их первая встреча оказалась удачной. Вайкери был сразу же включен в круг ученых, журналистов, государственных чиновников и офицеров, которых Черчилль сделал своими советниками. В первую очередь они снабжали его информацией обо всем, что происходило в Германии на протяжении второй половины десятилетия. Уинстон заставлял Вайкери слушать, а сам, расхаживая по древнему деревянному полу своей фамильной библиотеки, излагал свои теории о намерениях немцев. Иногда Вайкери не соглашался и требовал, чтобы Черчилль обосновал свою позицию. Иногда Черчилль выходил из себя и отказывался уступать. В подобных случаях Вайкери твердо придерживался своего мнения. Такие отношения явились прочной основой их дружбы.

Теперь, пробираясь по улицам в сгущающихся сумерках, Вайкери думал о вызове к Черчиллю в Чартуэлл. Премьер-министр, конечно же, не намеревался ограничиться только дружеской болтовней.

Вайкери свернул на улицу, вдоль которой тянулись георгианские дома с белыми террасами, подкрашенными весенним закатом в розовые тона. Он шел медленно, с таким видом, будто что-то потерял, в одной руке тащил тяжелый, будто свинцовый, портфель, а вторую засунул в карман плаща. В одной из дверей появилась привлекательная женщина примерно его возраста. Следом за нею вышел красивый мужчина со скучающим выражением лица. Даже издалека, даже при своем ужасном зрении Вайкери безошибочно узнал Элен. Он узнал бы ее везде и всюду: ее подчеркнуто прямую осанку, длинную шею, походку, которая всегда казалась брезгливой, будто она опасалась наступить на что-то отвратительное. Вайкери смотрел, как парочка устраивалась на заднем сиденье автомобиля, управляемого шофером. Машина тронулась с места и покатилась ему навстречу. Отвернись, чертов болван! Не смотри на нее! Но он не смог заставить себя последовать собственному совету. Когда автомобиль поравнялся с ним, он повернул голову и взглянул на заднее сиденье. Она заметила его — лишь на мгновение, — но успела узнать. Обеспокоенная, она быстро отвернулась и уставилась в другую сторону. Через заднее стекло автомобиля Вайкери разглядел, как она тут же обернулась к мужу и что-то сказала ему, а тот со смехом взглянул назад.

Идиот! Проклятый, проклятый идиот!

Вайкери побрел дальше. Через несколько шагов он опять обернулся и увидел, что автомобиль скрылся за углом. «Интересно, куда они направились? — подумал он. — На очередную вечеринку или, может быть, в театр? Но почему я никак не могу отделаться от нее? Ведь, помилуй бог, мне же не двадцать пять лет!» А потом он добавил про себя: «Но почему твое сердце при каждой мимолетной встрече бьется точно так же, как в тот момент, когда ты впервые увидел ее лицо?»

Он прибавил шагу и шел со всей возможной скоростью, пока не почувствовал, что устал и запыхался. Он заставлял себя думать о чем угодно, что приходило ему в голову, но только не о ней. Поравнявшись с детской площадкой, он остановился возле сваренной из толстых прутьев ограды и принялся рассматривать детей сквозь решетку. Они были чрезмерно укутаны для мая и походили на маленьких пухлых пингвинов. Любой немецкий шпион, оказавшийся поблизости, наверняка понял бы, что очень многие лондонцы наплевали на предостережение правительства и оставили детей с собой в городе. Вайкери, обычно проходивший мимо детей с полнейшим безразличием, стоял у решетки и слушал, как загипнотизированный. Он думал о том, что не знает звука, который действовал бы столь успокаивающе, как гомон играющих детей.

* * *

Автомобиль Черчилля поджидал его на станции. Гость сел, и машина покатилась по зеленым холмам юго-восточной Англии. День был прохладный и ветреный. Казалось, что вся природа начала бурно цвести. Вайкери расположился на заднем сиденье, придерживая одной рукой воротник плаща, а второй прижимая к голове шляпу. Он никак не мог решить, стоит ли ему попросить водителя остановиться и поднять верх. А потом его охватил неизбежный в это время года приступ чиханья, сначала отдельными залпами, напоминавшими нечастые, разделенные неравными промежутками выстрелы снайпера, которые, впрочем, очень скоро перешли в непрерывный заградительный огонь. Вайкери никак не мог решить, какую руку можно осмелиться освободить, чтобы прикрыть рот. Поэтому он просто крутил головой и чихал таким образом, чтобы вылетавшие из его рта брызги и тучи микробов уносило ветром.

Водитель заметил в зеркале странные телодвижения Вайкери и забеспокоился.

— Профессор Вайкери, может быть, будет лучше, если я остановлю машину? — спросил он, сбрасывая газ.

Приступ чиханья, к счастью, закончился, и Вайкери получил, наконец, возможность насладиться поездкой. Как правило, он не испытывал удовольствия от пребывания в сельской местности. Он был самым настоящим лондонцем. Он любил толпу, шум, уличное движение, а на открытой местности начисто терял способность ориентироваться. Он также ненавидел тишину сельских ночей. Его мысли заносило неведомо куда, и ему начинало казаться, что во тьме прячутся незримые злоумышленники. Но сейчас он сидел в автомобиле и изумлялся красоте английской природы.

Автомобиль свернул на подъездную дорогу к Чартуэллу. Выйдя из машины, Вайкери почувствовал, что его пульс забился чаще. Едва он подошел к двери, как дверь распахнулась. На пороге стоял Инчс, личный камердинер Черчилля.

— Доброе утро, профессор Вайкери. Премьер-министр с крайним нетерпением ожидал вашего прибытия.

Вайкери передал слуге плащ и шляпу и вошел внутрь. Гостиную оккупировали с дюжину мужчин и несколько молодых девушек. Большинство из них носили военную форму, но некоторые были, наподобие Вайкери, в гражданской одежде. Они переговаривались вполголоса, подчеркнуто спокойно, как будто все новости были плохими. То и дело звонили телефоны. Дежурные снимали трубки сразу же, не дожидаясь второго звонка.

— Надеюсь, вы получили удовольствие от поездки, — сказал Инчс.

— Она была изумительной, — вежливо солгал Вайкери.

— Мистер Черчилль, как обычно, сегодня поднялся очень поздно, — сообщил Инчс и добавил доверительным тоном: — Он установил совершенно невероятный график, и мы все лезем из кожи, пытаясь уложиться в него.

— Я понимаю, Инчс. Где мне подождать, пока?..

— Если честно, то премьер-министр хотел увидеть вас как можно раньше. Он просил вас подняться наверх, как только вы приедете.

— Наверх?

Инчс негромко постучал в дверь ванной комнаты и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь. Черчилль лежал в большой ванне, держа в руке сигару. На маленьком столике, придвинутом вплотную к ванне, стоял второй за день стакан с виски. Инчс объявил о прибытии Вайкери и вышел, закрыв за собой дверь.

— Вайкери, дружище, — сказал Черчилль. Он держал рот на уровне воды, и каждое слово сопровождалось серией мыльных пузырей. — Как мило с вашей стороны, что вы нашли возможность приехать.

Вайкери почувствовал, что от жары в ванной ему становится дурно. Также оказалось, что ему крайне трудно сдерживать смех, глядя на раскрасневшегося пожилого толстяка, который, как ребенок, плещется в ванне. Он снял свой твидовый пиджак и неохотно сел на закрытый крышкой унитаз.

— Я хотел перемолвиться с вами наедине, и поэтому пригласил вас сюда, в мое логово. — Черчилль поджал губы. — Вайкери, я должен прежде всего сознаться, что очень сердит на вас.

Вайкери напрягся.

Черчилль открыл было рот, чтобы продолжить тираду, но вдруг осекся. На его лице появилось озадаченное, даже удрученное выражение.

— Инчс! — оглушительно взревел он.

Инчс явился в ту же секунду.

— Да, мистер Черчилль?

— Инчс, я совершенно точно знаю, что вода в моей ванне остыла ниже ста четырех градусов. Может быть, вы будете любезны проверить температуру!

Закатав рукав, Инчс извлек из воды термометр. Затем он долго изучал его с точно таким же видом, с каким археолог исследует древний обломок кости.

— Да, сэр, вы правы. Температура вашей ванны упала до ста двух градусов[4]. Я думаю, что ее стоит подогреть.

— Конечно.

Инчс открыл кран горячей воды и на несколько секунд пустил в ванну струю кипятка. Черчилль заулыбался, почувствовав, что вода в ванне вновь обрела надлежащую температуру.

— Инчс, так намного лучше.

Черчилль повернулся на бок. Вода перелилась через край ванны и промочила штанину Вайкери.

— Вы говорили, премьер-министр...

— Ах, да, Вайкери, я говорил, что сердит на вас. Вы никогда не рассказывали мне, что в более молодые годы были очень сильны в шахматах. Били всех в Кембридже, так мне сообщили.

Вайкери растерялся.

— Прошу прощения, премьер-министр, — ответил он, — но мы ни в одной из наших бесед не касались такого предмета, как шахматы.

— Блестящая игра, безжалостная игра, игра на грани разумного риска — вот как люди охарактеризовали мне ваш стиль. — Черчилль немного помолчал. — К тому же во время Первой мировой войны вы служили в разведывательном корпусе.

— Всего лишь в мотоциклетном подразделении. Я был курьером и ничем больше.

Черчилль отвел пронизывающий взгляд от Вайкери и уставился в потолок.

— В 1250 году до Рождества Христова Бог велел Моисею послать агентов для тайного изучения земли Ханаанской. Бог был настолько добр, что дал Моисею несколько советов по поводу того, как отбирать шпионов. Только самые лучшие и самые выдающиеся люди способны выполнить такую важную задачу, сказал Бог, и Моисей сердцем воспринял Его слова.

— Это верно, премьер-министр, — согласился Вайкери. — Но ведь широко известно, что сведения, собранные шпионами Моисея, были чрезвычайно плохо использованы. В результате израильтяне лишних сорок лет блуждали по пустыне.

Черчилль улыбнулся.

— Мне давно уже пора было научиться никогда не спорить с вами, Альфред. У вас очень живой ум. Я всегда восхищался этим вашим качеством.

— Чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы пошли работать в Военную разведку.

— Но, премьер-министр, я не гожусь для так...

— Никто там не знает, что и зачем они делают, — перебил его на полуслове Черчилль. — Особенно профессиональные офицеры.

— Но как же быть с моими студентами? Моими исследованиями?

— Ваши студенты очень скоро окажутся на военной службе и будут сражаться, защищая свои жизни. Что же касается ваших исследований, они могут подождать. — Черчилль сделал паузу. — Вы знаете Джона Мастермэна и Кристофера Чини из Оксфорда?

— Только не говорите мне, что их тоже втянули в эти дела.

— Втянули, втянули. И даже не пытайтесь отыскать в любом из университетов хоть одного математика, оправдывающего свое жалованье, — сообщил Черчилль. — Их всех мобилизовали и отправили в Блетчли-парк.

— Что же, спрашивается, они там делают?

— Пытаются разобраться в немецких шифрах.

Вайкери изобразил напряженную работу мысли.

— Кажется, я в состоянии это понять.

— Вот и прекрасно. — Черчилль стукнул кулаком по бортику ванны. — Прежде всего, вы должны в понедельник представиться бригадиру сэру Бэзилу Бутби. Он возглавляет отделение, в котором вам предстоит работать. Помимо всего прочего, он самая типичная английская задница. Он с удовольствием сорвал бы все мои планы, но, к счастью, слишком глуп для этого. Помилуй бог, этот тип способен лбом сделать вмятину в пушечном ядре.

— Многообещающая характеристика.

— Он знает, что мы с вами друзья, и поэтому будет вставлять вам палки в колеса. Не позволяйте ему или кому-либо другому измываться над вами. Понятно?

— Да, премьер-министр.

— Мне нужен в этом отделе человек, которому я смогу доверять. Пришло время внедрить разведчика и в Военную разведку. Кроме того, это будет полезно для вас, Альфред. Сейчас самое время для вас вылезти из вашей пыльной библиотеки и вернуться к нормальной жизни.

Вайкери был застигнут врасплох внезапной откровенностью Черчилля. Он вспомнил о минувшем вечере, о том, как шел домой, как увидел в проезжавшем автомобиле Элен.

— Да, премьер-министр, я тоже полагаю, что сейчас подходящее время. Только что я буду делать в Военной разведке?

Но Черчилль с головой ушел под воду.

## Глава 4


Растенбург, Германия, январь 1944

Контр-адмирал Вильгельм Франц Канарис был низкорослым, щуплым нервным человеком с почти белыми волосами и проницательными синими глазами. Он слегка шепелявил и обладал саркастическим остроумием, которое, правда, крайне редко демонстрировал. Сейчас он расположился на заднем сиденье большого штабного «Мерседеса», который, порыкивая мотором, мчался с аэродрома Растенбург в направлении тайного бункера Гитлера, находившегося на расстоянии в девять миль. Обычно Канарис избегал униформы и военных атрибутов любого рода, предпочитая носить темную пиджачную пару. Но так как ему предстояло встретиться с Адольфом Гитлером и наивысшими военными чинами Германии, он надел военно-морской мундир и форменную шинель.

И друзья, и враги называли Канариса «Старым лисом». Его отчужденный холодный характер как нельзя лучше подходил к безжалостному миру шпионажа. Он больше тревожился о своих двух таксах, которые сейчас спали на полу машины у него в ногах, чем о ком-либо другом, не считая разве что жены Эрики и дочери. Когда служба требовала поездок с ночевкой, он заказывал в гостинице для своих собак отдельный номер с двуспальной кроватью, чтобы они могли спать со всем удобствами. Когда было необходимо оставить их в Берлине, Канарис то и дело связывался со своими адъютантами, чтобы удостовериться в том, что животные хорошо едят и нормально испражняются. Те сотрудники абвера, которые осмеливались плохо отзываться о собаках, оказывались перед самой реальной угрозой позорного прекращения карьеры, если Канарису станет известно об их изменнических речах.

Вильгельм Канарис, выросший на обнесенной высокой стеной вилле в Аплербеке, пригороде Дортмунда, принадлежал к немецкой элите, которую Адольф Гитлер терпеть не мог. Он был сыном владельца сталелитейного завода, и его отца смело можно было назвать владетельным бароном в своей отрасли, и потомком итальянцев, осевших в Германии в шестнадцатом столетии. Он одинаково хорошо владел языками и друзей Германии, и ее врагов — итальянским, испанским, английским, французским и русским, — и регулярно принимал личное участие в концертах камерной музыки, которые происходили в салоне его старинного величественного берлинского дома. В 1933 году, когда он служил начальником военно-морского склада в Свинемюнде, порту на Балтийском море, Гитлер совершенно неожиданно поставил его во главе абвера, разведывательного и контрразведывательного агентства. Гитлер приказал, чтобы его новый шеф-шпион создал секретную службу по британскому образцу — «закрытый орден, со страстью делающий свое дело». Канарис официально принял под свое командование шпионское ведомство в первый день 1934 года, в новогодний праздник и свой сорок седьмой день рождения.

Решение оказалось одним из худших, какие когда-либо принимал Гитлер. Возглавив абвер, Вильгельм Канарис с первых же дней принялся исполнять головокружительные трюки, которым позавидовал бы любой канатоходец: он обеспечивал Генеральный штаб немецкой армии разведывательными данными, которые должны были помочь немцам покорить почти всю Европу, и одновременно использовал свою организацию как инструмент, который должен был избавить Германию от Гитлера. Он возглавлял движение сопротивления, получившее у гестапо название «Schwarze Kapelle» — «Черный оркестр», которое представляло собой крепко спаянную группу немецких военных, правительственных чиновников и гражданских лидеров, пытавшуюся — пока что безуспешно — свергнуть фюрера и достигнуть мирной договоренности с союзом своих западных противников. Канарис принимал участие и в других изменнических акциях. В 1939 году, после ознакомления с планами Гитлера вторгнуться в Польшу, он предупредил о них британцев в безрезультатной попытке подвигнуть Англию к действиям. То же самое он сделал в 1940 году, когда Гитлер объявил о своих планах покорения Бельгии, Нидерландов и Франции...

Канарис повернулся всем телом и глядел в окно на проносящийся снаружи лес — темный, густой, безмолвный, похожий на декорацию к театральной постановке по сказке братьев Гримм. Здесь, в тишине заснеженного леса, он думал о самой последней по времени попытке покушения на жизнь фюрера. Два месяца тому назад, в ноябре, молодой капитан по имени Аксель фон дем Бусше предложил убить Гитлера во время демонстрации нового образца шинели для вермахта. Бусше намеревался спрятать несколько гранат под шинелью и взорвать их во время демонстрации, убив себя и фюрера. Но накануне покушения бомбардировщики союзников разрушили здание, где находились образцы. Демонстрация была отменена, а потом о ней просто забыли.

Канарис знал, что будут новые и новые покушения, что все больше и больше храбрых немцев будут готовы пожертвовать собственными жизнями, чтобы избавить Германию от Гитлера. Но он знал также, что время не терпит. Англо-американское вторжение в Европу было неизбежно. Рузвельт твердо заявил, что не согласится ни на какие условия, кроме безоговорочной капитуляции. Германию ожидала гибель; именно этого Канарис боялся еще в 1933 году, когда ему стали ясны мессианские амбиции Гитлера. Он также понимал, что его и без того шаткая власть над абвером с каждым днем становится все слабее и слабее. Несколько приближенных Канариса из штаба абвера в Берлине были арестованы гестапо и обвинены в измене. Его враги готовили почву для того, чтобы захватить контроль над шпионским агентством, а ему самому накинуть на шею струну от рояля. Он понимал, что у него оставались считанные дни — что его долгий и опасный танец на канате подходит к завершению.

Большой черный «Мерседес» проехал через несметное множество ворот и контрольно-пропускных пунктов и в конце концов оказался на территории Wolfschanze — «Волчьего логова» Гитлера. Проснувшиеся таксы нервно захныкали и поспешно забрались на колени к хозяину. Конференция должна была проходить в холодной и душной картографической комнате подземного бункера. Канарис вышел из автомобиля и с мрачным видом направился ко входу в сооружение из монолитного бетона. На нижней площадке лестницы стоял огромный телохранитель в форме СС. Он протянул руку, чтобы принять у контр-адмирала любое оружие, которое у того могло быть с собой. Канарис, который старался не прикасаться к огнестрельному оружию и терпеть не мог насилие, отрицательно покачал головой и прошествовал мимо.

* * *

— В ноябре я выпустил директиву фюрера под номером пятьдесят один, — начал без преамбулы Гитлер. Он яростно вышагивал по комнате, стиснув руки за спиной, и, как обычно, говорил о себе то в первом, то в третьем лице. Фюрер был одет в голубовато-сизый китель, черные брюки и ярко начищенные сапоги с голенищами под самое колено. На левом нагрудном кармане красовался Железный крест, который он получил за участие в боях под Ипром в Первую войну, когда проходил срочную службу в пехоте и участвовал в боях. — В директиве номер пятьдесят один была высказана моя твердая уверенность в том, что англосаксы попытаются вторгнуться на северо-запад Франции не позднее, чем весной, а возможно, и ранее. На протяжении двух последних месяцев я не видел ничего, что могло бы изменить мое мнение.

Канарис, сидевший за большим столом, провожал взглядом фюрера, метавшегося по комнате. Гитлер не просто сутулился, а держал корпус наклоненным вперед — следствие застарелого кифоза позвоночника, который, похоже, сделался сильнее. Адмирал спрашивал себя, почувствовал ли Гитлер, наконец, всю трудность, а вернее сказать, безысходность положения. Должен был почувствовать. Как на этот счет говорил Фридрих Великий? «Тот, кто защищает все, не защищает ничего». Гитлер должен был учесть совет своего кумира, поскольку Германия оказалась сейчас в том же самом положении, в каком она была во время Великой войны. Она захватила гораздо большую территорию, чем была в состоянии защитить.

И виновен в этом был один только Гитлер, проклятый безумец! Канарис поглядел на карту. На Востоке немецкие войска вели бои на фронте, протянувшемся на 2000 километров. Все надежды на военную победу над русскими пошли прахом в июле минувшего года в районе Курска, где Красная Армия сдержала наступление вермахта и нанесла ему невосполнимые потери. Теперь немецкая армия пыталась удержать линию фронта, протянувшуюся от Ленинграда до Черного моря. В Средиземноморье Германия обороняла 3000 километров береговой линии. А на западе... Мой бог! — воскликнул про себя Канарис, — территория, вытянувшаяся на 6000 километров от Нидерландов до южного берега Бискайского залива. Festung Europa — гитлеровская Крепость Европа — была непомерно огромна и уязвима со всех сторон.

Канарис, не поворачивая головы, обвел взглядом людей, сидевших вместе с ним за столом. Фельдмаршал Герд фон Рундштедт, главнокомандующий всеми немецкими войсками на Западе. Фельдмаршал Эрвин Роммель, командующий Армейской группой В, действующей на северо-западе Франции. Рейхсфюрер Генрих Гиммлер, глава СС и руководитель немецкой полиции. С полдюжины самых преданных и безжалостных людей Гиммлера стояло возле стен на тот случай, если кто-нибудь из высшего руководства Третьего рейха вздумает покуситься на жизнь фюрера.

Гитлер резко остановился на месте.

— В директиве пятьдесят один я также заявил о моей убежденности в том, что мы больше не можем оправдывать сокращение численности наших войск на западе необходимостью укреплять наши силы, сражающиеся против большевиков. Необъятные просторы на востоке дают нам возможность, в качестве последнего средства, оставить обширные территории, прежде чем враг начнет угрожать нашей родине.

На западе положение иное. Если англосаксонское вторжение завершится успехом, последствия будут катастрофическими. А это значит, что решающая битва войны должна состояться здесь, на северо-западе Франции.

Гитлер сделал паузу, чтобы дать слушателям усвоить всю важность своих слов.

— Вторжение будет отражено неудержимым ударом всех наших сил и разгромлено. Если это по какой-то причине не удастся в полной мере и англосаксы получат возможность закрепиться на временном береговом плацдарме, мы должны быть готовы быстро развернуть наши силы, организовать мощную контратаку и вышвырнуть захватчиков назад в море. — Гитлер скрестил руки ниже живота. — Но, чтобы достичь этой цели, мы должны иметь представление о планах врага. Мы должны знать, когда он намеревается нанести свой удар. И, что еще важнее, где. Герр генерал-фельдмаршал?..

Фельдмаршал Герд фон Рундштедт поднялся и устало поплелся к карте. В правой руке он сжимал украшенный драгоценными камнями фельдмаршальский жезл, который всегда носил с собой. Рундштедта, известного как «последний немецкий рыцарь», Адольф Гитлер смещал и отстранял от должности чаще, чем об этом было известно Канарису или даже собственному штабу фельдмаршала. Именно Рундштедт, который совершенно не переносил нацистов с их фанатизмом, насмешливо окрестил Гитлера «маленьким богемским капралом». Напряжение пяти долгих лет непрерывной войны начинало отражаться на его вытянутом аристократическом лице. Резкие черты, отличавшие офицеров Генерального штаба имперских времен, расплылись. Канарису было известно, что Рундштедт пил больше шампанского, чем следовало, и употреблял в качестве совершенно необходимого снотворного все большие дозы виски. Он совершенно не придерживался обычного для военных распорядка дня и поднимался в десять утра. Совещания его штаба, размещенного в Сен-Жермен-ан-Ле, редко собирались раньше полудня.

Несмотря на преклонные годы и заметную моральную деградацию, Рундштедт все же оставался лучшим солдатом Германии, замечательным стратегом и тактиком; эти качества он убедительно продемонстрировал полякам в 1939-м и французам с британцами в 1940 году. Канарис не завидовал положению Рундштедта. На бумаге он командовал огромными и мощными западными силами: полтора миллиона человек, в число которых входило триста пятьдесят тысяч отборных войск Ваффен-СС[5], десять танковых дивизий и две элитных дивизии Fallschirmjager — десантников-парашютистов. Если развертывание будет осуществлено быстро и правильно, у армий Рундштедта появятся солидные шансы нанести союзникам сокрушительное поражение. Но если старый тевтонский рыцарь ошибется в своих расчетах — если он неправильно развернет свои силы или допустит грубые тактические ошибки в ходе уже начавшегося сражения, — то союзники обретут драгоценную точку опоры на континенте, и война на Западе будет проиграна.

— По моему мнению, уравнение довольно просто, — начал Рундштедт. — Или восточнее Сены на побережье Па-де-Кале, или западнее Сены в Нормандии. У того и другого вариантов есть свои преимущества и недостатки.

— Продолжайте, герр генерал-фельдмаршал.

— Капе — это стратегическая опора побережья Канала, — уныло забубнил Рундштедт. — Если враг создаст береговой плацдарм в Кале, он сможет двинуться на восток и окажется в нескольких днях переходов от Ruhrgebiet, нашего промышленного сердца. Американцы хотят закончить войну к Рождеству. Если они смогут высадиться в Кале, то у них появится шанс исполнить свое желание. — Рундштедт сделал паузу, чтобы придать своему предупреждению большую весомость, а затем продолжил: — Есть и еще одна причина, почему вариант Кале представляется более выгодным в военном отношении. Канал там уже всего. Враг сможет доставить живую силу и технику в Капе в четыре раза быстрее, чем в Нормандию или Бретань. Не забывайте, что с момента начата вторжения время будет работать против врага. Он должен с максимальной быстротой доставлять войска, оружие и материальную часть. На побережье Па-де-Кале имеются три превосходных глубоководных порта, — Рундштедт провел концом жезла вдоль береговой линии и ткнул в каждый из них, — Булонь, Кале и Дюнкерк. Врагу остро необходимы порты. Я глубоко убежден в том, что первой целью захватчиков будет овладение крупным портом и скорейшее возобновление его работы, потому что без крупного порта враг не сможет снабжать свои войска. А если он не сможет снабжать войска, то погибнет.

— Довольно убедительно, герр генерал-фельдмаршал, — сказал Гитлер. — Но почему не Нормандия?

— В Нормандии у врага сразу появилось бы множество проблем. Пролив там намного шире. Во многих местах побережье отделяется от материка высокими скальными обрывами. Ближайшая гавань — это Шербур, расположенный на оконечности очень хорошо укрепленного полуострова. Врагам потребуется не один день, прежде чем они смогут взять Шербур. Но даже если им это удастся, они прекрасно знают, что мы перед сдачей приведем его в полную непригодность. Но самым веским аргументом против удара в Нормандии, по моему мнению, является ее географическое местоположение. Слишком уж далеко на западе. Даже если врагу удастся высадиться в Нормандии, он рискует оказаться прижатым к побережью и стратегически изолированным. Ему придется вести бои против всех наших сил на всем протяжении пути через Францию, задолго до того, как он приблизится к немецкой земле.

— Ваше мнение, герр генерал-фельдмаршал? — резко бросил Гитлер.

— Возможно, союзники затевают какой-то обман, — осторожно проговорил Рундштедт, поглаживая пальцами жезл. — Не исключен отвлекающий десант, как вы сами предположили, мой фюрер. Но реальный удар будет нанесен вот сюда. — Он снова ткнул в карту. — По Кале.

— Адмирал Канарис? — вопросительно произнес Гитлер. — Какие у вас имеются сведения для поддержки этой теории?

Канарис, не любивший что-то показывать по карте, остался на своем месте. Прежде чем ответить, он сунул руку в нагрудный карман кителя, где держал сигареты. Эсэсовцы вздрогнули. Канарис покачал головой, медленно достал пачку и продемонстрировал ее всем. Потом он тщательно размял сигарету и не спеша прикурил, выпустив дым на Гиммлера. Рейхсфюрер, как все отлично знали, терпеть не мог табачного дыма. Гиммлер взглянул на него сквозь клубящееся синее облако, его глаза не выражали никаких эмоций, но щека нервно подергивалась.

После этого Канарис объяснил, что абвер собрал и проанализировал три типа сведений, связанных с подготовкой вторжения: материалы аэрофотосъемки расположения вражеских войск в южной Англии, перехват радиопереговоров врага, осуществлявшийся Funkabwehr, специальным подразделением его агентства, и донесения агентов, работающих на территории Британии.

— И о чем вам говорят эти сведения, герр адмирал? — перебил его Гитлер.

— Имеющиеся у нас данные заставляют склониться к точке зрения фельдмаршала. Мы тоже считаем, что англосаксы намереваются ударить в Кале. Согласно информации от наших агентов, враги активизировали деятельность на юго-востоке Англии, непосредственно напротив Кале. Мы выделили в радиосвязи новый объект, который называется Первой армейской группой Соединенных Штатов. Мы также проанализировали воздушную активность врага на северо-западе Франции. Он проводит гораздо больше полетов, как с бомбардировочными, так и с разведывательными целями, в районе Кале, нежели над Нормандией или Бретанью. У меня появилась также совершенно новая информация, которую я обязан вам сообщить, мой фюрер. У одного из наших агентов в Англии есть источник в Верховном командовании союзными силами. Вчера вечером этот агент передал сообщение. В Лондон прибыл генерал Эйзенхауэр. Американцы и британцы намереваются некоторое время держать его присутствие в тайне.

Эти слова, казалось, произвели на Гитлера впечатление. «Если бы только Гитлер знал правду, — подумал Канарис, — что сейчас, когда через считанные месяцы состоится самое важное сражение войны, от разведывательной сети абвера в Англии остались жалкие клочья». В этом Канарис тоже обвинял Гитлера. Во время подготовки к операции «Морской лев» — так и не состоявшемуся вторжению в Великобританию — Канарис и его организация щедрой рукой засылали шпионов в Англию. Все предосторожности были отброшены из-за отчаянной потребности в разведданных об организации береговой обороны и расположении британских войск. Агентов поспешно вербовали, плохо обучали и еще хуже снаряжали. Канарис подозревал, что многие из них, если не большинство, случайно ли, намеренно ли, но сразу оказались в руках МИ-5, в результате чего сети, создание которых потребовало многих лет кропотливого труда, понесли непоправимый урон. Но признаться в этом он не мог: сделать это значило бы своей рукой подписать себе смертный приговор.

Адольф Гитлер снова забегал по комнате. Канарис знал, что Гитлер не боялся неизбежного вторжения. Как раз наоборот, он с нетерпением ожидал его. Он держал под ружьем десять миллионов немцев и обладал мощной промышленностью, которая, невзирая на все более ожесточенные бомбежки союзников и нехватку рабочей силы и сырья, продолжала производить умопомрачительные количества оружия и всяческого снаряжения. Он ни в малейшей степени не сомневался в своей способности отразить вторжение и полностью разгромить союзников. Как и Рундштедт, фюрер верил, что высадка на берегу Па-де-Кале в наибольшей степени стратегически оправданна, и именно там его Атлантический вал больше всего походил на неприступную крепость из его видений. Больше того, Гитлер даже пытался спровоцировать союзников на вторжение в Кале, приказав разместить там пусковые установки ракет «Фау-1» и «Фау-2». Но при этом Гитлер знал также, что британцы и американцы использовали дезинформацию много раз за время войны, и не сомневался, что, готовя вторжение во Францию, они поступят так же.

— Позвольте нам поменяться ролями, — сказал наконец Гитлер. — Как я поступил бы, если бы собирался вторгнуться во Францию из Англии? Стал бы я пользоваться очевидным направлением, тем самым, которое, по мнению моих врагов, скорее всего, выберу? Стал бы я организовывать лобовое нападение на самую укрепленную часть побережья? Или же я выбрал бы другое направление и попытался бы застать моего врага врасплох? Стал бы я передавать ложные радиограммы и посылать ложные донесения через вражеских агентов? Стал бы делать дезинформирующие заявления для прессы? Ответ на все эти вопросы — да. Мы должны ожидать, что британцы предпримут отвлекающие действия и попытаются замаскировать главный удар. Поэтому, как бы мне ни хотелось, чтобы они предприняли высадку в Кале, мы должны быть готовы к возможности вторжения в Нормандии иди Бретани. Поэтому нашим танкам следует оставаться в безопасности, на удалении от побережья, пока намерения врага не прояснятся. Тогда мы сожмем свой броневой кулак в пункте главного удара и вышвырнем врагов обратно в море.

— У меня есть еще один аргумент, который может укрепить вашу позицию, — включился в разговор фельдмаршал Эрвин Роммель.

Гитлер резко обернулся и взглянул ему в лицо.

— Продолжайте, герр генерал-фельдмаршал.

Роммель указал на большую — от пола до потолка — карту, висевшую за спиной Гитлера.

— Если вы разрешите мне небольшую демонстрацию, мой фюрер...

— Конечно.

Роммель порылся в портфеле, извлек оттуда большой циркуль и подошел к карте. В декабре он по приказу Гитлера принял под свою команду Армейскую группу В, стоявшую вдоль побережья Ла-Манша. В состав Армейской группы В входили 7-я армия, контролировавшая Нормандию, 15-я армия, расположившаяся между устьем Сены и Зейдер-Зее, и Нидерландская армия. Оправившись физически и морально после серии разгромов в Северной Африке, знаменитый «Лис пустыни» с невероятной энергией взялся за новое дело. Он чуть ли не круглосуточно носился по побережью Франции в кабриолете «Мерседес-230», осматривая сооружения береговой обороны, размещение войск и бронетехники. Он обещал превратить берег в «сад дьявола» — скопление артиллерии, минных полей, бетонных укреплений и колючей проволоки, сквозь которое враг никогда не пробьется. Однако в глубине души Роммель твердо знал, что любое укрепление, созданное человеком, может быть человеком разрушено.

Стоя перед картой, Роммель широко раскрыл циркуль.

— Это радиус действия «Спитфайров» и «Мустангов» — истребителей противника. Они базируются на нескольких крупных аэродромах на юге Англии. — Он по очереди поставил иголку циркуля в точки, обозначавшие положение авиабаз, и провел на карте несколько дуг. — Как вы можете видеть, мой фюрер, и Нормандия, и Кале отлично попадают в зону эффективного действия вражеских истребителей. Поэтому мы должны рассматривать обе области как возможные объекты атаки.

Гитлер кивнул; ему понравилась аргументация Роммеля.

— Займите на мгновение позицию врага, герр генерал-фельдмаршал. Где вы нанесли бы удар, если бы пытались вторгнуться во Францию из Англии?

Роммель наморщил лоб, изображая напряженную работу мысли.

— Я должен признаться, мой фюрер, что все признаки указывают на подготовку вторжения в Па-де-Кале. Но я не могу избавиться от мысли, что враг не станет предпринимать попытки лобового нападения на нашу самую сильную группировку. Я также научен опытом действий в Африке. Перед сражением при Аламейне британцы провели большую кампанию дезинформации. Они поступят точно так же перед тем, как вторгнуться во Францию.

— А как обстоят дела с Западным валом, герр генерал-фельдмаршал? Как идет работа?

— Дел еще много, мой фюрер. Но мы работаем быстро.

— Вы успеете закончить работы до весны?

— Я уверен в этом. Но береговые укрепления сами по себе не смогут остановить врага. Нам необходимо должным образом расположить наши танковые силы. А для этого, смею утверждать, мы должны иметь представление о том, где они планируют нанести удар. Ничего, кроме этого, не имеет никакого значения. Если врагу удастся его замысел, мы можем проиграть войну.

— Ерунда, — возразил Генрих Гиммлер. — Поскольку мы имеем своим предводителем фюрера, окончательная победа Германии не вызывает сомнений. Берега Франции станут кладбищем для англичан и американцев.

— Нет, — сказал Гитлер, помахав рукой, — Роммель прав. Если враг сумеет создать береговой плацдарм, война будет проиграна. Но если мы разгромим вторжение еще до того, как его начнут, — Гитлер откинул голову назад, его глаза сверкали, — для подготовки следующей попытки потребуются многие месяцы. Враг больше не пойдет на такой риск. Рузвельт никогда не будет переизбран. Он даже может закончить свои дни в какой-нибудь тюрьме! Боевой дух британцев рухнет в одночасье. Черчилль, этот больной жирный старик, утратит всякий авторитет! После того как парализованные американцы и британцы забьются в норы и примутся зализывать свои раны, мы сможем забрать солдат и технику с запада и перебросить их на восток. Сталину останется только положиться на наше милосердие. Он приползет просить о мире. В этом я нисколько не сомневаюсь.

Гитлер сделал продолжительную ораторскую паузу.

— Но, чтобы остановить врага, мы должны знать, где состоится вторжение, — сказал он. — Мои генералы думают, что это будет Кале. Я сохраняю скептицизм. — Он резко обернулся и впился взглядом в Канариса. — Герр адмирал, я хочу, чтобы вы разрешили этот спор.

— Не исключено, что это окажется невозможным, — осторожно подбирая слова, ответил Канарис.

— Разве военная разведка — это не задача абвера?

— Конечно, мой фюрер.

— У вас в Великобритании есть успешно действующие агенты. Доказательством тому служит донесение о прибытии генерала Эйзенхауэра в Лондон.

— Несомненно, мой фюрер.

— В таком случае, я предлагаю вам как следует потрудиться, герр адмирал. Я хочу иметь доказательства намерений врага. Я хочу, чтобы вы раскрыли для меня тайну вторжения и сделали это быстро. Позвольте мне заверить вас, что вы располагаете очень ограниченным запасом времени.

Гитлер бледнел прямо на глазах; можно было подумать, что он внезапно изнемог.

— А теперь, если, конечно, у вас, господа, нет для меня других плохих новостей, я хотел бы поспать несколько часов. У меня была очень трудная ночь.

Все поднялись с мест, провожая взглядами поднимавшегося по лестнице Гитлера.

## Глава 5


Северная Испания, август 1936

Он стоит перед двустворчатой дверью, распахнутой в теплую ночь, держа в руке запотевшую бутылку холодного белого вина. Он наливает себе еще один стакан, не предлагая вина ей. Она лежит на кровати, курит и слушает его голос. Слушает, как теплый ветер шелестит листьями деревьев около веранды. Над долиной сверкает беззвучная зарница. Его долиной, как он всегда ее называет. Моя гребаная долина. И пусть только эти задрипанные лоялисты[6] попробуют отобрать ее у меня. Я отрезку их трипперные яйца и скормлю их собакам.

— Кто научил тебя так ловко стрелять? — требовательно спрашивает он. Утром они ходили охотиться в луга, и она добыла четырех фазанов против его одного.

— Мой отец.

— Ты стреляешь лучше, чем я.

— Я и сама это заметила.

Очередная зарница освещает комнату, и она может в течение нескольких секунд отчетливо видеть Эмилио. Он на тридцать лет старше, чем она, но все же она находит его красивым. У него темно-русые волосы, а лицо от солнца приобрело цвет потертой седельной кожи. Его длинный и острый нос похож: на лезвие топора. Она хочет чувствовать поцелуи его губ, но он все время берет ее очень быстро и грубо, а Эмилио всегда получает то, что он, мать твою, хочет, любимая.

— Ты очень хорошо говоришь по-английски, — сообщает он ей таким тоном, как будто уверен, что она слышит это в первый раз. — Совершенно без акцента. Я никогда не мог избавиться от моего, как ни старался.

— Моя мать была англичанкой.

— Где она теперь?

— Она уже давным-давно умерла.

— Ты говоришь также и по-французски?

— Да, — отвечает она.

— И по-итальянски?

— Да, я говорю по-итальянски.

— Но испанским ты владеешь не очень хорошо.

— Достаточно хорошо, — говорит она.

Разговаривая с нею, он мнет пальцами свой член. Он любит его точно так же, как любит свои деньги и землю. Он говорит о нем так же, как и об одной из своих лучших лошадей. В кровати он с ними, словно третий человек.

— Ты лежишь с Марией возле реки, а ночью позволяешь мне залезать в твою кровать и пялить тебя, — говорит он.

— Это можно было устроить только одним способом, — отвечает она. — А ты хочешь, чтобы я оставалась с Марией?

— Ты делаешь ее счастливой, — говорит он так, будто счастье — это основа основ.

— Это она делает меня счастливой.

— Я никогда еще не встречал такой женщины, как ты. — Он вложил сигарету в угол рта и зажег ее, прикрывая огонек спички от ночного ветра сложенными ладонями. — Ты, не моргнув глазом, в один день трахаешься со мной и кувыркаешься с моей дочерью.

— Я не верю в возвышенные привязанности.

Он смеется своим почти неслышным смехом.

— Это замечательно, — говорит он и снова заливается беззвучным смехом. — Ты не веришь в возвышенные привязанности. Это просто изумительно. Как мне жаль того болвана, которого угораздит влюбиться в тебя.

— Мне тоже.

— Ты можешь испытывать хоть какие-нибудь чувства?

— Если честно, то нет.

— Ты любишь хоть кого-нибудь или что-нибудь?

— Я люблю моего отца, — говорит она. — И я люблю лежать у реки с Марией.

Мария — единственная женщина из всех, которых она когда-либо встречала, чья красота представляет для нее угрозу. Она нейтрализует эту угрозу, присвоив красоту Марии себе. Ее пышные каштановые вьющиеся волосы. Ее безупречно гладкую оливковую кожу. Идеальной формы груди, которые в ее рту обретают сладость летних груш. Губы — мягче них она ничего не знает. «Давай поедем на лето в Испанию. Будешь жить со мной в нашей родовой estancia», — сказала ей Мария однажды дождливым днем в Париже, где они обе учились в Сорбонне. Отец будет недоволен, но мысль о том, чтобы провести лето в Германии, рассматривая марширующих по улицам безмозглых нацистов, нисколько не вдохновляет ее. Она же не знала, что угодит прямиком в гражданскую войну.

Впрочем, война не дерзнула сунуться в раскинувшийся в предгорьях Пиренеев райский уголок, принадлежавший Эмилио. Это самое замечательное лето ее жизни. Утром они втроем охотятся или натаскивают собак, а днем они вдвоем с Марией едут к реке, плавают в ледяной воде на глубоких плесах, загорают на теплых камнях. Марии больше всего нравится, когда они находятся на природе. Она любит ощущать прикосновение нежных солнечных лучей к своей обнаженной груди и присутствие Анны между своих ног. "Ты знаешь, мой отец тоже хочет тебя, — сообщила однажды Мария, когда они лежали в тени под эвкалиптами. — Ты можешь поиметь его. Только смотри не влюбись. В него все влюбляются".

Эмилио снова говорит:

— Я хочу, чтобы, когда ты через месяц вернешься в Париж, ты кое с кем встретилась. Ты сделаешь это для меня?

— Не знаю. Это будет зависеть от обстоятельств.

— Каких же?

— От того, кто он такой.

— Он сам свяжется с тобой. Когда я расскажу ему о тебе, он будет очень заинтересован.

— Я не собираюсь спать с ним.

— Он не будет стремиться переспать с тобой. Это семейный человек. Как и я, — добавляет Эмилио и снова заливается своим необычным смехом.

— Как его зовут?

— У него могут быть разные имена.

— Скажи мне его имя.

— Я не знаю, каким именем он пользуется сейчас.

— Чем твой друг занимается?

— Он собирает информацию.

Эмилио возвращается к кровати. За время беседы он снова возбудился. Его член опять тверд, и он хочет сразу же взять ее. Он толчком раздвигает ее ноги и пытается войти в нее. Она берет его член в руку, чтобы помочь, но тут же вонзает ногти в тонкую кожу.

— А-а-а-х-х! Анна, мой бог! Не так сильно!

— Скажи мне его имя.

— Это против правил... Я не могу!

— Говори! — требует она и вонзает ногти сильнее.

— Фогель, — бормочет он. — Его зовут Курт Фогель. Господи боже.

* * *

Берлин, январь 1944

Агентура абвера, работавшая против Великобритании, состояла из двух основных категорий агентов. Система S включала в себя агентов, которые приезжали в страну, селились там под фальшивыми именами и принимались за сбор сведений. Агенты системы R были, главным образом, подданными третьих стран; они периодически совершенно легально приезжали в Великобританию, собирали сведения и передавали их своим хозяевам в Берлин. Но существовала и третья, меньшая по численности и очень строго засекреченная сеть шпионов, известная как система V — горстка чрезвычайно хорошо подготовленных законсервированных агентов, глубоко внедрившихся в английское общество и дожидавшихся, порой на протяжении многих лет, приказа об активизации. Эта сеть была названа по имени ее создателя и единственного руководителя Курта Фогеля[7].

Не производившая большого впечатления на непосвященных империя Фогеля состояла из двух комнат на четвертом этаже штаба абвера, располагавшегося в двух строгих серых каменных городских зданиях под номерами 74 и 76 по Тирпиц-уфер. Окна выходили на Тиргартен, 630-акровый парк, раскинувшийся в самом сердце Берлина. Еще в не столь давнем прошлом этот вид радовал глаз, но после нескольких месяцев союзнических бомбежек дорожки для верховой езды оказались изрыты множеством воронок, во многие из которых можно было бы спрятать тяжелый танк, а от большей части пышных каштанов и лип остались только почерневшие обгорелые пни. Большую часть помещений, выделенных Фогелю, занимали запертые несгораемые шкафы и тяжелый сейф. Фогель подозревал, что служащие центрального архива абвера были завербованы гестапо, и наотрез отказывался хранить там свои досье. Его единственным помощником был дежуривший в приемной заслуженный лейтенант вермахта Вернер Ульбрихт, искалеченный в боях против русских. Он держал в верхнем ящике стола два «люгера» и получил от Фогеля четкое указание стрелять в каждого, кто попытается войти без разрешения. Ульбрихту иногда снились кошмары, в которых он по ошибке убивал Вильгельма Канариса.

Официально Фогель носил чин капитана Kriegsmarine[8], но это было лишь формальностью, которую пришлось соблюсти для того, чтобы расширить его возможности для работы. Как и его наставник Канарис, он редко носил военную форму. Его гардероб изменился очень мало: темно-серый костюм, в каких ходят солидные предприниматели, белая сорочка, темный галстук. Его волосы серо-стального цвета выглядели так, будто он подстригал их самостоятельно и, может быть, даже без зеркала, а в глазах застыло вызывающее выражение, какое бывает у завсегдатаев кафе, любящих демонстративно бранить власти. Его голос больше всего походил на скрип ржавой дверной петли. После почти десятка лет конспиративных бесед в кафе, гостиничных номерах и многолюдных деловых конторах он редко говорил громче, чем это делают верующие, когда рассказывают о своих грехах исповеднику. Ульбрихту, который был глух на одно ухо, приходилось постоянно быть начеку, чтобы расслышать обращение своего командира, но это удавалось ему далеко не всегда.

Страсть Фогеля к сохранению анонимности доходила до абсурда. В его кабинете имелся только один личный предмет — фотография его жены Гертруды и девочек-двойняшек. Когда начались бомбежки, он отправил их всех в Баварию к матери Гертруды и с тех пор виделся с ними нечасто. Всякий раз, когда ему нужно было покинуть кабинет, пусть даже на минуту-другую, он снимал фотографию со стола и запирал в ящик. Даже его служебный пропуск был совершенно необычным. На нем не было фотографии, а имя было вымышленным. Он снимал маленькую квартирку неподалеку от штаб-квартиры, до которой в те редкие ночи, когда он разрешал себе покинуть служебное помещение, можно было не без удовольствия дойти пешком по усаженным старыми деревьями берегам Ландвер-канала. Его домовладелица считала, что он преподаватель какого-то учебного заведения, имеющий много подружек, у которых часто ночевал.

Даже в абвере о нем было мало что известно.

Курт Фогель родился в Дюссельдорфе. Его отец был директором местной школы, а мать время от времени — по желанию — преподавала музыку. Она бросила многообещающую карьеру концертирующей пианистки, чтобы выйти замуж и заниматься семьей и детьми. Фогель закончил Лейпцигский университет, где его обучали гражданскому и политическому праву двое величайших знатоков юриспруденции в Германии — Герман Хеллер и Лео Розенберг, — и получил докторскую степень. Он был блестящим студентом, лучшим на своем курсе, и его профессора между собой предсказывали Фогелю в будущем место в Reichsgericht, Верховном суде Германии.

С приходом к власти Гитлера все изменилось. Гитлер верил во власть людей, а не закона. Уже через месяц он поставил всю судебную систему Германии вверх тормашками. Fuhrergewalt — воля фюрера — стала беспрекословным законом в стране, и каждая маниакальная прихоть Гитлера немедленно воплощалась в кодексы и инструкции. Фогель помнил некоторые из смехотворных афоризмов, изобретенных архитекторами гитлеровской перестройки законов и права Германии: «Закон — то, что полезно для немцев! Закон должен истолковываться через здоровые эмоции народа!» Когда нормальная судебная власть попыталась отстоять свои позиции, нацисты сформировали свои собственные Volksgenchtshof — Народные суды. По мнению Фогеля, самый черный день в истории немецкой юриспруденции наступил в октябре 1933 года, когда десять тысяч юристов, стоя на ступенях Reichsgericht в Лейпциге, подняли руки в нацистском приветствии и поклялись «следовать курсом фюрера до конца своих дней». Фогель был среди них. Тем же вечером он пришел домой, в маленькую квартирку, где они жили вдвоем с Гертрудой, сжег в печи всю свою юридическую библиотеку и напился до рвоты.

Несколько месяцев спустя, зимой 1934 года, его пригласил к себе низкорослый, щуплый, строгий с виду человек, рядом с которым всегда находилась пара такс, — Вильгельм Канарис, новый глава абвера. Канарис спросил Фогеля, не желает ли тот работать под его началом. Фогель согласился с одним лишь условием — чтобы его не принуждали вступать в нацистскую партию, — и на следующей неделе вошел в мир немецкой военной разведки. Официально он числился личным юрисконсультом Канариса. Неофициально же он получил задачу обеспечить подготовку к войне с Великобританией, которая, по мнению Канариса, была неизбежна.

Сейчас Фогель сидел за столом, согнувшись над листком бумаги, прижав скрюченные пальцы к вискам. Он изо всех сил старался сосредоточиться и перестать замечать непрерывный шум: скрежет старого лифта, то и дело проползавшего вверх или вниз прямо за его стеной, стук ледяного дождя в стекло, какофонию автомобильных клаксонов, возвещавшую о наступлении берлинского вечернего часа пик. Посидев так немного, он отнял руки от висков, распрямил пальцы и зажал уши ладонями. Наступила тишина.

Записка, с которой он работал, была дана ему лично Канарисом в середине дня, через несколько часов после возвращения «Старого лиса» из Растенбурга, где он встречался с Гитлером. Канарис сказал, что считает результат встречи многообещающим, и Фогель вынужден был согласиться. «Гитлер требует результата, Курт, — сказал Канарис, сидя за своим видавшим виды антикварным столом с видом всезнающего и ко всему на свете готового старого испанского дона; его глаза шарили по переполненным книжным полкам, как будто искали бесценный, но давно потерянный том. — Он хочет получить обоснованные сведения о том, где состоится высадка: в Кале или в Нормандии. Возможно, наступило время ввести в игру ваших самых драгоценных агентов».

Фогель уже один раз наскоро просмотрел текст. Теперь он прочитал его более внимательно. По его мнению, ситуация сложилась не просто многообещающая — она была идеальной. Появилась та самая возможность, которой он давно ждал. Закончив чтение, он поднял голову и несколько раз позвал по имени Ульбрихта, но сделал это так тихо, как будто говорил прямо ему в ухо. Немного подождав и не получив ответа, он поднялся и вышел в приемную. Ульбрихт чистил свой «люгер».

— Вернер, я зову вас уже пять минут, — сказал Фогель своим почти неслышным голосом.

— Простите, капитан, но я вас не слышал.

— Завтра я с самого утра хочу встретиться с Мюллером. Включите меня в его расписание.

— Слушаюсь.

— И, Вернер, сделайте что-нибудь с вашими проклятыми ушами. Я уже надсадил себе горло.

* * *

Бомбардировщики налетели в полночь, когда Фогель забылся чутким сном на неудобной раскладушке в своем кабинете. Он спустил ноги на пол, не спеша поднялся и подошел к окну. Над головой гудели самолеты. Берлин содрогнулся; в районах Панкоф и Вейссензее занялись первые пожары. «Какую еще кару сможет перенести город», — спросил себя Фогель. Уже целые кварталы столицы Тысячелетнего рейха превратились в груды щебня. Значительная часть самых знаменитых пригородов больше походила на горные хребты из раздробленных кирпичей и искореженной стати, прорезанные узкими извилистыми ущельями. От лип на Унтер-ден-Линден остались опаленные остовы, торчащие на фоне закопченных, лишившихся витрин окон некогда блестящих магазинов и банков, занимавших обе стороны широкого бульвара. Известные всему миру часы в церкви мемориала кайзера Вильгельма с ноября показывали половину восьмого: в этот час союзнические бомбардировщики превратили в руины сразу тысячу акров[9] территории Берлина.

Он наблюдал за ночным налетом, а в памяти у него повторялся текст вчерашней записки.

АБВЕР/БЕРЛИН XFU0465848261

КАНАРИСУ ОТ МЮЛЛЕРА: 2 НОЯБРЯ 43 Г.

21 ОКТЯБРЯ КАПИТАН ДИТРИХ ИЗ АСУНСЬОНСКОЙ РЕЗИДЕНТУРЫ ВСТРЕТИЛСЯ С АМЕРИКАНСКИМ ИСТОЧНИКОМ СКОРПИОНОМ В ГОРОДЕ ПАНАМА. КАК ВЫ ЗНАЕТЕ, СКОРПИОН ОДИН ИЗ НАШИХ САМЫХ ПОЛЕЗНЫХ АГЕНТОВ В АМЕРИКЕ. ОН ЗАНИМАЕТ ВЫСОКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ В НЬЮ-ЙОРКСКИХ ФИНАНСОВЫХ КРУГАХ И ИМЕЕТ ХОРОШИЕ СВЯЗИ В ВАШИНГТОНЕ. У НЕГО ЛИЧНЫЕ ДРУЖЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ СО МНОГИМИ ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫМИ ЧИНОВНИКАМИ В ВОЕННОМ МИНИСТЕРСТВЕ И ГОСУДАРСТВЕННОМ ДЕПАРТАМЕНТЕ, ЛИЧНО ВСТРЕЧАЛСЯ С РУЗВЕЛЬТОМ. НА ВСЕМ ПРОТЯЖЕНИИ ВОЙНЫ ЕГО ИНФОРМАЦИЯ БЫЛА СВОЕВРЕМЕННОЙ И ОЧЕНЬ ТОЧНОЙ. НАПОМИНАЮ ВАМ О ПОСТУПИВШИХ ОТ НЕГО СВЕДЕНИЯХ О ПОСТАВКАХ АМЕРИКАНСКОГО ОРУЖИЯ БРИТАНЦАМ.

СОГЛАСНО ДАННЫМ СКОРПИОНА, ИЗВЕСТНЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ ИНЖЕНЕР ПО ИМЕНИ ПИТЕР ДЖОРДАН В МИНУВШЕМ МЕСЯЦЕ ПОДПИСАЛ КОНТРАКТ С АМЕРИКАНСКИМ ФЛОТОМ И НАПРАВЛЕН В ЛОНДОН ДЛЯ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ СТРОГО СЕКРЕТНОГО СТРОИТЕЛЬНОГО ПРОЕКТА. ДЖОРДАН НЕ ИМЕЕТ НИКАКОГО ВОЕННОГО ОПЫТА. СКОРПИОН ЗНАЕТ ДЖОРДАНА ЛИЧНО И ГОВОРИЛ С НИМ ПЕРЕД ЕГО ОТЪЕЗДОМ В ЛОНДОН. СКОРПИОН УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ПРОЕКТ ОПРЕДЕЛЕННО СВЯЗАН С НАМЕРЕНИЕМ ВРАГА ВТОРГНУТЬСЯ ВО ФРАНЦИЮ.

ДЖОРДАН ИЗВЕСТЕН СВОИМИ ПРОЕКТАМИ НЕСКОЛЬКИХ КРУПНЫХ АМЕРИКАНСКИХ МОСТОВ. ОН ВДОВЕЦ. ЕГО ЖЕНА, ДОЧЬ АМЕРИКАНСКОГО БАНКИРА БРАТТОНА ЛАУ-ТЕРБАХА, ПОГИБЛА В АВТОМОБИЛЬНОЙ АВАРИИ В АВГУСТЕ 1939. СКОРПИОН УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ДЖОРДАН ДОСТУПЕН ДЛЯ ВОЗДЕЙСТВИЯ СО СТОРОНЫ ЖЕНСКОГО ПЕРСОНАЛА.

ДЖОРДАН В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ПРОЖИВАЕТ В РАЙОНЕ ЛОНДОНА ПОД НАЗВАНИЕМ КЕНСИНГТОН. СКОРПИОН ПРЕДОСТАВИЛ АДРЕС ДОМА, А ТАКЖЕ КОМБИНАЦИЮ ЗАМКА ЛИЧНОГО СЕЙФА ДЖОРДАНА.

ЖДУ УКАЗАНИЙ ДЛЯ ДАЛЬНЕЙШИХ ДЕЙСТВИЙ.

Фогель заметил под дверью полоску света и услышал стук и поскрипывание деревянной ноги Ульбрихта. Во время бомбежек Ульбрихт приходил в сильнейшее беспокойство, которое даже не мог выразить словами. Фогель так и не смог понять этого его чувства. Фогель взял из ящика стола связку ключей и подошел к одному из стальных шкафов. Досье лежало в черной папке без надписи. Вернувшись к столу, он налил себе хорошую порцию коньяка и раскрыл папку. Там было все: фотографии, подготовительные материалы, донесения о ходе работы. Ему совершенно не нужно было читать все это. Все это он писал собственной рукой и к тому же, подобно объекту этого досье, был рабом такого проклятия, как безупречная память.

Он перевернул еще несколько страниц и нашел собственные заметки, сделанные после их первой встречи в Париже. Первым документом в папке была телеграмма, присланная ему человеком, который обнаружил эту женщину — Эмилио Ромеро, богатым испанским землевладельцем, фашистом, талантливым агентом и вербовщиком абвера.

ОНА ИМЕННО ТО, ЧТО ВЫ ИЩЕТЕ. Я ХОТЕЛ ОСТАВИТЬ ЕЕ ДЛЯ СЕБЯ, НО КАК ДРУГ УСТУПЛЮ ЕЕ ВАМ. ПО РАЗУМНОЙ ЦЕНЕ, КОНЕЧНО.

Комната внезапно показалась ему ужасно холодной. Он снова лег на свою армейскую кровать и укрылся одеялом.

«Гитлер требует результата, Курт. Возможно, наступило время ввести в игру ваших самых драгоценных агентов».

Иногда он подумывал о том, чтобы оставить ее вне игры до тех пор, пока все это дело не закончится, а потом найти какой-нибудь способ вывезти ее оттуда. Но вообще-то она идеально подходила для этого дела. Она была красива, она была умна, и ее английский язык и знание британского общества были безупречны. Он повернулся и посмотрел на фотографию Гертруды и детей. Ничего себе, он даже подумывал о том, чтобы бросить их ради нее. Каким же он был дураком. Он выключил свет. Воздушный налет закончился. В ночи звучала симфония сирен. Он попробовал заснуть, но, увы, безуспешно. Она снова забралась ему под кожу.

Бедняжка Фогель. Я разбила тебе сердце, правда?

Глаза, смотревшие с семейной фотографии, подействовали на него угнетающе. Это просто никуда не годилось: вспоминать о ней, глядя на них. Он встал, подошел к столу, убрал фотографию в ящик и запер его на ключ.

— Курт, ради бога! — воскликнул Мюллер, когда Фогель на следующее утро вошел к нему в кабинет. — Признайтесь, мой друг, кто в последнее время подстригает вам волосы? Позвольте мне порекомендовать вам женщину, которая стрижет меня. Может быть, ей удастся привести вас в человеческий вид.

Фогель, совершенно не отдохнувший за минувшую бессонную ночь, сел и молча уставился на хозяина кабинета. Пауль Мюллер координировал работу разведывательной сети абвера в Соединенных Штатах. Он был невысок ростом, упитан и одет в прекрасно сшитый во Франции, но уже порядком залоснившийся костюм. Его редкие волосы были смазаны бриллиантином и зачесаны назад, открывая все его ангельское личико, на котором выделялся маленький ротик с пухлыми губами, красными, словно у ребенка, который только что съел вишневый леденец.

— Подумать только, великий Курт Фогель, здесь, в моем кабинете, — с той же делано приветливой улыбкой продолжал сыпать словами Мюллер. — Чему я должен быть обязан такой радостью?

Фогель служил объектом профессиональной ревности прочих офицеров абвера. Благодаря тому, что его система V обладала особым статусом, он получал больше денег и различного снаряжения, чем другие руководители направлений. Ему также разрешали совать нос в их дела, что сделало его чрезвычайно непопулярным в агентстве.

Фогель вынул из нагрудного кармана пиджака копию записки Мюллера и помахал у того перед носом.

— Расскажите мне о Скорпионе, — потребовал он.

— Так значит, Старик все же решил обратить внимание на мою записку. Взгляните-ка на дату этого проклятого документа. Я отдал ему эту бумагу два месяца назад. Она валялась у него на столе, собирая пыль. А ведь информация — чистое золото. Но она попала в зубы Лиса и осталась валяться в его норе. — Мюллер сделал паузу, закурил сигарету и выпустил облачко дыма к потолку. — Вы знаете, Курт, мне иногда становится интересно, на чьей же стороне на самом деле Канарис.

Последнее замечание в эти дни совершенно не казалось чем-то необычным. После ареста нескольких высоких чинов абвера по обвинению в измене моральный дух на Тирпиц-уфер упал до предельно низкого уровня. Фогель чувствовал, что служба военной разведки Германии теряет управляемость. До него доходили слухи о том, что Канарис утратил расположение Гитлера. В управлении даже поговаривали, что Гиммлер вел интригу, целью которой было устранить Канариса и взять абвер под контроль СС.

— Расскажите мне о Скорпионе, — повторил Фогель.

— Я познакомился с ним на обеде в доме американского дипломата. — Мюллер откинул назад круглую голову и уставился в потолок. — Перед войной, если я не ошибаюсь, в 1937 году. Если нужны точные данные, я посмотрю в его досье. По-немецки этот парень говорит лучше меня. Убежден, что нацисты — это замечательные люди, делающие великие дела для Германии. Больше чем евреев он ненавидит только большевиков. Он говорил так, будто стремился убедить меня в своей преданности рейху. Я лично завербовал его на следующий же день. Самая легкая работа за всю мою карьеру.

— А что у него в прошлом?

Мюллер улыбнулся.

— Банковские инвестиции. Лига Плюща[10], хорошие контакты в промышленности, ходит в друзьях с половиной Вашингтона. Поставлял нам просто превосходную информацию о военной промышленности.

Фогель сложил записку вчетверо и убрал ее в карман.

— Его имя?

— Помилуйте, он один из моих лучших агентов.

— Я хочу знать его имя.

— Наша контора течет, как решето. Вы и сами это отлично знаете. Да что я вам говорю: все об этом знают.

— Мне нужно, чтобы копия его досье лежала через час на моем столе, — сказал Фогель, понизив голос почти до шепота. — И еще, мне нужно все, что у вас имеется на инженера.

— Информацию о Джордане вы можете получить.

— Мне необходимо все это. Если для этого мне придется обратиться к Канарису... Что ж, я готов.

— О, Курт, ради Христа! Вы же не можете всерьез собираться пойти ябедничать дяде Вилли, ведь правда?

Фогель поднялся и застегнул пиджак.

— Мне нужно знать его имя и получить его досье. — Он повернулся и вышел из кабинета.

— Курт, вернитесь! — крикнул ему вслед Мюллер. — Давайте разберемся. Господи боже...

— Если вы захотите поговорить, я буду в кабинете Старика, — сказал Фогель, неторопливо проходя по узкой приемной.

— Ладно, вы выиграли. — Мюллер запустил пухлые руки в шкаф. — Вот это треклятое досье. И вовсе незачем вам снова бежать к дяде Вилли. Иисус Христос, вы иногда бываете хуже, чем эти поганые нацисты.

Остаток утра Фогель потратил на чтение материалов о Питере Джордане. Закончив, он вынул из одного из своих несгораемых шкафов стопку папок, вернулся за стол и снова погрузился в чтение.

В первой папке содержались материалы об ирландце, который непродолжительное время использовался в качестве агента, но потом отношения с ним были прерваны, поскольку информация, предоставлявшаяся им, была очень скудна. Фогель забрал к себе его досье и включил ирландца в платежную ведомость своей системы V. Фогеля не встревожило плохое качество рапортов, которые этот агент поставлял в прошлом, — он не искал новых шпионов. У этого агента были другие качества, которые показались Фогелю привлекательными. Он работал на маленькой ферме, расположенной на малонаселенном участке норфолкского побережья Англии. Это была замечательная конспиративная квартира, достаточно близко расположенная к Лондону — три часа поездом, — в местности, не наводненной сотрудниками МИ-5.

Во второй папке находилось досье бывшего парашютиста вермахта, которому запретили прыгать после ранения в голову. Этот человек обладал всеми качествами, которые ценил Фогель: в совершенстве владел английским языком, отличался холодным умом и большим вниманием к деталям. Ульбрихт нашел его на одном из постов радиопрослушивания абвера в северной Франции. Фогель включил его в агентурный состав системы V и законсервировал до нужного момента.

Закончив чтение, Фогель отодвинул папки и набросан тексты двух радиограмм. Указал шифры, которые нужно использовать, частоты, в диапазоне которых следует вести передачи, и график сеансов передачи. После этого он поднялся и вызвал Ульбрихта.

— Да, герр капитан? — проронил Ульбрихт, тяжело входя в кабинет на своей деревянной ноге.

Перед тем как начать разговор, Фогель несколько секунд рассматривал Ульбрихта, пытаясь понять, соответствует ли этот человек тем требованиям, которые будут предъявлены к участникам операции, которую он намеревался начать. Ульбрихту было двадцать семь лет, но выглядел он по меньшей мере на сорок. Его коротко подстриженные черные волосы были густо пронизаны сединой. От угла его здорового глаза к виску разбегалась целая сеть морщин, появившихся от постоянной, с трудом переносимой боли. Второго глаза он лишился после взрыва; пустую глазницу прикрывала аккуратная черная повязка. Под горлом висел Рыцарский крест. Верхняя пуговица кителя Ульбрихта была всегда расстегнута, потому что мелкие движения давались ему с таким трудом, что он начинал нервничать, выходить из себя и обильно потел. За все то время, которое они проработали вместе, Фогель ни разу не слышал от Ульбрихта ни слова жалобы.

— Я хочу, чтобы вы завтра ночью отправились в Гамбург. — Он вручил Ульбрихту тексты радиограмм. — Стойте за спиной радиста, пока он будет передавать, чтобы удостовериться, что он не сделал никаких ошибок. Убедитесь в том, что позывные и кодовые отзывы агентов в полном порядке. Если будет хоть что-нибудь необычное, я должен знать об этом. Понятно?

— Так точно.

— Я хочу, чтобы вы перед отъездом разыскали Хорста Нойманна.

— Я уверен, что он находится в Берлине.

— Где он остановился?

— Я не знаю точно, — сказал Ульбрихт, — но думаю, что у некоей женщины.

— Обычно так и бывает. — Фогель подошел к окну и выглянул наружу. — Войдите в контакт с нашим штатом на далхемской ферме. Скажите им, чтобы ожидали нас сегодня вечером. Вы должны будете присоединиться к нам там же, когда завтра вернетесь из Гамбурга. Сообщите им, что мы пробудем там целую неделю. Нам нужно много чего сделать. И не забудьте сказать им, чтобы поставили в сарае батут. Нойманн уже давно не прыгал с самолета. Ему потребуется тренировка.

— Слушаюсь.

Ульбрихт вышел, и Фогель остался один в своем маленьком кабинете. Он долго стоял у окна, снова и снова обдумывая свой план. Речь шла о самой строго охраняемой тайне войны, а он всерьез намеревался раскрыть ее при помощи одной женщины, одного калеки, одного списанного парашютиста и одного предателя-британца. Отличную команду ты собрат, Курт, старина. Если бы на кону не стояла его собственная жизнь, он, возможно, счел бы все это смешной шуткой. Ну, а сейчас Фогель застыл неподвижно, словно статуя, и смотрел, как на Берлин бесшумно опускались снежинки — зрелище, волновавшее его буквально до потери сознания.

## Глава 6


Лондон

Имперская служба противодействия проискам вражеской разведки, больше известная под своим кодовым названием МИ-5, располагалось в маленьком казенном здании под номером 58 по Сент-Джеймс-стрит. Задачей МИ-5 была контрразведка. В словаре разведки и шпионажа понятие контрразведки означает обеспечение сохранения тайны, а также, при необходимости, ловлю шпионов. На протяжении большей части своего сорокалетнего существования эта служба прочно пребывала в тени своей более заметной кузины — Службы тайной разведки, известной как МИ-6. Эта междоусобная конкуренция не имела большого значения для профессора Альфреда Вайкери. Именно в МИ-5 он пришел на службу в мае 1940 года и там же находился мрачным дождливым вечером спустя пять дней после секретного совещания, которое провел Гитлер в Растенбурге.

Верхний этаж, естественно, занимало верховное руководство: генеральный директор, его секретариат, помощник директора и главы подразделений. Вход в кабинет бригадира сэра Бэзила Бутби преграждала пара внушающих благоговейный страх дубовых дверей. Над ними были установлены две лампы. Если горела красная, это значило, что в кабинете происходит что-то, не предназначенное для непосвященных, и вход туда категорически запрещен. Зеленый свет предлагал ожидавшему войти — на свой страх и риск. Вайкери, как всегда, поколебался перед тем, как нажать на кнопку звонка.

Вайкери сообщили о вызове к начальству в девять часов, когда он складывал документы в несгораемый шкаф из пушечной стали и убирал клетку, как он обычно называл свой крохотный кабинетик. Когда в начале войны численность сотрудников МИ-5 стала стремительно расти, помещения обрели статус величайшей драгоценности. Вайкери отвели каморку без окон размером с те чуланы, в которых в обычное время уборщицы хранят свои ведра. На полу там лежал истоптанный до основы кусок ковровой дорожки, какие можно увидеть во всех официальных учреждениях, на нем стоял небольшой, но крепкий и непритязательный письменный стол, глядя на который посетитель мог бы представить себя нерадивым учеником, вызванным к директору школы. Напарник Вайкери, бывший офицер лондонской полиции Гарри Далтон, устроился вместе с остальными младшими сотрудниками в общем помещении, занимавшем центральную часть этажа. Там царила та же бесцеремонность и невоздержанность на язык, что и в репортерских комнатах крупных газет, и Вайкери рисковал появляться там только в случаях крайней необходимости.

Официально Вайкери носил звание майора Разведывательного корпуса, хотя в отделе военные звания не значили ровным счетом ничего. Большая часть сотрудников обычно именовала его Профессором, а военную форму он надевал лишь дважды за все это время. Впрочем, стиль одежды Вайкери изменился. Он отказался от той имитации твида, которую носил, когда работал в университете, и теперь ходил в элегантном сером костюме — он успел купить два перед тем, как одежда, вместе с почти всем остальным, стала нормированной. Иногда он сталкивался на улицах с кем-нибудь из знакомых или бывших коллег по Университетскому колледжу. Несмотря на непрерывные предупреждения в прессе и по радио об опасности болтовни, они, как правило, в лоб спрашивали Вайкери, что именно он делает. Обычно он устало улыбался, пожимал плечами и давал предписанный начальством ответ: занимает очень скучную должность в одном из отделов Военного кабинета.

Скучно иногда, конечно же, бывало, но очень нечасто. Черчилль был прав — для Вайкери настала пора вернуться к нормальной жизни. Приход на службу в МИ-5 в мае 1940 года стал для него началом возрождения. Он буквально расцвел в атмосфере управления военной разведки: ничем не ограниченный срок пребывания на службе, непредсказуемые кризисы, крепкий и невкусный чай в столовой. Он даже снова начал курить, хотя отказался от сигарет год назад. Ему понравилось выступать в качестве актера в театре реальности. Теперь он всерьез сомневался в том, что, когда у него вновь появится возможность вернуться в святилище академической науки, он снова будет удовлетворен той жизнью.

Конечно, напряженная, порой круглосуточная работа утомляла его, и все равно он никогда еще не чувствовал себя лучше. Он мог теперь работать гораздо больше и обходился меньшим количеством сна. Когда же он ложился спать, то засыпая сразу. Как и другие сотрудники МИ-5, он часто ночевал на рабочем месте, на маленькой раскладушке, которую держал сложенной рядом со своим рабочим столом.

Лишь привычка к очкам в форме полумесяца прошла без потерь пережитый Вайкери катарсис. Очки с захватанными до почти полной непрозрачности стеклами сделались одним из привычных предметов для шуток в отделе. В моменты затруднения он, как и в былые годы, рассеянно хлопал себя по карманам, отыскивал их и криво водружал себе на нос. Этот ритуал помогал ему успокоиться.

Именно так он и поступил, когда над дверью Бутби внезапно вспыхнул зеленый свет. Вайкери тяжело вздохнул, нажал, со скорбным видом человека, пришедшего на похороны друга детства, кнопку звонка, звонок мягко замурлыкал, дверь открылась, и Вайкери вошел внутрь.

Кабинет Бутби был большим, длинным, с прекрасными картинами, газовым камином, роскошными персидскими коврами и великолепным видом из высоких окон. Сэр Бэзил продержал Вайкери положенные десять минут в приемной, относящейся к секретариату генерального директора, и лишь после этого позволил ему войти во вторую дверь, отделявшую хозяйство секретарей от его личных владений.

Бригадир сэр Бэзил Бутби был высок ростом, как и подобает классическому англичанину из высших слоев общества. Широченные плечи и осанка напоминали о той редкой одаренности силой и ловкостью, благодаря которым он в школе и колледже был звездой спорта. Спортивный талант бригадира был виден и в том, как его сильная рука держала стакан с виски или коктейлем, и в развороте плеч, в мощной шее, в узких бедрах, в той изящной геометрической фигуре, которую образовывали его брюки, жилет и пиджак. Молодые женщины определенного склада находили его внешность очень привлекательной. Его светло-русые с сероватым оттенком волосы и брови были настолько пышными, что местные остряки называли Бутби «Бутылочным ершиком с пятого этажа».

Официальная информация о карьере Бутби была очень скудна: он всю жизнь прослужил в британских разведывательных и контрразведывательных организациях. Вайкери считал, что сплетни и слухи, окружающие человека, часто говорят о нем больше, чем послужной список. Болтовня о прошлом Бутби превратилась во всеобщее занятие. Согласно фабрике слухов, Бутби во время Первой мировой войны создал шпионскую сеть, которая проникла в немецкий Генеральный штаб. В Дели он лично казнил индуса, обвинявшегося в убийстве британского гражданина. В Ирландии он насмерть забил рукоятью пистолета человека, который отказался сообщить ему о местонахождении тайника с оружием. Он был большим знатоком боевых искусств и тратил значительную часть свободного времени на поддержание подобных навыков. Он одинаково ловко владел обеими руками и мог писать, курить, пить джин и горькое пиво, а также сломать вашу шею с одинаковым успехом как правой, так и левой рукой. В теннис он играл настолько хорошо, что при желании мог бы выиграть Уимблдон. Обманщик, таким словом чаще всего характеризовали его манеру игры и привычку по нескольку раз перекладывать ракетку из одной руки в другую во время розыгрыша, при помощи которой он безошибочно сбивал с толку всех противников. О его сексуальной жизни говорили очень много и очень разные вещи: одни называли его неутомимым бабником, через постель которого прошла половина машинисток и девушек из архива, а другие утверждали, что он гомосексуалист.

По мнению Вайкери, сэр Бэзил Бутби — твердолобый, чрезмерно основательный, ортодоксальный, этакий полицейский в ботинках ручной работы и костюме с Севиль-роу, получивший образование в Итоне и Оксфорде и твердо убежденный в том, что право на руководство секретными акциями империи это такая же привилегия аристократии, как фамильное состояние и древний особняк в Гэмпшире, — олицетворял собой главные пороки организации британских разведывательных служб в период между Первой и Второй мировыми войнами. Бутби заметно проигрывал в умственном отношении новичкам, привлеченным к работе в МИ-5 после начала войны, среди которых было много видных профессоров из университетов и видных адвокатов из самых престижных юридических фирм Лондона. Он оказался в незавидном положении: ему нужно было контролировать деятельность людей, намного превышавших его по уму и знаниям, и в то же время обеспечивать бюрократическую поддержку их работы.

— Простите, что заставил вас ждать, Альфред. Был в Подземной военной квартире на встрече с Черчиллем, генеральным директором, Мензайсом и Исмеем. Боюсь, что у нас созрел небольшой кризис. Я пью бренди с содовой. Чего хотели бы вы?

— Виски, — ответил Вайкери, искоса разглядывая Бутби. Бригадир, хотя и являлся одним из высших чинов в МИ-5, постоянно хвастался — совсем по-детски, — кстати и некстати упоминая важных людей, с которыми он постоянно встречался по службе. Те люди, которые сегодня собрались в подземной крепости премьер-министра, представляли собой элиту британской военной разведки: генеральный директор МИ-5 сэр Дэвид Петри, генеральный директор МИ-6 сэр Стюарт Мензайс и начальник личного штаба Черчилля генерал сэр Гастингс Исмей. Бутби нажат кнопку, вмонтированную в стол, и попросил секретаршу принести Вайкери выпить. Потом он подошел к окну, поднял штору затемнения и выглянул наружу.

— Надеюсь, что Бог не допустит, чтобы эти проклятые мерзавцы из Люфтваффе прилетели сегодня еще раз. В сороковом году все было по-другому. Все было ново и странным образом захватывало. Идти на обед, держа под мышкой стальную каску. Бежать в бомбоубежище. Смотреть с крыш, нет ли где-нибудь огня. Но я не думаю, что Лондон смог бы вынести еще одну зиму этого пресловутого блица. Люди слишком устали. Устали, голодны, плохо одеты и больны от множества мелких лишений, которые несет с собой война. Я не уверен, что нация сможет переносить все это.

Секретарша Бутби принесла Вайкери стакан. И не просто принесла, а подала на серебряном подносе, где он стоял точно в центре поверх расстеленной бумажной салфетки. Бутби чрезвычайно беспокоился о том, чтобы на мебели в его кабинете не было следов от мокрой посуды. Потом бригадир сел в кресло напротив Вайкери и закинул одну длинную ногу на другую, так что носок его зеркально отполированного ботинка нацелился точно в коленную чашечку Вайкери, словно заряженное орудие.

— У нас есть для вас новое задание, Альфред. И для того, чтобы вы как следует прониклись его важностью, мы решили, что следует немного приподнять завесу секретности и показать вам несколько больше, нежели вам разрешалось видеть прежде. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Полагаю, что да, сэр Бэзил.

— Вы историк. Вам что-нибудь говорит имя Сун-цзу?

— Четвертое столетие до Рождества Христова. Я не большой знаток древнего Китая, сэр Бэзил, но с его трудами знаком.

— Помните, что Сун-цзу писал о значении обмана в военном деле?

— Он утверждал, что вся война базируется на обмане. Он писал, что любое сражение бывает выиграно или проиграно еще до того, как произойдет. Его главный совет был довольно прост: нападайте на врага там, где он не готов к этому, и появляйтесь оттуда, откуда он вас не ожидает. Он говорил также, что первоочередное значение имеет подрыв сил врага, что его нужно смутить, развратить, посеять внутренние разногласия среди его предводителей и таким образом уничтожать, не вступая в открытый бой.

— Очень хорошо, — сказал Бутби, на которого явно произвело впечатление то, как Вайкери без запинки изложил кредо древнекитайского деятеля. — К сожалению, мы наверняка не получим возможности уничтожить Гитлера, не вступая в открытый бой. И чтобы получить шанс победить его в бою, мы должны сначала обмануть его. Мы должны учесть мудрые слова Сун-цзу. Мы должны появиться оттуда, откуда он нас не будет ждать.

Бутби поднялся, подошел к своему столу и вернулся с портфелем для секретных документов. Он был сделан из металла, имел цвет полированного серебра и был снабжен наручниками, прикрепленными к ручке.

— Вам предстоит стать БИГНА. Альфред, — сказал Бутби, открывая портфель.

— Прошу прощения?

— БИГНА — это сверхсекретное обозначение, придуманное специально для того, чтобы замаскировать вторжение. Это слово происходит от штампа, которым мы помечали документы об отправке британских офицеров в Гибралтар для вторжения в Северную Африку. НА ГИБ — на Гибралтар. Мы только переставили буквы. Вместо НА ГИБ получилось БИГНА.

— Понятно, — сказал Вайкери. После четырех лет службы в МИ-5 многие кодовые обозначения и меры по обеспечению секретности в целом продолжали казаться ему смешными.

— Словом БИГНА теперь обозначается каждый, кто посвящен в самую важную тайну операции «Оверлорд» — время и место вторжения во Францию. Если вы знаете эту тайну, то вы БИГНА. На любых документах, имеющих отношение ко вторжению, ставится штамп БИГНА.

Бутби отпер портфель, сунул руку внутрь, вынул бежевую папку и аккуратно положил ее на кофейный столик. Вайкери посмотрел на крышку, потом на Бутби. Папка была украшена оттиском меча и щита, аббревиатурой ГШСЭС — Главный штаб союзных экспедиционных сил — и штампом БИГНА. Ниже располагалась наклейка, на которой было отпечатано: "ПЛАН «КОНВОЙ», фамилия и должность Бутби и номер экземпляра по списку.

— Вам предстоит войти в очень немногочисленное братство, всего лишь из нескольких сотен офицеров, — продолжил Бутби свой монолог. — И кое-кто из нас думает, что даже это слишком много. Я должен также сказать вам, что ваше личное и профессиональное прошлое было тщательнейшим образом исследовано. Как говорится, перевернули каждый камешек. Я счастлив сообщить, что вы не замечены в участии в какой бы то ни было фашистской или коммунистической организации. Вы также не замечены в пьянстве, по крайней мере, публичном, вы не имеете дела с женщинами легкого поведения, вы не гомосексуалист и не подвержены другим сексуальным извращениям.

— Очень приятно все это узнать о себе.

— Я должен также предупредить вас, что вы можете в любое время подвергнуться дальнейшим проверкам безопасности и слежке. Никто из нас не свободен от такого контроля, даже генерал Эйзенхауэр.

— Я понимаю, сэр Бэзил.

— Вот и хорошо. Но сначала я хотел бы задать один-два вопроса. Ваша работа имела касательство ко вторжению. Ваша клиентура снабдила вас информацией о некоторых приготовлениях. Где, по вашему мнению, мы планируем нанести удар?

— Основываясь на тех немногих сведениях, которыми я располагаю, я сказал бы, что это будет Нормандия.

— И как вы оценили бы шансы на успех при высадке в Нормандии?

— Морские десантные операции по своей природе являются самыми сложными из всех военных действий, — ответил Вайкери. — Особенно, если речь идет о такой водной преграде, как Ла-Манш. Юлий Цезарь и Вильгельм Завоеватель сумели его преодолеть и высадиться. Наполеон и испанцы потерпели неудачу. Наконец, Гитлер в сороковом году отказался от этой идеи. Я сказал бы, что шансы на успех вторжения не более, чем пятьдесят на пятьдесят.

— Если бы так, Альфред, если бы так, — фыркнул Бутби. Он встал и прошелся по кабинету из конца в конец. — Пока что мы сумели осуществить три успешных морских десанта: в Северной Африке, на Сицилии и в Салерно. Но ни одна из этих высадок не осуществлялась на укрепленное побережье.

Бутби резко остановился и посмотрел на Вайкери.

— Вы правы. Это будет действительно в Нормандии. Инамечено на конец весны. И для того, чтобы мы имели хотя бы ваши пятьдесят на пятьдесят, Гитлер и его генералы должны решить, что мы собираемся напасть на них в каком-нибудь другом месте. — Бутби снова сел и взял папку в обе руки. — Именно для этого мы разработали этот план и назвали его «Конвой». Будучи историком, вы сможете по достоинству оценить его. Это ruse de guerre[11] такого масштаба и значения, какой еще не знало человечество.

Кодовое название ничего не сказало Вайкери. А Бутби продолжат свою вводную лекцию.

— Кстати, план первоначально намеревались назвать "План «Джаэль». Его переименовали после того, как премьер-министр в разговоре со Сталиным в Тегеране сделал одно очень удачное замечание. Черчилль сказал, что во время войны правда становится настолько драгоценной, что ее нельзя выпускать в свет иначе, как под конвоем лжи. Старик умеет обращаться со словами, в этом ему не откажешь. «Конвой» это не есть собственно операция. Это кодовое название для всей системы стратегического прикрытия и действий по дезинформации, которые должны осуществляться в глобальном масштабе. План разработан специально для того, чтобы ввести в заблуждение Гитлера и его Генеральный штаб касательно наших намерений на день "Д".

Бутби поднял папку и с силой щелкнул по ней.

— Самый главный компонент «Конвоя» — это операция «Сила духа». Цель «Силы духа» задержать реакцию вермахта на вторжение на максимальный срок, заставив их считать, что и другие части северо-западной Европы также находятся под прямой угрозой нападения, и прежде всего — Норвегия и Па-де-Кале.

Норвежский вариант проходит под кодовым названием «Сила духа — север». Его цель состоит в том, чтобы вынудить Гитлера оставить двадцать семь дивизий в Скандинавии, убедив его, что мы намереваемся напасть на Норвегию до или даже после дня "Д".

Бутби перевернул еще одну страницу в папке и глубоко вздохнул.

— «Сила духа — юг» более важная и, осмелюсь сказать, более опасная из двух операций. Цель «Силы духа — юг» состоит в том, чтобы постепенно убедить Гитлера, его генералов и его разведку в том, что мы затеваем не одно вторжение во Францию, а два. Первый удар, согласно плану «Сила духа — юг», должен быть отвлекающим и нанесен в Baie de la Seine[12], в Нормандии. Второй удар состоится через три дня через Дуврский пролив на Кале. Из Кале наши армии вторжения смогут сразу же направиться на восток и оказаться в Германии через несколько недель. — Бутби сделал паузу, чтобы отпить бренди с содовой и придать своим словам особую вескость. — «Силой духа» предусмотрено, что цель первой высадки заключается в том, чтобы вынудить Роммеля и фон Рундштедта перебросить свою ударную 15-ю армию в Нормандию и таким образом оставить Кале незащищенным, когда начнется реальное вторжение. Нетрудно понять, что мы хотим добиться совершенно обратной цели. Мы хотим, чтобы танки 15-й армии остались в Кале дожидаться реального вторжения и оказались парализованы нерешительностью, когда мы будем высаживаться в Нормандии.

— Чистый бриллиант по своей простоте.

— Совершенно верно, — согласился Бутби. — Но во всем этом есть один существенный недостаток. У нас слишком мало сил для осуществления такого плана на деле. К концу весны мы будем иметь всего лишь тридцать семь американских, британских и канадских дивизий — только-только хватит для одного десанта во Франции, не говоря уже о двух. Чтобы у нас появился хоть небольшой шанс осуществить «Силу духа», мы должны убедить Гитлера и его генералов в том, что мы имеем достаточно сил для осуществления двух вторжений.

— Как же, черт возьми, мы это сделаем?

— Очень просто. Создадим миллионную армию. Создадим силой воображения, но, боюсь, совершенно из ничего.

Вайкери отхлебнул из стакана и недоверчиво уставился на Бутби.

— Не может быть, чтобы вы говорили серьезно.

— Очень даже может быть, Альфред. Совершенно серьезно. Чтобы вторжение получило этот вожделенный половинный шанс, мы должны убедить Гитлера, Роммеля и фон Рундштедта, что мы располагаем могучей подготовленной силой, собранной под прикрытием утесов Дувра и только и ожидающей команды для того, чтобы обрушиться через Канал на Кале. Конечно, ничего этого не будет. Но к тому времени, когда мы закончим подготовку, немцы должны поверить, что им противостоит реальная сила порядка тридцати дивизий. Если они не поверят в существование этих сил — если мы потерпим неудачу, и они распознают наш обман, — то, скорее всего, наше возвращение в Европу, как это называет Черчилль, закончится катастрофическим кровавым разгромом.

— У этой армии-призрака есть название? — спросил Вайкери.

— Представьте себе, есть. Первая армейская группа Соединенных Штатов. Сокращенно ПАГСШ. У нее даже есть командующий — сам Паттон. Немцы считают генерала Паттона самым лучшим нашим боевым командующим и, конечно, сочтут нас дураками, если мы начнем действия по вторжению, не предоставив ему в операции главную роль. В распоряжении Паттона будет около миллиона человек; прежде всего, девять дивизий из американской Третьей армии и две дивизии канадской Первой армии. ПАГСШ даже имеет собственный лондонский штаб на Брайэнстон-сквер.

Вайкери, часто моргая, уставился перед собой, пытаясь переварить потрясающую информацию, полученную от начальника. Заставить врага поверить в несуществующую в реальности миллионную армию. Бутби был прав — это совершенно неслыханная ruse de guerre, рядом с которой троянский конь Одиссея покажется не более чем шутливой выходкой школьников.

— Но ведь ни Гитлера, ни его генералов нельзя назвать дураками, — сказал он. — Они хорошо усвоили уроки Клаузевица[13], а ведь Клаузевиц высказал ценное мнение по части военной разведки: значительная часть сведений, получаемых в ходе войны, является противоречивой, еще большая часть — ложна, а третья, намного большая часть — сомнительна. Немцы не поверят в то, что на равнинах Кента стоит лагерем огромная армия, только потому, что мы скажем им об этом.

Бутби улыбнулся, снова полез в портфель и вынул другую папку.

— Все верно, Альфред. Мы об этом подумали и придумали «Ртуть». Цель «Ртути» состоит в том, чтобы нарастить нашей небольшой армии призраков плоть и кости. В ближайшие недели, в соответствии с планом прибытия нашей фантомной ПАГСШ в Великобританию, мы начнем наращивать объем радиопереговоров, частично теми шифрами, которые, по нашим данным, немцы уже раскололи, а частично — en clair[14]. Все должно выглядеть точно так, как было бы, если бы мы на самом деле размещали в Кенте самую настоящую армию численностью в миллион человек. Квартирмейстеры будут жаловаться на нехватку палаток. Интенданты — на недопоставку продовольствия, отсутствие мисок и ложек. Болтовня радистов в перерывах между работой. Начиная от сих пор и до начала вторжения, мы намерены дать немецким постам радиоперехвата в северной Франции прослушать около миллиона наших депеш. Из некоторых — немногих — передач немцы смогут выудить клочки информации, которые позволят им подобрать ключ к сведениям о местоположении сил и их дислокации. Ну, а на самом деле мы хотим, чтобы немцы отыскали эти ключи и замок, к которому они подойдут.

— Миллион радиограмм? Каким же образом такое удастся сделать?

— Силами 3103 батальона связи армии США. Они везут с собой целую команду из бродвейских актеров, радиозвезд, одним словом, специалистов по разговорам на голоса. Людей, способных подражать акценту еврея из Бруклина, а через минуту говорить с омерзительной гнусавостью техасского фермера. Они будут готовить записи фальшивых радиопередач в студии на шестнадцатидюймовых грампластинках, а здесь запись будут транслировать с грузовиков, разъезжающих по Кентской местности.

— Невероятно, — почти беззвучно произнес Вайкери.

— Согласен с вами. Но ведь это только маленькая часть плана. «Ртуть» обеспечивает то, что немцы будут слышать по радио. Но мы также должны помнить и о том, чтобы подкрепить радиоигру декорациями для их авиаразведки. Мы должны сделать все так, чтобы казалось, будто в юго-восточной части страны проходит медленное и методичное наращивание сил полноценной армии. Поставить палатки на миллион человек, множество самолетов, танков, десантных машин. Мы собираемся расширять там дороги. Мы даже выстроим в Дувре нефтехранилище, будь оно неладно.

— Но, сэр Бэзил, — изумился Вайкери, — у нас, конечно, нет такого количества лишних самолетов, танков и прочей техники, чтобы ими можно было пожертвовать ради дезинформации.

— Конечно, нет. Мы станем делать макеты из фанеры и брезента. С земли они будут выглядеть тем, что они есть на самом деле: грубые, на скорую руку сколоченные подделки. Но с воздуха, через линзы фотокамер самолетов Люфтваффе, их нельзя будет отличить от настоящих.

— Как мы можем быть уверены в том, что самолетам-разведчикам удастся добраться туда?

Бутби широко улыбнулся, допил свой напиток и подчеркнуто медленными движениями зажег сигарету.

— Ну вот, Альфред, вы начинаете вникать в суть дела. Мы знаем, что они туда доберутся, потому что собираемся позволить им попадать туда. Не всем, конечно. Если мы поступим настолько прямолинейно, они наверняка почуют неладное. Силы Воздушного флота его королевского величества Георга VI и американские самолеты будут постоянно патрулировать небеса над нашей несуществующей ПАГСШ и отгонят или собьют большую часть немецких самолетов. Но отдельным — должен добавить, только тем, которые будут лететь выше тридцати тысяч футов, — будет позволено пробиться через заграждение. Если все пойдет согласно сценарию, гитлеровские аналитики воздушной разведки скажут своему начальству то же самое, о чем будут сообщать слухачи из северной Франции: что на побережье Па-де-Кале собирается мощная ударная группировка союзников.

Вайкери потряс головой.

— Активность в эфире, аэрофоторазведка. Это два пути, которыми немцы могут воспользоваться для сбора сведений о наших намерениях. Третий путь, конечно, агентурная разведка.

Но остались ли в Англии немецкие агенты? В сентябре 1939 года, как только началась война, МИ-5 и Скотланд-Ярд провели по всей стране большие облавы. Все лица, подозреваемые в шпионаже, были заключены в тюрьмы, перевербованы или повешены. В мае 1940 года, когда Вайкери поступил на службу, МИ-5 была с головой занята вылавливанием новых шпионов, которых Канарис посылал в Англию для сбора данных к намечаемому вторжению. Их постигла та же судьба, что и агентов предыдущей волны.

Вайкери не относился к разряду охотников за шпионами. Он отвечал за работу двойных агентов. Его задачей было при помощи действий, носивших общее название «радиоигра», или «двойной крест», убеждать абвер в том, что его резиденты находятся на своих местах, продолжают собирать информацию и передавать ее в Берлин. Такая политика имела очевидные преимущества. МИ-5 была с самого начала войны в состоянии заставлять немцев делать ложные шаги, управляя потоком разведданных, поступающих с Британских островов. Это также принуждало абвер воздерживаться от засылки новых агентов в Великобританию, поскольку Канарис и его офицеры-направленцы считали, что большинство их шпионов все еще продолжают выполнять свою работу.

— Вы правы, Альфред. Третий источник, из которого Гитлер получает сведения о подготовке вторжения, — его шпионы. Вернее будет сказать, шпионы Канариса. И мы знаем, насколько эффективно они работают. Немецкие агенты под нашим контролем внесут жизненно важный вклад в «Конвой», давая Гитлеру подтверждения того, что он будет видеть с небес и слышать по радио. Должен заметить, что один из наших двойников, Тэйт, уже включился в игру.

Тэйт заслужил свою агентурную кличку из-за чрезвычайного сходства с популярным комиком из мюзик-холла Гарри Тэйтом. По-настоящему его звали Вульф Шмидт, его сбросили на парашюте с бомбардировщика «Хейнкель-111» в район Кембриджа 19 сентября 1940 года. Вайкери, хотя и не занимался специально делом Тэйта, знал его суть. Парень провел ночь в лесочке, где закопал свой парашют и рацию, и направился в близлежащую деревню. Первую остановку он сделал в парикмахерской Уилфреда Серла, там же приобрел карманные часы, чтобы заменить свои наручные, которые разбил во время прыжка. Потом он купил свежий номер «Таймс» у миссис Филд, исполнявшей обязанности местной газетчицы, вымыл распухшую подвернутую лодыжку под деревенской водопроводной колонкой и позавтракал в маленьком кафе. После этого он в 10 утра был арестован Томом Коузинсом, рядовым местных сил самообороны. На следующий день его отвезли на базу МИ-5 в Хэм-Коммон, Суррей, и там после тринадцати дней допросов Тэйт согласился стать двойным агентом и посылать в Гамбург со своей рации донесения, продиктованные британскими контрразведчиками.

— Между прочим, Эйзенхауэр находится в Лондоне. Об этом знают на нашей стороне лишь немногие избранные. Однако Канарису это известно. А теперь и Гитлеру. Больше того, немцы знали о прибытии Эйзенхауэра еще до того, как он поселился в Хэйес-лодж. Они знали о его приезде, потому что Тэйт сообщил им об этом. Это был замечательный шаг — важная, по видимости, но при этом совершенно безвредная информация. Теперь абвер уверился, что Тэйт располагает полезным и достоверным источником внутри ГШСЭС. Чем ближе будет вторжение, тем более важное значение станет приобретать информация, поступающая из этого источника. Тэйт будет получать и передавать ложные сведения. И если нам хоть немного повезет, абвер поверит и этим сведениям.

В ближайшие недели шпионы Канариса начнут замечать признаки целеустремленной массовой доставки людей и материальной части на юго-восток Англии. Они увидят солдат в американской и канадской форме. Они увидят стационарные лагеря и временные стоянки. Они услышат от жителей тех и более отдаленных мест душераздирающие рассказы об ужасных неудобствах, которые приходится испытывать из-за того, что на столь малой территории собрано такое немыслимое количество солдат. Они будут видеть проезжающего через деревни Восточной Англии генерала Паттона в сверкающих ботинках и с револьвером, отделанным слоновой костью. Лучшие из них даже сумеют выяснить имена высших командиров этой армии и сообщат эти имена в Берлин. И ваша сеть двойных агентов будет играть во всем этом ключевую роль.

Бутби сделал паузу, раздавил в пепельнице окурок и сразу же закурил следующую сигарету.

— Но вы покачиваете головой, Альфред. Я подозреваю, что вы уже разглядели ахиллесову пяту всего плана дезинформации.

Вайкери осторожно улыбнулся. Зная пристрастие Вайкери к греческой истории, Бутби не мог не ожидать, что тот, узнав о подробностях операции «Сила духа», сразу же задумается о Троянской войне.

— Вы позволите? — спросил Вайкери, указав на пачку «Плейерс», которые курил Бутби. — Я оставил свои внизу.

— Конечно, — ответил Бутби. Он протянул Вайкери сигареты, щелкнул зажигалкой и поднес огонек, чтобы тот мог прикурить.

— Ахиллес умер оттого, что стрела попала ему в уязвимое место — его пятку, — сказал Вайкери. — Ахиллесова пята «Силы духа» состоит в том, что весь план может провалиться в результате одного подлинного сообщения из источника, которому Гитлер доверяет. Для осуществления этого плана нам необходимо манипулировать всеми источниками информации, которыми располагают Гитлер и его разведывательные органы. Чтобы «Сила духа» сработала, мы должны отравить все эти источники. Гитлер должен полностью запутаться в сети лжи. Если хоть одно слово правды просочится наружу, вся схема пойдет прахом. — Вайкери умолк, чтобы затянуться сигаретой. Он не мог сопротивляться искушению провести очередную мифологическую параллель. — Когда Ахиллес погиб, его доспехи достались Одиссею. Боюсь, что наши доспехи могут достаться Гитлеру.

Бутби взял со стола пустой стакан и задумчиво покрутил его в длинных пальцах.

— Эта опасность неотъемлемо присуща всем военным хитростям, вы ведь согласны со мной, Альфред? Правда всегда представляет для них смертельную опасность. Генерал Морган, главный разработчик плана вторжения, сформулировал это лучше всех. Все, что требуется для провала — один приличный немецкий шпион на все южное побережье Англии от Корнуолла до Кента. Если это случится, все вторжение пойдет прахом, а с ним и надежды на спасение Европы. Именно об этом мы и говорили весь вечер с премьер-министром, именно поэтому вы находитесь здесь.

Бутби поднялся и медленно прошелся по всей длине кабинета.

— С этого момента мы действуем, руководствуясь разумной уверенностью в том, что нам удалось, как вы выразились, отравить все источники разведывательной информации Гитлера. Второй исходный постулат заключается в том, что мы выявили всех шпионов Канариса в Великобритании и ни один из них не действует вне нашего контроля. Мы не пошли бы на такую операцию, как «Сила духа», если бы не были убеждены в этих двух вещах. Я пользуюсь словами разумная уверенность, потому что у нас нет никакого пути, чтобы установить, как в реальности обстоят дела. Мы выявили двести шестьдесят шпионов, которые были арестованы и перевербованы или повешены.

Бутби покинул круг неяркого электрического света и скрылся в темном углу кабинета.

— На прошлой неделе Гитлер провел совещание в Растенбурге. Там присутствовали все, так сказать, тяжеловесы: Роммель, фон Рундштедт. Канарис и Гиммлер. Предметом обсуждения было вторжение, конкретнее — время и место вторжения. Гитлер приставил пистолет к голове Канариса — фигурально, не буквально, — и приказал ему выяснить правду или же готовиться к некоторым не слишком приятным последствиям. Канарис, в свою очередь, дат поручение своему подчиненному по имени Фогель — Курт Фогель. До сих пор мы считали Курта Фогеля личным юрисконсультом Канариса. Очевидно, мы были неправы. Ваша задача состоит в том, чтобы Курт Фогель не узнал правду. У меня не было возможности ознакомиться с его досье. Но я полагаю, что в нашем архиве должно иметься что-нибудь на него.

— Вы правы, — неопределенно произнес Вайкери.

Бутби снова вышел на свет. На его лице было недовольное выражение, как будто он подслушал через стенку что-то неприятное в соседней комнате, затем он надолго замолчал.

— Альфред, я хочу быть с вами совершенно честным насчет некоторых деталей этого дела. Премьер-министр настоял на том, чтобы это задание было дано вам, невзирая на настойчивые возражения генерального директора и мои.

Вайкери на мгновение встретился глазами со взглядом Бутби, но, обеспокоенный последним замечанием, отвел взгляд и теперь смотрел по сторонам. Его взгляд блуждал по стенам. По полированным темным дубовым панелям, которыми была обшита комната. По старому веслу, которое висело на одной из стен и казалось совершенно неуместным в служебном помещении. «Возможно, оно служило напоминанием о более счастливых, менее сложных временах, — подумал Вайкери. — Зеркальная поверхность реки на восходе солнца. Оксфорд против Кембриджа. Возвращение домой на поезде прохладными осенними вечерами...»

— Позвольте мне пояснить последнее замечание, Альфред. Вы проделали прекрасную работу. Ваша бекеровская сеть оказалась в высшей степени успешной. Но и генеральный директор, и я считаем, что для этого задания лучше подошел бы более опытный человек.

— Понимаю, — отозвался Вайкери. Эвфемизм «более опытный» подразумевал кадровых сотрудников, а не людей, набранных со стороны, которые до сих пор считались новичками и которым Бутби очень не хотел доверять.

— Но, судя по всему, — продолжил Бутби, — нам не удалось убедить премьер-министра в том, что вы не самая подходящая кандидатура для этого дела. Так что оно ваше. Прошу вас регулярно докладывать мне о ходе работы. И желаю вам удачи, Альфред. Я подозреваю, что она вам очень понадобится.

## Глава 7


Лондон

К январю 1944-го погода вновь заняла свое законное место главной темы разговоров британской публики. Лето и осень оказались необычайно засушливыми и жаркими, а пришедшая с запозданием зима — необычайно холодной. Над рекой висели туманы, они заволакивали Вестминстер и Белгравию, клубились, словно пушечный дым, над развалинами Баттерси и Саутварка. Попытка немецкого блицкрига вспоминалась уже как отдаленное прошлое. Дети возвратились по домам. Они заполняли магазины игрушек и универмаги, волочили за собой матерей, менялись друг с другом, пытаясь избавиться от пришедшихся не по душе рождественских подарков и получить что-то более привлекательное. В новогодний сочельник целые толпы людей заполонили Пиккадилли-серкус. Все, казалось, шло точно так же, как в доброе старое время, если не считать того, что праздники проходили во мраке затемнения. Но вот Люфтваффе после продолжительного и благословенного отсутствия возвратилась в лондонские небеса.

В 20:00 Кэтрин Блэйк поспешно перешла Вестминстерский мост. В Ист-Энде и доках пылали пожары, огненные пунктиры трассирующих пуль и световые столбы прожекторов бороздили черное небо. Кэтрин отчетливо слышала однообразный треск зенитных батарей, стоявших в Гайд-парке и на Набережной, и ощущала на губах горьковатый вкус дыма. Она знала, что ей предстоит долгая тяжелая ночь.

Она повернула на Ламберт-пэлэс-род, и тут ей в голову пришла мысль, поразившая ее своей абсурдностью в нынешней обстановке: она по-настоящему голодала. Положение с продовольствием было хуже, чем когда-либо за все последние годы. Сухая осень и редкостно морозная зима объединенными усилиями лишили страну большей части овощей. Картофель и брюссельская капуста стали деликатесами. В изобилии имелись только репа и брюква. «Если мне придется съесть еще одну репу, — подумала она, — я, наверно, застрелюсь». Однако Кэтрин подозревала, что в Берлине дела с едой обстояли намного хуже.

Полицейский — приземистый толстячок, казавшийся с виду слишком старым для того, чтобы попасть в армию, — стоял на карауле в начале Ламберт-пэлэс-род. Он поднял руку и, напрягая глотку, чтобы перекричать сирены воздушной тревоги, потребовал, чтобы она предъявила пропуск.

Как всегда в таких случаях, сердце Кэтрин, казалось, сбилось с ритма.

Она протянула карточку, на которой было написано, что она входит в состав Женского добровольческого корпуса. Полицейский взглянул на документ, потом на ее лицо. Она легонько прикоснулась к плечу полицейского и наклонилась вплотную к его уху, чтобы он чувствовал ее дыхание, когда она будет говорить. При помощи этой техники она нейтрализовывала мужчин уже на протяжении многих лет.

— Я медсестра из добровольческого состава госпиталя Сент-Томас, — сказала Кэтрин.

Полицейский снова вскинул на нее взгляд. По выражению его лица Кэтрин ясно видела, что он больше не представлял для нее опасности. Глупо ухмыляясь, толстячок смотрел на нее с таким видом, будто влюбился в нее с первого взгляда. В такой реакции для Кэтрин не было ничего нового. Она была поразительно красива и всю жизнь использовала свою внешность в качестве оружия.

Полицейский вернул ей пропуск.

— Как там — плохо? — спросила она.

— Плохо. Будьте осторожнее и старайтесь не слишком высовываться.

Потребность Лондона в санитарных машинах далеко превышала их наличие. Власти прибрали к рукам все мало-мальски подходящее, до чего смогли дотянуться, — автофургоны, грузовики для перевозки молока, все, что угодно, лишь бы там был мотор, четыре колеса и место сзади, где можно было бы поместить раненого и санитара. Кэтрин заметила на одной из санитарных машин, вереницей подъезжавших к приемному покою больницы, красный крест, намалеванный поверх выцветшего названия популярной местной пекарни.

Она пошла быстрее, миновала санитарную машину и вошла в здание. Там творился настоящий бедлам. Приемный покой был заполнен ранеными. Они, казалось, находились повсюду — на полу, в вестибюле, даже на постах медсестер. Некоторые плакали. Другие сидели молча, тупо глядя перед собой, слишком ошеломленные для того, чтобы осознать, что же с ними случилось. Ко множеству пациентов еще не подходили ни врач, ни медсестра. И каждую минуту прибывали все новые и новые пострадавшие.

Кэтрин почувствовала, как ей на плечо опустилась чья-то рука.

— Некогда зевать по сторонам, мисс Блэйк.

Обернувшись, Кэтрин увидела строгое лицо Энид Притт. До войны Энид была добродушной, легко смущавшейся женщиной, которой по большей части приходилось иметь дело с больными гриппом да порой, субботними вечерами, с хулиганами, получившими удар ножа во время драки возле паба. С началом войны все переменилось. Теперь она держалась прямо, как ружейный шомпол, говорила четким твердым голосом, словно командовала на плацу, и никогда не использовала больше слов, чем было необходимо для того, чтобы ее правильно поняли. Без перебоев управляла приемным отделением одной из самых загруженных лондонских больниц. Ее муж погиб год назад, во время немецкого блицкрига. Энид Притт не стала предаваться скорби — с этим можно было и подождать до тех пор, пока немцы не будут разбиты.

— Не позволяйте им понять, что вы чувствуете, мисс Блэйк, — негромко, но твердо сказала Энид Притт. — Это напугает их еще больше. Снимайте пальто и принимайтесь за работу. Только в нашу больницу уже поступило не менее ста пятидесяти раненых, и морг быстро заполняется. Предупредили, что нужно ожидать новых поступлений.

— Я не видела таких ужасов с сентября сорокового года.

— Именно поэтому эти люди так в вас нуждаются. А теперь, молодая леди, за работу и поживее, как вы это умеете.

Энид Притт направилась дальше по приемному покою, словно полководец, объезжающий поле битвы. Кэтрин заметила, как побранила она молодую медсестру за неопрятный вид. Энид Притт не заводила любимчиков, она была равно строга и с медсестрами, и с волонтерами. Кэтрин повесила пальто на вешалку и окинула взглядом вестибюль, заполненный ранеными. Она решила начать с маленькой девочки, прижимавшей к груди полуобгоревшего плюшевого мишку.

— Где у тебя болит, маленькая?

— Ручка болит.

Кэтрин закатала рукав свитера девочки. Рука, по всей видимости, была сломана. Ребенок все еще пребывал в шоке и не сознавал боли. Кэтрин продолжила разговор, пытаясь отвлечь девочку от мыслей о травме.

— Как тебя зовут, солнышко?

— Эллен.

— Где ты живешь?

— В Степни, только нашего дома там больше нет. — Ее голос звучал спокойно, словно она не испытывала никаких чувств.

— А где твои родители? Они здесь, с тобой?

— Пожарник сказал мне, что теперь они вместе с Богом.

Кэтрин ничего не ответила на это, только слегка пожала здоровую руку девочки.

— Скоро придет доктор и полечит тебе ручку. Только сиди, не шевелясь, и не двигай рукой. Хорошо, Эллен?

— Да, — ответила девочка. — Вы очень красивая.

Кэтрин улыбнулась.

— Спасибо. Знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Ты тоже.

Кэтрин пошла дальше. Пожилой человек с рассеченной на темени лысиной взглянул ей в лицо, когда Кэтрин осматривала его рану.

— Я в полном порядке, молодая леди. Тут много народу с куда более серьезными травмами. Позаботьтесь сначала о них.

Она пригладила растрепанное кольцо седых волос, обрамлявшее лысину, и повиновалась. Снова и снова она видела у англичан это качество. Решение Берлина попытаться возобновить блицкриг означало, что там сидят дураки. Ей было жаль, что она не имеет права сообщить им об этом.

Кэтрин шла по вестибюлю, оказывая ту или иную предварительную помощь раненым, и за работой слушала их рассказы.

— Я сидел в кухне, наливал себе в чашку этот треклятый чай, и тут ба-бах! Тысячефунтовая бомба грохнулась прямо под мою треклятую дверь. А потом помню только, что я тихонечко лежу себе на спине там, где только что был мой треклятый сад, и пялю зенки на кучу щебня, которая осталась от моего треклятого дома.

— Последи за языком, Джордж, ведь тут есть дети.

— У меня дела еще не самые плохие, дружище. В дом на нашей улице, прямо напротив моего, так угодило прямиком. Семья из четырех человек, хорошие были люди... Ничего от них не осталось.

Очередная бомба взорвалась где-то поблизости; здание больницы зашаталось.

Тяжело раненная монахиня перекрестилась и начала молитву. К ней сразу же стали присоединяться другие раненые.

— Нужно кое-что посильнее молитвы, чтобы отогнать нынче ночью Люфтваффе с нашего неба, сестра, — проворчал кто-то невдалеке.

— ...Придет Царствие Твое, исполнится воля Твоя...

— Я потерял жену во время блица в сороковом. А нынче ночью, похоже, лишился и единственной дочери.

— ...На небе и на земле...

— Что за война, сестра, что за треклятая война.

— ...Как и мы прощаем обидчикам нашим...[15]

— Знаешь, Мервин, у меня сложилось впечатление, что Гитлер не очень-то жалует нас.

— Я это тоже заметил.

Переполненный страдающими людьми коридор приемного покоя взорвался хохотом.

Минут через десять, когда монахиня сочла, что молитва должна была уже попасть по адресу, начачось неизбежное пение.

— Эй, катите нам бочку...

Кэтрин покачала головой.

— Нас ждет целая бочка веселья...

Но уже в следующий момент она запела вместе со всеми.

* * *

В свою квартиру она вошла на следующее утро, в восемь часов. Утренняя почта уже пришла. Домовладелица миссис Ходджес как всегда подсунула ее под дверь. Кэтрин наклонилась, подняла письма и сразу же отправила три конверта в стоявшее на кухне помойное ведро. Ей вовсе не требовалось читать эти письма, потому что она собственноручно написала их и отправила из трех разных мест в окрестностях Лондона. При нормальных обстоятельствах Кэтрин не имела бы никакой личной корреспонденции, поскольку у нее в Великобритании не было ни друзей, ни родственников. Но полное отсутствие переписки у молодой, привлекательной, образованной женщины показалось бы странным, а миссис Ходджес была чрезвычайно любопытна. Поэтому Кэтрин приходилось идти на хитрости, чтобы обеспечить себя устойчивым потоком поступающей почты.

Она вошла в ванную и открыла краны. Давление было низким, вода текла тонкой струйкой, но сегодня она была, по крайней мере, горячей. В результате засушливого лета и осени без дождей воды не хватало так же, как и продуктов, и правительство угрожало ввести норму еще и на нее. Для заполнения ванны требовалось немало времени.

Когда ее вербовали, Кэтрин Блэйк не имела возможности выдвигать особые условия, но одно она все же выдвинула — иметь достаточно денег для того, чтобы вести достойную жизнь, и это условие было принято. Ее детство и юность прошли в больших городских особняках и просторных поместьях — ее родители принадлежали к высшему классу, — и о том, чтобы провести годы войны в каком-нибудь жалком пансионе и делить ванную еще с шестерыми постояльцами, не могло быть и речи. Согласно легенде, она была вдовой военного времени из обеспеченного семейства среднего класса, и ее квартира идеально соответствовала этому образу: скромные, но вполне комфортабельные комнаты на Викториан-террас в Эрлс-корте.

Гостиная была удобной и скромно обставленной, но посторонний человек, возможно, удивился бы полному отсутствию в интерьере чего-то личного. Там не было ни фотографий, ни каких-то сувениров. Еще в квартире имелись отдельная спальня с удобной двуспальной кроватью, кухня со всеми современными принадлежностями и собственная ванная комната с большой ванной.

Квартира обладала и другими качествами, которых нормальной англичанке, живущей в одиночестве, вряд ли пришло бы в голову требовать. Она находилась на верхнем этаже, где Кэтрин могла без особых помех слушать по своей портативной рации передачи из Гамбурга. Имевшийся в гостиной эркер в викторианском стиле обеспечивал ей отличный обзор улицы.

Она вошла в кухню и поставила чайник с водой на плиту. Работа отнимала много времени и утомляла, но была совершенно необходима для обеспечения ее прикрытия. Каждый делал хоть что-нибудь. И если бы здоровая молодая женщина, не имеющая семьи, не прилагала бы никаких усилий, чтобы помочь стране, это выглядело бы в высшей степени странно. Поступать на завод боеприпасов было опасно — ее легенда могла не выдержать обстоятельной проверки, — о вступлении в ряды Женского вспомогательного корпуса ВМС не могло быть и речи. Идеальным выходом оказался Женский добровольческий корпус. Там отчаянно нуждались в людях. Когда Кэтрин в сентябре 1940 года пошла записываться в корпус, ее в первый же вечер поставили на работу. Она помогала ухаживать за ранеными госпитале Сент-Томас и раздавала книги и бисквиты в метрополитене во время ночных налетов. Откуда ни взгляни, она была образцовой молодой англичанкой, вносившей свою лепту в общее дело.

Подчас она с трудом удерживалась от смеха.

Чайник забренчал крышкой. Она вернулась на кухню и заварила чай. Как все обитатели Лондона, она пила очень много чаю и очень много курила. Можно было подумать, что вся страна живет на кофеине и никотине, и Кэтрин не была исключением. Она уже израсходовала пайковое сухое молоко и сахар и поэтому пила пустой чай. В такие моменты она мечтала о крепком кофе, какой пила дома, и большом куске сладкого берлинского торта.

Допив первую чашку, она сразу же налила вторую. Ей хотелось принять ванну, забраться в кровать и проспать несколько часов, но предстояла еще работа, и спать было не время. Она добралась бы домой на час раньше, если бы проехала через Лондон напрямик, как все нормальные люди. Она могла добраться на метро до самого Эрлс-корта. Но Кэтрин передвигалась по Лондону совсем не так, как нормальные люди. Она проехала немного на поезде, затем на автобусе, затем на такси, и затем на еще одном автобусе. Из автобуса она вышла, не доехав до места, и последнюю милю до дома шла пешком, постоянно проверяя, не следит ли за ней кто-нибудь. Попав, наконец, домой, она была мокрой от дождя, но нисколько не сомневалась в том, что «хвоста» за ней не было. По прошествии пяти с лишним лет многие агенты становились излишне умиротворенными. Кэтрин никогда не позволяла себе расслабляться. Это явилось едва ли не главной из причин, благодаря которым ей удалось пережить тот период, когда ее коллег вылавливали и вешали десятками.

Кэтрин вошла в ванную и разделась перед зеркалом. Она была высокой и крепкой; благодаря многим годам постоянных занятий верховой ездой и охотой она сделалась гораздо сильнее большинства женщин и многих мужчин. Она имела горделиво развернутые широкие плечи и гладкие и полные, словно у античной статуи, руки. Ее идеальной формы груди были налитыми и тяжелыми, а живот чистым и плоским. Как почти все обитатели Лондона, она заметно похудела по сравнению с тем, какой была до войны. Подняв руки, она расстегнула заколку, собиравшую ее волосы в скромный пучок, подобавший медсестре, и они рассыпались по шее и плечам, окаймив лицо наподобие рамки. Глаза у нее были льдисто-голубыми — цвета прусского озера, как любил говорить ее отец, — а широкие скулы совершенно определенно были не английскими, а немецкими. Длинный изящный нос нисколько не портил лица, а рот был крупным, с пухлыми чувственными губами.

«Что ни говори, ты все еще очень привлекательная женщина, Кэтрин Блэйк», — сказала она себе.

Она забралась в ванну. Внезапно Кэтрин почувствовала себя совершенно одинокой. Фогель предупреждал ее об одиночестве. Но она никогда не представляла себе, что это ощущение может быть настолько пронзительным. Иногда оно было даже намного хуже, чем страх. Она не раз говорила себе, что гораздо лучше было бы ей находиться на необитаемом острове или горной вершине, чем пребывать среди людей, с которыми она не могла общаться.

После того мальчика в Голландии она не позволяла себе иметь любовников. Она скучала без мужчин, ей не хватало секса, но, впрочем, могла обойтись и без того, и без другого. Половое желание, как и все остальные ее эмоции, было чем-то таким, что она могла включать и выключать, как свет в комнате. Кроме того, отношения с мужчинами были противопоказаны при ее профессии. Мужчины всегда начинали сходить из-за нее с ума. Ей меньше всего требовался одуревший от любви мужчина, которому пришло бы в голову рыться в ее прошлом.

Выйдя из ванны, Кэтрин быстро вытерлась, расчесала влажные волосы и оделась. После этого она направилась на кухню и открыла дверь кладовой. Полки были пусты. На верхней стоял чемодан с рацией. Кэтрин сняла его и отнесла в гостиную, где около окна прием был самым лучшим. Открыв крышку, она включила рацию.

Вторая важнейшая причина, по которой англичане не смогли поймать Кэтрин, заключалась в том, что она крайне осторожно пользовалась радио. Каждую неделю она включала его ровно на десять минут. Если бы у Берлина были для нее распоряжения, их должны были передавать именно в это время.

На протяжении пяти лет она не слышала ничего, кроме шипения атмосферных разрядов.

Сама она связывалась с Берлином лишь однажды, после того как ночью убила женщину в Суффолке и использовала ее имя для своих целей. Беатрис Пимм. Теперь она вспоминала об этой женщине без малейшей тени раскаяния. Кэтрин была солдатом, а на войне солдатам приходится убивать. Кроме того, убийство не было бессмысленным. Напротив, оно было абсолютно необходимым.

Для агента существовало два пути проникновения в Великобританию: либо тайно, на парашюте или маленькой лодке, либо легально, на пассажирском судне или самолете. У каждого из этих путей имелись свои недостатки. Попытка проскользнуть в страну незамеченным по воздуху или по морю была очень опасна. Агента могли заметить, он сам мог пострадать во время прыжка. Обучение владению парашютом само по себе потребовало бы добавить несколько месяцев к без того уже растянувшемуся почти до бесконечности обучению Кэтрин. Второй путь — въезд в страну на законных основаниях — тоже имел серьезные недостатки, хотя и другого рода. Агент должен был обязательно пройти паспортный контроль. В соответствующих ведомствах появлялись записи о дате и месте въезда. Когда начнется война, МИ-5, конечно, бросится изучать эти записи для того, чтобы выявить потенциальных шпионов. Если иностранец въехал в страну, но так и не покинул ее, МИ-5 прежде всего заподозрит в этом человеке немецкого агента. Решение придумал Фогель: вы спокойно приедете в Великобританию на пароходе, а потом нейтрализуете запись о своем въезде, изобразив свою смерть. Все было бы просто, если бы не одно «но» — для этого требовался труп. Беатрис Пимм после смерти превратилась в Кристу Кунст. МИ-5 не обнаружила Кэтрин, потому что просто-напросто не искала ее. И приезд, и исчезновение Кристы Кунст получили однозначное объяснение. В истории туристки из Нидерландов не было никакого намека на существование Кэтрин.

Кэтрин налила себе еще одну чашку чая, надела наушники и принялась ждать.

Она чуть не облилась чаем, когда через пять минут услышала так давно ожидаемые сигналы.

Гамбургский радист отстучал серию, служившую ее позывным.

Немецкие радисты считались самыми аккуратными в мире. И самыми быстрыми. Кэтрин, несмотря на все ее старания, так и не удалось записать передачу с первого раза. Когда гамбургский радист закончил, она попросила его повторить сообщение.

Он повторил, на сей раз помедленнее.

Кэтрин записала текст и отстучала сигнал подтверждения приема.

Ей потребовалось несколько минут, чтобы извлечь шифровальный блокнот, и чуть больше времени, чтобы расшифровать сообщение. Закончив, она, не веря своим глазам, уставилась на листок бумаги.

«НАЗНАЧАЕТСЯ СВИДАНИЕ АЛЬФА».

Курту Фогелю наконец-то потребовалось, чтобы она встретилась с другим его агентом.

## Глава 8


Хэмптон-сэндс, Норфолк

Под дождем, нещадно заливавшим Норфолкское побережье, Шон Догерти, чувство равновесия которого потерпело заметный ущерб от выпитых пяти пинт[16] водянистого пива, пытался взгромоздиться на велосипед возле дверей «Хэмптон-армз». С третьей попытки ему это удалось, и он отправился домой. Неторопливо нажимая на педали, Догерти почти не видел деревню, по которой проезжал. Она представляла собой весьма тоскливое место: два ряда домов, вытянувшихся вдоль единственной улицы, магазинчик и паб «Хэмптон-армз». Вывеску паба не красили с 1938 года: краска, как и почти все остальное, была нормирована. На восточном конце деревню замыкало здание церкви Святого Иоанна, за которой раскинулось местное кладбище. Догерти мысленно перекрестился (оторвать руку от руля он не рискнул), проезжая мимо входа в место последнего упокоения, и покатил по деревянному мосту, перекинутому через ручей, впадавший прямо в море. Вскоре деревня скрылась за завесой дождя.

Только начинало смеркаться, а из-за дождя казалось, что уже наступила ночь. Догерти изо всех сил пытался не свалиться с велосипеда, вилявшего по разбитой колее. Он был приземистым мужчиной лет пятидесяти, с зелеными глазами, посаженными слишком глубоко, неопрятной седоватой бородой и приплюснутым и сдвинутым в сторону кривым носом, который ломали гораздо чаще, чем ему хотелось вспоминать — за непродолжительную карьеру Шона в качестве боксера второго полусреднего веса[17] в Дублине и еще несколько раз в пьяных уличных драках. Он был одет в прорезиненное пальто, какие носили все местные жители, и шерстяную кепку. Холодный ветер бил ему в лицо, ветер Северного моря, режущий, словно нож, пах арктическими ледяными полями и норвежскими фьордами, которые ему пришлось преодолеть, перед тем как обрушиться на Норфолкское побережье.

Но вот дождь ненадолго прекратился, и сразу открылся вид на широко раскинувшиеся изумрудные поля, бескрайнюю серую полосу моря и густо поросшие тростниками и травой солончаковые болота, преграждавшие подход к нему. Левее их непроходимую полосу сменял широкий, казавшийся бесконечным пляж, плавно спускавшийся к воде. А неподалеку справа поднимались зеленые холмы, верхушки которых кое-где соприкасались с низкими облаками.

Пара гусей Брента, прилетевших на зимовку из Сибири, поднялась из болота и помчалась над водой, легко взмахивая широкими крыльями. Норфолкское побережье, где всегда гнездилось бесчисленное количество разновидностей птиц, в прошлом пользовалось большой популярностью у туристов. Но война сделала занятия орнитологией почти невозможными.

Большая часть Норфолка представляла собой военную зону с ограниченным доступом. Кроме того, из-за нормирования бензина мало у кого из англичан оставалась возможность путешествовать по таким глухим углам страны. А тем, у кого такая возможность сохранилась, было бы крайне трудно понять, куда нужно ехать: весной 1940 года, во время лихорадочной подготовки к отражению вражеского вторжения, правительство распорядилось поснимать все дорожные указатели.

Шон Догерти обращал на это и другие подобные веши особое внимание, гораздо большее, чем прочие обитатели Норфолкского побережья. В 1940 году он был завербован, стал шпионом абвера и получил агентурную кличку Изумруд.

* * *

Вдалеке вырисовался дом, из трубы шел дым, его тут же срывал ветер и уносил через широкий луг. Ферма была маленькой, Шон был не хозяином ее, а арендатором, но она позволяла жить сравнительно неплохо: у него имелось небольшое стадо овец, которые давали шерсть и мясо, куры, клочок земли, где он разводил корнеплоды, а за них в эти дни на рынке давали очень приличную цену. Догерти даже имел старенький грузовичок и возил свои и соседские товары на рынок в Кингс-Линн. Благодаря всему этому он получал бензин по сельскохозяйственной норме, значительно превышавшей стандартную гражданскую.

Он свернул на подъездную дорожку, слез с велосипеда и покатил его по раскисшей тропе к сараю. Над головой гудели бомбардировщики «Ланкастеры», поднимавшиеся с расположенных в Норфолке баз. Он хорошо помнил время, когда самолеты появлялись с другого направления — тяжелые «Хейнкели» Люфтваффе неслись над Северным морем, направляясь к индустриальным центрам — Бирмингему и Манчестеру. Теперь союзники добились полного превосходства в небе, и «Хейнкели» не часто рисковали появляться над Норфолком.

Он поднял голову и увидел, что занавески на кухонном окне приоткрыты, а между ними он разглядел сквозь покрытое дождевыми разводами стекло лицо Мэри. Только не сегодня, Мэри, взмолился он про себя, поспешно отводя взгляд. Прошу тебя, не надо сегодня заводить это снова.

* * *

Вербовщикам абвера было совсем нетрудно убедить Шона Догерти предать Англию и начать работать на нацистскую Германию. В 1921 году его старший брат Дэниел, возглавлявший один из летучих отрядов Ирландской республиканской армии, был арестован и повешен британцами.

Войдя в сарай, Догерти отпер инструментальный шкаф и вынул чемодан, в котором находилась предоставленная ему абвером рация, приготовил шифровальный блокнот, записную книжку и карандаш. Потом включил рацию, закурил и стал ждать. Полученные им инструкции были просты: раз в неделю включать рацию и ждать каких-либо указаний из Гамбурга. С тех пор как он в последний раз получил от абвера приказ кое-что сделать, прошло более трех лет. Однако он старательно включал рацию в определенное время и ждал положенные десять минут.

Когда цифра в окошке указала, что осталось две минуты, Догерти убрал шифровальный блокнот и записную книжку в шкаф. Когда осталась одна минута, он протянул руку, чтобы щелкнуть выключателем. И тут рация внезапно ожила. Он поспешно схватил карандаш и успел записать передачу до того, как она кончилась. Догерти быстро передал подтверждение о приеме и нажал на включатель.

Чтобы расшифровать радиограмму, Догерти потребовалось несколько минут.

Закончив работу, он уставился на листок бумаги с таким видом, словно не мог поверить своим глазам.

«ВЫПОЛНИТЕ ПРОЦЕДУРУ ПРИЕМА ОДИН».

Немцы приказали ему встретить агента.

* * *

Прошло пятнадцать минут с того момента, как Мэри Догерти, стоявшая перед кухонным окном, увидела, что ее муж заводит велосипед в сарай. «Что он там возится?» — спросила она себя. Если Шон еще задержится, то его обед совсем простынет. Она вытерла руки о передник, взяла кружку с горячим чаем и подошла к другому окну. Дождь снова усилился, ветер развел высокие волны, азартно набегавшие на английский берег Северного моря.

— Ужасная ночь, Шон Догерти, совсем не для прогулок, — сказала она себе, как будто разговаривала с мужем.

Она взяла щербатую эмалированную кружку обеими руками и подняла так, чтобы пар грел ей лицо. Она знала, что он делал в сарае, — он говорил по радио с немцами.

Мэри не могла не признать, что ее муж словно помолодел с тех пор, как начал шпионить на немцев. Весной 1940 года он целыми днями мотался по просторам Норфолка. Мэри с изумлением следила за его возвращением к жизни, а он проезжал на велосипеде по многу миль, разыскивая признаки военной деятельности и делая фотографии укреплений береговой обороны. Информацию передавали связному абвера в Лондоне, а тот, в свою очередь, переправлял ее в Берлин. Шон считал свое занятие опасным, очень любил его и дорожил каждым его моментом.

А Мэри, напротив, ненавидела его. Она боялась, что Шона поймают. За шпионами охотились все, это стало навязчивой идеей национального масштаба. Один промах, одна ошибка, и Шон будет арестован. Акт об измене 1940 года предусматривал для шпионов единственную меру наказания — смертную казнь. Мэри читала о шпионах в газетах — того повесили в Вэгсворте, того в Пентонвилле, — и каждый раз у нее замирало сердце и становилось холодно внутри. Рано или поздно, но ей придется прочесть о казни Шона.

Дождь разом резко усилился, а вместе с ним и ветер принялся стучаться в стены старого, но все еще крепкого домика с такой неистовой силой, что Мэри испугалась, не сорвал бы он крышу. Ей пришла в голову мысль о том, какой жалкой будет ее одинокая жизнь на разрушенной старой ферме. Задрожав всем телом, она отвернулась от окна и подошла поближе к огню.

Возможно, жизнь шла бы по-другому, если бы она была способна родить ему детей. Эту мысль она сразу же постаралась отогнать: и без того она все эти годы казнится на этот счет. Да и что толку переживать по поводу того, что она бессильна исправить. Шон был тем, чем он был, и она была не в состоянии переделать его.

«Шон, — думала Мэри, — что же, ради всего святого, с тобой случилось?»

Стук в дверь показался Мэри таким резким и громким, что она пролила чай на передник. Неужели Шон не мог отпереть дверь?! Сунув кружку на подоконник, она заторопилась к двери, настраиваясь по пути устроить мужу скандал из-за того, что он оставил дом без последнего ключа. Но, распахнув дверь, она увидела на пороге Дженни Колвилл, не то девочку-подростка, не то юную девушку, которая жила на противоположном конце деревни. Дженни стояла под дождем, на костлявых плечах болталась блестящая от воды клеенчатая накидка. Она была без шляпы или капюшона, и остриженные до плеч волосы прилипли к голове, обрамив неправильное личико, которому, скорее всего, предстояло в будущем стать очень хорошеньким.

Мэри сразу увидела, что девочка плакала.

— Что случилось, Дженни? Твой отец снова напился? Он бил тебя?

Дженни кивнула и разрыдалась.

— Иди-ка в дом, — сказала Мэри. — В такую ночь на дворе ничего не стоит промерзнуть до смерти.

Пропустив Дженни в дом, Мэри выглянула наружу в поисках ее велосипеда. Его там не оказалось; судя по всему, Мэри пришла пешком, хотя до ее дома было более мили.

Мэри закрыла дверь.

— Раздевайся, живо. Ты промокла насквозь. Я дам тебе во что переодеться, пока твоя одежда будет сохнуть.

Мэри исчезла в спальне. Дженни послушно сняла накидку, уронив ее прямо на пол. Потом стащила толстый шерстяной свитер и тоже бросила его рядом с клеенкой.

Мэри возвратилась с одеждой.

— Все остальное снимайте тоже, юная леди, — с притворным гневом приказала она.

— А как же Шон?

Мэри решила солгать.

— Его нет, он заделывает дыру в одном из своих любимых заборов.

— В такую погоду? — удивленно пропела Дженни со своим резким норфолкским акцентом. Похоже, к ней уже возвращалось ее обычное хорошее настроение. Мэри поразилась ее стойкости. — Мэри, он что, спятил?

— Устами младенца глаголет истина. А теперь снимай всю свою мокрую одежду.

Дженни сбросила брюки и нижнюю рубашку. Она любила носить мальчишескую одежду даже больше, чем остальные деревенские девочки. Ее молочно-белая кожа была сплошь покрыта пупырышками. «Если она не свалится с тяжелой простудой, можно считать, что ей повезло», — подумала Мэри. Она помогла Дженни одеться и поплотнее запахнула на ней свой халат.

— Ну что, теперь лучше?

— Да, спасибо, Мэри. — Дженни снова расплакалась. — Я даже не знаю, что бы я делала без вас с Шоном.

Мэри обняла Дженни и прижала к себе.

— Я всегда буду с тобой, Дженни. Я тебе обещаю.

Дженни забралась с ногами в старое кресло, стоявшее рядом с камином, и укуталась в пахнувшее затхлостью одеяло. Через несколько мгновений дрожь прекратилась, и она почувствовала себя в тепле и безопасности. Мэри принялась возиться у печи, чуть слышно напевая себе под нос.

Через несколько минут соус в кастрюле с тушеным мясом пошел пузырями, и дом заполнился аппетитным запахом. Дженни закрыла глаза, ее тревожные мысли постепенно вытеснялись все новыми и новыми приятными ощущениями: нежным, убаюкивающим напевом Мэри, запахом греющейся на огне тушеной баранины, теплом очага. Ветер и дождь хлестали в окно рядом с ее головой, но не могли добраться до нее. Ярившийся снаружи шторм заставил Дженни с новой силой почувствовать, как же замечательно спокойно сидеть в мирном доме. До чего обидно, что ее жизнь не может всегда быть такой, как сейчас.

Вскоре Мэри принесла ей поднос с тарелкой мяса, большим куском черствого хлеба и кружкой с дымящимся чаем.

— Сядь и поешь. Дженни, — сказала она, но ответа не последовало. Мэри отставила поднос, укрыла девочку еще одним стеганым одеялом и оставила ее спать.

Когда Догерти наконец-то вошел в дом, Мэри читала при свете огня в камине. Она безмолвно, жестом, приветствовала мужа, когда тот появился в комнате. Шон указал на спавшую в кресле Дженни.

— Почему она пришла? Отец снова избил ее?

— Ш-ш-ш-ш! — прошипела Мэри. — Ты ее разбудишь.

Мэри поднялась и направилась в кухню. Там она придвинула к столу табуретку. Догерти налил себя полную кружку чая и сел.

— Мартину Колвиллу поможет только одно — чтобы кто-нибудь полечил его его же собственным лекарством. А кроме меня на это здесь никто не решится.

— Умоляю тебя, Шон, он же вдвое моложе тебя и вдвое крупнее.

— И какое же это, по-твоему, имеет значение, Мэри?

— Такое, что он может тебе что-нибудь повредить. Нам меньше всего нужно привлекать к себе внимание полиции какими-то глупыми драками. Теперь обедай и не болтай. А то разбудишь девочку.

Догерти взялся за еду. Но когда он поднес ко рту ложку с мясом, лицо у него вытянулось.

— Иисус! Оно же холодное, как лед.

— Если бы ты пришел домой вовремя, то ел бы горячее. Где ты был?

Не поднимая головы от тарелки, Догерти бросил на Мэри ледяной взгляд исподлобья.

— Я был в сарае, — процедил он сквозь зубы.

— Ты включал свое радио и ждал указаний из Берлина, да? — язвительно прошептала Мэри.

— Позже поговорим, женщина, — вполголоса прорычал Шон.

— Неужели ты не понимаешь, что впустую тратишь время, просиживая там? И подставляешь под удар и свою и мою голову.

— Я сказал — позже, женщина!

— Глупый старый козел!

— Хватит, Мэри!

— Может быть, когда-нибудь парни из Берлина все же дадут тебе настоящее задание. Тогда ты получишь возможность выплеснуть ненависть, которая в тебе накопилась, и мы сможем спокойно прожить то, что нам осталось. — Она поднялась, взглянула в упор на мужа и покачала головой. — Я устала, Шон. Я ложусь спать. Подложи дров в камин, чтобы Дженни не замерзла ночью. Только веди себя тихо, чтобы не разбудить ее. Нынче у нее был очень тяжелый вечер.

Мэри поднялась по лестнице и бесшумно закрыла за собой дверь спальни. Убедившись в том, что жена ушла, Догерти подошел к буфету и вынул бутылку «бушмиллз». Виски давно уже ценилось на вес золота, но это была особая ночь, и поэтому он щедро плеснул себе в стакан янтарной жидкости.

— Может быть, Мэри Догерти, берлинские парни уже придумали для меня задание, — прошептал он, поднимая стакан, словно провозгласил тост. — Да что там, ведь я его уже получил!

## Глава 9


Лондон

Альфреду Вайкери пришлось впервые прибегнуть к военной хитрости еще во время Первой мировой войны. Ему был двадцать один год, близился к концу срок его обучения в Кембридже. Англия же все глубже увязала в трясине военных неудач, и ей позарез требовались все здоровые мужчины, до которых могла дотянуться ее властительная длань. Он меньше всего на свете хотел попасть в пехоту. Получив отличное историческое образование, он прекрасно понимал, что никакой славы в жизни пехотинца нет, а есть только тоска, мучения и очень большая вероятность смерти или серьезного ранения.

Его лучший друг, блестящий студент-философ, которого звали Брендан Эванс, нашел идеальное решение. Брендан где-то услышал, что армия создает подразделение под названием Разведывательный корпус. Единственными требованиями к кандидатам были хорошее знание немецкого и французского языков, опыт путешествий по Европе — чем больше, тем лучше, — умение ездить на мотоцикле и чинить его, а также отличное зрение. Брендан связался с каким-то управлением Военного кабинета, и на следующее утро они оба получили назначения.

Вайкери был не на шутку испуган: он не соответствовал этим требованиям. Он и вправду неплохо, хотя и не свободно, говорил по-немецки, мог объясняться по-французски и немало поездил по Европе, побывав, в частности, в Германии. Зато совершенно не умел ездить на мотоцикле, да и вообще почти до дрожи боялся техники, и зрение у него было хуже некуда.

Брендан Эванс обладал всеми теми качествами, которых был лишен Вайкери. Он был высоким, поразительно красивым блондином, одержимым мальчишеской жаждой приключений и тягой к женщинам, с которыми он, по большому счету, толком не знал, что делать. Они, скорее, были для него деталью, необходимой для того, чтобы его репутация могла считаться безупречной.

Вайкери выдумал план.

В тот же день, прохладным августовским вечером, Брендан на пустынной неровной дороге в Фенсе научил его владеть мотоциклом. Вайкери несколько раз чуть не угробил их обоих, но к утру уже достаточно уверенно разъезжал на тяжелой машине по извилистым тропам, испытывая нервное возбуждение и беззаботность, каких не знал до тех пор.

На следующее утро, пока они ехали на поезде из Кембриджа в Лондон, Брендан неустанно втолковывал ему премудрости анатомии мотоциклов.

Когда они прибыли в Лондон, Брендан вошел в приемную Военного кабинета, а Вайкери остался снаружи греться под ласковым солнцем. Через час появился широко улыбающийся друг.

— Меня приняли, — сказал Брендан. — Теперь твоя очередь. Слушай внимательно. — Он точно рассказал, как расположены буквы на таблице для проверки зрения, не забыв даже о нижней строчке самых крохотных знаков.

Вайкери снял очки, вручил их Брендану и зашел, как слепой, в темное здание, закрытое для посторонних. Обратно он вышел триумфатором, допустив только одну ошибку — перепутал В и D, — но и в этой ошибке был виноват Брендан, а не он. Вайкери сразу же получил звание второго лейтенанта мотоциклетной группы Разведывательного корпуса, ему вручили ордер на получение формы и снаряжения и приказали постричься, так как за лето у него отрасли длинные вьющиеся волосы. На следующий день он уже получал на Юстонском вокзале свой мотоцикл, новехонький, сияющий свежим лаком «Радж» последней модели, упакованный в деревянный ящик. Еще через неделю Брендан и Вайкери погрузились со своими мотоциклами на воинское транспортное судно и отплыли во Францию.

Тогда все было очень просто. Агенты пробирались за линию фронта и считали там неприятельских солдат, наблюдали за железными дорогами. Случалось даже, что для доставки секретных донесений они использовали почтовых голубей. Теперь все стало много сложнее, превратилось в дуэль разумов при посредстве радио, требующую непрерывного напряжения и внимания к мельчайшим деталям.

«Двойной крест» — так они называли операции такого рода.

Прекрасным примером «двойного креста» служил случай с Карлом Бекером. Канарис заслал его в Англию в те тревожные дни 1940 года, когда вторжение казалось неизбежным. Бекер, изображая из себя швейцарского бизнесмена, поселился в Кенсингтоне и принялся собирать все, что мало-мальски подходило под понятие секретных сведений. Жил он на широкую ногу, но расплачивался фальшивыми фунтами, что и помогло Вайкери засечь его. Потом он на протяжении нескольких недель продолжал свою деятельность, уже увязнув в паутине, сплетенной МИ-5. Вайкери, с помощью своих наблюдателей, ни на секунду не спускал глаз с Бекера; за ним следили и на приемах, где он собирал сплетни, накачиваясь шампанским, купленным на черном рынке, и во время встреч с агентами, и во время посещения тайников, и в спальне, куда он приводил женщин, мужчин и детей, и только бог знал, где еще. Через месяц Вайкери спустил курок. Он арестовал Бекера — в буквальном смысле вырвал его из рук юной девушки, которую тот держал взаперти и спаивал шампанским, — и вместе с ним накрыл широкую сеть немецких агентов.

А потом началась самая сложная часть дела. Вместо того чтобы отправить Бекера на виселицу, Вайкери перевербовал его — убедил его стать двойным агентом и работать на МИ-5. На следующей день, поздно вечером Бекер включил в тюремной камере свою рацию и передал в эфир позывной гамбургского радиста. Тот велел ему оставаться в эфире и передал приказ из Берлина. Бекер должен был выяснить точное местоположение и размеры авиабазы истребителей в Кенте. Бекер подтвердил прием и закончил связь.

Но именно Вайкери на следующий день отправился на аэродром. Он, конечно же, мог связаться с командованием авиации, выяснить все подробности, касающиеся этого аэродрома, и передать их в абвер, но для настоящего шпиона все это должно было оказаться далеко не так просто. Чтобы придать сообщению видимость подлинности, Вайкери собирал сведения об авиабазе точно так же, как это пришлось бы делать немецкому агенту. Он выехал из Лондона на поезде и из-за всяких задержек добрался до места только к сумеркам. На склоне холма неподалеку от базы у него проверил документы военный полицейский. Вайкери видел раскинувшееся на равнине летное поле и ангары; точно так же все это видел бы и шпион. Он разглядел также кучку сборных домов и несколько самолетов, стоявших на травяной взлетно-посадочной полосе. Вернувшись в Лондон, Вайкери составил краткое донесение о том, что видел. Он отметил, что из-за опоздания поезда не смог попасть на место в самое светлое время суток, и добавил, что подойти вплотную к аэродрому ему помешали патрули военной полиции. Той же ночью Вайкери заставил Бекера собственноручно отправить радиограмму: это было необходимо, поскольку у каждого радиста существует свой собственный стиль передачи — его называют почерком, — по которому профессиональный радист может опознать своего абонента. Гамбург поблагодарил его за хорошую работу.

Вайкери немедленно связался с командованием ВВС и объяснил ситуацию. Настоящие «Спитфайры» тут же перегнали на другой аэродром, персонал эвакуировали, а на полосе расставили несколько сильно поврежденных истребителей. На следующую ночь прибыли бомбардировщики Люфтваффе. Самолеты-мишени сгорели. Экипажи «Хейнкелей», естественно, решили, что разгромили настоящую авиабазу. На следующий день абвер приказал Бекеру снова съездить в Кент и оценить величину ущерба. Вайкери снова направился туда, составил радиограмму с описанием того, что увидел, и снова Бекер отправил ее.

Абвер был в восторге. Бекер сразу же стал звездой, супершпионом, а Королевскому воздушному флоту это обошлось в день работы по восстановлению взлетно-посадочной полосы и вывозу обгоревших остовов нескольких «Спитфайров».

Операция произвела такое впечатление на абверовских начальников Бекера, что ему порекомендовали завербовать новых агентов, и побольше, что он и сделал — вернее, сделал Вайкери. К концу 1940 года Карл Бекер возглавлял организацию из дюжины агентов; большинство работало на него, но некоторые направляли информацию непосредственно в Гамбург. Никого из них не существовало на самом деле: это были детища воображения Вайкери. Вайкери внимательно следил за тем, чтобы его питомцы жили полноценной жизнью, и они влюблялись, вели какие-то дела, сетовали на нехватку денег, у них разрушались дома и гибли друзья при бомбежках. Вайкери даже позволил себе «арестовать» нескольких — ни одна сеть, действующая во враждебной стране, не может быть застрахована от провалов, и если бы этой сети слишком везло, то у сотрудников абвера могли бы возникнуть подозрения. Это была головоломная, крайне утомительная работа, требующая постоянного внимания к мельчайшим деталям, но Вайкери она бодрила и опьяняла, он радовался каждой минуте, уделяемой операции.

Лифт снова не работал, и поэтому Вайкери пришлось спускаться из святилища Бутби в архив по лестнице. Едва открыв дверь, он был поражен атмосферой помещения: там пахло рассыпающейся бумагой, пылью, и ко всему этому примешивался резкий запах плесени, поселившейся на сырых стенах подвала. Комбинация запахов напомнила ему об университетской библиотеке. Папки стояли на полках стеллажей и в застекленных шкафах, громоздились стопками на холодном каменном полу, а рядом тут и там лежали сколотые пачки бумаги, еще не достигшие объема, позволявшего досье обзавестись собственной папкой. А среди всего этого перемещались три привлекательные девушки — ночная смена сокращенного состава. Они вполголоса переговаривались между собой на канцелярском жаргоне, который Вайкери с трудом понимал, да и то с пятого на десятое. Девушки, которых в штаб-квартире МИ-5 величали архивными королевами, казалось, совершенно не подходили к полутемному помещению, заваленному бумагами. Вайкери внутренне настроился увидеть, завернув за угол, нескольких монахов, сидящих за тяжелыми столами и читающих при свечах старинные манускрипты.

Его передернуло. Помилуй бог, да ведь здесь холодно, как в склепе. Он пожалел, что не надел свитер. А еще можно было принести с собой чего-нибудь горячего, чтобы попить. Здесь находилась вся закрытая для непосвященных история секретной службы. Вайкери обвел взглядом горы папок, и вдруг его как будто ударило: после того как он уйдет из МИ-5, здесь навечно останутся записи о каждом сделанном им шаге. Он сам не мог понять, раздражала его эта мысль или, напротив, утешала.

Вайкери вспомнил об оскорбительных замечаниях Бутби на его счет, и его снова передернуло, на сей раз от гнева. Вайкери был чертовски хорошим офицером и чертовски хорошо вел работу по «двойному кресту». Даже Бутби не рискнул бы отрицать это. Он был убежден, что, прежде всего, обязан успехом своему образованию историка и образу мыслей, которые как ничто иное подходили для его нынешней работы. Ведь историкам часто приходится действовать методом конъектуры — идти к созданию цельной, логически обоснованной картины путем сведения воедино мелких, достаточно неопределенных и даже не связанных между собой, на первый взгляд, деталей и подстановки недостающих звеньев. «Двойной крест» очень походил на конъектурное реконструирование, только наоборот. Работа руководителя операции «двойного креста» заключалась в том, чтобы дать немцам определенное количество разрозненных, несводимых воедино деталей, работая с которыми они достигнут результата, запланированного организатором игры. Организатор должен быть крайне осторожен в обращении с данными, которые пускает в дело. Они должны являть собой скрупулезно составленную смесь фактов и вымысла, правды и тщательно подобранной и замаскированной лжи. Придуманные шпионы Вайкери должны были прилагать очень много усилий для добычи информации. Разведывательные данные следовало скармливать немцам крохотными, порой лишенными видимого смысла порциями. Они должны быть связаны с личностью и прикрытием шпиона. Например, водитель грузовика из Бристоля не мог ни с того ни сего раздобыть украденные в Лондоне документы. И ни одно донесение не должно было казаться чересчур хорошим, ибо то, что слишком легко дается, может быть с той же легкостью отвергнуто.

Досье на персонал центрального аппарата абвера хранились на открытых стеллажах, достававших до потолка, в сравнительно небольшом помещении, расположенном в дальнем конце подвала. Буква V начиналась на нижней полке и поднималась все выше и выше. Вайкери пришлось опуститься на четвереньки и вывернуть шею, как будто он искал что-то ценное, закатившееся под стеллаж. Проклятье! Нужная ему папка, конечно же, оказалась на самой верхней полке. Он привстал на цыпочки и запрокинул голову, пытаясь прочесть надписи на папках через свои очки со стеклами-полумесяцами. Нет, безнадежно. Полка находилась на добрых шесть футов выше его головы; с такого расстояния он не мог прочесть машинописный шрифт даже через очки. Это была месть Бутби всем тем, кто не дорос до изначально установленной для сотрудников службы нормы роста.

Одна из архивных королев заметила, что он уныло смотрит под потолок, и сказала, что принесет ему библиотечную лесенку.

— На той неделе Клэймор попытался дотянуться до верхней полки со стула и чуть не сломал себе шею, — пропела она, вернувшись менее чем через минуту с лестницей. Она снова взглянула на Вайкери, покровительственно улыбнулась ему с таким видом, будто он был ее выжившим из ума престарелым дядюшкой, и предложила достать нужную посетителю папку. Вайкери поспешил заверить ее, что вполне справится сам.

Он поднялся на лестницу и принялся выдвигать одну за другой папки, подцепляя их согнутым указательным пальцем. Вскоре он нашел папку из мягкого картона с наклеенным красным ярлыком, на котором было написано: Фогель, Курт — абвер, Берлин. Он слез, развязал тесемки, открыл папку и заглянул внутрь.

Досье Фогеля оказалось абсолютно пустым.

* * *

Спустя месяц после прихода на службу в МИ-5 Вайкери с изумлением встретил там Николаса Джаго. Джаго был главным архивариусом в Университетском колледже и стал служащим МИ-5 в ту же неделю, что и Вайкери. Здесь он тоже был назначен главой архива и получил приказ навести порядок в не слишком четко организованной службе регистрации законченных и ведущихся дел. Джаго, как и сам архив, казался пропитанным пылью, был очень раздражительным, и с ним было так же трудно иметь дело, как и работать с материалами архива. Но при своей непритязательной грубоватой внешности он мог быть и добрым, и щедрым, и подчас фонтанировал необходимейшей информацией. Джаго обладал еще одним ценным навыком: он знал не только как найти ту или иную папку, но и как потерять ее.

Несмотря на поздний час, Вайкери застал Джаго за его столом в тесном застекленном кабинетике. В отличие от залов для хранения документов это помещение олицетворяло собой порядок и аккуратность. Когда Вайкери постучал костяшками пальцев в стекло двери, Джаго вскинул голову, улыбнулся и жестом пригласил его войти. Вайкери заметил, что улыбался он одними губами, глаза смотрели все так же мрачно. Он казался изможденным. Джаго жил в этом подвале. Но не это было основной причиной его угнетенного состояния. В 1940 году, во время блицкрига, его жена погибла при одном из налетов немецких бомбардировщиков. Ее смерть заметно надломила архивариуса. Он поклялся себе разгромить нацистов — не оружием, а организованностью и аккуратностью.

Вайкери сел. От предложенного Джаго чая он отказался.

— Самый настоящий чай, который я запас еще перед войной, — взволнованно похвастался тот. Зато трубку он набивал отвратительным табаком военного времени, и ее приходилось то и дело раскуривать заново; едкий дым пах горящими в парках осенними листьями и словно дымкой покрыл двоих офицеров, пока они обменивались банальными замечаниями о том, как вернутся в университет, когда все это безобразие кончится.

Вайкери негромко откашлялся и перешел к делу.

— Я ищу документы на одного довольно темного сотрудника абвера, — сказал он. — И, к моему удивлению, обнаружил, что их нет. Папка стоит на месте, а ее содержимое куда-то делось.

— Как его имя? — осведомился Джаго.

— Курт Фогель.

Джаго помрачнел еще больше.

— Христос! Дайте-ка я сам посмотрю. Подождите здесь, Альфред. Я вернусь буквально через минуту.

— Я могу пойти с вами, — сказал Вайкери. — Чем-нибудь помогу.

— Нет, нет, — наотрез отказался Джаго. — И слышать ничего не хочу. Я же не помогаю вам ловить шпионов, вот и вы не пытайтесь помочь мне искать бумаги. — Он рассмеялся собственной шутке. — Посидите здесь, немного отдохните. Я вернусь через минуту.

«Ты сказал уже во второй раз: вернусь через минуту», — подумал Вайкери. Ему было известно, что Джаго по-настоящему болеет душой о состоянии вверенного ему хозяйства, но одно исчезнувшее досье на рядового сотрудника аппарата абвера не могло послужить причиной ведомственного кризиса. Все время случались недоразумения, связанные с пропажей папок, которые просто-напросто были засунуты не на свое место. Однажды Бутби объявил общую тревогу из-за пропажи портфеля, полного важных документов. Злые языки утверждали, что он был найден через неделю в квартире его любовницы.

Джаго и впрямь почти сразу же вернулся в свой закуток; облако мерзкого дыма из трубки тянулось за ним, словно за паровозом. Он вручил бумаги Вайкери и уселся за стол.

— Как я и думал, — заявил Джаго. Он казался до смешного гордым собой. — Они были тут же, на полке. Одна из девочек, наверно, вложила их не в ту папку. Такое случается то и дело.

Вайкери выслушал это сомнительное объяснение и нахмурился.

— Очень интересно — со мной такого никогда еще не случалось.

— Ну, наверно, вам просто везло. А мы каждую неделю перекладываем тысячи папок. Нам бы сюда еще несколько человек... Я говорил об этом с генеральным директором, но он сказал, что мы уже израсходовали все фонды и больше не получим.

Трубка Джаго погасла, и он разыграл целое представление из ее повторного раскуривания. Застекленная каморка так заполнилась дымом, что глаза Вайкери заслезились. Николас Джаго был хорошим и безукоризненно честным человеком, но Вайкери не верил ни единому слову из рассказанной им истории. Он решил, что досье кто-то совсем недавно затребовал и не успел вовремя вернуть бумаги. И судя по тому, как изменился в лице Джаго, когда Вайкери заговорил об отсутствующих документах, этот кто-то занимал чертовски важное положение.

Вайкери помахал папкой, отгоняя дым.

— Кто последним брал досье Фогеля?

— Перестаньте, Альфред. Вы же знаете, что я не могу этого вам сказать.

Это была чистая правда. Простые смертные, такие как Вайкери, должны были расписываться за документы. В архиве сохранялись формуляры, в которых было отмечено, кто и когда брал те или иные досье. К формулярам имели доступ только персонал архива и высшее руководство МИ-5. Несколько человек из того же высшего руководства имели право получать документы, не расписываясь за них. Вайкери подозревал, что досье Фогеля брал кто-то из представителей этого круга.

— Мне нужно всего лишь сказать Бутби, что я должен увидеть формуляр этого документа, и он подпишет требование, — заявил Вайкери. — Так почему бы вам не позволить мне взглянуть на него сейчас и не сэкономить время?

— Может, напишет, а может, и не напишет.

— Что вы хотите этим сказать, Николас?

— Послушайте, старина, я меньше всего на свете хочу опять встревать между вами и Бутби. — Джаго снова занялся своей трубкой: набил ее, достал из коробки спичку. Потом он взял трубку в зубы; чубук подскакивал, когда он говорил. — Поговорите с Бутби. Если он скажет, что вам можно показать формуляр, — что ж, милости прошу.

Вайкери оставил его сидеть в заполненной дымом застекленной комнатушке. Начальник архива пытался раскурить свой дешевый табак, огонек спички ярко вспыхивал с каждой затяжкой. Оглянувшись напоследок на старого знакомого, Вайкери, уходящий с досье Фогеля под мышкой, подумал, что Джаго напоминает маяк на окутанном туманом мысе.

* * *

По пути в свой кабинет Вайкери завернул в столовую. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Чувство голода превратилось в непрестанное сосущее ощущение, постоянно сопутствовавшее ему. Он давно уже не думал об изысканной пище. Процесс еды превратился в практическую необходимость, стал одним из тех актов жизнедеятельности, которые совершаются не для удовольствия, а лишь потому, что без них не обойтись. Как пешие переходы по Лондону ночами — иди быстро и постарайся не пострадать. Он помнил изменивший его жизнь майский день 1940 года. Мистер Эшуорт недавно доставил вам домой пару хороших бараньих отбивных... Как же бездарно он тратил тогда драгоценное время!

По случаю позднего времени выбор был хуже, чем обычно: темно-бурый хлеб, немного сыра подозрительного вида и какая-то коричневая жидкость, булькавшая в котелке. Кто-то зачеркнул в меню слова «говяжий бульон» и написал «суп из камней». Вайкери отвел взгляд от сыра и принюхался к бульону, который показался ему достаточно безопасным. Он осторожно зачерпнул жидкость половником и налил в тарелку. Хлеб оказался таким же твердым, как и доска, на которой лежал. Тупым ножом Вайкери с трудом отпилил ломоть. Используя папку с досье Фогеля вместо подноса, он пробирался между столов и стульев. Джон Мастермэн сидел, склонившись над фолиантом на латыни. В углу двое известных адвокатов обсуждали какой-то давний судебный процесс, в котором они выступали друг против друга. Популярный автор детективных романов что-то записывал в истрепанную записную книжку. Вайкери покачал головой. МИ-5 привлекла к себе на службу множество замечательных талантов.

Он осторожно шел вверх по лестнице; щербатая тарелка опасно качалась на не слишком ровной папке. Только не хватало для полноты счастья залить досье супом. Джаго писал бесчисленные служебные записки, то строгие, то умоляющие, призывая офицеров аккуратнее обращаться с документами.

Как его имя?

Курт Фогель.

Господи! Дайте-ка я сам посмотрю.

Что-то во всем этом было не так, это Вайкери знал точно. Но лучше было не форсировать размышления на этот счет. Лучше сделать вид, что забыл о проблеме, и позволить подсознанию самостоятельно заняться ею.

Положив папку вместе со стоявшей на ней тарелкой на стол, он включил лампу и, прихлебывая бульон, пролистал документы. Варево было на вкус таким, будто в котле кипятили кожаный ботинок. Соль была одной из немногих специй, запас которых у поваров был не ограничен, и они не жалели ее. Закончив вторично читать документы, Вайкери уже чувствовал такую жажду, будто несколько дней шел по безводной пустыне; его пальцы прямо на глазах начали отекать. Покончив с «супом из камней», Вайкери поднял голову и, намного повысив голос, произнес:

— Гарри, мне кажется, что у нас появилась проблема.

Гарри Далтон, дремавший, положив голову на стол, в общем зале, примыкавшем к кабинету Вайкери, резво вскочил на ноги, вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Напарники были до смешного непохожи друг на друга; в отделе им дали общее прозвище «Мозги и мускулы Лимитед». Гарри был высоким, спортивным мужчиной с резкими чертами лица, густыми черными волосами, всегда намазанными бриллиантином, умными синими глазами и был готов по любому поводу расплыться в улыбке. До войны он был детективом — инспектором Гарри Далтоном из элитной группы Лондонского департамента полиции, занимавшейся расследованием убийств. Он родился и вырос в Баттерси, и в его мягком приятном голосе все еще сохранился особый выговор, присущий этой южной рабочей окраине Лондона.

— Мозги у него имеются, в этом не может быть никакого сомнения, — сказал Вайкери. — Посмотрите сюда: докторантура в области права Лейпцигского университета, учился у Хелера и Розенберга. На мой взгляд, не слишком подходящая биография для типичного ярого нациста. Нацисты отменили все существовавшие в Германии законы. Человек с таким образованием не мог остаться к этому равнодушным. И вдруг он в тридцать пятом году внезапно решает расстаться с юридической практикой и поступить на службу к Канарису в качестве его личного поверенного или же юрисконсульта абвера? Я не верю в это. Я думаю, что он шпион, и весь этот треп насчет юрисконсульта Канариса всего лишь дополнительное прикрытие.

Вайкери принялся в очередной раз листать документы в папке.

— У вас уже есть теория? — спросил Гарри.

— Если честно, то даже три.

— Ну, так давайте послушаем их.

— Теория первая. Канарис перестал доверять своим британским сетям и приказал Фогелю провести расследование. Человек с образованием и практической подготовкой Фогеля прекрасно подходит для того, чтобы поручить ему проанализировать большой массив досье и донесений агентов и найти несообразности. Мы действовали предельно осторожно, но, Гарри, «двойной крест» — это чрезвычайно сложная задача. Я готов держать пари, что мы допустили несколько ошибок, о которых до сих пор не знаем. И если посадить подходящего человека искать их — интеллектуала, вроде, например, Курта Фогеля, — он вполне может оказаться способным до них докопаться.

— Вторая теория?

— Вторая теория заключается в том, что Канарис поручил Фогелю создать новую сеть. Вообще-то для того, чтобы начинать такую игру, уже не осталось времени. Агентов нужно найти, завербовать, обучить и доставить в страну. При правильной постановке дела на это уйдет несколько месяцев. Я сомневаюсь, что речь идет именно об этом, но с ходу отметать эту версию нельзя.

— А третья?

— Согласно теории номер три, Курт Фогель является руководителем сети, о которой нам пока что неизвестно.

— Вы думаете, что существует целая агентурная сеть, не раскрытая нами? Да разве такое возможно?

— Мы должны предположить, что да.

— Тогда вся наша работа по дезинформации подвергается большому риску.

— Это карточный домик, Гарри. Все, что требуется, это один хороший агент, и наша постройка рассыпается на мелкие кусочки.

Вайкери закурил сигарету. Табак помог ему избавиться от оставшегося во рту привкуса бульона.

— На Канариса, судя по всему, оказывают колоссальное давление. Он должен был выбрать для этой операции своего лучшего человека.

— То есть Канарис сидит на горячей плите, а Курт Фогель варится в скороварке, и от него зависит судьба адмирала.

— Совершенно верно.

— В таком положении он может сделаться очень опасным.

— Но может также проявить неосмотрительность. Он должен сделать шаг. Он должен воспользоваться радиосвязью или заслать агента в страну. И когда он это сделает, мы сядем ему на хвост.

Некоторое время они сидели молча. Вайкери курил, Гарри листал папку с делом Фогеля. А потом Вайкери рассказал напарнику о том, что случилось в архиве.

— Вы же знаете, Альфред, что документы время от времени пропадают неведомо куда.

— Знаю, но почему пропали эти документы? И, что еще важнее, почему именно сейчас?

— Хорошие вопросы, но я подозреваю, что ответы на них очень просты. Когда начинаешь расследование, лучше сохранять сосредоточенность и не кидаться в стороны.

— Я знаю, Гарри, — сказал, нахмурившись, Вайкери. — Но этот случай вызывает у меня сильнейшую тревогу.

— Я знаком кое с кем из архивных королев, — сообщил Гарри.

— Я в этом не сомневался.

— Тогда я, пожалуй, поброжу там, задам несколько вопросов.

— Только очень осторожно, и чтобы никто не знал.

— Альфред, другого пути что-то выяснить там у нас просто нет.

— Джаго лжет. Он что-то скрывает.

— Но зачем ему лгать?

— Я не знаю, — признался Вайкери и с силой раздавил сигарету в пепельнице, — но мне платят за то, чтобы я плохо думал о людях.

## Глава 10


Блетчли-парк, Англия

Официально это заведение именовалось Государственной школой кодов и шифров. На самом же деле это была вовсе не школа. Здание выглядело так, как могла бы выглядеть какая-нибудь школа — большой уродливый викторианский[18] особняк, окруженный высоким забором; но большинство населения Блетчли — городка с узкими улочками, единственной достопримечательностью которого была железнодорожная станция, — понимало, что там происходит что-то серьезное. На просторных газонах выстроили хижины-времянки. По ухоженной траве протянулись уродливые шрамы из замерзшей глины — протоптанные множеством ног тропы. За садами перестали ухаживать, и они разрослись, превратившись в миниатюрные джунгли. А ученики «школы» представляли собой весьма странное скопище людей — здесь были самые известные математики страны, шахматные чемпионы, мудрецы, не знавшие себе равных в разгадывании кроссвордов. Всех их собрали сюда ради одной цели: чтобы расколоть немецкие шифры.

Даже в отличавшемся высокой степенью эксцентричности мире Блетчли-парка Денхолма Сондерса считали чудаком. До войны он являлся гордостью математического факультета в Кембридже, теперь же сделался одним из лучших в мире криптоаналитиков. Он, как и его коллеги, жил в поселке, созданном неподалеку от Блетчли, в обществе своей матери и сиамских котов Платона и Святого Фомы Аквинского.

День заметно склонился к вечеру. Сондерс сидел за своим столом в особняке. Он работал с двумя сообщениями, отправленными гамбургской радиостанцией абвера немецким агентам в Великобритании. Сообщения были перехвачены Службой радиобезопасности, их сочли подозрительными и отправили в Блетчли-парк для расшифровки.

Немелодично насвистывая — привычка, до чрезвычайности раздражавшая его коллег, — Сондерс царапал карандашом по листкам блокнота. Он работал в секции ручной расшифровки. Его тесное рабочее помещение было переполнено народом, но здесь было относительно тепло. Лучше уж сидеть тут, чем снаружи, в одной из хижин, где криптоаналитики корпели над немецкими армейскими и военно-морскими шифрами на морозе, словно эскимосы в иглу[19].

Через два часа шуршание карандаша и свист прекратились. Сондерс включился в текущую вокруг жизнь и впервые за вечер услышал бульканье талой воды в водосточных трубах старого дома. В сегодняшней работе для него не оказалось ничего сложного: радиограммы были зашифрованы одной из разновидностей кода, с которым Сондерс справился еще в 1940 году.

— Мой бог, это уже становится немного скучным, — пожаловался Сондерс, не обращаясь ни к кому конкретно.

Его начальником был шотландец по фамилии Ричардсон. Сондерс постучал в дверь, не дожидаясь ответа, вошел внутрь и положил два листка с расшифрованными текстами на стол. Ричардсон пробежал их глазами и нахмурился. Не далее чем вчера офицер из МИ-5 по имени Альфред Вайкери обратился с просьбой обратить особое внимание на депеши такого рода.

Ричардсон нажал на кнопку звонка, вызывая курьера на мотоцикле.

— Но там есть еще одна мелочь, — сказал Сондерс.

— Вы о чем?

— Первая радиограмма... У агента, похоже, были некоторые трудности с азбукой Морзе. Если точнее, то он попросил радиста повторить сообщение. Радистов такие вещи раздражают. Может быть, это ничего не значит. Скажем, помехи не позволили разобрать одну или две группы. Но я думаю, что стоило бы сообщить ребятишкам из МИ-5 и об этом.

Ричардсон ненадолго задумался. И впрямь, хорошая идея.

Когда Сондерс ушел, он напечатал на машинке краткую записку, в которой сообщалось о том, что агент, предположительно, не совсем свободно владеет азбукой Морзе. Еще через пять минут расшифрованный текст и примечание Ричардсона были уложены в запечатанную кожаную сумку, в которой им предстояло совершить сорокадвухмильную поездку в Лондон.

## Глава 11


Челси, Англия

— Ничего более странного я в жизни своей не видел, — сказал в то утро за завтраком своей жене Артур Бэрнс. Перед завтраком Бэрнс, как и каждый день, выгуливал Фионну, свою обожаемую собачку породы корги, по берегу моря. Небольшой кусок побережья все еще оставался открытым для гражданских жителей, хотя большую часть его давно уже огородили и объявили закрытой военной зоной. Всех терзало любопытство по поводу того, что военные там делают. Населению, естественно, никто об этом не говорил. В то утро рассвет был поздним, низко нависало серое пасмурное небо, то и дело срывался мелкий дождь. Спущенная с поводка Фионна деловито бегала по пирсам.

Первой эту штуку заметила Фионна, а потом и Бэрнс.

— Представь себе, Мейбл: бетонная штуковина чудовищных размеров. Вроде дома без крыши, спущенного на воду. — Два буксира волокли чудовище в открытое море. Бэрнс всегда носил в кармане пальто небольшой полевой бинокль — его приятель однажды заметил в море надстройку немецкой подводной лодки, и Бэрнс просто изнывал от стремления хотя бы мельком увидеть что-нибудь подобное. Он снял очки и поднес бинокль к глазам. То, что он увидел, сделало событие еще более удивительным. К бетонной штуке было пришвартовано судно с широким, тупым носом, о который плескались невысокие волны. Бэрнс видел его, кажется, с правого борта. — Трудно сказать, был это правый борт или левый борт, ну, ты же меня понимаешь, — и еще он разглядел небольшой катер, палуба которого была забита людьми в фуражках. — Я просто не мог поверить своим глазам, Мейбл, — с возмущением произнес он, откусив кусочек последнего тоста. — Они аплодировали, хлопали друг друга по плечам и обнимались, словно свершилась какая-то великая радость. — Он сокрушенно покачал головой. — Ты только представь себе: Гитлер держит весь мир за глотку, а эти типы заставили плавать огромную бетонную глыбу и радуются, как дети.

Бетонная глыба, замеченная Артуром Бэрнсом в то непогожее январское утро, носила кодовое название «Феникс». Она имела 200 футов в длину, 50 футов в ширину и водоизмещение более 6000 тонн. Таких конструкций намечалось построить более двухсот. Внутри, чего, естественно, не мог видеть Бэрнс со своего наблюдательного пункта на причальной стенке гавани, находился лабиринт из пустот, труб и впускных клапанов, поскольку «Феникс» не был предназначен для того, чтобы долгое время находиться на поверхности воды. Его должны были отбуксировать через Ла-Манш и затопить вплотную к берегу Нормандии. «Феникс» был лишь одной из деталей большого проекта союзников, предусматривавшего строительство в Англии искусственной гавани, которую надлежало переправить во Францию в день "Д". Весь проект носил кодовое название "Операция «Шелковица».

Операция «Шелковица» была задумана под воздействием уроков Дьеппа и высадки десантов в Средиземноморье. В Дьеппе, где 19 августа 1942 года состоялась попытка десанта, закончившаяся катастрофой, немцы всеми силами препятствовали союзникам воспользоваться портом и преуспели в этом. В Средиземноморье они, перед тем как сдать порты, разрушали их, делая непригодными на долгое время. Разработчики планов вторжения сочли шансы захватить порты неповрежденными практически равными нулю. Поэтому они решили, что и люди, и техника будут выгружаться на необорудованные берега Нормандии.

Еще одну проблему представляла собой погода. Анализ климата французского побережья за долгий период показал, что продолжительность относительно безветренного периода никак не может превышать четырех дней подряд. Следовательно, решили разработчики, нужно исходить из того, что выгрузку придется производить во время шторма.

В июле 1943 года премьер-министр Уинстон Черчилль в сопровождении делегации из трехсот официальных лиц приплыл в Канаду на борту «Куин Мэри». В августе Черчилль и Рузвельт во время встречи в Квебеке одобрили план вторжения в Нормандию. Во время плавания профессор Дж. Д. Бернал, выдающийся физик, устроил в одной из роскошных кают впечатляющую демонстрацию. Он налил на дно ванны несколько дюймов воды, мелкий конец должен был являть собой берега Нормандии, а глубокий — залив Сены. Поместив в ванну двадцать бумажных корабликов, Бернал при помощи щетки, которой трут спину, устроил в ванне шторм. Кораблики сразу же пошли ко дну. Тогда Бернал надул спасательный круг и положил его в ванну вместо волнолома. Снова была пущена в дело щетка, снова в ванне разыгрался шторм, но на сей раз кораблики благополучно отстоялись в образовавшемся затишье. Бернал объяснил, что точно то же самое должно происходить в Нормандии. Стоит разыграться шторму, как последуют страшные беды, значит, необходима искусственная гавань.

В Квебеке британцы и американцы договорились выстроить для вторжения в Нормандию две искусственные гавани, каждая из которых будет равна по вместимости известному порту Дувр. На строительство Дуврского порта ушло семь лет; в распоряжении британцев и американцев имелось не более восьми месяцев. Это была задача невообразимого масштаба и сложности. Каждая искусственная гавань или, как их называли между собой работники штаба, каждая «шелковица» должна была стоить примерно 96 миллионов долларов. Британская экономика, сильно ослабленная за четыре года войны, должна была обеспечить четыре миллиона тонн бетона и стальных конструкций. Требовались сотни инженеров высшего уровня и десятки тысяч квалифицированных строительных рабочих. Для доставки гаваней из Англии во Францию в день "Д" необходимо было привлечь все буксирные суда, имевшиеся в Великобритании и на Восточном побережье Соединенных Штатов.

Единственной задачей, равной по сложности строительству «шелковиц», являлось обеспечение секретности этих работ. Доказательством этого должен был служить и тот факт, что Артур Бэрнс со своей коротконогой бесхвостой собачкой еще стоял на набережной, а катер, на котором находилась команда британских и американских инженеров, уже причалил к берегу. Люди сошли по трапу и направились к ожидавшему их автобусу. Впрочем, один отделился от группы и зашагал к стоявшему поблизости штабному автомобилю, который должен был доставить его в Лондон. Водитель вышел, привычным движением распахнул заднюю дверь, и коммандер[20] Питер Джордан сел в машину.

* * *

Нью-Йорк, октябрь 1943

Они приехали за ним в пятницу. Эти люди почему-то запомнились ему как Лаурел и Харди: толстый, приземистый американец, от которого пахло дешевым лосьоном после бритья и сосисками с пивом, съеденными за ленчем, и тощий благообразный англичанин, пожавший руку Джордана с таким видом, будто хотел пощупать его пульс. На самом деле их звали Лимэнн и Брум, по крайней мере, так было написано в удостоверениях, которыми они по очереди помахали у него перед носом. Лимэнн сказал, что работает в Военном министерстве, Брум, костлявый англичанин, промямлил что-то насчет Военного кабинета. Ни один, ни другой не носили военной формы — Лимэнн был одет в потертый коричневый костюм, пиджак которого обтягивал его объемистый живот, а брюки, судя по неопрятным складкам, резали в шагу; Брум, напротив, щеголял в изящном темно-сером костюме, казавшемся слишком теплым для нью-йоркской осени.

Джордан принял их в своем роскошном кабинете в офисе, расположенном в Нижнем Манхэттене. Лимэнну лишь с трудом удалось подавить отрыжку, которая, видимо от восторга, одолела его, когда он увидел потрясающий вид на мосты через Ист-Ривер, открывавшийся из окна: Бруклинский, Манхэттенский и Вильямсбургский. Брум не выказал ровно никакого интереса к творениям рук человеческих, зато прокомментировал погоду — прекрасный осенний день, прозрачное синее небо, ярко-оранжевый солнечный свет. В такие дни нетрудно подумать, что Манхэттен — самое красивое место на земле. Они вели разговор у южного окна, глядя с высоты на огромные грузовые суда, входившие и осторожно выбиравшиеся из нью-йоркской гавани.

— Расскажите нам о работе, которой вы занимаетесь сейчас, мистер Джордан, — сказал Лимэнн с отчетливым акцентом Южного Бостона.

Для хозяина кабинета это был больной вопрос. Он все еще оставался главным инженером Северо-восточной мостостроительной компании, которая являлась безусловным лидером среди строителей мостов на всем Восточном побережье. Но мечта об организации собственной фирмы, как он и боялся, умерла с началом войны.

Лимэнн, похоже, крепко изучил его биографию и теперь пересказывал ее с таким видом, будто собирался представить Джордана к награде. «Лучшим в своем выпуске закончил Ренсселировский политехнический институт. Признан инженером года в 1938. „Сайнтифик америкен“ утверждает, что вы величайший человек из всех, кто жил на свете после изобретения колеса. Вы знаменитый человек, мистер Джордан».

Увеличенная фотокопия статьи из «Сайнтифик америкен» висела на стене в изящной черной рамке. На фотографии, сопровождавшей статью, казалось, был снят совсем другой человек. Теперь Джордан стал более худощавым — некоторые говорили: более красивым, — и несмотря на то, что ему еще не исполнилось сорока, виски у него обильно поседели.

Брум, тощий англичанин, бродил по комнате, внимательно рассматривая фотографии и модели мостов, разработанных и построенных компанией.

— У вас тут работает много немцев, — сказал он с таким видом, будто открывал Джордану потрясающую новость. Это была чистая правда: немцы имелись и среди инженерного состава, и в секретариате. Личным секретарем Джордана работала женщина по имени мисс Хофер; она девочкой приехала вместе со своей семьей в Америку из Штутгарта и до сих пор говорила по-английски с немецким акцентом. И, как будто для того, чтобы подкрепить опасения Брума, мимо открытой двери Джордана прошли двое молодых клерков из отдела писем, болтавших между собой по-немецки с четко выраженным берлинским акцентом.

— Вы подвергали их проверкам на благонадежность? — снова заговорил Лимэнн. Джордан нисколько не сомневался, что он был полицейским — по крайней мере, был полицейским в прошлом. Это было видно и по состоянию его заношенного дешевого костюма, и по выражению упорной решимости, не сходившему с его лица. Для Лимэнна мир должен был состоять, по большей части, из злодеев, а он стоял на посту, как единственная преграда, не позволяющая анархии захлестнуть и смести порядок.

— Мы не устраиваем проверок на благонадежность. Ведь мы строим мосты, а не делаем бомбы.

— А откуда вы знаете, что они не сочувствуют другой стороне?

— Лимэнн. Разве это не немецкое имя?

Мясистое лицо Лимэнна сразу сделалось хмурым.

— Вообще-то не немецкое, а ирландское.

Брум отвлекся от осмотра моделей моста, прислушался к тому обмену любезностями и захихикал. Потом спросил:

— Вы знаете человека по имени Уолкер Хардиджен?

У Джордана возникло неприятное ощущение, как будто его допрашивали.

— Я думаю, что вы сами прекрасно знаете ответ на этот вопрос. Я знаю также, что он и его семья по происхождению немцы. Он говорит на немецком языке и хорошо знает страну. И был неоценимым помощником для моего тестя.

— Вы хотите сказать: вашего бывшего тестя? — уточнил Брум.

— Мы остались в очень близких отношениях после смерти Маргарет.

Брум склонился над очередной моделью.

— Это висячий мост?

— Нет, это проект консоли. Разве вы не инженер?

Брум вскинул голову и улыбнулся с таким видом, будто счел вопрос почему-то оскорбительным.

— Нет, конечно, нет.

Джордан уселся за свой стол.

— Что ж, господа, может быть, вам стоило бы наконец-то сообщить мне, чему я обязан вашим визитом?

— Наше дело имеет отношение к вторжению в Европу, — сказав Брум. — Не исключено, что нам потребуется ваша помощь.

Джордан улыбнулся.

— Вы хотите, чтобы я построил мост между Англией и Францией?

— Нечто в этом роде, — согласился Лимэнн.

Брум закурил сигарету и изящно выпустил струйку дыма в сторону реки.

— Если честно, мистер Джордан, это дело не имеет ничего общего с мостами.

## Глава 12


Лондон

Как только Вайкери вышел на Парламент-сквер, направляясь к входу в подземную военную квартиру Черчилля, размещенную глубоко под Вестминстером, небеса наконец-то разразились ливнем. Премьер-министр лично позвонил Вайкери и попросил прибыть к нему как можно скорее. Вайкери быстро переоделся в военную форму и впопыхах выскочил из штаб-квартиры МИ-5 без зонтика. Так что теперь единственным способом спасения от ледяного дождя было бежать как можно быстрее, одной рукой придерживая воротник плаща, а другой держа над головой, как щит, несколько папок. Он помчался мимо статуй одинаково задумчивых Линкольна и Биконсфилда[21] и, успев, несмотря ни на что, промокнуть до нитки, предъявил документы часовому в форме Королевской морской пехоты, который стоял в заложенном мешками с песком дверном проеме дома № 2 по Грейт-Сент-Джордж-стрит.

Штаб МИ-5 охватила паника. Накануне вечером курьер на мотоцикле доставил из Блетчли-парка две расшифрованные радиограммы абвера. Они подтверждали худшие подозрения Вайкери — в Великобритании действовали, по меньшей мере, два немецких агента, неизвестных МИ-5, и, судя по всему, немцы намеревались заслать к ним помощников. Это было настоящее бедствие. Вайкери, прочитав доставленные депеши, почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Он тут же позвонил сэру Бэзилу домой и сообщил новости. Сэр Бэзил, в свою очередь, тут же связался с генеральным директором и другими высокопоставленными чиновниками, связанными с «двойным крестом». К полуночи на пятом этаже горел свет во всех кабинетах. Оказалось, что Вайкери возглавляет одну из самых важных для хода всей войны операций. Он спал меньше часа. Голова у него раскалывалась, в глаза будто насыпали горячего песку, мысли путались и двигались в самых неожиданных направлениях.

Часовой взглянул на пропуск Вайкери и жестом разрешил ему пройти. Вайкери спустился по лестнице и пересек небольшой вестибюль. Как ни странно, Невилл Чемберлен приказал начать строительство подземного убежища для высшего руководства страны в тот самый день, когда вернулся из Мюнхена, где заявил, что «наше время будет мирным». Вайкери всегда воспринимал это место как невидимый широкой публике подземный памятник провалу политики умиротворения. Прикрытый четырехфутовым слоем бетона, укрепленного старыми рельсами, снятыми с линий лондонского трамвая, подземный лабиринт считался абсолютно неуязвимым. Помимо личного штаба Черчилля, здесь размещались самые жизненно важные и тайные службы британского правительства.

Вайкери прошел по коридору. В уши ему ударил грохот пишущих машинок и трезвон телефонов, к которым никто не спешил подходить. Колонны, подпиравшие здесь низкий потолок, были сделаны из шпангоутов одного из линейных кораблей адмирала Нельсона. При входе висела броская табличка: «Берегите голову». Вайкери, с его ростом всего в пять с половиной футов, никакая опасность здесь не угрожала. Стены, окрашенные когда-то в цвет девонширских сливок, выцвели и обрели уныло-бежевый оттенок старой газеты. Полы были покрыты уродливым коричневым линолеумом. К потолку были скобами прикреплены черные канализационные трубы, в которых булькала вода, вытекавшая из уборных расположенного наверху нового комплекса правительственных учреждений. Несмотря на то что воздух проходил очистку в специальной системе вентиляции, здесь отчетливо пахло немытыми телами и застарелым табачным дымом. Вайкери подошел к двери, перед которой стоял, прислонившись к стене, еще один морской пехотинец. При появлении Вайкери часовой вытянулся по стойке «смирно», стукнув каблуками по резиновому коврику, подложенному специально для того, чтобы глушить этот резкий звук.

Вайкери смотрел на лица людей, которые работали, жили, ели и спали здесь, в подземной крепости премьер-министра. Слово «бледный» не могло охарактеризовать цвет их лиц: они были отечными, изжелта-белыми, как воск, лицами троглодитов, копошившихся в своем муравейнике. Внезапно его каморка без окон на Сент-Джеймс-стрит показалась Вайкери не такой уж кошмарной. По крайней мере, она находилась над землей. По крайней мере, там имелось что-то, хоть отдаленно напоминавшее свежий воздух.

Личное помещение Черчилля находилось в комнате 65А, рядом с картографическим залом и напротив комнаты трансатлантической телефонной связи. Помощник сразу же провел Вайкери внутрь, не обращая внимания на злобные взгляды нескольких бюрократов, сидевших с таким видом, будто ожидали здесь приема, по крайней мере, с минувшей войны. Премьер-министр располагался в крошечной комнатушке, большую часть которой занимала маленькая кровать, застеленная серыми армейскими одеялами. В ногах кровати помещался столик, на котором стояли бутылка и два стакана. Би-би-си установила здесь стационарный микрофон, чтобы Черчилль мог выступать по радио прямо из своей подземной крепости. Вайкери заметил маленькое стеклянное табло, на котором можно было различить надпись: «ТИШИНА! ИДЕТ ПЕРЕДАЧА!» В комнате имелся только один предмет роскоши: хумидор[22], в котором премьер-министр держал свои любимые сигары «Ромео и Джульетта».

Черчилль в зеленом шелковом халате сидел за столиком, держа между пальцами первую за день сигару. Когда Вайкери вошел в комнату, он не пошевелился. Вайкери присел на краешек кровати и окинул взглядом сидевшего перед ним человека. Он был совсем не таким, как в тот майский день 1940 года. И не той энергичной уверенной персоной, какую показывали в пропагандистских фильмах и кинохронике. Он был просто-напросто человеком, который слишком много работает и слишком мало спит. Черчилль только что возвратился в Великобританию из Северной Африки, где провел несколько дней, оправляясь от последствий не слишком сильного, к счастью, сердечного приступа и очень напугавшей всех последовавшей за ним пневмонии. Веки у него были красными и воспаленными, щеки казались, как и у всех работников этого подземного штаба, не в меру одутловатыми и бледными. Он встретил старого друга слабой, наполовину вымученной улыбкой.

— Привет, Альфред, как дела? — спросил Черчилль после того, как морской пехотинец плотно прикрыл за Вайкери дверь.

— Прекрасно. Впрочем, это я должен первым спросить, как вы себя чувствуете. Ведь это вам приходится постоянно проходить через жернова.

— Никогда не чувствовал себя лучше, — отрезал Черчилль. — Введите меня в курс дела.

— Мы перехватили две радиограммы, направленные из Гамбурга немецким агентам, работающим в Великобритании. — Вайкери вручил Черчиллю два листочка. — Как вы знаете, мы исходили из того условия, что смогли арестовать, повесить или перевербовать всех немецких агентов, засланных в Великобританию. И теперь мы оказываемся перед лицом смертельной опасности. Если агенты передадут какие-либо сведения, которые будут противоречить донесениям, полученным от нас через «двойной крест», они поставят под сомнение всю направленную нами информацию. Мы также полагаем, что они намереваются заслать в страну нового агента.

— Что вы делаете, чтобы остановить их?

Вайкери рассказал Черчиллю о тех шагах, которые они успели предпринять к настоящему времени.

— Но, к сожалению, премьер-министр, шансов захватить агента во время выброски не так уж много. В прошлом — летом 1940 года, например, когда они посылали шпионов для обеспечения вторжения, — у нас были хорошие возможности перехватывать прибывающих агентов, потому что немцы часто точно сообщали тем, кого заслали в Великобританию раньше, когда, куда и каким образом будут доставлены их партнеры.

— А ранее засланные уже работали на вас как двойные агенты.

— Да. Или же сидели в тюрьме. Но в данном случае сообщение было очень неопределенным, всего из одной кодовой фразы: «ВЫПОЛНИТЕ ПРОЦЕДУРУ ПРИЕМА ОДИН». Мы считаем, что этой фразой агенту сказано все, что он должен знать. К сожалению, нам она не говорит ничего. Мы можем только строить предположения по поводу того, как новый шпион намеревается попасть в страну. И, если только нам не очень повезет, шансы на его перехват будут довольно небольшими — это мягко выражаясь.

— Проклятье! — бросил Черчилль, пристукнув кулаком по подлокотнику кресла. Потом он поднялся и налил бренди себе и гостю, но застыл на месте, уставившись в стакан и беззвучно шевеля губами, как будто забыл о присутствии Вайкери.

— Вы помните день в 1940-м, когда я попросил вас пойти работать в МИ-5?

— Конечно, премьер-министр.

— Я был прав, не так ли?

— Что вы имеете в виду?

— Эти годы стали вершиной вашей жизни, ведь правда? Достаточно лишь взглянуть на вас, Альфред. Вы совершенно не тот человек, с каким я тогда разговаривал. Благие небеса, как бы мне хотелось выглядеть хоть вполовину так же хорошо, как вы.

— Благодарю вас, премьер-министр.

— Вы проделали великолепную работу. Но вся она не будет стоить и фартинга, если немецкие шпионы найдут то, что ищут. Вы меня понимаете?

Вайкери тяжело вздохнул:

— Да, премьер-министр, я понимаю, насколько высоки ставки.

— Я хочу остановить их, Альфред. Я хочу их уничтожить.

Вайкери с растерянным видом заморгал и инстинктивно принялся хлопать себя по нагрудным карманам в поисках очков. Сигара в руке Черчилля погасла; он снова закурил ее и несколько секунд молча попыхивал дымом.

— Как там Бутби? — осведомился он в конце концов.

Вайкери снова вздохнул.

— Как всегда, премьер-министр.

— Оказывает поддержку?

— Он хочет, чтобы я держал его в курсе каждого моего мельчайшего шага.

— Полагаю, в письменной форме. Бутби без ума от служебных записок, донесений и рапортов. Он, вместе со своим секретариатом, изводит больше бумаги, чем, пожалуй, вся редакция «Таймс».

Вайкери разрешил себе усмехнуться с понимающим видом.

— Я никогда не говорил вам об этом, Альфред, но у меня имелись сомнения насчет того, что вы справитесь с этим делом. Что вы на самом деле обладаете теми качествами, которые необходимы для успешного существования в мире военной разведки. О, я никогда не сомневался в вашем блестящем уме и глубоких знаниях. Но я не был уверен, что вы наделены той низменной хитростью, без которой стать хорошим офицером разведки просто невозможно. И еще я сомневался в том, что вы сможете быть достаточно безжалостным.

Слова Черчилля ошеломили Вайкери.

— Ну, и почему вы на меня смотрите с таким удивлением? Вы один из самых достойных людей среди тех, с кем мне доводилось встречаться. Обычно в такой работе, как ваша, преуспевают люди, подобные Бутби. Он арестовал бы свою собственную мать, если бы решил, что это может поспособствовать его карьере или повредить врагу.

— Но я изменился за эти годы, премьер-министр. Я делал такие вещи, на какие не был ни в коей мере способен в прошлом. Я делал такие вещи, которых, если признаться откровенно, не перестаю стыдиться.

Теперь уже Черчилль выглядел озадаченным.

— Стыдиться?

— Глупо надеяться не замарать рук, если уж нанялся в трубочисты, — отозвался Вайкери. — Сэр Джеймс Харрис написал эти слова, когда служил министром в Гааге в 1785 году. Ему ужасно не нравилось то, что, наряду с прочими обязанностями, ему поручили передавать взятки шпионам и информаторам. Порой я очень жалею, что мы не можем обходиться такими же простыми мерами.

Вайкери в подробностях запомнил одну ночь в сентябре 1940 года. На скалистом обрыве, откуда открывался вид на каменистую полоску корнуэльского пляжа, он со своей командой прятался в вереске, прикрываясь от холодного дождя черным прорезиненным плащом. Вайкери точно знал, что немец прибудет этой ночью: абвер приказал Карлу Бекеру обеспечить его приземление. Немец оказался совсем молоденьким — чуть ли не мальчиком, вспомнил Вайкери, и чуть не умер от холода, пока добирался до берега на надувной лодке. Сразу же попав в руки парней из Специальной службы, он почти восторженно лепетал что-то по-немецки, больше всего радуясь тому, что остался жив. Его документы никуда не годились. Денег у него было всего двести фунтов, которые — это, наверно, можно было бы разглядеть и в темноте, — были фальшивыми. Его знание английского языка ограничивалось несколькими заученными наизусть шутками, так что Вайкери пришлось проводить допрос по-немецки. Шпион получил задание собрать информацию о состоянии береговой обороны, а с началом вторжения проводить диверсии. Вайкери решил, что он совершенно бесполезен. Тогда же он всерьез задумался, много ли еще у Канариса таких же плохо обученных, плохо снаряженных, безденежных мальчишек, не имеющих практически никаких шансов на успех. Для успеха сложной операции по дезинформации противника, которую вела МИ-5, требовалось время от времени казнить шпионов, и поэтому Вайкери рекомендовал повесить этого агента. Он присутствовал при казни в Уэндсвордской тюрьме и на всю жизнь запомнил выражение ужаса, застывшее в глазах шпиона перед тем, как палач надел ему на голову капюшон.

— Вы должны превратить свое сердце в камень. Альфред, — хриплым шепотом сказал Черчилль. — У нас нет времени на то, чтобы предаваться таким чувствам, как стыд или сострадание. Ни у кого из нас, ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Вы должны отрешиться от любых моральных принципов, которые у вас еще остались, от самой обычной человеческой доброты, которой обладаете, и делать все, что требуется для победы. Вам понятно?

— Да, премьер-министр.

Черчилль наклонился к нему поближе и почти беззвучно прошептал прямо ему в ухо:

— Есть одна очень неприятная истина, о которой не любят вспоминать, когда говорят о войне. Хотя один человек ни при каких обстоятельствах не может выиграть войну, зато проиграть ее из-за одного-единственного человека можно очень легко. — Черчилль сделал паузу. — Ради нашей дружбы, Альфред, не окажитесь этим человеком.

Вайкери, буквально потрясенный словами Черчилля, молча собрал свои вещи и шагнул к двери. Открыв ее, вышел в коридор. На стене коридора висела черная доска, на которой ежечасно записывали состояние погоды. «Дождь», — прочитал он. За спиной он услышал почти нечленораздельное бормотание Уинстона Черчилля, который остался один в своей подземной спальне. Вайкери лишь через несколько мгновений понял, что говорил премьер-министр. «Проклятая английская погода, — бормотал Черчилль. — Проклятая английская погода».

* * *

Вайкери, повинуясь указаниям инстинкта, искал ключи в прошлом. Он читал и перечитывал перехваченные расшифрованные сообщения — те, которые агенты в Великобритании посылали радистам в Гамбург. Те, которые приходили из Гамбурга агентам в Великобританию. Подробности дел, которые он вел сам и к которым имел хотя бы косвенное отношение. Он прочел итоговый рапорт по одному из своих первых дел, которое получило завершение на севере Шотландии, а именно в месте под названием Кейп-Рат. Он прочел подшитое в собственное досье благодарственное письмо, с величайшей неохотой написанное главой отдела сэром Бэзилом Бутби (копия была отправлена премьер-министру Уинстону Черчиллю). Читая все это, он вновь и вновь испытывал чувство гордости.

Гарри Далтон, как средневековый гонец, метался между столом Вайкери и архивом, доставляя снизу новые документы и унося обратно прочитанные бумаги. Другие офицеры, догадываясь о том, что состояние напряжения в кабинете Вайкери близко к кризисному, по двое и по трое пробирались мимо двери на цыпочках; они походили на автомобилистов, которые проезжают мимо места несчастного случая, быстро кидая в сторону разбитой машины испуганные взгляды и тут же отводя глаза в сторону. Когда Вайкери заканчивал просматривать очередную кучу папок, Гарри задавал неизменный вопрос:

— Что-нибудь нашли?

Вайкери хмуро смотрел на него искоса поверх очков и давал столь же стереотипный ответ:

— Нет, черт возьми, ничего.

К двум часам дня он почувствовал, что стены начали крениться внутрь, угрожая похоронить его под собою. Он слишком много курил и выпил слишком много чашек мутного темно-серого чая.

— Мне нужно подышать воздухом, Гарри.

— Так выберитесь отсюда хотя бы на пару часов. Это пойдет вам на пользу.

— Я хочу пойти прогуляться. Может быть, перекушу где-нибудь.

— Хотите, составлю вам компанию?

— Нет, благодарю вас.

* * *

Вайкери шел по набережной. Над Вестминстером, словно дым недалекого сражения, висела обжигающе холодная изморось, с реки налетал ледяной ветер, гремел обшарпанными временными табличками с названиями улиц, свистел в грудах расщепленных бревен и расколотого кирпича, оставшихся от некогда стоявших здесь благородных старинных домов. Вайкери шагал быстро, механически припадая на больную ногу, опустив голову, сунув руки глубоко в карманы пальто. Встречные прохожие, если им удавалось разглядеть его лицо, вероятно, думали, что он торопится на важное свидание или, напротив, удирает подальше от места неприятной встречи.

Абвер располагал множеством вариантов доставки агентов в Великобританию. Многие высаживались на берег на маленьких лодочках, которые спускали на воду с подводных лодок, подходивших чуть ли не вплотную к берегу. Вайкери только что перечитал донесения об аресте двойных агентов, носивших агентурные клички Матт и Джефф. Их высадили на берег с гидросамолета «Арадо» около рыбацкой деревни Мадкафф, расположенной восточнее залива Спей-бей. Вайкери уже обратился к командованию береговой обороны и Королевского флота с просьбой усилить бдительность. Но береговая линия Британских островов протянулась на многие тысячи миль, ее было совершенно невозможно перекрыть полностью, и шансы на поимку агента на побережье в условиях затемнения были очень малы.

Абвер забрасывал шпионов в Великобританию и на парашютах. О том, чтобы заблокировать каждый квадратный дюйм воздушного пространства, также нельзя было даже мечтать, но Вайкери все же попросил командование РАФ внимательно следить на случай возможного появления одиночного самолета.

Абвер забрасывал и высаживал агентов в Ирландии и в Ольстере. Чтобы перебраться в Англию, им неизбежно приходилось пользоваться паромом. Вайкери особо попросил руководство паромной линии в Ливерпуле внимательно следить за любыми незнакомыми пассажирами, за каждым, кто нетвердо знал порядок пользования паромом, говорил с заметным акцентом или же плохо разбирался в ценах. Он не мог дать им описание нужного человека, потому что сам не имел ни малейшего представления о его внешности или приметах.

От холода и быстрой ходьбы он еще сильнее проголодался, так что завернул в первый попавшийся паб около вокзала Виктория и заказал овощную запеканку и полпинты пива.

«Вы должны превратить свое сердце в камень», — сказал ему Черчилль.

К сожалению, он сделал это давным-давно. Элен... Она была испорченной, но очень привлекательной дочерью богатого промышленника, и Вайкери, не пожелав прислушиваться к голосу разума, безнадежно влюбился в нее. Их отношения начали рушиться в тот самый день, когда они впервые занимались любовью. Отец Элен сумел каким-то образом догадаться о том, что произошло, — вероятно, по тому, как держались они за руки, возвращаясь с озера, по тому, как приглаживала она уже начавшие редеть волосы Вайкери. Тем же вечером он пригласил Элен к себе для беседы с глазу на глаз. Он ни в коем случае не мог допустить, чтобы его дочь стала женой сына не слишком заметного банковского служащего, который к тому же учился в университете, чтобы стать в будущем книжным червем. Элен получила указания, как себя вести, чтобы быстро и по возможности спокойно прервать их отношения, и она все сделала так, как велел ей отец. Такой уж она была. Вайкери никогда не держал в душе зла на нее. Больше того, он до сих пор продолжал ее любить. Но чего-то он в тот день все же лишился. Он предполагал, что это была его способность доверять людям. И время от времени он задумывался, вернется ли она к нему хоть когда-нибудь.

«Хотя один человек ни при каких обстоятельствах не может выиграть войну...»

Проклятье! — воскликнул про себя Вайкери. — Да как Старик посмел взвалить такую тяжесть на мои плечи?

К его столу подплыла хозяйка паба, пышнотелая женщина средних лет:

— Вам не нравится, дорогуша?

Вайкери удивленно взглянул на свою тарелку. Оказалось, что он отодвинул морковь и картофель в сторону и рассеянно чертил острием ножа по соусу. Присмотревшись, он понял, что изобразил в тарелке нечто похожее на карту Великобритании. «Где же высадится этот распроклятый шпион?» — опять подумал он.

— Нет-нет, все было прекрасно, — вежливо сказал Вайкери, отодвигая тарелку. — Просто похоже, что я вовсе не так проголодался, как мне казалось.

Выйдя на улицу, Вайкери поднял воротник пальто и решительно направился обратно на службу.

«Проиграть ее из-за одного-единственного человека можно очень легко».

Под ногами Вайкери, торопливо шагавшего по Бердкэйдж-уок, шуршали сухие листья. Не спеша сгущались сумерки. В подступающей темноте Вайкери видел, как на окнах, выходивших на Сент-Джеймс-парк, задвигали маскировочные шторы, словно окна смыкали веки. Он представил себе Элен стоящей в одном из окон и глядящей, как он торопливо ковыляет внизу. Тут же ему в голову пришла дикая мысль (немало позабавившая его) — он успешно справится с этим делом, арестует шпионов, выиграет войну и докажет всем, что достоин ее, и тогда она вернется к нему.

«Не окажитесь этим человеком».

Черчилль сказал что-то еще... Да, он жаловался на непрерывный дождь. Премьер-министр, укрывшийся в своих безопасных, хотя и далеких от роскоши подземных апартаментах, жаловался на погоду...

* * *

Вайкери почти вбежал в здание МИ-5, не предъявляя часовому пропуск.

— Ну как, вас осенило? — спросил Гарри, когда Вайкери вернулся в свой кабинет.

— Возможно. Гарри, если бы вам было нужно срочно заслать в страну шпиона, каким маршрутом вы воспользовались бы?

— Пожалуй, я попытался бы пробраться с востока: Кент, Восточная Англия, даже восточная Шотландия.

— Слово в слово повторяете мои мысли.

— Неужели?

— А какой транспорт вы выбрали бы, если бы время очень сильно поджимало?

— Это зависит от многих обстоятельств.

— Гарри, не увиливайте!

— Думаю, что я воспользовался бы самолетом.

— А почему не подводной лодкой? Ведь так просто высадить шпиона в спасательной шлюпке неподалеку от берега.

— Потому что, если у вас невелик запас времени, то гораздо легче раздобыть маленький самолетик, чем драгоценную субмарину.

— Полностью с вами согласен, Гарри. А что еще будет необходимо для того, чтобы доставить шпиона в Англию на самолете?

— Прежде всего — приличная погода.

— И опять вы правы, Гарри.

Вайкери резко схватил телефонную трубку. Ответа телефонистки он ждат с видимым нетерпением.

— Это Вайкери. Немедленно соедините меня с авиационной метеорологической службой.

Через несколько секунд он услышал голос другой молодой женщины:

— Слушаю.

— Это Вайкери из Военного кабинета. Мне нужна информация о погоде.

— Погода препаршивая, вам не кажется?

— Да, да, — нетерпеливо отозвался Вайкери, не пожелав принять предложенный шутливый тон. — Когда вы ожидаете на востоке улучшения?

— По нашим расчетам, циклон должен уйти в море завтра где-то в середине дня.

— И над побережьем будет ясное небо?

— Кристально чистое.

— Проклятье!

— Но это продлится недолго. За этим фронтом идет еще один. Он пройдет через всю страну в юго-восточном направлении.

— Между ними большое расстояние?

— Трудно точно сказать. Наверно, часов двенадцать-восемнадцать.

— А потом?

— Сплошной кисель над всей страной. Вернее, снег с дождем.

— Спасибо.

Вайкери положил трубку и повернулся к Гарри.

— Если наша теория верна, то агент попытается проникнуть в страну завтра ночью, прыгнув с самолета с парашютом.

## Глава 13


Хэмптон-сэндс, Норфолк

Чтобы добраться до пляжа на велосипеде, обычно требовалось минут пять. В тот день, ближе к вечеру, Шон Догерти еще разок засек время поездки — просто чтобы не ошибиться. Он неторопливо, осторожно нажимал на педали, разрывая головой упругую стену налетавшего с моря свежего ветра. Ему было очень жать, что велосипед находится не в лучшем состоянии. Как и вся Англия военного времени, он был помят, ободран и до крайности нуждался в ремонте и уходе. При каждом повороте педалей в разных местах скрипело и трещало. Цепь уже очень давно не смазывалась — с любым смазочным маслом было крайне туго, — а лысые шины столько раз клеились и переклеивались, что Догерти приходилось ездить чуть ли не на ободьях.

Дождь прекратился около полудня. Над головой Догерти проплывали пухлые разрозненные облака, напоминающие аэростаты воздушного заграждения, мотающиеся на тросах. У него за спиной висело над самым горизонтом похожее на шаровую молнию солнце. Болота и склоны холмов словно светились изнутри прекрасным оранжевым светом.

Догерти почувствовал, что у него перехватывает дыхание от нарастающего, неуправляемого волнения. Он не испытывал ничего такого с тех самых пор, когда в Лондоне, в самом начале войны, впервые встретился со связным абвера.

Дорога обрывалась в небольшом сосновом лесочке у подножия дюн. Полусмытая непогодой надпись на табличке предупреждала о том, что берег заминирован, но Догерти, как и все остальные обитатели Хэмптон-сэндс, отлично знал, что это блеф и никаких мин там нет и не было. В корзине, привязанной к багажнику велосипеда, лежала плотно закрытая фляга с квартой драгоценного бензина. Догерти вынул флягу, завел велосипед в рощу и аккуратно прислонил к дереву.

Потом посмотрел на часы: ровно пять минут.

Дальше между деревьями тянулась пешеходная тропка. Она была так густо усыпана сухими сосновыми иголками, что не знающий о существовании тропинки человек вряд ли заметил бы ее. Догерти направился по ней и очень скоро оказался в дюнах. Здесь оглушительно гремел накатывавшийся на берег прибой.

Перед ним распростерлось море. Прилив достиг максимума два часа назад, и теперь вода неуклонно отходила от берега. К полуночи, когда должна была состояться высадка, вдоль берега протянется широкая ровная полоса плотного песка, идеально подходящая для приземления парашютиста.

Впрочем, Догерти лишь окинул пляж беглым взором и возвратился к соснам. Следующие пять минут он потратил на сбор хвороста для трех маленьких сигнальных костров. В четыре приема он перетащил все дрова на пляж. Проверил ветер — с северо-востока, приблизительно двадцать миль в час, — и сложил дрова кучками на расстоянии двадцать ярдов одна от другой по прямой линии, указывавшей направление ветра.

Сумерки быстро гасли. Догерти открыл флягу и полил дрова бензином. Теперь он должен был вернуться к рации и ждать сигнала из Гамбурга о вылете и приближении самолета. После этого ему предстояло поехать на пляж, зажечь костры и встретить агента. Все очень просто, если, конечно, план не сорвется.

Покончив с подготовкой костров, Догерти зашагал обратно через пляж. В этот момент он увидел на вершине дюны Мэри. Она стояла, скрестив руки на груди, ее силуэт четко вырисовывался в последнем свете заката. Ветер бросил прядь волос ей на лицо; она не стала поправлять волосы. Накануне Шон сказал ей, что абвер передал приказ о встрече агента. Он попросил ее уехать из Хэмптон-сэндс, пока все не закончится: у них в Лондоне было несколько друзей и семья дальних родственников, у которой можно было бы погостить несколько дней. Мэри отказалась уехать. И с тех пор не сказала мужу ни слова. Они слонялись по тесному дому, всем видом показывая свое недовольство друг другом, но при этом старательно отводили глаза. Мэри с грохотом двигала кастрюли по плите и роняла тарелки и ложки, как будто из-за нервов у нее отнимались руки. Можно было подумать, что она осталась специально для того, чтобы наказать мужа своим присутствием.

К тому времени, когда Догерти добрался до вершины дюны, Мэри ушла оттуда. Он направился по тропинке к месту, где оставил велосипед. Его не оказалось на месте. На нем уехала Мэри. «Ну вот, новый раунд в нашей безмолвной войне», — подумал Догерти. Он поднял воротник, пытаясь прикрыть шею от ветра, и зашагал к дому.

* * *

Дженни Колвилл нашла это место уже давно — тогда ей было всего десять лет. Маленькая ложбинка пряталась среди сосен в нескольких сотнях ярдов от проезжей дороги и была защищена от ветра парой больших камней. Идеальное потайное укрытие. Она построила там подобие очага, сложив камни кругом и поместив сверху железную решетку. Сейчас она уложила в этот очаг дрова — сосновую хвою, сухую траву, мелко наломанные упавшие веточки — и поднесла спичку. В кострище затлел уголек. Дженни осторожно подула, и через несколько секунд огонек весело затрещал хворостом.

Среди камней она прятала небольшой сундучок, тщательно присыпая его сосновыми иголками. Сейчас Дженни извлекла его, открыла крышку и достала содержимое: ветхое шерстяное одеяло, маленькую металлическую кастрюльку, щербатую эмалированную кружку и жестяную баночку с пересушенным пыльным чаем. Одеяло она расстелила на земле рядом с костром, села и протянула руки к огню.

Два года назад кто-то из местных жителей разыскал ее вещи. Тогда решили, что в лесу прячется какой-то бродяга, которого почему-то единодушно сочли бездомным жестянщиком. В Хэмптон-сэндс до сих пор отлично помнили пожар, погубивший в 1912 году церковь Святого Иоанна, так что все сильно заволновались. Некоторое время Дженни приходилось воздерживаться от походов в лес. Но паника быстро улеглась, и все вернулось на круги своя.

Огонь прогорел, оставив кучку ярко-красных угольев. Дженни налила в кастрюлю воды из принесенной с собой фляги, поставила кастрюлю на решетку и теперь сидела, прислушиваясь к рокоту волн и шипению ветра в кронах сосен, и ждала, пока закипит вода.

Как всегда, убежище оказывало на нее волшебное действие.

Она начала забывать о своих проблемах — об отце.

Когда она днем пришла домой из школы, он сидел за столом в кухне и пил. Через достаточно определенное время он должен был начать ругаться, потом разозлился бы по-настоящему, а еще чуть позже пустил бы в ход кулаки. Лупил он всегда первого же подвернувшегося человека, а в этой роли, как правило, оказывалась Дженни. Сегодня она решила уклониться от избиения, прежде чем оно начнется. Она приготовила сэндвичи на черством хлебе, уложила их на тарелку, заварила чай и поставила все это перед ним на стол. Он ничего на это не сказал, не проявил даже тени интереса к тому, куда, зачем и надолго ли уходит из дома его дочь. Дженни поскорее надела пальто и выскользнула за дверь.

Вода забурлила. Дженни всыпала в кипяток чай и сняла кастрюлю с углей. Она думала о других деревенских девочках. Они сейчас все находились дома, садились с родителями за ужин, обсуждали с ними события дня. Им не нужно было прятаться в лесу на побережье, слушать шум прибоя и пить чай из закопченной кастрюли. Такое времяпрепровождение сделало Дженни непохожей на своих сверстниц, она чувствовала себя более старой и умной. Она была лишена детства, периода умственной и душевной невинности, и вынуждена была очень рано уяснить для себя, что мир может быть чрезвычайно недобрым.

Боже, почему он так ненавидит меня? Что плохого я ему сделала?

Мэри очень старалась объяснить девочке поведение Мартина Колвилла. «Он любит тебя, — много раз повторяла Мэри, — просто он когда-то очень пострадал, он злой и несчастный и вымещает свои беды на самом близком человеке».

Дженни пыталась посмотреть на жизнь с точки зрения отца. Она смутно помнила тот день, когда мать упаковала свои вещи и уехала. Она помнила, как отец просил и умолял ее остаться. Она помнила, каким сделалось его лицо, когда та наотрез отказалась, помнила звук бьющегося стекла, помнила многие из тех гадостей, которые они напоследок наговорили друг другу. Много лет она не имела ни малейшего представления о том, куда делась ее мать; о ней просто не упоминали. Когда Дженни как-то спросила об этом отца, он ничего не сказал и стремительно выбежал из дома. В конце концов тайну раскрыла ей все та же Мэри. Оказалось, что ее мать влюбилась в какого-то мужчину из Бирмингема, сошлась с ним, и теперь они жили вместе. Когда же Дженни спросила, почему мать за все эти годы ни разу не попыталась увидеться с нею, Мэри не нашлась, что ответить. И, словно для того, чтобы еще усложнить всю историю, Мэри рассказала, что Дженни выросла точной копией своей матери. Дженни понятия не имела, так это или нет, поскольку запомнила мать раскрасневшейся от крика, с выпученными глазами, а никаких фотографий у них не осталось: отец давным-давно изорвал все снимки в мелкие клочки.

Дженни налила себе чаю. Она держала кружку обеими руками, чуть ли не прижимая ее к груди для тепла. Ветер раскачивал сосны, завывал в ветвях. Появилась луна, окруженная первыми звездами. Дженни могла безошибочно сказать, что ночь будет очень холодной. Ей нельзя было оставаться здесь слишком долго. Она положила на уголья два крупных полена и долго смотрела на тени, плясавшие на камнях. Потом она допила чай и свернулась в комочек, положив голову на руки. Она представляла себя не в Хэмптон-сэндс, а где-то совсем в другом месте. Она мечтала сделать что-нибудь великое и никогда больше не возвращаться сюда. Ей уже исполнилось шестнадцать лет. Немало старших девочек из соседних деревень уехали в Лондон и другие большие города, чтобы занять там рабочие места, покинутые ушедшими на войну мужчинами. Она могла найти работу на фабрике, могла прислуживать в ресторане, могла делать что угодно...

Она уже начала дремать, когда ей показалось, что она слышит звук где-то возле воды. В первое мгновение она решила, что это действительно могут быть бродяги, живущие на берегу. Испуганная и заинтригованная, Дженни быстро вскочила на ноги. Сосновый лесок заканчивался на дюнах. Она осторожно — уже сделалось почти совсем темно — прошла через рощу и оказалась на краю песчаного откоса. Там она остановилась, по колено в пляшущей на ветру сухой траве, всмотрелась в ту сторону, откуда донесся звук, и сразу же увидела мужскую фигуру в непромокаемом плаще, морских ботинках и шляпе-зюйдвестке.

Шон Догерти.

Видно было не очень хорошо, но ей показалось, что он отмерял на пляже шагами какие-то расстояния и складывал кучки хвороста. Может быть, Мэри была права и Шон действительно свихнулся?

Дженни разглядела и еще одну фигуру — на гребне дюны. Это была Мэри; она неподвижно стояла там на ветру, скрестив руки на груди и молча глядя на Шона. Потом Мэри повернулась и так же молча ушла, не дожидаясь Шона.

Когда Шон закончил свои странные действия и тоже удалился, Дженни залила водой тлеющие угли, спрятала свои вещи, села на велосипед и отправилась домой. Там оказалось пусто, холодно и темно. Огонь в камине давно погас. Дженни некоторое время лежала в кровати с открытыми глазами, прислушивалась к ветру и восстанавливая в памяти недавнюю сцену на берегу. Что-то во всем этом было не так, решила она в конце концов. Очень и очень не так.

* * *

— Сдается мне, Гарри, что мы с вами что-то упустили из виду, — проговорил Вайкери, измеряя шагами свой кабинет.

— Мы сделали все, что было в наших силах, Альфред.

— Возможно, нам стоит еще раз связаться с авиацией.

— Я только что говорил с ними.

— И?..

— Ничего.

— В таком случае, позвоните в штаб Королевского флота...

— Я только что связывался с Цитаделью.

— И?..

— Ничего.

— Христос!

— Нам остается только проявить терпение.

— Я не наделен врожденной терпеливостью, Гарри.

— Я это уже заметил.

— А как насчет?..

— Я звонил в администрацию парома в Ливерпуль.

— Ну?

— Переправа не работает из-за сильного шторма.

— Выходит, из Ирландии они этой ночью не выберутся.

— Очень похоже на то.

— Не исключено, Гарри, что мы взялись за это дело не с той стороны.

— Что вы имеете в виду?

— Может быть, нам стоило бы сосредоточить внимание на тех двух агентах, которые уже находятся в Великобритании.

— Прошу вас, продолжайте.

— Давайте вернемся к документам иммиграционного и паспортного контроля.

— Христос! Альфред, они нисколько не изменились с сорокового года. Мы тогда взяли на карандаш всех, кто мог оказаться шпионами, и интернировали каждого, в ком возникали хоть какие-то сомнения.

— Я знаю, Гарри. Но, возможно, мы все же что-то пропустили.

— Например?

— Черт возьми, откуда я знаю?

— Я закажу документацию. Хуже от этого точно не будет.

— Возможно, нам просто изменила удача.

— Альфред, я знавал в свое время многих удачливых полицейских.

— Ну, и что, Гарри?

— Но я никогда не встречал ни одного удачливого ленивого полицейского.

— И что вы собираетесь делать?

— Принесу документы и заварю побольше чаю.

* * *

Шон Догерти вышел из дома черед черный ход и направился по дорожке к сараю. Он был одет в толстый свитер, прорезиненное пальто и нес в руке керосиновый фонарь. Небо совсем очистилось от облаков: в темно-синей бездне сверкали бесчисленные звезды и светила яркая луна в три четверти. Воздух был обжигающе холодным.

Когда он открыл дверь сарая и вошел внутрь, овца приветствовала его громким блеяньем. Днем животное запуталось в изгороди и, пытаясь освободиться, сильно поранило ногу и поломало забор. Теперь овца лежала на большой охапке сена в углу сарая.

Догерти включил рацию и принялся перевязывать овцу. При этом он почти беззвучно напевал себе под нос, чтобы успокоить нервы. Он снял старую окровавленную марлю, наложил новую повязку и надежно завязал ее.

Он все еще продолжал любоваться на свою работу, когда приемник ожил. Догерти опрометью перебежал в другой угол сарая и надел наушники. Сообщение было кратким. Он отбил на ключе сигнал подтверждения и выбежал наружу.

Доехать на пляж он успел за три минуты.

Въехав в рощу, Догерти соскочил наземь и прислонил велосипед к дереву. После этого он бегом поднялся на гребень дюны и, чуть не свалившись, спустился на пляж. Приготовленные им кучки дров лежали на своих местах, и он мог зажечь их в любую секунду. Издалека донесся приглушенный гул самолета.

«Святой бог, — сказал себе Догерти, — да ведь он и впрямь летит!»

Он поспешил зажечь сигнальные костры, и на пляже заиграл яркий свет.

Догерти, присевший в траву, чтобы не торчать на виду, ждал появления самолета. Вот он появился над пляжем, и еще через мгновение от его хвостовой части отделилась черная точка. Тут же раскрылся парашют, а самолет резко развернулся и умчался в сторону моря.

Догерти поднялся из травы и, спотыкаясь, побежал на пляж. Немец очень удачно приземлился, перекатился и уже собирал свой черный парашют, когда Догерти спустился к нему.

— Вы, должно быть, Шон Догерти, — сказал прилетевший на идеальном английском языке.

— Правильно, — ответил изумленный Шон. — А вы, должно быть, немецкий шпион.

Агент нахмурился.

— Что-то в этом роде. Послушайте, дружище, со своим имуществом я и сам разберусь. А вам, наверно, было бы лучше погасить эти чертовы костры, пока весь мир не узнал, что мы с вами тут торчим.

Часть вторая

## Глава 14


Восточная Пруссия, декабрь 1925

Той зимой олени голодали. Они выходили из леса и рыли копытами снег на лугах в поисках пищи. В лучах яркого солнечного света стоял большой самец; уткнув нос в снег, он пытался докопаться до прошлогодней травы. Они укрылись за невысоким бугорком, Анна вытянулась на животе, папа опустился на одно колено рядом с нею. Он шепчет ей советы, но она не слышит его. Ей не нужны никакие советы. Она давно уже ждала этого дня. Представляла его себе в подробностях. Была готова к нему.

Она вкладывает патроны в ружье. Оно совсем новенькое, без единой царапинки на прикладе и цевье, и пахнет чистым оружейным маслом. Это подарок на ее день рождения. Сегодня ей исполнилось пятнадцать.

Олень — тоже подарок ей.

Она хотела добыть оленя раньше, но папа воспротивился.

— Убить оленя — это очень большая эмоциональная нагрузка, — сказал он, объясняя все в своей странной манере. — Это очень трудно описать. Ты должна испытать это сама, и я не допущу, чтобы это случилось до того, как ты станешь достаточно взрослой, чтобы все понять.

Выстрел довольно трудный — сто пятьдесят метров при резком, порывистом встречном ледяном ветре. Ветер обжигает лицо Анны холодом, она замерзла и чувствует, что ее трясет, пальцы в перчатках окоченели. Она проигрывает весь выстрел в уме: на спусковой крючок нажимать мягко, точно так же, как в тире. Как ее учил папа.

Ветер налетает порывами. Она ждет.

Она поднимается на одно колено и вскидывает ружье на изготовку. Целится. Олень, встревоженный хрустом снега под ее ногами, вскидывает массивную голову и поворачивается на звук.

Она быстро наводит мушку на голову оленя, делает мысленно поправку на встречный ветер и стреляет. Пуля попадает точно в глаз оленя, и он падает тяжелой безжизненной грудой на заснеженный луг.

Она опускает ружье и поворачивается к папе. Она ожидает увидеть его сияющее лицо, услышать его радостные поздравления, ожидает, что он крепко обнимет ее и скажет, что он гордится ею. Но, как ни странно, его лицо ничего не выражает. Он смотрит сначала на мертвого оленя, потом на нее.

* * *

— Твой отец всегда хотел сына, но я так и не смогла дать ему ни одного, — сказала мать. Она лежала, умирая от туберкулеза, в своей спальне в дальнем конце дома. — Будь такой, какой он захочет тебя воспитать. Помоги ему, Анна. Позаботься о нем — ради памяти обо мне.

Она исполнила все, о чем просила ее мать. Она научилась ездить верхом, стрелять и делать все, что делают мальчики, только лучше, чем это получалось у них. Она ездила вместе с папой в те страны, куда он получал дипломатические назначения. В понедельник ей предстоит отправиться в Америку, где папа будет первым консулом.

Анна слышала о том, что в Америке есть гангстеры, которые носятся по улицам в больших черных автомобилях, стреляя во всех, кто попадается на глаза. Пусть только гангстеры попробуют сделать папе хоть что-нибудь плохое — она каждому из них всадит в глаз по пуле из своего нового ружья.

* * *

Той ночью они лежат вместе в огромной папиной кровати; в большом камине ярко пылает огонь. За окнами ярится метель. Ветер завывает, и деревья стучатся в стены дома. Анна с раннего детства верит в то, что они пытаются пробраться внутрь, потому что мерзнут зимой. Огонь потрескивает, и дым пахнет теплом и еще чем-то очень приятным. Она прижимается лицом к щеке папы, кладет руку ему на грудь.

— Мне было очень непросто в первый раз убить оленя, — говорит он, как будто признается в ошибке или вине. — Я чуть не опустил ружье. Анна, милая моя, почему же для тебя это оказалось совсем нетрудно?

— Я не знаю, папа. Просто нетрудно, и все.

— Все, что я мог тогда видеть, это глаза несчастной твари, уставившейся на меня. Большие карие глаза. Красивые. А потом я увидел, как из них ушла жизнь, и почувствовал себя отвратительно. И еще целую неделю я никак не мог выкинуть из головы эту проклятую сцену.

— Я не видела глаз.

Отец поворачивается к ней в полумраке.

— А что ты видела?

— Я видела его лицо, — говорит Анна после непродолжительного колебания.

— Чье лицо, любимая? — Он растерян. — Лицо оленя?

— Нет, папа, не оленя.

— Анна, милая, ради бога, объясни, о чем ты говоришь?

Она отчаянно хочет сказать ему, сказать хоть кому-то. Если бы мать была еще жива, она, вероятно, смогла бы сказать ей. Но она не может заставить себя сказать это папе. Он сошел бы с ума. Это было бы очень плохо по отношению к нему.

— Ничего, папа. Я очень устала. — Она целует отца в щеку. — Доброй ночи, папа. Приятных снов.

* * *

Лондон, январь 1944

Прошло шесть дней с тех пор, как Кэтрин Блэйк получила радиограмму из Гамбурга. На протяжении всего этого времени она не раз возвращалась к мысли о том, чтобы проигнорировать ее.

Словом «альфа» обозначалась точка для встречи в Гайд-парке, пешеходная аллея, проходившая через рощу. В ожидании этой встречи она не могла не испытывать сильной тревоги. Начиная с 1940 года, МИ-5 арестовала множество шпионов. И нельзя было сомневаться в том, что некоторые из арестованных перед другим свиданием — с палачом — выложили все, что им было известно.

Теоретически для нее это не должно было иметь никакого значения. Фогель обещал, что у нее все будет не так, как было у остальных. Она должна была иметь не такие, как у всех, процедуры радиообмена, уникальные шифры и строго индивидуальные процедуры свидания. Даже если бы англичанам удалось выловить и повесить всех остальных немецких шпионов в своей стране, они все равно не сумели бы выйти на нее.

Кэтрин очень хотела бы разделить с Фогелем эту уверенность. Он находился за сотни миль от нее, отрезанный от Великобритании проливом и морем, и мог действовать только вслепую. Ей же любая малейшая ошибка грозила арестом или даже смертью. Такая, например, как выбор места встречи. Ночи стояли необычайно холодные, и любой слоняющийся в Гайд-парке автоматически должен был вызвать подозрение. Это была глупая промашка, какой она никак не могла ожидать от Фогеля. Судя по всему, на него оказывали сильнейшее давление. Это было нетрудно понять. Все знали, что вот-вот должно начаться вторжение в Европу. Неизвестными были лишь ответы на два вопроса: когда и где оно произойдет.

Ей не хотелось идти на встречу с прибывшим агентом еще по одной причине: она боялась вступать в игру. Она привыкла к покою — возможно, слишком привыкла. Ее жизнь приобрела определенный устоявшийся распорядок. У нее имелась теплая квартира, у нее имелась ее добровольная работа в больнице, у нее имелись деньги Фогеля, на которые она неплохо жила. И меньше всего ей было нужно сейчас, в самом финале войны, подвергаться опасности. Она ни в коем случае не считала себя немецкой патриоткой. Ее «крыша» представлялась совершенно безопасной. Она вполне могла переждать войну и вернуться обратно в Испанию. Обратно в огромную estancia в предгорьях. Обратно к Марии.

Кэтрин свернула в Гайд-парк. Шум вечернего пика уличного движения на Кенсингтон-род стих, был слышен лишь негромкий, почти умиротворяющий гул.

У нее было две причины для того, чтобы пойти на это свидание.

Первая — это безопасность ее отца. Кэтрин не пошла добровольно работать агентом абвера — ее принудили к этому. В качестве инструмента принуждения Фогель использовал ее отца. Он совершенно определенно заявил, что ее отцу придется плохо: его могут арестовать, бросить в концентрационный лагерь, даже убить, если она не согласится отправиться в Великобританию. И если она сейчас откажется выполнить приказ, жизнь отца наверняка подвергнется опасности.

Вторая причина была много проще — Кэтрин чувствовала себя отчаянно одинокой. На целых шесть лет она была отрезана от жизни и изолирована от общества. Обычным агентам разрешали использовать рации. Они имели хоть какой-то контакт с Германией. Ей же контакты были запрещены почти полностью. Она была достаточно любопытна, и ей хотелось поговорить с кем-нибудь, прибывшим с той, своей, стороны. Ей хотелось получить возможность хоть на несколько минут отрешиться от своей «крыши», перестать быть Кэтрин Блэйк.

«Мой бог, — думала она, — ведь я же с трудом могу вспомнить свое настоящее имя».

И она решила отправиться на это свидание.

Она прошла вдоль берега Серпентайна, поглядывая на целые флотилии уток, которые что-то вылавливали в больших прорубях, а затем повернула на тропу, уходившую в рощу. Сумерки полностью угасли, и на небо высыпало бесчисленное множество мерцающих звезд. Все-таки даже в затемнении есть хоть что-то хорошее, решила она: можно видеть звезды, даже здесь, в самом сердце Вест-Энда.

Запустив руку в сумочку, она нащупала там рукоять пистолета: автоматического «маузера» калибра 6.35 с навинченным глушителем. Оружие находилось на месте, заряженное и исправное. Если что-нибудь покажется ей странным или подозрительным, она пустит его в ход. Она давно уже поклялась себе, что ни за что не позволит арестовать себя. От мысли о том, что она может оказаться запертой в какой-то вонючей британской тюрьме, ее начинало самым нормальным образом тошнить. Ей не раз снились кошмары о собственной казни. Она отчетливо видела вокруг себя смеющиеся английские рожи, а потом палач накидывал ей на голову черный капюшон и надевал на шею петлю. Она или проглотит таблетку с ядом, или погибнет в бою, но ни за что не позволит им коснуться себя.

Навстречу прошел американский солдат. За его плечо одной рукой цеплялась проститутка. Она умудрялась на ходу лизать ему ухо, а свободную руку уже запустила в ширинку. Это была самая обычная сцена. Девки толпами шлялись по Пиккадилли. Лишь немногие соглашались тратить время на то, чтобы куда-то ходить или отдавать часть заработков на оплату гостиничных номеров. Стенные работницы, так их называли солдаты, просто вели своих клиентов на какую-нибудь дорожку парка и задирали юбки. Некоторые, самые наивные, всерьез верили, что не забеременеют, если будут отдаваться только стоя.

«Какие же дуры эти англичанки», — подумала Кэтрин.

Она вошла под прикрытие деревьев и стала ждать появления агента, присланного Фогелем.

* * *

Предвечерний поезд из Ханстантона прибыл на вокзал Ливерпуль-стрит с получасовым опозданием. Хорст Нойманн взял с багажной полки свою маленькую кожаную сумку и присоединился к пассажирам, выбиравшимся на платформу. На станции творился форменный хаос. Утомленные путешественники, похожие на жертв стихийного бедствия, с бледными отчаянными лицами, группами и поодиночке слонялись по зданию вокзала, дожидаясь безнадежно опаздывавших поездов. Солдаты спали повсюду, где кому хотелось, подложив под головы вещевые мешки. Среди толпы выделялось несколько железнодорожных полицейских, одетых в форму, которые тщетно пытались навести порядок. Ни одного проводника-мужчины видно не было. Нойманн вышел на платформу. Маленький, проворный, ясноглазый, он без труда пробивался через плотную толпу.

У выхода из здания стояли двое одетых в измятые пальто и шляпы-котелки мужчин, которым очень подошла бы броская надпись «ВЛАСТИ». Нойманн лишь на мгновение подумал, что они могут искать его. Все равно его описания они добыть никак не могли. И все же он рефлекторным движением приложил ладонь к поле куртки и нащупал пистолет. Тот был на месте, засунутый за брючный ремень. На месте, в нагрудном кармане, находился и бумажник. Удостоверение личности было выписано на имя Джеймса Портера. Согласно легенде, он был коммивояжером и занимался фармацевтической продукцией. Не сбавляя шага, он проскочил мимо двоих стражей и влился в толпу, заполнявшую Бишопсгейт-род.

Поездка прошла без сучка без задоринки, если не считать неизбежных задержек. Он оказался в одном купе с несколькими молодыми солдатами. Какое-то время они с недоброжелательным видом смотрели, как он читал газеты. Нойманн резонно предположил, что любой здоровый с виду молодой мужчина, не носящий форму, неизбежно столкнется с общественным презрением. В конце концов он рассказал им, что был ранен в Дюнкерке и вернулся в Англию полумертвым на борту одного из океанских буксиров, составлявших тогда основу вспомогательного флота. После этого солдаты предложили Нойманну сыграть с ними в карты, и он изрядно обчистил их.

На улице было темно, хоть глаз выколи. Единственными источниками освещения были узенькие щелочки в крышках, маскировавших фары редких автомашин, медленно проползавших по проезжей части, да бледные фонарики, которые держали в руках многие из прохожих. Он почувствовал себя так, будто его заставили играть в детскую игру наподобие жмурок. Дважды он наталкивался на встречных пешеходов. А один раз уткнулся во что-то холодное и уже начал было извиняться, когда понял, что перед ним стоит фонарный столб.

Он чуть не расхохотался. Лондон здорово изменился после его последнего пребывания здесь.

* * *

От рождения он носил имя Найджел Фокс и родился в Лондоне в 1919 году от матери-немки и отца-англичанина. Когда в 1927 году отец умер, мать возвратилась в Германию и поселилась в Дюссельдорфе. Год спустя она вступила в повторный брак с богатым фабрикантом по имени Эрих Нойманн. Этому строгому педанту совершенно не хотелось иметь пасынка по имени Найджел, который говорил по-немецки с английским акцентом. Прежде всего он изменил имя мальчика на Хорст, позволил ему взять свою фамилию и отдал учиться в одну из военных школ, где были едва ли не самые суровые порядки во всей стране. Хорст там чувствовал себя очень несчастным. Однокашники издевались над ним из-за плохого знания немецкого языка. Маленький, довольно слабый, он, как правило, приходил домой на выходные с синяками под глазами и с распухшими от побоев губами. Мать сильно переживала из-за этого, а сам Хорст сделался тихим и замкнутым. Эрих же, напротив, считал, что такая жизнь пойдет пасынку на пользу.

Но когда Хорсту исполнилось четырнадцать, в его жизни произошел резкий поворот. Во время общешкольных соревнований по легкой атлетике он — в своих школьных трусах и босиком — пробежал 1500 метров, намного выйдя из пяти минут. Потрясающий результат для мальчика, который никогда не занимался бегом. Оказалось, что за соревнованиями наблюдал тренер национальной федерации. Он посоветовал Хорсту начать тренироваться и убедил руководство школы создать для талантливого мальчика особые условия.

После этого Хорст возродился к жизни. Освобожденный от скучных школьных занятий физкультурой, он проводил чуть ли не целые дни, бегая по полям и горам. Ему нравилось находиться в одиночестве, вдали от других мальчиков. Он никогда не был более счастлив. Довольно скоро он стал одним из лучших бегунов-юниоров страны. В школе, где его недавно презирали и третировали, теперь им гордились, бывшие обидчики теперь заискивали перед ним. Он вступил в гитлерюгенд — нацистскую молодежную организацию. В 1936 году он получил персональное приглашение посетить Олимпийские игры в Берлине. Он видел, как американец Джесси Оуэнс ошеломил весь мир, выиграв четыре золотых медали. Он видел Адольфа Гитлера на приеме для активистов гитлерюгенда и даже удостоился чести пожать ему руку. Событие привело его в такой восторг, что он в тот же день позвонил домой и рассказал о нем матери. Эрих был очень горд. Сидя на трибуне, Хорст мечтал о том, чтобы скорее наступил 1944 год, когда он станет достаточно взрослым и достаточно быстрым и сможет выступить за команду Германии.

Война лишила его такой возможности.

В начале 1939 года он вступил в вермахт. Его отличная физическая подготовка и характер одинокого волка привлекли к нему внимание командования Fallschirmjager — парашютно-десантных войск. Он попал в школу парашютистов в Стендале и участвовал в воздушном десанте в Польшу в первый день войны. Затем он прыгал во Франции, на Крите и в России. К концу 1942-го он был награжден Рыцарским крестом.

Его карьера парашютиста завершилась в Париже. Как-то раз, поздним вечером он зашел в маленький бар, чтобы выпить. В заднем кабинете веселилась компания офицеров СС. Потягивая коньяк. Нойманн вдруг услышал оттуда женский крик. Француз, стоявший за стойкой, насмерть перепугался и даже не смог сдвинуться с места. А Нойманн решил выяснить, что там происходит. Распахнув дверь, он увидел на столе юную француженку, которую держали за руки и за ноги здоровенные эсэсовцы. Майор насиловал ее, а еще один офицер жестоко хлестал поясным ремнем. Нойманн влетел в комнату и нанес майору сокрушительный удар в лицо. Тот ударился виском об угол стола и, как выяснилось позже, так и умер, не приходя в сознание.

Эсэсовцы вытащили его в переулок, жестоко избили и кинули там умирать. Нойманн все же выжил, однако ему пришлось проваляться три месяца в больнице. Травмы головы были настолько серьезными, что его признали непригодным для прыжков. Учитывая свободное владение английским языком, его назначили на пост радиопрослушивания армейской разведки в северной Франции. Там он целыми днями сидел перед радиоприемником в тесной душной хижине, прислушиваясь к переговорам радистов по ту сторону Канала, в Англии. Эта работа была для него сущим мучением.

А потом его разыскал человек из абвера, Курт Фогель. Он выглядел тощим и изможденным; при других обстоятельствах Нойманн, вероятно, принял бы его за художника или какого-нибудь интеллектуала. Он сказал, что ищет квалифицированных людей, которые хотели бы отправиться в Великобританию с разведывательной миссией. Еще он пообещал жалованье вдвое против того, что Нойманну платили в вермахте. Бывшего парашютиста деньги не очень интересовали, зато такая жизнь уже успела осточертеть. В ту же ночь он покинул Францию и возвратился вместе с Фогелем в Берлин.

За неделю до отправки в Великобританию Нойманна доставили в место близ Далхема, в окрестностях Берлина, очень похожее снаружи на обычную сельскую ферму, где он прошел подробнейший инструктаж и интенсивную тренировку. По утрам он отправлялся в большой сарай; там Фогель устроил батут, на котором Нойманн должен был восстанавливать технику приземления. Учитывая соображения секретности, о настоящей прыжковой практике не могло быть и речи. Нойманн также совершенствовал свои навыки пользования пистолетом, которые оказались очень приличными для начинающего, а также усовершенствовал владение приемами убийства без применения огнестрельного оружия. Дни были посвящены полевой работе: закладке и изъятию тайников, процедурам встреч, изучению шифров и работе на рации. Часть занятий проводил с Нойманном лично Фогель. Иногда он передоверял эту обязанность своему помощнику Вернеру Ульбрихту. Нойманн в шутку называл его Ватсоном, и Ульбрихт принимал это фамильярное обращение с благосклонностью, какой трудно было от него ожидать. Под вечер, когда на заснеженные окрестности фермы опускались лиловые сумерки, Нойманну предоставляли сорок пять минут для пробежек. Первые три дня ему разрешали бегать в одиночку, но, начиная с четвертого, когда его голова уже была напичкана тайнами Фогеля, его сопровождал на расстоянии открытый легковой автомобиль с охраной.

Вечера полностью присвоил себе Фогель. После совместного со всей группой ужина в кухне сельского дома Фогель вел Нойманна в кабинет и читал ему лекции у горящего камина. Он никогда не пользовался какими-либо записями; Нойманн сразу понял, что Фогель одарен редкостной памятью. Фогель рассказал ему о Шоне Догерти и условленной с тем процедуре высадки. Он рассказал и об агенте по имени Кэтрин Блэйк, и об американском офицере по имени Питер Джордан.

Каждый вечер Фогель проводил со своим учеником нечто вроде экзамена и лишь после этого приступал к изложению новых фактов. Несмотря на кажущуюся непринужденность сложившейся в сельском доме атмосферы, он никогда не изменял своего одеяния: темный костюм, белая рубашка и темный галстук. Его голос звучал на редкость противно и больше всего походил на скрип старой ржавой тачки, но Фогель накрепко приковывал внимание Нойманна своей уверенностью и точностью формулировок. На шестой вечер Фогель, довольный успехами ученика, даже разрешил себе улыбнуться, хотя тут же прикрыл лицо правой рукой, стесняясь своих никуда не годных зубов.

«В Гайд-парк войдете с севера, — напомнил ему Фогель во время их последней встречи. — С Бейсуотер-род. — Сейчас Нойманн именно так и поступил. — Пройдите по аллее к деревьям, окаймляющим озеро. Во время первого прохода убедитесь в том, что место безопасно. Приближение осуществите во время второго прохода. Пусть она сама решит, можно ли продолжать контакт. Она сможет точно определить, безопасна ли обстановка. Она очень хороша».

На аллее появился невысокий мужчина, одетый в хорошее драповое пальто и шляпу. Он решительной походкой прошел мимо, не взглянув на нее. Кэтрин даже задумалась, не утратила ли она своей власти над мужчинами.

Она стояла под деревьями и ждала. Правила свидания с агентом были совершенно однозначными. Если агент не появится точно вовремя, следует уйти и вернуться сюда на следующий день. Она решила подождать еще минуту, а потом уйти.

Потом она услышала шаги. Это был тот же самый мужчина, который встретился ей несколькими секундами раньше. Он чуть не врезался в нее в темноте.

— Я, похоже, на самом деле заблудился, — произнес он с акцентом, принадлежность которого она не смогла определить. — Вы не могли бы объяснить мне, в какой стороне находится Парк-лейн?

Кэтрин всмотрелась в его лицо. Он улыбался — можно было подумать, что улыбка никогда не покидала его лица, — из-под полей шляпы поблескивали ярко-голубые глаза.

Она указала на запад.

— Вам нужно туда.

— Благодарю вас. — Он шагнул было в темноту, но вдруг обернулся и заговорил тоном проповедника: — Кто взойдет на гору Господню, или кто станет на святом месте Его?

— Тот, у которого руки неповинны и сердце чисто, кто не клялся душою своей напрасно и не божился ложно[23], — без запинки процитировала она.

Незнакомец улыбнулся еще шире.

— Я не я, если это не Кэтрин Блэйк. Почему бы нам не пойти куда-нибудь в тепло, где можно было бы спокойно поговорить?

Вместо ответа Кэтрин запустила руку в сумочку и достала карманный фонарик.

— У вас есть такой? — спросила она.

— К сожалению, нет.

— Очень глупая ошибка. И из-за таких глупых ошибок мы с вами очень легко можем погибнуть.

## Глава 15


Лондон

Когда Гарри Далтон еще служил в столичном управлении полиции, его считали дотошным, проницательным и неутомимым следователем, убежденным в том, что ни от одной версии, какой бы тривиальной она ни казалась, нельзя отказываться. Его главный успех относился к 1936 году. С детской площадки в Ист-Энде пропали две девочки, и Гарри было поручено возглавить следственную группу, занимавшуюся этим делом. После трех суток непрерывной работы Гарри арестовал бродягу по имени Спенсер Томас. Допрос проводил сам Гарри. На рассвете он повел следственную группу в пустынное место близ устья Темзы, где, по словам Томаса, они должны были найти искалеченные тела девочек. В тот же день он разыскал трупы проститутки в Грэвсэнде, официантки в Бристоле и домохозяйки в Шеффилде. Спенсер Томас был приговорен к заключению в лечебнице для душевнобольных преступников. Гарри получил повышение по службе и стал детективом-инспектором.

Но в его немалом профессиональном опыте не оказалось ничего, что могло бы подготовить его к столь бездарному дню, как этот. Он был занят поисками немецкого агента, но не имел ни единой улики или хотя бы версии. Единственное, что он мог сделать, это звонить в различные полицейские управления и просить вспомнить о чем-нибудь необычном, о любом преступлении, которое мог бы совершить шпион при подготовке или в процессе внедрения. Он не мог даже сказать, что ищет шпиона: это было бы грубейшим нарушением режима секретности. Гарри Далтон пытался выудить рыбу из непроглядно мутной воды, а он ненавидел такую рыбалку.

Беседа, которая состоялась у Гарри с полицейским из Ивсшема, была совершенно типичной.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Гарри Далтон.

— Откуда вы звоните?

— Из Военного кабинета в Лондоне.

— Понятно, понятно... А что вы хотите от меня?

— Я хочу знать, не помните ли вы о каких-то преступлениях, которые могли быть совершены кем-то заезжим.

— Например?

— Такие, как угнанные автомобили, украденные велосипеды, пропавшие талоны на бензин. Полагаюсь на ваше воображение.

— Понятно...

— И что же?

— Заявление о пропаже велосипеда у нас есть.

— Правда? Когда?

— Сегодня утром.

— В этом может что-то быть.

— Велосипеды в наше время очень ценятся. У меня в сарае ржавела такая старая развалина. Я ее вытащил, немного почистил и продал капралу янки за десять фунтов. Десять фунтов! Вы можете в такое поверить? Эта штука не стоила и десяти шиллингов!

— И впрямь интересно. Так что у вас насчет украденного велосипеда?

— Подождите минутку. Как, вы сказали, ваше имя?

— Гарри.

— Гарри... Подождите минутку, Гарри... Джордж, мы слышали что-нибудь еще о том велосипеде, что пропал с Шиип-стрит? Да, том самом... То есть он нашел его? Где, черт бы его побрал, он оказался? Посреди пастбища? Каким образом проклятущая штука туда попала? Он сам?! Христос всемогущий! Вы меня слушаете, Гарри?

— Да, я вас слушаю.

— К сожалению, ложная тревога.

— Ничего. Спасибо за любезность.

— Никаких проблем.

— Но если вы о чем-нибудь услышите...

— Обещаю, Гарри, вы первым узнаете об этом.

— Желаю успехов.

К вечеру у него накопилось множество записей о телефонных звонках от сельских полицейских, и каждый из них был забавнее предыдущего. Офицер из Бриджуотера сообщил о разбитом окне.

— Похоже на проникновение со взломом? — поинтересовался Гарри.

— Не особенно.

— Почему же?

— Потому что расколотили витраж в церкви.

— Вы правы. Но все равно, держите ухо востро. Полиция из Скегнесса сообщила, что кто-то пытался войти в паб после закрытия.

— Человек, которого я ищу, может плохо знать английские законы о лицензировании, — сообщил Гарри.

— В таком случае, я выясню подробнее.

— Хорошо, держите меня в курсе дела.

Полицейский перезвонил через двадцать минут.

— Это всего-навсего оказалась местная жительница, искавшая своего мужа. И, боюсь, пьяная в стельку.

— Проклятье!

— Извините, Гарри, я не хотел раньше времени пробуждать у вас надежды.

— Что уж там — вы их пробудили. Но все равно, спасибо, что все разузнали.

Гарри посмотрел на часы: четыре часа, пересменка в архиве. Грейс заступает на дежурство. «Может быть, сегодня мне все же удастся хоть чего-нибудь добиться?» — подумал он, спускаясь на лифте в подвал. Там он почти сразу же нашел ее. Она укладывала папки с делами в металлическую тележку. Грейс была очаровательной блондинкой с густой копной коротко подстриженных волос. Благодаря дешевой, по военному времени, кроваво-красной губной помаде можно было подумать, что она накрасилась для свидания с мужчиной. Одета она была в серый шерстяной свитер, какие носят школьники, и немного коротковатую для нее черную юбку. Толстые грубые чулки не могли скрыть форму ее длинных, спортивных ног.

В подземном мире архива Грейс была исключением. Вернон Келл, основатель МИ-5, был убежден, что такую важную работу можно доверять только представителям аристократии или, на худой конец, родственникам офицеров МИ-5. В результате архив всегда представлял собой сборище симпатичных дебютанток. А вот Грейс относилась к среднему классу — она была дочерью школьного учителя. Она тоже заметила Гарри, приветливо улыбнулась ему и взглядом ярко-зеленых глаз указала на одну из маленьких боковых комнатушек. Через мгновение она тоже вбежала туда, закрыла за собой дверь и поцеловала гостя в щеку.

— Привет, Гарри, милый. Как твои дела?

— Прекрасно, Грейс. Рад тебя видеть.

Это началось в 1940 году, во время ночного налета на Лондон. Они вместе прятались в бомбоубежище, а утром, когда прозвучали сигналы отбоя тревоги, она привела его к себе домой и уложила в свою кровать. Она обладала несколько необычной привлекательностью и оказалась страстной, необузданной любовницей. Время, проводимое с нею, было для него прекрасным спасением от напряженной и порой гнетущей службы. Для Грейс же Гарри был добрым и нежным человеком, который поможет ей скоротать время в ожидании возвращения мужа из армии.

Такие отношения, пожалуй, могли бы продолжаться до самого конца войны. Но через три месяца после первой встречи Гарри внезапно испытал острое чувство вины. Бедняга, не щадя жизни, дерется в Северной Африке, а я сижу здесь, в Лондоне, и потрахиваю его жену. Эти мысли привели его к глубокому кризису. Он был достаточно молодым человеком, ему следовало находиться в армии и наравне с другими рисковать жизнью, вместо того чтобы ловить безопасных, в общем-то, шпионов, не покидая Великобритании. Он убеждал себя в том, что работа МИ-5 имеет жизненно важное значение для всего хода войны, но грызущие сомнения не покидали его. Как я повел бы себя на поле битвы? Взял бы оружие и дрался бы с врагами или же забился бы в какую-нибудь дыру, пытаясь сохранить свою жизнь? В ту же ночь он рассказал Грейс о своих чувствах и прервал отношения с нею. Тогда они занимались любовью в последний раз. Ее поцелуи были солеными от слез. «Проклятая война, — то и дело повторяла она. — Поганая, проклятая, ужасная война».

— Грейс, мне нужна твоя помощь, — сказал Гарри, понизив голос.

— Слушаю тебя, Гарри. Ты мне не звонишь, не пишешь, не приносишь цветы, а потом приходишь и просишь о помощи. — Она улыбнулась и снова поцеловала его. — Ладно, так что же тебе нужно?

— Я должен посмотреть формуляр выдачи досье.

Грейс сразу помрачнела.

— Что ты, Гарри. Сам же знаешь, что я не могу этого сделать.

— Досье человека из абвера по имени Фогель. Курт Фогель.

На лице Грейс мелькнуло выражение понимания, впрочем, сразу же сменившееся деланным равнодушием.

— Грейс, я думаю, тебе не нужно говорить, что мы ведем очень важное дело.

— Я знаю, что ты занят очень важным делом, Гарри. Все управление только об этом и болтает.

— Когда Вайкери спустился, чтобы взять досье Фогеля, оно отсутствовало. Он отправился к Джаго, и уже через две минуты проклятые бумаги оказались у него в руках. А Джаго нес какую-то ахинею насчет путаницы на полке.

Грейс с сердитым видом рылась в куче документов, сваленных на тележке. Потом взяла несколько папок и принялась расставлять их на полках.

— Гарри, я знаю об этом все, до последней подробности.

— Но тебе-то откуда известно?

— Потому что он обвинил в этом меня. Он написал бумагу о том, что мне объявляется выговор, и вложил ее в мое личное дело, ублюдок.

— Кто тебя обвинил?

— Джаго! — прошипела она.

— Почему?

— Чтобы прикрыть свою собственную задницу, вот почему.

Она снова принялась перебирать папки. Гарри наклонился и взял ее за руки, чтобы вернуть ее внимание к себе.

— Грейс, я должен увидеть этот формуляр.

— Формуляр ничего тебе не даст. Человек, который брал документы перед Вайкери, нигде не расписывался.

— Грейс, пожалуйста. Я тебя умоляю.

— Мне нравится, когда ты меня умоляешь, Гарри.

— Угу, я помню.

— Почему бы тебе не прийти ко мне на обед как-нибудь вечерком? — Она провела кончиком пальца по тыльной стороне ладони Гарри. Ее руки были черными после работы с бумагами. — Мне недостает твоего общества. Поболтаем, посмеемся, и ничего больше.

— Мне бы очень хотелось этого, Грейс. — Это была чистая правда. Он очень скучал по ней.

— Если ты, Гарри, скажешь хоть кому-нибудь о том, где узнал это, то мне только Бог поможет, да и то навряд ли.

— Это останется между нами.

— Даже Вайкери не должен знать, — настаивала она.

Гарри приложил руку к сердцу:

— Даже Вайкери.

Грейс извлекла из тележки очередную кучу папок и снова повернулась к собеседнику. Ее губы, выкрашенные кроваво-красной помадой, почти беззвучно прошептали: ББ.

* * *

— Как это может быть, что у вас нет ни одной версии? — осведомился Бэзил Бутби, не дожидаясь, пока Вайкери опустится на сиденье мягкой кушетки. Сэр Бэзил требовал ежевечерних докладов о ходе расследования. Вайкери, зная о страсти Бутби к письменной документации, предложил подавать рапорты, но сэр Бэзил пожелал получать информацию лично.

Нынче вечером Бутби намеревался выйти в свет. Когда Вайкери появился в его кабинете, он даже пробормотал что-то об «американцах», решив, что парадный вид нужно как-то объяснить. В начале разговора он безуспешно пытался своей ручищей вдеть золотую запонку в накрахмаленную манжету сорочки. Дома сэр Бэзил привлекал к решению таких сложных задач камердинера.

Впрочем, Вайкери пришлось почти сразу же прервать свой доклад, так как Бутби, отчаявшись справиться с запонкой, призвал на помощь свою миловидную секретаршу. Это дало Вайкери дополнительные секунды для осмысления информации, которую ему предоставил Гарри. Именно сэр Бэзил тогда изымал досье Фогеля. Он попытался вспомнить тот, первый разговор. Как сказал Бутби? «В нашем архиве должно иметься что-нибудь на него».

Секретарша Бутби вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь. Вайкери возобновил доклад. Они выставили наблюдателей на каждом железнодорожном вокзале Лондона. Но руки у них связаны, потому что у них нет никакого описания тех агентов, которых они, по всем предположениям, должны искать. Гарри Далтон составил сводный список всех известных им мест, которые использовались немецкими агентами для встреч. Вайкери взял под наблюдение столько пунктов, сколько смог.

— Я дал бы вам еще людей, Альфред, но у меня никого не осталось, — сказал Бутби. — Все наблюдатели работают по две и три смены. Начальник группы наблюдения уже жаловался мне, что вы хотите загнать их всех в могилу. Они жутко мерзнут. Половина из них свалилась с гриппом.

— Я глубоко сочувствую трудностям наших наблюдателей, сэр Бэзил, и стараюсь использовать их как можно бережнее.

Бутби закурил сигарету и расхаживал по комнате, поочередно затягиваясь и отпивая из стакана джин с тоником.

— У нас в стране находятся три немецких агента, о которых мы ничего не знаем. Я думаю, вам не нужно объяснять, насколько это серьезно. Если хоть один из них попытается войти в контакт с кем-то из наших «двойников», нас ждут большие неприятности. Весь наш «двойной крест» окажется в смертельной опасности.

— Я предполагаю, что они не станут искать контактов с любыми другими агентами.

— Почему же?

— По моему убеждению, Фогель разыгрывает свой собственный спектакль. Я думаю, что мы имеем дело с обособленной сетью агентов, о которых мы никогда и ничего не знали.

— Это всего лишь догадка, Альфред. Мы должны оперировать фактами.

— Вам не приходилось знакомиться с досье Фогеля? — осведомился Вайкери самым небрежным тоном, на какой был способен.

— Нет.

«Да ты, братец, еще и лжец», — подумал Вайкери.

— Судя по тому, как развиваются события, я могу утверждать, что Фогель основал агентурную сеть в Великобритании еще до начала войны и все это время держал ее в законсервированном состоянии. Если исходить из предположений, то основной резидент должен обитать в Лондоне, а его помощник где-то в сельской местности, где он может без больших затруднений встретиться со связным сразу же после получения приказа. Агент, который прибыл вчера вечером, почти наверняка прислан, чтобы получить информацию от резидента. Больше того, они могут встречаться прямо сейчас, пока мы с вами разговариваем. И мы все больше и больше от них отстаем.

— Это интересно, Альфред, но все же это не больше, чем догадки.

— Обоснованные догадки, сэр Бэзил. При отсутствии твердых фактов я боюсь, что догадки — это все, на что мы можем опереться. — Вайкери не сразу решился произнести следующую фразу, поскольку точно знал, какой на нее последует ответ. — Я думаю, что мы, не дожидаясь развития событий, должны договориться о встрече с генералом Беттсом и проинформировать его о возникшей проблеме.

Лицо Бутби сразу сделалось хмурым. Бригадный генерал Томас Беттс был заместителем начальник штаба ГШСЭС по разведке. Высокий, массивный, похожий на медведя Беттс занимал одну из самых незавидных должностей, какие только существовали в Лондоне, — он отвечал за то, чтобы ни один из нескольких сотен американских и британских офицеров, посвященных в тайну операции «Оверлорд», намеренно или невольно не выдал ее врагу.

— Это преждевременно, Альфред.

— Преждевременно? Вы же сами сказали, сэр Бэзил, что у нас под носом бродят три никому не известных немецких шпиона.

— Через несколько минут я должен буду войти в соседнюю дверь и доложить о наших делах генеральному директору. Если я предложу ему сообщить американцам о наших неудачах, он обрушит на меня все свои громы и молнии.

— Я уверен, что ГД не будет слишком суров с вами, сэр Бэзил. — Вайкери отлично знал, что Бутби давно убедил генерального директора в своей незаменимости. — Кроме того, это едва ли можно назвать неудачей.

Бутби приостановился.

— А как бы вы сами это назвали?

— Всего лишь задержкой.

Бутби фыркнул и с силой раздавил окурок в пепельнице.

— Я не позволю вам бросать тень на репутацию этого отдела, Альфред. Я этого не допущу.

— Возможно, вам стоит подумать еще кое о чем, помимо репутации этого отдела, сэр Бэзил.

— О чем же?

Вайкери пришлось напрячься, чтоб подняться с очень мягкой кушетки, в которую все садившиеся глубоко проваливались.

— Если шпионам удастся справиться со своей задачей, то мы окажемся очень близки к тому, чтобы проиграть войну.

— В таком случае, Альфред, сделайте хоть что-нибудь.

— Благодарю вас, сэр Бэзил. Вы дали очень ценный совет.

## Глава 16


Лондон

Выйдя из Гайд-парка, они поехали на такси в Эрлс-корт, но расплатились с водителем, не доезжая четверти мили до ее дома. За время короткой прогулки они дважды делали петли, а Кэтрин еще и сделала вид, будто звонит из телефонной будки. Никакой слежки за ними не было. Когда они вошли в дом, домовладелица миссис Ходджес оказалась в вестибюле. Кэтрин демонстративно взяла Нойманна под руку. Миссис Ходджес проводила поднимавшихся по лестнице постоялицу и ее кавалера взглядом, полным неодобрения.

Кэтрин очень не хотелось вести его к себе домой. Она оберегала тайну своего местонахождения и даже отказалась сообщить свой адрес в Берлин. Меньше всего на свете ей было нужно, чтобы какой-нибудь агент МИ-5 среди ночи принялся ломиться в ее дверь. Но о встрече на людях не могло быть и речи: слишком уж многое им предстояло обсудить, и вести многочасовой разговор в кафе или на железнодорожном вокзале было бы слишком опасно.

Она наблюдала за Нойманном, пока тот осматривал ее квартиру. Судя по уверенной, но в то же время легкой походке и сдержанным жестам, он, несомненно, в прошлом был солдатом. Его английский язык казался совершенно безупречным. Конечно, Фогель очень тщательно выбирал кандидатуру для этого задания. По крайней мере, к ней прислали не любителя, а профессионала. Гость подошел к окну гостиной, приоткрыл шторы и пристально всмотрелся в лежавшую внизу улицу.

— Даже если они там, вы не сможете их разглядеть, — сказала Кэтрин, усаживаясь.

— Я знаю, но все равно чувствую себя спокойнее, если есть возможность посмотреть. — Он отошел от окна. — У меня был трудный день. Нельзя ли выпить чашечку чая?

— В кухне вы найдете все, что вам может понадобиться. Управляйтесь сами.

Нойманн поставил чайник на плиту и вернулся комнату.

— Как вас зовут? — спросила она. — Ваше настоящее имя.

— Хорст Нойманн.

— Вы солдат. По крайней мере, были солдатом. Какое ваше звание?

— Я лейтенант.

Она улыбнулась.

— Кстати, я повыше вас чином.

— Да, я знаю, вы майор.

— А какое ваше имя на задании?

— Джеймс Портер.

— Позвольте мне посмотреть ваши документы.

Нойманн передал ей через стол свои бумаги. Кэтрин внимательно изучила их. Подделка была превосходной.

— Все в порядке, — сказала она, возвращая документы хозяину. — Но все равно, показывайте их только в случае самой крайней необходимости. Какая у вас легенда?

— Я был ранен в Дюнкерке и списан по инвалидности из армии. Теперь я коммивояжер.

— Где вы поселились?

— На Норфолкском побережье, в деревне Хэмптон-сэндс. У Фогеля там есть агент, его зовут Шон Догерти. Он сторонник ИРА и мелкий фермер.

— Как вы прибыли в страну?

— На парашюте.

— Очень внушительно, — совершенно искренне сказала она. — И Догерти вас встретил? Он вас ожидал?

— Да.

— Фогель связывался с ним по радио?

— Полагаю, что да.

— Это означает, что МИ-5 разыскивает вас.

— Мне кажется, что я заметил парочку их людей на Ливерпуль-стрит.

— Наверно, вы правы. Они наверняка следят за вокзалами. — Она закурила сигарету. — Вы прекрасно говорите по-английски. Где вы его изучали?

Пока он рассказывал о своей жизни, Кэтрин впервые получила возможность внимательно рассмотреть его. Он был невысок ростом и тонок в кости; вероятно, в мирное время он был спортсменом — теннисистом или бегуном. Волосы темные, проницательные синие глаза. Он, конечно же, был интеллектуалом, не то что некоторые из тех дегенератов, которых ей доводилось видеть в школе абвера в Берлине. Она сомневалась, что ему доводилось прежде бывать в тылу врага с агентурными заданиями, но все же он не выказывал никаких признаков нервозности. Она задала еще несколько вопросов и лишь после этого решила, что можно выслушать то, что он должен был ей передать.

— Каким образом вы впутались в это занятие?

Нойманн, не чинясь, рассказал, что был десантником-парашютистом и участвовал в стольких десантах, что не сможет сразу все вспомнить. Он рассказал и о том, что случилось с ним в Париже. О том, как его перевели в Funkabwehr, станцию радиоперехвата в северной Франции. И о том, как его в конце концов завербовал Курт Фогель.

— Наш Курт очень хорошо умеет находить работу для тех, кто не любит сидячей жизни, — сказала Кэтрин, когда он закончил. — Так что же Фогелю нужно от меня?

— Одно задание, а потом нас выдернут. Обратно в Германию.

Чайник забренчал крышкой. Нойманн отправился в кухню и принялся заваривать чай. Одно задание, а потом обратно в Германию. И прислали очень толкового бывшего парашютиста, чтобы помочь ей выполнить задание и смыться отсюда. Это произвело на нее впечатление. Она все время готовила себя к худшему: когда война закончится, ей придется остаться в Великобритании и самой заботиться о себе. Когда британцы и американцы одержат неизбежную победу, они детально изучат захваченные архивы абвера. Они найдут там ее имя, выяснят, что она не была арестована, и кинутся искать ее. Это было еще одной причиной, по которой она скрывала от Фогеля так много информации: не хотела оставлять в Берлине след, на который смогут выйти ее враги. Но Фогель, похоже, хотел вернуть ее в Германию и предпринял шаги, чтобы предоставить ей такую возможность.

Нойманн вернулся в гостиную с чайником и двумя чашками. Он поставил все это на стол и сел на прежнее место.

— Так вы привезли мне задание. А что еще вы должны делать?

— В общем-то, все, что вам потребуется. Я ваш курьер, ваш помощник и ваш радист. Фогель хочет, чтобы вы продолжали радиомолчание. Он уверен, что выход в эфир для вас не будет безопасен. Вам следует воспользоваться рацией лишь в том случае, если вам срочно потребуется моя помощь. Вы вызовете Фогеля заранее предусмотренным сигналом, а уже Фогель свяжется со мной.

Она кивнула и сказала, немного помолчав:

— И что же будет, когда мы выполним задание? Каким образом предполагается осуществить наше отбытие из Великобритании? Только, пожалуйста, не рассказывайте героических сказок о том, что мы с вами украдем лодочку и уплывем на ней во Францию. Потому что это невозможно.

— Конечно, нет. Фогель запланировал для вас первоклассный поход на подводной лодке.

— Какой именно?

— U-509.

— Откуда?

— С побережья Северного моря.

— Северное море большое. Откуда именно?

— Из Сперн-хэд. Это на Линкольнширском побережье.

— Я прожила здесь уже пять лет, лейтенант Нойманн. И знаю, где находится Сперн-хэд. Как мы должны попасть на подводную лодку?

— У Фогеля в устье реки Хамбер есть рыбак с лодкой. Когда придет время уезжать отсюда, я войду с ним в контакт, и он доставит нас на субмарину.

«Так значит, у Фогеля имеется аварийный выход из страны, о котором он мне ни словом не обмолвился», — подумала она.

Кэтрин потягивала чай, рассматривая Нойманна поверх ободка чашки. Могло случится и так, что он окажется сотрудником МИ-5, изображающим из себя немецкого агента. Она могла попробовать сыграть в какую-нибудь дурацкую игру: проверить его знание немецкого языка или расспросить о том или другом малоизвестном берлинском кафе... Но если он на самом деле из МИ-5, то должен быть подготовлен достаточно хорошо для того, чтобы избежать очевидной западни. Он знал пароль, он много знал о Фогеле, и его история казалась очень правдоподобной. Она решила не устраивать никаких проверок.

Когда Нойманн совсем было собрался возобновить разговор, завыли сирены воздушной тревоги.

— Как нам следует поступать? — спросил Нойманн. — Отнестись к этому серьезно или не обращать внимания?

— Вы видели здание, что за домом напротив?

Нойманн видел его, когда они шли по улице: груда расколотых кирпичей и переломанных обгоревших бревен.

— В таком случае, где у вас ближайшее бомбоубежище?

— За углом. — Она улыбнулась. — Добро пожаловать обратно в Лондон, лейтенант Нойманн.

* * *

На следующий день, в начале вечера, поезд, на котором ехал Нойманн, остановился на станции Ханстантон. Шон Догерти, пытаясь не показывать волнения, курил на платформе.

— Как все прошло? — спросил Догерти, когда они направились к его грузовику.

— Идеальным образом.

Догерти с совершенно излишней лихостью гнал по разбитой извилистой дороге, на которой ему вряд ли удалось бы легко разъехаться со встречной машиной. Его развалина-фургон гремел всеми своими частями, тщетно пытаясь внушить хозяину мысль о том, что ему необходим серьезный ремонт. На фары были надеты колпаки затемнения; слабенькие пучки бледно-желтого света безуспешно пытались осветить дорогу. Нойманну пришла на ум аналогия: примерно так же он мог бы бежать в темноте по совершенно незнакомому дому, имея возможность освещать себе путь только огоньком спички. Они проезжали через мрачные затемненные деревни: Холм, Торнхэм, Тичвелл. Нигде не светилось ни единого огонька, в магазинах и в большинстве домов были закрыты ставни, и не было заметно никаких признаков того, что здесь живут люди. Догерти болтал о том, как провел день, но Нойманн постепенно перестал его слышать. Он думал о событиях минувшей ночи.

Как и все жители района, они побежали на станцию метро и три часа провели на холодной сырой платформе, пока не прозвучал сигнал отбоя тревоги. Она даже заснула ненадолго, позволив голове склониться на его плечо. Он спросил себя: а не первый ли это раз за все шесть лет, когда она почувствовала себя в безопасности? Он смотрел на нее в полумраке. Поразительно красивая женщина, но в ней угадывалась какая-то затаенная боль, наверно, еще с детства и, наверно, причиненная по неосторожности кем-нибудь из взрослых. Она спала беспокойно, часто шевелилась во сне. Он прикоснулся к курчавым густым волосам, рассыпавшимся по его плечу. Когда объявили отбой, она проснулась именно так, как просыпаются опытные солдаты на вражеской территории: глаза сразу широко раскрылись, рука потянулась к оружию. В данном случае это была сумочка, где, по предположению Нойманна, она держала пистолет или нож.

Они проговорили до рассвета. Вернее, это он говорил, а она слушала. Она почти все время молчала, лишь иногда поправляла его, когда он делал ошибку или в чем-то противоречил тому, что сказал несколько часов тому назад. Совершенно явно, она обладала могучим умом, способным воспринимать огромное количество информации. Неудивительно, что Фогель питал такое большое уважение к ее способностям.

Когда Нойманн выскользнул из ее квартиры, над Лондоном уже поднимался серый рассвет. Он держался точно так, как держится едва ли не каждый мужчина, уходя от своей любовницы, когда он то и дело кидает косые взгляды по сторонам и вглядывается в лица прохожих, пытаясь угадать, не подозревает ли кто-нибудь, откуда он идет. В течение трех часов он мотался по Лондону под холодным дождем, внезапно сворачивая в переулки и возвращаясь оттуда, садясь в автобусы и поспешно выходя, как будто случайно заметил, что это не тот маршрут, разглядывая отражения в окнах. В конце концов он решил, что слежки за ним нет, и направился на вокзал Ливерпуль-стрит.

Сев в поезд, он опустил голову на руки, упираясь локтями в колени, и попробовал заснуть. «Смотрите, не поддавайтесь ее чарам, — игривым тоном предупредил его Фогель во время последнего инструктажа на ферме. — Держитесь на безопасном расстоянии от нее. У нее имеются темные пятна, которых вам лучше бы не касаться».

Нойманн живо представил в памяти то мгновение, когда он, сидя в ее комнате при свете одной-единственной слабой лампочки, рассказал ей о Питере Джордане и о том, каких действий требует от нее командование. Его больше всего поразила ее неподвижность, выдававшая колоссальное нервное напряжение, то, как ее руки лежали, словно у каменного изваяния, на коленях, то, как на протяжении долгого времени она не двигала ни головой, ни плечами. Лишь глаза обшаривали комнату, снова и снова скользили по его лицу, по его телу с головы до ног. Словно прожектора. Тогда он на мгновение позволил себе позабавиться фантазией о том, что она желает его. Но теперь, когда Хэмптон-сэндс уже исчез во мраке позади и можно было различить вырисовавшийся во мгле еще более темным пятном дом Догерти, Нойманн пришел к неприятному заключению. Кэтрин разглядывала его вовсе не потому, что сочла его привлекательным. Она думала о том, как наверняка убить его, если появится такая необходимость.

* * *

Тем утром, прежде чем уйти, Нойманн отдал ей письмо. Она отложила его в сторону, ей было слишком страшно читать его. Теперь она дрожащими руками распечатала конверт и, лежа в кровати, прочла несколько строк.

Моя дорогая, моя любимая дочка Анна,

С огромной радостью я узнал, что ты в безопасности и у тебя все хорошо. С тех пор, как ты покинула меня, в моей жизни не осталось никакого света. Я молю Бога о том, чтобы эта война закончилась поскорее и мы смогли бы снова быть вместе. Желаю тебе доброй ночи и приятных снов, моя малышка.

Обожающий тебя отец.

Дочитав письмо, она сразу же прошла в кухню, зачем-то зажгла газовую горелку, поднесла листок и конверт к пламени и бросила в раковину. Бумага ярко вспыхнула и почти тотчас же сгорела. Кэтрин повернула кран и тщательно смыла черный пепел. Она подозревала, что это была подделка — что Фогель придумал этот трюк, чтобы удержать ее на крючке. Хоть она и боялась этой мысли, но отец, вероятнее всего, был мертв. Она вернулась в кровать и лежала с открытыми глазами, глядя на серый рассвет за окном, слушая, как дождь барабанил в стекло. Думая об отце. Думая о Фогеле.

## Глава 17


Глостершир, Англия

— Приветствую вас, Альфред. Заходите в дом. Мне очень жаль, что все получилось именно так, но теперь вы стали довольно богатым человеком. — Эдвард Кентон выставил вперед руку с таким видом, будто ожидал, что Вайкери ткнется грудью в его пальцы. Вайкери поймал его ладонь, слабо встряхнул и быстро прошел мимо Кентона в гостиную дома, принадлежавшего его тете. — Какой же снаружи невероятный холод, — продолжал говорить Кентон, пока Вайкери осматривал комнату. Он не был здесь с самого начала войны, но ничего с тех пор не изменилось. — Я надеюсь, вы не станете возражать против того, что я развел огонь. Когда я вошел сюда, мне почудилось, что я оказался в холодильнике. Здесь есть чай. И даже натуральное молоко. Я не думаю, что вам в Лондоне приходится часто угощаться такими деликатесами.

Вайкери снял пальто, а Кентон тем временем направился на кухню. Этот дом, совершенно точно, не был коттеджем, хотя Матильда требовала, чтобы его называли именно так. Это был довольно солидный особняк из котсуолдского известняка, с ухоженными садами, обнесенными высокой стеной. Она умерла от обширного кровоизлияния в мозг как раз в ту ночь, когда Бутби поручил ему ведение этого дела. Вайкери собирался на похороны, но, прежде чем он успел уехать, его вызвал к себе Черчилль в связи с полученными из Блетчли-парка расшифровками перехваченных немецких радиограмм. Ему было ужасно стыдно, что он не смог проводить ее в последний путь. Матильда фактически вырастила Вайкери — он остался один в возрасте двенадцати лет после смерти матери. Они на всю жизнь остались наилучшими друзьями. Ей, одной-единственной на свете, он рассказал о своем назначении в МИ-5. «Чем же именно ты занимаешься, Альфред?» — «Я ловлю немецких шпионов, тетя Матильда». — «О, какой ты молодец, Альфред!»

Французские двери выходили в безжизненный заснеженный сад. «Иногда я ловлю шпионов, тетя Матильда, — мысленно произнес он. — Иногда они оставляют меня в дураках».

В это утро Вайкери получил из Блетчли-парка очередную расшифрованную радиограмму от немецкого агента в Великобритании. Тот сообщал, что свидание прошло успешно и резидент получил задание. Вайкери начинал все больше и больше сомневаться в своем умении ловить шпионов. Тем же утром дела повернулись еще хуже. Наблюдатели засекли встречу двоих мужчин на Лейстер-сквер и притащили их на допрос. Тот, что был постарше, оказался старшим клерком Министерства внутренних дел, а младший — его любовником. Бутби чуть не лопнул от ярости.

— Как прошла поездка? — крикнул из кухни Кентон, перекрывая звон посуды и шум воды.

— Прекрасно, — отозвался Вайкери. Бутби, хотя и с величайшей неохотой, разрешил ему взять «Ровер» с шофером из транспортного отделения.

— Даже не могу припомнить, когда я в последний раз мог проехать по стране, не испытав от этого дикой усталости, — сказал Кентон. — Но, полагаю, бензин и возможность пользоваться автомобилем относятся к числу дополнительных льгот, которые вы имеете на вашей новой работе.

Кентон вошел в комнату, держа в руках поднос, на котором стояло все необходимое для чая. Он был так же высок ростом, как и Бутби, но не отличался ни спортивностью, ни массивным телосложением последнего. Он носил круглые очки, слишком маленькие для его лица, и тонкие усики, выглядевшие так, будто их нарисовали карандашиком, каким женщины подправляют брови. Он опустил свою ношу на стоявший перед диваном столик, налил молоко в чашки с таким видом, будто это было, по меньшей мере, жидкое золото, а потом разлил чай.

— Помилуй бог, Альфред, сколько же лет прошло?

«Двадцать пять лет», — подумал Вайкери. Эдвард Кентон дружил с Элен. У них было даже нечто наподобие непродолжительного романа после того, как Элен прервала отношения с Вайкери. По стечению обстоятельств десять лет назад он стал поверенным Матильды. Вайкери и Кентон несколько раз за минувшие годы, когда Матильда стала уже слишком стара для того, чтобы обходиться без помощи, разговаривали по телефону, но лицом к лицу они встретились в первый раз. Вайкери было ужасно жаль, что он не может завершить дела своей покойной тети без того, чтобы вокруг них не витала тень Элен.

— Я слышал, вас привлекли к работе Военного кабинета? — осведомился Кентон.

— Совершенно верно, — ответил Вайкери и отхлебнул сразу полчашки чая. Он оказался восхитительным, даже не сравнить с теми помоями, которые им заваривали в столовой.

— А чем именно вы там занимаетесь?

— О, работаю в одном довольно неприметном отделе, и приходится заниматься всякой очень нудной всячиной. — Вайкери опустился на диван. — Мне очень жаль, Эдвард, что приходится общаться так наскоро, но мне и в самом деле необходимо как можно быстрее вернуться в Лондон.

Кентон уселся напротив Вайкери и извлек из черного кожаного портфеля пачку бумаг. Лизнув кончик тонкого указательного пальца, точным движением открыл нужную страницу.

— Да, вот оно. Я собственноручно составил его пять лет назад, — сказал он. — Она разделила часть денег и собственности среди ваших кузенов, но большую часть состояния оставила вам.

— Я и понятия не имел об этом.

— Она оставила вам дом и очень значительную сумму денег. Она жила скромно, весьма экономно расходовала деньги и мудро вкладывала капитал. — Кентон положил бумаги на стол, так, чтобы Вайкери мог их прочесть. — Вот список того, что переходит к вам.

Вайкери был совершенно ошеломлен. Он и на самом деле понятия не имел о решении своей тети. Теперь то, что он променял ее похороны на поиск очередной пары немецких шпионов, казалось ему еще более неприличным поступком.

Вероятно, эта мысль как-то отразилась на его лице, потому что и Кентон тут же заговорил об этом.

— Стыд и позор, что вы не смогли попасть на похороны, Альфред. Заупокойная служба была просто прекрасной. Туда собралась половина графства.

— Я тоже хотел там быть, но дела не пустили.

— У меня есть несколько бумаг, которые вам следует подписать. Тогда вы сможете вступить во владение домом и деньгами. Если вы дадите мне номер вашего счета в Лондоне, я смогу перевести на него деньги и закрыть ее банковские счета.

Следующие несколько минут Вайкери молча подписывал, один за другим, целую кипу юридических и финансовых документов. Когда он закончил, Кентон кивнул и сказал:

— Готово.

— Скажите, телефон здесь все еще работает?

— Да. Я разговаривал по нему как раз перед вашим приездом.

Телефон находился на письменном столе Матильды в гостиной. Вайкери поднял трубку и повернулся к Кентону.

— Эдвард, прошу меня извинить, но это служебный звонок.

Кентон почти натурально улыбнулся.

— Можете ничего больше не говорить. Я пока что уберу со стола.

Что-то в этом обмене репликами согрело те уголки души Вайкери, в которых затаилась мстительность. Телефонистка ответила почти сразу же, и он назвал ей номер штаб-квартиры МИ-5 в Лондоне. На соединение потребовалось две-три секунды. Затем послышался голос телефонистки управления, которая соединила Вайкери с Гарри Далтоном.

Гарри говорил невнятно из-за того, что его рот был набит едой.

— Что сегодня в меню? — поинтересовался Вайкери.

— Они назвали это тушеными овощами.

— Есть новости?

— Мне кажется, что да.

Сердце Вайкери замерло.

— Я еще раз просмотрел списки контроля иммиграции — просто чтобы убедиться, что мы ничего не пропустили. — Списки иммиграции служили основной опорой МИ-5 в ее борьбе со шпионами Германии. В сентябре 1939 года, когда Вайкери еще оставался скромным профессором Университетского колледжа, МИ-5 использовала отчеты иммиграционной и паспортной служб как первичный источник для формирования списков потенциальных шпионов и сочувствующих нацистам. Иностранцы классифицировались по трем категориям. Иностранцы категории "С" получали полную свободу. Для иностранцев категории "В" вводились некоторые ограничения: им не разрешалось иметь автомобили и лодки; для них также ограничивалась свобода передвижения по стране. Иностранцы, относившиеся к категории "А", которые, как считалось, могли представлять угрозу для безопасности Великобритании, были интернированы. Каждый человек, приехавший в страну перед войной и неспособный очень убедительно объяснить причины своего приезда, считался шпионом и в обязательном порядке разыскивался. Шпионская сеть Германии была распутана и обезврежена чуть ли не за одну ночь.

— Женщина из Голландии по имени Криста Кунст въехала в страну в ноябре 1938 года через Дувр, — продолжал Гарри. — Год спустя ее труп был обнаружен в мелкой могиле в поле неподалеку от деревни Уитчерч.

— И что же во всем этом необычного?

— Все это дело кажется мне очень неправильным. Когда тело извлекли из земли, оказалось, что оно ужасно изувечено. Лицо и череп фактически раздроблены. Все зубы отсутствовали. Для идентификации трупа использовали паспорт, который оказался очень кстати закопанным вместе с убитой. По-моему, это слишком уж благоприятное для следствия совпадение.

— А где сейчас находится паспорт?

— В Министерстве внутренних дел. Я уже отправил курьера, чтобы он его забрал. В нем имеется фотография. В министерстве сказали, что она попортилась за то время, пока находилась в земле, но на нее, вероятно, стоит взглянуть.

— Хорошо, Гарри. Я не уверен, что смерть этой женщины имеет какое-либо отношение к нашему делу, но, по крайней мере, это хоть какая-то версия.

— Согласен с вами. Кстати, как проходит ваша встреча с адвокатом?

— О, потребовалось подписать несколько бумаг, только и всего, — солгал Вайкери. Он внезапно почувствовал себя неловко из-за своей вновь обретенной финансовой независимости. — Я сейчас уезжаю и должен вернуться в нашу контору к вечеру.

Вайкери повесил трубку, и уже через несколько секунд в гостиную возвратился Кентон.

— Что ж, я думаю, что мы покончили с делами. — Он вручил Вайкери большой коричневый конверт. — Здесь все бумаги и ключи. Я записал вам имя и адрес садовника. Он сказал, что с удовольствием возьмет на себя присмотр за домом.

Они надели пальто, вышли на улицу и заперли двери. Автомобиль Вайкери стоял на дорожке.

— Может быть, подвести вас куда-нибудь, Эдвард? Услышав отказ, Вайкери испытал немалое облегчение.

— Я разговаривал с Элен на днях, — внезапно сказал Кентон.

«О, благие небеса!» — воскликнул про себя Вайкери.

— Она говорит, что время от времени видит вас в Челси.

Вайкери на мгновение задумался, рассказала ли Элен Кентону о том дне в 1940 году, когда он остановился на улице и, словно глупый влюбленный школьник, рассматривал ее, когда она садилась в автомобиль и проезжала мимо. Почувствовав себя униженным, Вайкери одной рукой открыл дверь автомобиля, вторая рука в это время рассеянно хлопала по карманам пальто в поисках очков-полумесяцев.

— Она просила меня передать вам привет, что я и делаю. Привет.

— Спасибо. — Вайкери шагнул в машину.

— Она также просила передать, что хотела как-нибудь встретиться с вами. Вспомнить молодость.

— Это было бы прекрасно, — убедительно солгал Вайкери.

— Вот и чудесно. Она приедет в Лондон на следующей неделе и хотела бы позавтракать с вами.

Вайкери почувствовал резь в желудке.

— В час дня в «Коннахте», через неделю, считая от завтра, — сказал Кентон. — У нас с нею предусмотрен разговор сегодня, попозже. Значит, я могу сказать ей, что вы придете?

В «Ровере» было холодно, как в леднике мясного склада. Вайкери пристроился на просторном кожаном заднем сиденье, укутав ноги в шерстяной полог, и рассматривал пейзажи Глостершира, мелькавшие за окнами. Рыжая лиса вышла было на дорогу, но тут же бросилась обратно под защиту живой изгороди. Жирные фазаны, нахохлившись от мороза, лениво бродили по полям, выбирая из-под снега крохи корма, оставшиеся после уборки урожая. Деревья тянули голые ветки к ясному небу. Впереди открылась небольшая долина, похожая на неаккуратно сшитое лоскутное одеяло. Вдаль убегали поля, разделенные каменными изгородями. Склонявшееся к закату солнце залило снежные просторы бесчисленными акварельными оттенками фиолетового и оранжевого цветов.

Он очень сердился на Элен. Мизантропической части его существа хотелось верить, что благодаря работе в британской разведке он почему-то начал вызывать у нее больший интерес. Его рациональная половина утверждала, что они с Элен встретятся как старые друзья и позавтракают в спокойной обстановке, что может оказаться очень приятным. По крайней мере, из этого может получиться долгожданный отдых от сверхъестественного напряжения, которое он испытывает, занимаясь этим делом. «Чего ты боишься? — спрашивал он себя. — Неужели того, что можешь вспомнить, как испытывал истинное счастье на протяжении тех двух лет, когда она была частью твоей жизни?»

Он заставил себя изгнать Элен из своего сознания. Новость, сообщенная Гарри, чрезвычайно заинтриговала его. Не отдавая себе в этом прямого отчета, он рассматривал подобные факты, как проблемы истории. Основной областью его научных интересов являлась Европа девятнадцатого столетия — его книга о крахе политического равновесия, установившегося после Венского конгресса[24], вызвала восторженные отклики критики. Но у Вайкери была еще и тайная страсть к истории и мифологии Древней Греции. Его чрезвычайно занимал тот факт, что научные знания о той эпохе в значительной степени базировались на догадках и предположениях — огромный промежуток времени, разделявший современность и античность, да вдобавок к этому малое количество исторических свидетельств делали такой подход необходимым. Почему, например, Перикл начал Пелопоннесскую войну[25] против Спарты, которая в конечном счете привела к разрушению Афин? Почему он осмелился не принимать требования своего более сильного конкурента и отказаться от санкций против Мегары? Может быть, он опасался дальнейшего усиления армии Спарты, и без того превосходившей по силам афинское войско? Или считал, что война в любом случае неизбежна? Или предпринял эту злосчастную зарубежную авантюру в надежде ослабить напряжение в стране?

Сейчас Вайкери задавался примерно такими же вопросами по поводу своего противника из Берлина Курта Фогеля.

Какова был цель Фогеля? Вайкери полагал, что цель Фогеля заключается в том, чтобы создать сеть из отборных законсервированных агентов, которая должна была пребывать в бездействии вплоть до начала самого напряженного этапа военного противостояния. Чтобы преуспеть в этом деле, нужно было проявлять величайшую осторожность при внедрении агентов в страну. Судя по всему, Фогелю это удалось: тот непреложный факт, что МИ-5 до сих пор не имела никакого представления об этих агентах, подтверждал это. Фогель должен был понимать, что архивы службы иммиграции и паспортного контроля будут использоваться для поиска его агентов; во всяком случае Вайкери, окажись он на месте Фогеля, исходил бы именно из этого. Но что, если прибывший в страну человек умрет? Не будет никаких розысков. Блестящая мысль. Но одна проблема все же существовала — требуется труп. Могло ли получиться так, что они и в самом деле убили кого-нибудь, чтобы выдать труп за гражданку Голландии Кристу Кунст?

Шпионы Германии, как правило, не были убийцами. Большинство из них были охотниками за легкой наживой, авантюристами и мелкими фашистскими фанатиками, плохо обученными и скромно обеспеченными финансами. Но если Курт Фогель создавал сеть из отборных агентов, то должен был отбирать людей с более серьезной мотивацией, более дисциплинированных и почти наверняка более безжалостных. Мог ли один из этих отлично подготовленных и безжалостных агентов оказаться женщиной? Вайкери смог припомнить только один случай, связанный с женщиной — молодой немкой, сумевшей устроиться горничной в дом британского адмирала.

— Остановитесь в следующей деревне, — сказал Вайкери сидевшей за рулем молодой женщине в форме Женского вспомогательного корпуса ВМС. — Мне нужно позвонить по телефону.

Следующий населенный пункт носил название Астон-Магна. Это была самая настоящая деревня — здесь не имелось даже магазина, а лишь два ряда домов, разделенных парой узких проулков, отходивших от шоссе. По обочине шел старик с собакой на поводке.

Вайкери опустил оконное стекло и высунул голову:

— Привет.

— Привет. — Мужчина, одетый в пальто из грубого твида и обутый в высокие сапоги-веллингтоны, выглядел, самое меньшее, лет на сто. Собака ковыляла на трех ногах.

— В вашей деревне есть телефон? — спросил Вайкери.

Старик покачал головой. Вайкери готов был поклясться, что собака повторила его движение.

— Пока что никому не пришло в голову обзавестись. — Старик говорил на странном диалекте, да еще и не выговаривал столько звуков, что Вайкери с трудом понимал его.

— А где ближайший телефон?

— Это будет, пожал-что, в Моретоне.

— А где это?

— Сверните вона на тую дорожку, что по-за сараюшкою. Оставитя леворучь господский дом и пробирайтеся по-над деревьями в следующую деревню. Тама вам и будеть Моретон.

— Спасибо.

Когда автомобиль тронулся с места, собака яростно залаяла ему вслед.

Телефон оказался в пекарне. Дожидаясь, пока телефонистка соединит его с управлением, Вайкери жевал сэндвич с сыром. Ему хотелось поделиться с другими хотя бы крохами от вновь обретенного богатства, и потому он заказал две дюжины булочек для машинисток и девушек из архива.

Вскоре в трубке раздался голос Гарри.

— Я не думаю, что из той могилы в Уитчерче вырыли именно Кристу Кунст, — без предисловий сказал Вайкери.

— В таком случае, кто же?

— Это уже вы должны выяснить, Гарри. Свяжитесь со Скотланд-Ярдом. Узнайте, не пропала ли примерно в то же время какая-нибудь женщина. Начните с мест неподалеку от Уитчерча, в пределах двух часов езды, а если будет нужно, забирайте шире. Когда я вернусь, буду докладывать Бутби.

— Что вы собираетесь ему сказать?

— Что мы ищем мертвую голландскую женщину. Ему это должно очень понравиться.

## Глава 18


Восточная часть Лондона

Найти Питера Джордана не составляло проблемы. Проблема состояла в том, чтобы найти его именно так, как надо.

Информация, предоставленная Фогелем, была очень хороша. В Берлине знали, что Джордан работал на площади Гросвенор-сквер в Главном штабе союзных экспедиционных сил, больше известном по аббревиатуре ГШСЭС. Площадь бдительно охранялась военной полицией, не допускавшей туда никого из посторонних. Берлин располагал и домашним адресом Джордана в Кенсингтоне, а также просто невероятно большим количеством информации о прошлом и привычках Джордана. Но среди всех этих данных не хватало подробного — лучше всего поминутного — распорядка его дня в Лондоне, а без него Кэтрин могла лишь гадать о том, как лучше всего произвести подход к объекту.

Лично вести слежку за Джорданом она не могла ни в коем случае — по целому ряду причин. Первой из них был вопрос ее собственной безопасности. Таскаться за американским офицером по лондонскому Вест-Энду было бы очень опасно. Ее могли заметить военные полицейские, а то и сам Джордан. Если у офицеров окажется хоть немного служебного рвения, они обязательно задержат ее для допроса, а в этом случае не слишком сложная проверка откроет им, что настоящая Кэтрин Блэйк умерла тридцать лет назад в возрасте восьми месяцев и что взрослая Кэтрин Блэйк является немецким агентом.

Вторая причина, не позволяющая ей заниматься изучением распорядка дня Питера Джордана, была чисто практической. Справиться с этой работой в одиночку было совершенно невозможно. И даже с помощью Нойманна. Как только Джордан сядет в штабной автомобиль, она окажется совершенно беспомощной. Не может же она остановить такси и сказать: «Поезжайте за тем американским военным автомобилем». Все таксисты предупреждены о той опасности, которую шпионы представляют для офицеров союзников. Скорее всего, таксист привезет ее прямиком в ближайший полицейский участок. Чтобы следить за Джорданом, ей требовался неприметный автомобиль, а лучше несколько, и неприметные люди, которые будут ходить за ним по пятам и стоять на посту около его дома.

Ей была совершенно необходима помощь.

А помощь мог оказать Вернон Поуп.

Вернон Поуп являлся одним из самых крупных и самых преуспевающих деятелей преступного мира Лондона. Поуп, вместе с родным братом Робертом, заправлял таким рэкетом, как вымогательство под видом защиты от преступников, содержал нелегальные игорные заведения, целую систему проституции и вел чрезвычайно доходные операции на черном рынке. В самом начале войны Вернон Поуп привез в приемный покой больницы Сент-Томас Роберта с серьезным ранением головы, полученным во время бомбежки. Кэтрин быстро осмотрела раненого, поняла, что он находится в состоянии шока и что череп, возможно, пробит насквозь, и предприняла кое-какие меры: Роберт был немедленно доставлен к врачу и получил необходимую помощь. Благодарный Вернон Поуп оставил ей записку, в которой говорилось: «Я вам очень признателен. Если вам когда-нибудь понадобится что-нибудь, что будет в моих силах, не стесняйтесь обратиться ко мне».

Записку Кэтрин сохранила. Сейчас она лежала у нее в сумочке.

Склад Вернона Поупа каким-то образом пережил все бомбежки. Он возвышался, словно гордый неприступный остров, окруженный морями разрушения. Кэтрин не заглядывала в Ист-Энд почти четыре года. Опустошения здесь были просто чудовищными. В этих местах было крайне трудно проверять, есть за ней слежка или нет. Тут почти не осталось дверных проемов, в которые можно было бы зайти якобы по делу, совсем не было ни телефонных будок, где можно было бы имитировать разговор и осмотреться по сторонам, ни магазинов, где можно было купить какую-нибудь мелочь с той же целью, — лишь бесконечные горы развалин.

Некоторое время она рассматривала склад с противоположной стороны улицы, стоя под холодным, но, к счастью, слабым дождем. Она оделась в брюки, свитер и кожаное пальто. В это время двери склада распахнулись, и на улицу выехали, ревя моторами, три тяжелых грузовика. Пара хорошо одетых мужчин быстро закрыли створки, но Кэтрин все же успела мельком заглянуть внутрь. Там кипела работа.

Мимо прошла группа докеров, возвращавшихся с дневной смены. Она пристроилась в нескольких шагах за ними и направилась к складу Поупа.

Поблизости от ворот имелась небольшая калитка с электрическим звонком. Кэтрин нажала кнопку звонка, немного подождала — никакой реакции, — и нажала еще раз. Она чувствовала, что ее рассматривают. Вскоре калитка открылась.

— Чем мы можем быть тебе полезны, милашка? — приятный голос с ярко выраженным акцентом кокни[26] совершенно не подходил появившейся перед Кэтрин фигуре мужчины шести с лишним футов росту, с очень коротко подстриженными черными волосами и с маленькими очками на носу. Одет он был в дорогой серый костюм с белой сорочкой и серебристым галстуком. Под пиджаком перекатывались могучие мускулы, и казалось, что рукава вот-вот лопнут.

— Будьте любезны, я хотела бы поговорить с мистером Поупом. — Кэтрин вручила великану записку. Тот лишь мельком взглянул на нее; было похоже, что такие записки ему приходится видеть очень часто.

— Я спрошу босса, не найдется ли у него минуточки, чтобы повидаться с тобой. Заходи.

Кэтрин повиновалась, и калитка за ней захлопнулась.

— Руки за голову, милочка. Будь хорошей девочкой. Нет-нет, ничего личного. Мистер Поуп никого не впускает к себе без этого. — Стражник Поупа принялся обыскивать ее. Он делал это очень бойко, но совершенно непрофессионально. Когда он провел ладонями по ее грудям, она съежилась, словно от смущения. На самом деле ей пришлось одернуть себя, чтобы не проломить ему нос локтем. Он открыл сумочку, заглянул внутрь и вернул. Кэтрин ожидала этого, и потому пришла безоружной. Она ощущала себя голой, совершенно беззащитной. В следующий раз обязательно нужно будет взять с собой стилет.

Закончив обыск, громила повел ее через склад. Мужчины в комбинезонах загружали корзины с товарами сразу в полдюжины фургонов. В дальнем конце огромного складского помещения громоздились до потолка штабеля коробок, стоявших на деревянных поддонах: кофе, сигареты, сахар, а неподалеку возвышалась гора бочек с бензином. Тут же стояло, выстроившись в ряд, множество легких мотоциклов. Не могло быть сомнений в том, что бизнес Вернона Поупа шел наилучшим образом.

— Сюда, милашка, — указал громила. — Кстати, меня зовут Дикки. — Он ввел ее в грузовой лифт, закрыл двери и нажал кнопку. Кэтрин запустила руку в сумку, извлекла сигарету и взяла ее в рот.

— Извини, красотка, — остановил ее Дикки, неодобрительно погрозив пальцем. — Босс ненавидит курево. Говорит, что мы когда-нибудь узнаем, как лихо оно нас убивает. Кроме того, в нашей конуре столько бензина и взрывчатки, что если полыхнет, то слышно будет аж в Глазго.

* * *

— У вас серьезные запросы, — заметил Вернон Поуп. Он поднялся со своего удобного кожаного дивана и прошелся по комнате. Помещение походило не на простой кабинет, а скорее на маленькую квартирку — одна часть представляла собой гостиную, а в глубине располагалась кухня, оснащенная самой современной утварью. За двустворчатой дверью из черного тикового дерева находилась спальня. Дверь на мгновение приотворилась, и Кэтрин успела разглядеть за нею блондинку неглиже, которая с явным нетерпением ожидала окончания их встречи. Поуп плеснул себе еще виски. Он был высоким и красивым мужчиной с бледной кожей, щедро намазанными бриллиантином волосами и холодным взглядом серых глаз. Одет он был в прекрасно скроенный новый костюм, какие носят удачливые дельцы или представители династий богатых финансистов.

— Ты только представь себе, Роберт! Кэтрин хочет, чтобы мы потратили три дня на выслеживание офицера американского военно-морского флота по всему Вест-Энду.

Роберт Поуп, все это время вышагивавший по кабинету целеустремленной походкой волка в клетке, ничего не сказал.

— Кэтрин, драгоценная, это же не наша специальность, — вновь обратился к ней Вернон Поуп. — Кроме того, представьте, что получится, если янки или наши британские мальчики из службы безопасности захотят присоединиться к вашей игре? Иметь дело с лондонской полицией — это одно. МИ-5 — это совсем другое.

Кэтрин снова извлекла сигарету.

— Вы не возражаете?

— Если уж это вам так необходимо... Дикки, подай ей пепельницу.

Кэтрин зажгла спичку, прикурила и сделала пару затяжек.

— Я видела на вашем складе, как хорошо вы оснащены. Провести такую слежку для вас не составит труда.

— Интересно, чего ради медсестре-волонтеру из больницы Сент-Томас может понадобиться слежка за офицером наших союзников? Роберт, я тебя спрашиваю?

Роберт Поуп понимал, что вопрос был чисто риторический (впрочем, такое слово было ему совершенно незнакомо), и потому вовсе не собирался отвечать. Вернон Поуп двинулся к окну, держа в ладони за донышко стакан со спиртным. Шторы затемнения были подняты, и из окна открывался вид на большие и малые суда, сновавшие в разные стороны по реке.

— Взгляните-ка, что немцы сделали с этим местом, — сказал он после долгой паузы. — Мы всю жизнь считали его центром мира, самым большим портом на земном шаре. А что же здесь теперь? Чертов пустырь! Никогда больше дела здесь не пойдут по-старому. Вы ведь не работаете на немцев, а, Кэтрин?

— Конечно, нет, — спокойно ответила она. — У меня имеются чисто личные причины для того, чтобы выяснить, чем и когда он занимается.

— Ну, если так, то ладно. Я действительно вор, но, тем не менее, я еще патриот. — Он сделал очередную паузу, а затем спросил напрямик: — Итак, зачем же вам нужна слежка за ним?

— Я предлагаю вам работу, мистер Поуп. И, если честно, мои причины вас не касаются.

Поуп повернулся всем корпусом и взглянул ей в лицо.

— Очень хорошо, Кэтрин. Вы умеете настаивать на своем. Мне это нравится. Кроме того, вы и впрямь были бы дурой, если бы стали рассказывать мне, что к чему.

Дверь спальни распахнулась, и оттуда вышла блондинка, облаченная в мужскую пеструю шелковую пижамную рубашку. Она была свободно перехвачена пояском вокруг талии, являя взорам длинные стройные ноги и маленькие, вызывающе вздернутые груди.

— Вайви, мы еще не закончили, — сказал Поуп.

— Я умираю от жажды. — Наливая себе джин и тоник, она внимательно рассматривала Кэтрин. — Ты еще долго собираешься торчать тут, Вернон?

— Недолго. Ничего не попишешь, любимая, дела. Ступай в спальню.

Вайви направилась к черной двери; крутые бедра играли под короткой пижамой. Прежде чем бесшумно закрыть дверь за собой, она бросила через плечо еще один взгляд на Кэтрин.

— Симпатичная девочка, — сказала Кэтрин. — Вам повезло.

Вернон Поуп негромко рассмеялся и покачал головой:

— Иногда мне очень хочется передать мое везение кому-нибудь другому.

Воцарилось продолжительное молчание. Поуп задумчиво расхаживал по комнате.

— Знаете, Кэтрин, я повязан во множестве темных дел, но это мне не нравится. Не нравится ни вот на столечко. — Для убедительности он ткнул ногтем большого пальца правой руки в середину ногтя указательного левой.

Кэтрин закурила еще одну сигарету. Возможно, она сделала ошибку, обратившись к Вернону Поупу со своим предложением.

— Но я все же исполню вашу просьбу. Вы помогли моему брату, и я дал вам обещание. Я человек слова. — Он сделал очередную паузу и медленно обвел ее взглядом с головы до пят. — Кроме того, кое-что в вас мне очень нравится. Очень.

— Я рада, что мы сможем организовать совместный бизнес, мистер Поуп.

— Но это обойдется вам не даром, милая. Мои дела связаны с большими накладными расходами. Я должен платить жалованье. А для вашего дела мне придется задействовать довольно много моих ресурсов.

— Именно поэтому я и пришла к вам. — Кэтрин опять полезла в сумку и достала конверт. — Что вы скажете насчет двух сотен фунтов? Сто сейчас и еще сто после передачи информации. Я хочу, чтобы за полковником Джорданом следили в течение семидесяти двух часов по двадцать четыре часа в сутки. Я хочу иметь поминутный распорядок его дня. Я хочу знать, где он ест, с кем он встречается и о чем они говорят. Я хочу знать, общается ли он с женщинами. Вы сможете это организовать, мистер Поуп?

— Конечно.

— Прекрасно. В таком случае, я свяжусь с вами в субботу.

— А как я смогу связаться с вами?

— Честно говоря, вы не сможете.

Кэтрин положила конверт на стол и поднялась.

Вернон Поуп любезно улыбнулся.

— Я ожидал, что вы именно так и ответите. Дикки, проводи Кэтрин к выходу. Подбери для нее чего-нибудь съестного. Немного кофе, немного сахара, может быть, еще говяжьей тушенки, если эта партия уже поступила. В общем, Дикки, сам знаешь, что у нас есть получше.

* * *

— Не нравится мне это дело, Вернон, — сказал Роберт Поуп. — Может быть, будет лучше, если мы его пробросим?

Вернону Поупу, в свою очередь, очень не нравилось, когда младший брат принимался задавать ему вопросы. У них было принято, что Вернон принимал деловые решения, а Роберт обеспечивал их выполнение, не стесняясь, если считал нужным, применить силу.

— Ничего такого, с чем мы не могли бы справиться, не происходит. Ты привесил к ней «хвост»?

— Дикки с мальчиками подцепили ее, как только она вышла со склада.

— Хорошо. Я должен знать, что из себя представляет эта женщина и во что она играет.

— Мне кажется, мы могли бы перевернуть всю эту историю в собственных интересах. Можно сделать подарочек полиции: потихоньку шепнуть им о заказе, только и всего.

— Ничего подобного мы делать не будем, тебе понятно?

— А может, тебе стоит немного больше думать о делах, а не только о том, как кому засунуть?

Вернон обернулся к брату и схватил его за горло.

— Заруби себе на носу: что я делаю — тебя нисколько не касается! И это куда лучше того, чем занимаетесь вы с Дикки.

Лицо Роберта налилось кровью.

— Что это ты на меня так уставился, Роберт? Или думаешь, я не соображаю, что делаю?

Вернон разжал пальцы.

— А теперь ступай на улицу — твое место там, а не здесь! — и удостоверься, что Дикки не потерял ее.

* * *

Кэтрин заметила «хвост» через две минуты после того, как вышла со склада. Она была к этому готова. Такие люди, как Вернон Поуп, не удерживаются надолго в своем бизнесе, если не проявляют постоянной осторожности и подозрительности. Но слежка за ней велась очень неуклюже, по-любительски. Ведь именно Дикки встретил ее, обыскивал и провожал к своему боссу. Она отлично знала его в лицо. С их стороны было крайне глупо отправлять именно его следить за нею на улице. Отвязаться от него было очень просто.

Она спустилась на станцию подземки, смешалась с вечерней толпой, прошла через туннель и появилась на противоположной стороне улицы. Там уже стоял автобус. Она вошла внутрь и села рядом с пожилой женщиной. Через запотевшее окно она видела, как Дикки с паническим выражением лица мчался, расталкивая прохожих, вверх по лестнице.

Ей даже на мгновение стало его жаль. Бедняга Дикки никак не мог состязаться с профессионалом. Вернон Поуп будет в ярости. А она не станет пренебрегать ни одной из мер предосторожности: возьмет такси, сменит еще два-три автобуса, пройдется пешком по Вест-Энду и лишь после этого направится домой.

А пока что она устроилась поудобнее, чтобы спокойно проехать несколько остановок.

* * *

В спальне было темно. Когда Вернон Поуп вошел и бесшумно закрыл за собой дверь, Вайви поднялась на колени на краю кровати. Вернон крепко поцеловал ее. Он был сейчас грубее, чем обычно. Вайви решила, что знает, почему. Она провела ладонью по его брюкам в паху.

— О, мой бог, Вернон. У тебя так стоит на меня или на ту суку?

Вернон раскинул полы ее шелковой пижамы и приспустил рубашку с ее плеч.

— Боюсь, что и на тебя, и на нее, — признался он и поцеловал ее еще раз.

— Ты был готов натянуть ее прямо там, в кабинете. Я это сразу заметила по твоему лицу.

— Ты всегда была большой умницей, малышка.

Она сама поцеловала Вернона.

— Когда она снова припрется?

— В конце недели.

— Как ее зовут?

— Она называет себя Кэтрин.

— Кэтрин, — повторила Вайви. — Какое чудесное имя. Она красивая.

— Да, — сухо бросил Поуп.

— Каким же бизнесом она занимается?

Поуп рассказал ей о встрече; между ними не было никаких тайн.

— Похоже, дельце довольно деликатное. Я думаю, что нам удастся хорошенько надавить на нее.

— Ты очень умненькая девочка.

— Нет, я просто очень большая пакостница.

— Вайви, когда твои мозги начинают выдумывать гадости, я всегда это замечаю.

Она зло рассмеялась.

— У меня есть еще три дня, чтобы выдумать кучу гадостей, которые мы сможем устроить этой тетке, когда она вернется. А теперь, Вернон Поуп, сними штаны, чтобы я смогла облегчить твои страдания.

Вернон Поуп торопливо повиновался.

В следующую секунду в дверь негромко постучали, и, не дожидаясь ответа, в спальню вошел Роберт Поуп. Луч света из соседней комнаты упал прямо на кровать. Вайви, нисколько не стесняясь ни наготы, ни того положения, в котором их застали, с улыбкой взглянула на вошедшего. Зато Вернон взорвался гневом.

— Сколько раз я говорил, чтобы ты не совался сюда, когда дверь закрыта?

— Это важно. Она улизнула от нас.

— Как, черти бы вас побрали, это могло случиться?

— Дикки клянется, что на полминуты потерял ее из виду, и она тут же исчезла. Как сквозь землю провалилась.

— Господи боже!

— Никто еще не уходил от Дикки. Она профессионал, это точно. И мы должны держаться от нее как можно дальше.

Вайви почувствовала легкий приступ паники.

— Роберт, выйди отсюда и закрой дверь.

Как только Роберт ушел, Вайви игриво лизнула ухо Вернона.

— Ты ведь не собираешься слушать этого маленького гомика, правда, Вернон?

— Конечно, нет.

— Вот и хорошо, — сказала она. — А теперь что ты скажешь?

— О, мой бог, — простонал Вернон.

## Глава 19


Лондон

Рано утром на следующий день Роберт Поуп и Ричард Доббс, больше известный как Дикки, были вынуждены против своей воли дебютировать в мире военного шпионажа, приступив к поспешно сымпровизированной слежке за коммандером Питером Джорданом. Если бы наблюдатели МИ-5 знали о том, как осуществлялась операция, они позеленели бы от зависти.

Еще до наступления сырого, леденяще холодного рассвета неподалеку от эдвардианского[27] дома Джордана в Кенсингтоне остановился грузовой автомобиль. В черном фургоне с выведенной на борту крупными буквами фамилией бакалейщика из Вест-Энда громоздились коробки с консервированными продуктами, а в кабине сидели двое сыщиков. Так они протомились почти до восьми часов: Поуп дремал, а Дикки нервно жевал отсыревшую булочку и пил кофе из бумажного стаканчика. Вернон Поуп грозил ему страшными карами за вчерашнюю оплошность с женщиной. «Будь я проклят, — говорил себе Дикки, — если упущу еще и Питера Джордана». Дикки, считавшийся самым лучшим водилой лондонского преступного мира, дал самому себе тайную клятву ехать вслед за Джорданом хоть по лужайкам Грин-парка, если возникнет такая необходимость.

Впрочем, без подобных героических поступков, похоже, можно было бы обойтись. В семь пятьдесят пять штабной автомобиль американских вооруженных сил остановился перед домом Джордана и дал сигнал. Дверь дома открылась, и оттуда вышел мужчина среднего роста и телосложения. Он был одет в форму ВМС США с темной шинелью и белой фуражкой. В руке он небрежно держал тонкий кожаный портфель. Выйдя из дома, он опустился на заднее сиденье и закрыл за собой дверь машины. Дикки так уставился на Джордана, что начисто забыл включить мотор. Когда же он наконец повернул ключ зажигания, двигатель один раз чихнул и смолк. Дикки выругался, потянул за ручку подсоса и снова включил мотор. На сей раз он заработал, и тайная слежка за Питером Джорданом началась.

Первая проблема возникла на Гросвенор-сквер. Площадь была переполнена такси и штабными автомобилями; там непрерывно суетились офицеры британской и американской армий.

Автомобиль Джордана пересек площадь, въехал в переулок и остановился перед небольшим домом без какой-либо вывески. Поставить машину перед ним на улице было совершенно невозможно. Автомобили стояли здесь по обеим сторонам, оставляя для проезда лишь одну полосу; взад-вперед по переулку прохаживался, лениво помахивая жезлом, регулировщик военной полиции в белом шлеме. Поуп выскочил из кабины и принялся слоняться по улице. Дикки на машине катался по переулкам вокруг площади. Через десять минут Джордан вышел из здания. На сей раз он нес тяжелый портфель, прикрепленный наручником и цепочкой к его запястью.

Как раз в этот момент подъехал Дикки. Поуп запрыгнул в машину, и они направились обратно на Гросвенор-сквер. Там они увидели, как Джордан вошел через главный вход в штаб ГШСЭС. Дикки нашел на Гросвенор-стрит место, откуда был хорошо виден вход в штабное здание, и выключил мотор. Через несколько минут к дому подкатил автомобиль, из которого вышел генерал Эйзенхауэр. Сверкнув своей знаменитой улыбкой, он тоже скрылся в ГШСЭС.

Даже если бы Поуп прошел подготовку в МИ-5, он вряд ли смог бы лучшим образом организовать дальнейшие действия. Поняв, что в одиночку они никак не смогут взять под контроль весь огромный комплекс, обладающий множеством дверей, он позвонил из телефона-автомата Вернону на склад и потребовал прислать еще троих человек. Когда они прибыли, он расставил их на посты: одного позади здания на Блэкберн-стрит, второго на Апперр-Брук-стрит и третьего на Аппер-Гросвенор-стрит. Два часа спустя Поуп снова позвонил на склад и потребовал прислать смену для этих троих — гражданским лицам было небезопасно подолгу ошиваться рядом с американскими штабными учреждениями. Если бы Вайкери и Бутби могли слышать переговоры братьев-преступников, то, возможно, нашли бы повод посмеяться, поскольку между Верноном и Робертом произошла точно такая же перебранка по поводу использования ресурсов, какие частенько возникают между кабинетными работниками и полевыми агентами. Впрочем, причины разногласий были здесь совсем не такими, как в МИ-5. Просто Вернону требовалось несколько доверенных людей для того, чтобы обеспечить отправку партии краденого кофе и отлупить владельца магазина, безбожно затянувшего с уплатой регулярной дани. В полдень они сменили машины. Место фургона бакалейщика занял точно такой же фургон, который, судя по надписи, принадлежал владельцу не существовавшей на самом деле прачечной. Его подготовили так наскоро, что слово было написано с ошибкой: «ПРАЧЕШНАЯ», а белые мешки были набиты не бельем, а старыми газетами. В два часа им принесли термос с чаем и пакет с бутербродами. Через час, покончив с едой и выкурив пару сигарет, Поуп почувствовал, что начинает волноваться. Джордан находился в штабе без малого семь часов. Уже начало смеркаться. Конечно, все стороны здания были под наблюдением. Если бы Джордан засиделся допоздна, то его отъезд во мраке затемнения было бы почти невозможно увидеть. Но в четыре часа, когда уже заметно стемнело, Джордан появился из того же главного выхода штабного здания.

Он повторил тот же самый ритуал, который совершил утром, только в обратном порядке. Перейдя через площадь с прикрепленным цепочкой к запястью тяжелым портфелем, вошел в небольшой дом и через несколько минут вышел, держа в руке тот маленький портфель, с которым уходил утром из дома. К вечеру дождь прекратился, и Джордан, по-видимому, решил, что прогулка пойдет ему на пользу. Он направился на запад, но почти сразу же свернул к югу по Парк-лейн. Ехать вслед за ним в фургоне было невозможно. Поуп спрыгнул на тротуар и зашагал вслед за Джорданом, держась в нескольких ярдах.

Вести пешую слежку оказалось труднее, чем представлял себе Поуп. Большая гостиница «Гросвенор-хаус», расположенная на Парк-лейн, была полностью предоставлена американским офицерам, и сейчас их было здесь множество. Поупу пришлось подойти поближе к Джордану, чтобы не потерять его, спутав с кем-нибудь другим. Военный полицейский пристально взглянул на Поупа, пробиравшегося сквозь толпу следом за Джорданом. На некоторых улицах Вест-Энда англичане сейчас были так же заметны, как в какой-нибудь Топике, что в сердце Канзаса. Поуп напрягся было, но тут же сообразил, что не делает ничего подозрительного. Он просто идет по улице в своей собственной стране. Так что он расслабился, и полицейский тут же отвел от него взгляд. Джордан миновал «Гросвенор-хаус». Поуп двигался за ним, не отрывая глаз от объекта слежки.

Но все же потерял его на углу Гайд-парка.

Джордан смешался с толпой солдат и гражданских, дожидавшихся сигнала светофора, чтобы пересечь улицу. Когда зажегся зеленый свет, Поуп направился за американским флотским офицером, примерно того же роста, что и Джордан. Офицер свернул на Гросвенор-плейс. Только тут Поуп заметил, что у офицера нет портфеля. Резко остановившись, он оглянулся, надеясь найти Джордана. Но тот исчез.

В следующую секунду Поуп услышал сигнал автомобильного клаксона. Это был Дикки.

— Он на Кенсингтонском мосту! — крикнул Дикки. — Садись!

Дикки резко развернул машину, не обращая внимания на достаточно оживленное уличное движение. Еще через несколько секунд Поуп разглядел Джордана и с облегчением вздохнул. Дикки затормозил, и Поуп снова выскочил наружу. Твердо решив ни при каких обстоятельствах не терять американца, он теперь держался в двух-трех шагах от него.

Клуб «Ван Дейк» в Кенсингтоне предназначался для американских офицеров, и гражданские жители Лондона туда не допускались. Поуп прошел мимо входа, но через несколько ярдов повернул назад. Дикки подвел машину к тротуару. Поуп забрался в кабину, уселся, закурил и допил мутные остатки чая из термоса. Лишь после этого он заговорил:

— Когда коммандер Джордан в следующий раз захочет прогуляться через пол-Лондона, топать следом за ним будешь ты, Дикки.

Джордан вышел из клуба через сорок пять минут.

«Господи, только бы не еще один марш-бросок!» — взмолился про себя Поуп.

Джордан подошел к краю тротуара и помахал проезжавшему мимо такси.

Дикки тронул машину с места и включился в поток уличного движения. Преследовать такси оказалось несложно. Они проехали на восток, мимо Трафальгарской площади, по Стрэнду и вскоре свернули направо.

— Вот, это уже на что-то похоже, — заметил Поуп.

Сидя в машине, они проследили, как Джордан расплатился с водителем такси и вошел в гостиницу «Савой».

Огромное большинство гражданских жителей Великобритании во время войны питались тем, что входило в установленный паек: несколько унций мяса и сыра в неделю, несколько унций молока и, если повезет, одно яйцо. Правда, изредка перепадали и такие деликатесы, как консервированные персики или томаты. Никто не голодал, но в весе прибавляли очень немногие. Но существовал и другой Лондон — Лондон прекрасных ресторанов и удобных гостиниц, которые постоянно закупали на черном рынке большие количества мяса, рыбы, овощей, вина и кофе, а затем запрашивали с посетителей головокружительные цены в обмен на привилегию питаться там. Гостиница «Савой» была одним из таких заведений.

Швейцар был облачен в зеленую ливрею, отделанную серебряным галуном, и в высокий цилиндр. Поуп проскочил мимо него, вошел внутрь, пересек вестибюль и оказался в салоне. Там сидели, раскинувшись в удобных мягких креслах, богатые бизнесмены в обществе красивых женщин, одетых в казавшиеся не очень уместными по военному времени вечерние туалеты, прохаживались вездесущие американские и британские офицеры в форме и несколько человек, в которых можно было безошибочно определить провинциальных землевладельцев, приехавших по делам в город на несколько дней. Поуп, протискивавшийся вслед за Джорданом через эту толпу, испытывал сложные чувства при виде этой сцены. Богатый Вест-Энд продолжал купаться в роскоши, в то время как неимущий Ист-Энд перебивался с хлеба на воду да еще и несравненно больше страдал от бомбежек. Но ведь они с братом сделали состояние на черном рынке. Поэтому он решил считать неравенство одним из неприятных, но неизбежных последствий войны.

Вслед за Джорданом Поуп вошел в гриль-бар. Там Джордан остановился в толпе и несколько раз взмахнул рукой, безуспешно пытаясь привлечь к себе внимание бармена и заказать что-нибудь выпить. Поуп стоял в нескольких футах от него. Ему, в отличие от американца, удалось сразу же заставить бармена заметить себя. Он заказал виски. Когда же он обернулся, к Джордану успел присоединиться высокий американский флотский офицер с красным лицом и добродушной улыбкой. Поуп протиснулся поближе к этой паре, чтобы слышать разговор.

Первым заговорил высокий:

— Гитлеру следует приехать сюда и попытаться заказать выпивку в пятницу вечером. Я уверен, что после этого ему сразу расхочется вторгаться в эту страну.

— Хочешь попытать счастья в «Гросвенор-хаус»? — спросил Джордан.

— «Виллоу-ран»? Да ты в своем уме? Французский повар вот-вот уволится. Ему приказали готовить из сухих пайков, а он со скандалом отказался.

— Похоже, что он последний нормальный человек в Лондоне.

— Точно.

— Скажи-ка мне: что тут нужно сделать, чтобы тебе дали выпить?

— Знаешь, мне обычно помогает такая штука: подайте два мартини, Христа ради!

Бармен поднял голову, усмехнулся и снял с полки бутылку «Бифитера».

— Привет, мистер Рэмси.

— Привет, Уильям.

«Значит, друга Джордана зовут Рэмси», — отметил Поуп.

— Ловко получилось, Шеперд.

«Шеперд Рэмси», — уточнил Поуп.

— Просто полезно быть на фут выше, чем все остальные.

— Ты заказал столик? Без этого нам никоим образом не удастся сегодня проникнуть туда.

— Конечно, заказал, дружище. Где, черт возьми, ты пропадал? Я пытался звонить тебе еще на прошлой неделе. Телефон у тебя дома, наверно, раскалился от звона; никакого ответа. Звонил тебе на службу. Мне сказали, что ты не можешь подойти к телефону. Я перезвонил на следующий день. Та же самая история. Что за чертовщиной ты там занимаешься, что целых два дня не можешь подойти к телефону?

— А вот это тебя не касается.

— А-а, значит, ты все еще возишься с этим своим проектом, да?

— Шеперд, перестань, а не то я прямо здесь, в баре, надаю тебе по заднице.

— Только мысленно, дружище. Кроме того, если ты устроишь здесь сцену, то где мы с тобой потом будем выпивать? Ни в одном приличном заведении такие веши не поощряются.

— Это ты верно заметил.

— Итак, когда ты все-таки расскажешь мне, чем занимаешься?

— Когда война кончится.

— Неужели настолько важно?

— Да.

— Что ж, по крайней мере, хоть кто-то из нас делает что-то важное. — Шеперд Рэмси допил содержимое своего стакана и тут же снова замахал бармену: — Уильям, еще два, пожалуйста.

— Мы что, обязательно должны сегодня напиться еще до обеда?

— Я просто хочу, чтобы ты расслабился, только и всего.

— Я совершенно расслаблен, не больше и не меньше, чем всегда. Слушай, Шеперд, что ты затеял? Я знаю, когда ты начинаешь говорить таким тоном.

— Ничего, Питер. Ради Иисуса, успокойся.

— Выкладывай. Ведь прекрасно знаешь, что я ненавижу сюрпризы.

— Я пригласил кое-кого пообедать с нами.

— Мужчин?

— Если честно, то девушек. Кстати, они как раз пришли.

Джордан взглянул в сторону входа в бар. Поуп проследил за его взглядом. В дверях стояли две женщины, обе молодые и очень привлекательные. Женщины, в свою очередь, разглядели Шеперда Рэмси и Джордана возле стойки и присоединились к ним.

— Питер, это Барбара. Но обычно ее называют Беби.

— Могу понять почему. Рад познакомиться, Барбара.

Барбара перевела взгляд на Шеперда.

— Мой бог, ты был прав! Он просто куколка. — Она говорила с акцентом, присущим лондонскому рабочему классу. — Мы будем есть в «Гриле»?

— Да. И наш столик уже должен быть готов.

Метрдотель проводил их к столу. Поуп не мог оставаться в баре, так как оттуда он не услышал бы их разговора. Ему нужно было сесть за соседний столик. Посмотрев через раскрытую дверь обеденного зала, Поуп увидел, что ближайший к ним столик пуст, но на нем стоит табличка «ЗАНЯТО». «Это не беда», — подумал он. Выйдя на улицу, он помахал сидевшему на водительском месте Дикки. Тот выбрался из машины и перешел через улицу.

— В чем дело, Роберт?

— Мы будем обедать в ресторане. Мне нужно, чтобы ты заказал столик.

Поуп отправил Дикки для переговоров с метрдотелем. Но едва тот успел заикнуться о столике на двоих, как распорядитель ресторанной жизни нахмурился и принялся качать головой и размахивать руками. Мест у них нет, объяснил он, и даже надеяться не на что. Тогда Дикки наклонился и прошептал ему на ухо что-то такое, отчего метрдотель сразу сделался белым, как его крахмальная манишка, и задрожал. Через полминуты Поуп и Дикки сидели за столиком по соседству с тем, который занимали Питер Джордан, Шеперд Рэмси и их спутницы.

— Что ты сказал ему, Дикки?

— Я сказал, что если он сейчас же не усадит нас за этот столик, я вырву у него кадык и брошу вон в ту кипящую кастрюлю.

— Что ж, клиент всегда прав. Я никогда об этом не забываю.

Они открыли меню.

— Думаю, надо взять и то, и другое. А как по-твоему, Роберт, они подают здесь сосиски с картофельным пюре?

— Сомневаюсь. Лучше попробуй курицу в вине. А теперь сиди тихо, а то я не слышу, о чем болтают эти янки.

* * *

После обеда вслед за Джорданом отправился Дикки. Он наблюдал, как американцы усадили женщин в такси и не спеша пошли по Стрэнду.

— Ты мог бы, по крайней мере, быть полюбезнее.

— Извини, Шеперд. Но мне было не о чем с ними говорить.

— А разговаривать вообще незачем! Немножко выпили, немножко посмеялись, а потом тебе нужно было только отвезти ее к себе домой и покувыркаться с ней в постели. Никаких разговоров с нею тебе не потребовалось бы.

— Я, к сожалению, заметил, что она пользуется ножом для того, чтобы проверить свою губную помаду.

— Ты хоть знаешь, какие чудеса она может выделывать этими самыми губами? Ты, наверно, даже не обратил внимания, что у нее под платьем ничего не было! Мой бог, Питер, у этой девчонки едва ли не самая худшая репутация во всем Лондоне.

— Очень жаль, что разочаровал тебя, Шеперд, но она меня нисколько не заинтересовала.

— Ладно, а когда ты собираешься начать интересоваться?

— О чем ты говоришь?

— Шесть месяцев назад ты клятвенно заверил меня, что начнешь встречаться с женщинами.

Джордан закурил сигарету и сердито помахал в воздухе спичкой.

— Я был бы рад познакомится со взрослой умной интересной женщиной. И мне совершенно не нужно, чтобы ты подсовывал мне испорченных глупеньких девчонок. Послушай, Шеп, мне очень жаль...

— Нет, ты прав. Это совершенно не мое дело. Дело просто в том, что моя мать умерла, когда отцу было сорок. Он так и не женился вновь и в результате умер одиноким, обиженным на весь мир стариком. Мне совершенно не хочется, чтобы с тобой случилось то же самое.

— Благодарю тебя, Шеперд, со мной такого не случится.

— Ты никогда не сможешь найти вторую такую же женщину, как Маргарет.

— Лучше расскажи мне что-нибудь такое, чего я сам не знаю. — Джордан поднял руку, подзывая такси. — Может быть, тебя подвезти?

— Знаешь, у меня есть определенные планы.

— Шеперд!

— Через полчаса она придет ко мне в комнату. Я не мог устоять. Прости меня, дружище, но плоть слаба.

— Тут не только в плоти дело. Желаю хорошо провести время, Шеп.

Такси тронулось с места. Дикки поднял голову, высматривая свой фургон. Через несколько секунд Поуп подъехал к тротуару, Дикки забрался в кабину. Они приехали следом за такси обратно в Кенсингтон, увидели, как Питер Джордан вошел в дверь своего дома, и оставались там еще полчаса, пока не прибыла ночная смена.

## Глава 20


Лондон

Альфред Вайкери повредил колено из-за того, что не умел чинить мотоцикл. Это случилось на севере Франции в великолепный осенний день, который, без всякого сомнения, оказался худшим днем его жизни.

Вайкери только что завершил встречу с разведчиком, пришедшим из ближнего вражеского тыла в том районе, где британцы планировали на рассвете следующего утра провести атаку. Разведчик обнаружил большой лагерь немецких солдат. Атака по первоначальному плану должна была встретиться с ожесточенным сопротивлением. Разведчик дал Вайкери записку с перечислением выявленных немецких подразделений и артиллерии. Он также дал Вайкери карту, где было точно указано расположение немецкого лагеря. Вайкери уложил все это в кожаную сумку и отправился обратно в штаб.

Вайкери знал, что при нем находятся поистине бесценные сведения: от них зависели сотни и тысячи человеческих жизней. На полном газу он несся по плохо подходящей для таких гонок узкой лесной дороге. Ветви деревьев смыкались над головой, солнце подсвечивало разноцветные осенние листья, отчего казалось, что в лесу бушует пожар. Дорога то ныряла в ложбины, то взлетала на невысокие холмы. Несколько раз он с замиранием сердца ощущал, как его «Рудж» отрывался от земли и секунду-другую летел по воздуху.

Неполадки начались, когда до штаба осталось миль десять. В моторе появился какой-то скрежет. Вайкери сбросил газ. На протяжении следующей мили скрежет постепенно усиливался, переходя в непрерывный грохот. Еще через милю он услышал треск ломающегося металла и громкий удар. Мотор внезапно заглох.

После громкого рева мотора воцарившаяся тишина показалась Вайкери сверхъестественной. Он наклонился и некоторое время рассматривал мотор. Горячий замасленный металл и перепутанные провода не означали для него ровным счетом ничего. Он хорошо запомнил, как несколько раз пнул ногой злосчастную машину, а потом довольно долго раздумывал, то ли ему бросить ее на дороге, то ли попытаться прикатить в штаб. Выбрав второй вариант, он схватил мотоцикл за руль и бодро зашагал по дороге.

Яркий дневной свет сменили розоватые сумерки. До штаба все еще оставалось несколько миль. При удачном стечении обстоятельств Вайкери мог бы встретиться с кем-нибудь из своих, кто мог бы подвезти его до места назначения. При неудачном — столкнуться с отрядом немецких разведчиков.

Как только совсем стемнело, немцы начали артиллерийский обстрел. Первые снаряды дали недолет и, не причинив никому вреда, упали в поле. Затем последовал перелет, и разрывы встали на склоне холма. Третий залп ударил как раз по той дороге, по которой он шел.

Вайкери так и не услышал разрыва того снаряда, осколком которого был ранен.

Он пришел в сознание довольно скоро. Оказалось, что он лежит в канаве; его трясло от холода. Вайкери посмотрел вниз и чуть не упал в обморок при виде собственного колена, представлявшего собой массу из раздробленной кости и крови. Он заставил себя выползти из канавы обратно на дорогу. Там он наткнулся на свой мотоцикл и снова потерял сознание рядом с ним.

В следующий раз Вайкери пришел в себя через несколько часов в полевом госпитале. Он сразу понял, что атака состоялась, потому что госпиталь был переполнен. Весь день он лежат в кровати с затуманенным от морфия сознанием и слушал стенания раненых. К вечеру молодой солдат, почти мальчик, лежавший на соседней кровати, умер. Вайкери закрыл глаза, пытаясь заставить себя не слышать его предсмертный хрип, но у него ничего не вышло.

Брендан Эванс, тот самый кембриджский друг Вайкери, который помог ему обмануть военных и получить назначение в Разведывательный корпус, навестил его на следующее утро. Война изменила его. Полудетская мягкость симпатичного лица сменилась резкими чертами много повидавшего и даже несколько жестокого человека. Брендан взял за спинку стул, поставил его рядом с кроватью и сел.

— Это я во всем виноват, — сказал ему Вайкери. — Я знал, что немцы ждали нашего наступления. Но мой мотоцикл сломался, и я не смог починить эту проклятую железяку. А потом начался артобстрел.

— Я знаю. Бумаги нашли в твоей сумке. Но тебя никто не винит. Во всем виновато дурацкое стечение обстоятельств, а не ты. Кроме того, ту поломку, что случилась с твоим мотоциклом, никто не смог бы исправить.

Иногда Вайкери все еще слышал во сне крики умирающих — даже теперь, по прошествии почти тридцати лет. А в последние дни в его снах появилась новая любопытная деталь: в сновидениях он выяснял, кто испортил его мотоцикл, и оказалось, что это был Бэзил Бутби.

"Вам не приходилось знакомиться с досье Фогеля?

Нет".

Лжец. Наглый лжец.

Вайкери пытался заставить себя удержаться от неизбежных сравнений той, давней, и нынешней ситуаций, но это ему не удавалось. Он не верил в судьбу, но, несомненно, кто-то или что-то дало ему шанс искупить свою вину за неудачную атаку в тот осенний день в 1916 году.

Вайкери решил, что поход на вечеринку, устроенную в пабе, расположенном через дорогу от штаба МИ-5, поможет ему ненадолго отвлечься от дела. Увы, надежда не оправдалась. Он сидел у стены, размышляя о Франции, рассматривая свое пиво в кружке и одновременно замечая, как другие офицеры флиртовали с симпатичными машинистками. Николас Джаго на удивление хорошо играл на фортепьяно.

Он вышел из своего транса, когда одна из «архивных королев» запела «Мы увидимся с тобой». Это была очень привлекательная блондинка с губами, накрашенными темно-красной помадой. Ее звали Грейс Кларендон. Вайкери знал, что в начале войны у нее был роман с Гарри. Вайкери отлично понимал природу привлекательности Грейс. Она была яркой, остроумной женщиной и заметно превосходила по уму своих коллег по архиву. Но она была замужем, и Вайкери не одобрял этой связи. Он ничего не говорил Гарри; это было совершенно не его дело. «Кроме того, — думал он, — кто я такой, чтобы читать лекции по сердечным делам?» Он подозревал, что именно Грейс рассказала Гарри о Бутби и досье Фогеля.

В паб вошел Гарри в незастегнутом пальто. Подмигнув на ходу Грейс, он направился к Вайкери и сказал, наклонившись:

— Давайте вернемся в офис. Нужно поговорить.

* * *

— Ее звали Беатрис Пимм. Она жила одна в доме неподалеку от Ипсвича, — начал Гарри, когда они вступили на лестницу, чтобы подняться в кабинет Вайкери. С утра он провел в Ипсвиче несколько часов, копаясь в прошлом Беатрис Пимм. — Ни друзей, ни родных. Ее мать умерла в 1936 году. Оставила дочери дом и приличную сумму денег. Ей не нужно было работать. У нее не было ни друзей, ни любовников, даже кошки. Единственное, что ее занимало, — это живопись.

— Живопись? — переспросил Вайкери.

— Да, живопись. Люди, с которыми я говорил, рассказывали, что она рисовала почти каждый день. Она уходила из дому рано утром, отправлялась на природу и весь день писала с натуры. Детектив из полиции Ипсвича показал мне несколько ее картин: пейзажи. Должен заметить, очень хорошие.

Вайкери удивленно вскинул брови:

— Я не знал, что вы разбираетесь в искусстве, Гарри.

— Вы думаете, что мальчики из Баттерси не способны оценить прекрасное? В таком случае, позвольте мне сказать, что моя мать, которая была, бесспорно, святой, регулярно таскала меня в Национальную галерею.

— Прошу прощения, Гарри. Продолжайте, пожалуйста.

— Беатрис не имела автомобиля. Она или ездила на велосипеде, или ходила пешком, либо садилась на автобус. Она часто рисовала подолгу, особенно летом, если свет был хорошим, и случалось, что опаздывала на последний автобус. Соседи не раз видели, что она являлась домой пешком глубокой ночью, волоча с собой свои принадлежности для живописи. Они рассказали, что она иногда ночевала в каких-то совершенно диких местах, чтобы застать восход солнца.

— И что, по их мнению, с нею случилось?

— Официальная версия — утонула в результате несчастного случая. Ее веши были найдены на берегу Орвелла, и среди них имелась пустая бутылка из-под вина. Полицейские решили, что она могла выпить лишнего, оступилась, упала в воду и утонула. Тело так и не нашли. Некоторое время они продолжали расследование, но не отыскали ничего, что опровергло бы эту теорию. Так что ее смерть объявили результатом несчастного случая и закрыли дело.

— Звучит очень правдоподобно.

— Конечно, вполне могло случиться именно так. Но лично я в этом сомневаюсь. Беатрис Пимм отлично знала эти места. С какой стати ей именно в этот день пришло в голову выпить столько, чтобы не удержаться на ногах и упасть в реку?

— Теория номер два?

— Теория номер два заключается в том, что после наступления темноты наша шпионка подобрала ее, нанесла ей удар в сердце и погрузила труп в фургон. Ее вещи остались на берегу реки, чтобы подтолкнуть полицию к версии о несчастном случае. В действительности труп перевезли в другую часть страны, изуродовали и захоронили близ Уитчерча.

Они добрались до кабинета Вайкери и сели — хозяин за свой стол, Гарри напротив. Гарри покачивался на стуле, вытянув ноги.

— Это только предположения или у вас есть факты, которыми можно подкрепить вашу теорию?

— Серединка на половинку. Но в целом все это очень подходит к вашей собственной теории насчет того, что Беатрис Пимм была убита для того, чтобы замаскировать внедрение шпионки в страну.

— Давайте рассказывайте.

— Я начну с трупа. Тело было обнаружено в августе 1939 года. Я говорил с патологоанатомом Министерства внутренних дел, который его исследовал. Судя по степени разложения, он оценил срок пребывания в земле в шесть-девять месяцев. Эти сроки вполне совпадают с датой исчезновения Беатрис Пимм. Кости лица были почти полностью разрушены. Не сохранилось ни одного зуба, по которому можно было бы что-то установить. Не было возможности снять отпечатки пальцев, потому что руки полностью разложились. Он даже не сумел установить причину смерти. И все же ему удалось заметить одну интересную деталь — выщербину на нижнем левом ребре спереди. Эта выщербина вполне могла появиться при нанесении проникающего ранения в грудную полость.

— Вы сказали, что убийца мог использовать фургон? Почему вы так решили?

— Я расспрашивал местную полицию насчет любых преступлений или правонарушений в районе Уитчерча в ту ночь, когда была убита Беатрис Пимм. Оказалось, что неподалеку от деревни Алдертон был покинут и намеренно сожжен грузовой фургон. Они, естественно, проверили номерной знак.

— И?

— Угнан в Лондоне двумя днями ранее.

Вайкери поднялся с места и начал расхаживать по кабинету.

— Таким образом наша шпионка оказалась в глухой сельской дыре рядом с горящим на обочине дороги фургоном. Куда она могла направиться после этого? Что она предприняла?

— Предположим, что она вернулась в Лондон. Остановила первый подвернувшийся автомобиль или грузовик и попросила подвезти ее. Или же дошла до ближайшей станции и села на первый поезд в Лондон.

— Слишком опасно, — возразил Вайкери. — Одинокая женщина, вдали от населенных пунктов, глубокой ночью... Это довольно заметно. К тому же дело происходило в ноябре, погода была холодной. Ее могла бы заметить полиция. Убийство Беатрис Пимм было запланировано и выполнено идеальным образом. Убийца не стала бы полагаться на случайности.

— А что вы скажете насчет мотоцикла в фургоне?

— Хорошая мысль. Попробуйте выяснить, не угонялись ли в тот период еще и мотоциклы.

— В таком случае, она возвратилась в Лондон и утопила мотоцикл в реке.

— Вы правы, — согласился Вайкери. — А когда разразилась война, мы не стали искать приехавшую из Голландии женщину по имени Криста Кунст, потому что ошибочно считали, что она мертва.

— Потрясающе умно.

— Не столько умно, сколько безжалостно. Представьте себе: что может быть лучше для шпиона, чем скрыться под личиной безобидной гражданской англичанки. Это вам не обычный агент, и Курт Фогель не обычный офицер-направленец. Я убежден в этом. — Вайкери сделал паузу, чтобы зажечь сигарету. — Фотография что-нибудь дала?

— Ничего.

— Думаю, что наше расследование завязло так, что дальше некуда.

— Боюсь, что вы правы. Вечером я сделаю еще несколько звонков.

Вайкери покачал головой.

— Потратьте остаток вечера на себя. Отправляйтесь на вечеринку. — Он немного помолчал и добавил: — Проведите немного времени с Грейс.

Гарри резко вскинул голову:

— Откуда вы знаете?

— Если вы до сих пор этого не замечали, то сообщаю вам, что в этом доме полно офицеров разведки. Люди всегда болтают о том, что видят. Кроме того, вы не всегда вели себя достаточно осмотрительно. Вы оставляли ночной телефонистке номер квартиры Грейс на тот случай, если я буду разыскивать вас.

Лицо Гарри покраснело.

— Идите к ней, Гарри. Она скучает без вас, любой дурак увидит это с первого же взгляда.

— Я тоже скучаю по ней. Но она замужем. Я прервал наши отношения, потому что чувствовал себя последним мерзавцем.

— Вы делаете ее счастливой, а она делает счастливым вас. Когда ее муж придет домой — если ее муж придет домой, — все встанет на свои места.

— А где же, в таком случае, окажется мое место?

— Это уже зависит от вас.

— Я просто останусь с разбитым сердцем, вот и все. Я безумно люблю Грейс.

— В таком случае, идите к ней и наслаждайтесь ее обществом.

— Но это еще не все. — Гарри все же решился рассказать начальнику о второй причине чувства вины, которое было порождено его отношениями с Грейс — о том, что он сидит в Лондоне и ловит шпионов, в то время как муж Грейс и другие мужчины рискуют жизнью на поле боя. — Я совершенно не знаю, на что я способен, как я повел бы себя под огнем противника. Буду храбро воевать или же спраздную труса? Я даже не знаю, делаю ли я здесь хоть что-то полезное. Я могу, не сходя с места, назвать еще сто детективов, которые могут делать все то же самое, что делаю я. Иногда я думаю, что следует написать Бутби заявление об отставке и пойти в армию.

— Не говорите глупостей, Гарри. Когда вы делаете свою работу, вы самым настоящим образом спасаете жизни солдат на поле битвы. Вторжение во Францию будет выиграно или проиграно еще до того, как первый солдат вступит на французский берег. От того, что и как вы делаете, могут зависеть тысячи жизней. Если вы не уверены в том, что вносите в войну свою лепту, рассуждайте таким вот образом. Кроме того, вы нужны мне. Вы единственный человек в этом заведении, которому я могу доверять.

Они еще некоторое время сидели в тишине, напряженность которой ощущалась прямо-таки на ощупь; такое часто бывает у англичан после того, как кто-нибудь из них поделится с другом своими самыми затаенными мыслями. Потом Гарри встал, шагнул к двери, но остановился и обернулся.

— А вы-то сами, Альфред? Почему в вашей жизни нет никого? Наверно, вам тоже стоит пойти на эту вечеринку, разыскать там хорошую женщину, с которой можно было бы приятно провести время.

Вайкери похлопал обеими ладонями по нагрудным карманам в поисках очков, достал их и нацепил на нос.

— Доброй ночи, Гарри, — произнес он несколько более резким тоном, чем следовало, и повернулся к лежавшей на столе стопке бумаг. — Идите на вечеринку, отдохните. Увидимся утром.

Когда Гарри ушел, Вайкери поднял трубку телефонного аппарата и набрал номер Бутби. Он был немало удивлен, тем что Бутби лично ответил на звонок. Когда Вайкери спросил, можно ли повидать его, сэр Бэзил раздраженно спросил, не может ли дело подождать до утра понедельника. Вайкери сказал, что у него важное и очень срочное дело. Сэр Бэзил соизволил дать ему аудиенцию через пять минут и велел Вайкери идти прямо в кабинет.

— Я считаю, что этот меморандум необходимо направить генералу Эйзенхауэру, генералу Беттсу и премьер-министру, — сказал Вайкери, закончив докладывать Бутби о тех открытиях, которые только что сделал Гарри. Он вручил лист бумаги Бутби, который так и стоял все это время, широко расставив ноги, как будто ему было трудно удерживать равновесие. Он намеревался уехать за город, и ему не терпелось покинуть кабинет. Его секретарша упаковала множество документов, которые следовало прочитать, в портфель для секретных материалов, а какие-то бумаги более приватного характера — в небольшую кожаную сумку. Начальник отделения даже успел набросить на плечи пальто, только еще не просунул руки в рукава. — Мне кажется, что и дальше молчать об этом будет серьезным пренебрежением нашими обязанностями, сэр Бэзил.

Бутби все еще продолжал читать бумагу; Вайкери знал об этом, потому что губы его начальника непрерывно шевелись. Он был вынужден так сильно прищуриться, что глаза исчезли под кустистыми бровями. Сэр Бэзил усиленно притворялся, что сохранил идеальное зрение, и потому избегал надевать очки для чтения в присутствии подчиненных.

— По-моему, мы уже обсудили этот вопрос, Альфред, — сказал Бутби, выразительно помахав листом. Проблема, по которой он однажды принял решение, никогда не должна всплывать вновь, таков был один из многих личных и профессиональных принципов сэра Бэзила. Он всегда был недоволен, даже негодовал, когда его подчиненные возвращались к ранее пройденным вопросам. Много раз отмеривать и лишь потом отрезать, это удел слабых и робких умов! Сэр Бэзил превыше всего ценил быстроту принятия решений. Вайкери окинул взглядом стол сэра Бэзила. Он был девственно чист, сверкал, будто его только что отполировали. На нем не было ни единого клочка бумаги, ни одной папки с делом — монумент управленческому стилю Бутби.

— Мы действительно уже обсуждали этот вопрос, сэр Бэзил, — терпеливо проговорил Вайкери, — но с тех пор ситуация успела измениться. Судя по всему, немцам удалось забросить агента в страну, и этот агент уже встретился с резидентом. Я делаю вывод, что их операция — независимо от того, какую цель она преследует, — идет полным ходом. Скрывать эту информацию, не передавать ее заинтересованным инстанциям значит накликать на себя большие неприятности.

— Ерунда! — рявкнул Бутби.

— Почему же?

— Потому что мое управление ни в коем случае не станет официально сообщать американцам и премьер-министру о том, что неспособно выполнять свои обязанности. Что оно не в состоянии справиться с угрозой, которую немецкие шпионы представляют для будущего вторжения.

— Это недостаточно веская причина для того, чтобы скрывать информацию.

— Альфред, если я говорю, что причина веская, значит, она действительно веская.

Споры с Бутби часто начинали походить на игру кошки с собственным хвостом: маловажные возражения, блеф, отвлекающие маневры и, наконец, точный удар, решающий исход всего дела. Вайкери задумчиво уткнулся подбородком в большие пальцы сложенных рук и сделал вид, что внимательнейшим образом рассматривает узор дорогого ковра, покрывавшего пол в кабинете Бутби. В комнате было совершенно тихо, если не считать слабого поскрипывания половиц под тяжестью массивного тела сэра Бэзила.

— И все же вы готовы отправить мой меморандум генеральному директору? — спросил Вайкери. Он произнес эту фразу совершенно нейтральным тоном, исключив даже малейший намек на угрозу.

— Ни в коем случае.

— В таком случае, я считаю своим долгом направить ГД рапорт от себя лично.

Бутби наклонился к Вайкери, утонувшему в глубокой кушетке; для этого ему пришлось согнуться чуть ли не пополам. Вайкери отчетливо обонял исходивший изо рта Бутби запах джина и табака.

— А я скажу вам, Альфред, что в таком случае мне придется вам здорово наподдать.

— Сэр Бэзил...

— Позвольте мне напомнить вам, как работает система. Вы рапортуете мне, а я, в свою очередь, рапортую генеральному директору. Так вот, вы доложили мне о состоянии дел, и я решил, что сейчас неподходящее время для доклада ГД. Понятно?

— Есть еще один вариант.

Бутби так резко откинул голову назад, как будто получил удар в челюсть. Впрочем, он сразу же восстановил самообладание и мрачно стиснул зубы. Он понял, что имеет в виду Вайкери.

— Я не подчинен премьер-министру и не стремлюсь заслужить его благосклонность. Но если вы осмелитесь нарушить установленный порядок и сами расскажете Черчиллю об этом деле, я заставлю вас предстать перед внутренним дисциплинарным комитетом. К тому времени, когда комитет закончит разбираться с вами, ваш труп придется идентифицировать по зубным коронкам.

— Это совершенно несправедливо.

— Неужели? Да ведь с тех пор, как вам поручили это дело, на нас сыплется одно бедствие за другим. Мой бог, Альфред, скоро по нашей стране будет бегать столько немецких шпионов, что они смогут организовать команду регби1.

Вайкери отказался от недвусмысленного предложения свести разговор к шутке.

— Раз вы не намерены представить мое донесение генеральному директору, я хочу получить вашу официальную письменную резолюцию, в которой будет указано, что я сегодня обратился к вам с такой просьбой, в которой вы мне отказали.

Бутби позволил себе пошевелить уголками рта, изобразив мимолетную улыбку. Оборона флангов была таким действием, которое он понимал и ценил.

— Думаете о том, чтобы занять подобающее место в истории, верно, Альфред?

— Вы законченный ублюдок, сэр Бэзил. И к тому же совершенно некомпетентный.

— Вы разговариваете со старшим офицером, майор Вайкери!

— Поверьте мне, я понимаю иронию ситуации.

Бутби поднял со столика портфель и кожаную сумку, посмотрел на Вайкери сверху вниз и произнес:

— В команде регби на поле выходят 15 человек.

— Вам еще многому нужно научиться.

— Я предполагаю, что могу поучиться у вас.

— И что, ради бога, вы хотите этим сказать?

Вайкери выкарабкался из объятий кушетки.

— Я хочу сказать, что вам следовало бы больше думать о безопасности своей страны и меньше о вашей личной карьере в Уайтхолле[28].

Бутби сверкнул победоносной улыбкой, словно разговаривал с молодой женщиной, которую намеревался завлечь.

— Но, мой дорогой Альфред, — сказал он, — я всегда рассматривал эти веши, как две стороны одного целого.

## Глава 21


Восточный Лондон

Вечером на следующий день Кэтрин Блэйк торопливо приближалась по тротуару к складу Поупов. В сумке у нее был спрятан стилет. Она потребовала встречи с Верноном Поупом один на один и на подходах к складу действительно не заметила никаких признаков присутствия людей Поупа. Остановившись перед калиткой, она нажала на ручку. Замок оказался не заперт, как и обещал Поуп. Она открыла калитку и вошла внутрь.

В самом складе было полутемно; единственным источником света была висевшая в глубине лампа. Кэтрин прошла туда и нашла грузовой лифт. Войдя внутрь, она закрыла решетчатые сдвижные двери и нажала кнопку. Кабина застонала, затряслась и поползла вверх, к кабинету, вернее, личным апартаментам Поупа.

Остановился лифт на маленькой площадке, куда выходила черная двустворчатая дверь. Кэтрин постучала и услышала голос Поупа, предлагавшего ей войти. Он стоял перед столиком на колесах, уставленным бутылками, держа в одной руке бутылку шампанского, а в другой пару стаканов. Когда Кэтрин вошла, он протянул один из стаканов ей.

— Нет, благодарю вас, — отказалась она. — Я задержусь всего на одну-две минуты.

— Нет, я все же прошу вас, — сказал он. — С нашего прошлого разговора ситуация успела сделаться несколько более напряженной. Я хочу объяснить это вам.

— Именно поэтому вы пытались следить за мной? — отозвалась Кэтрин, принимая стакан с вином.

— Я слежу за всеми и каждым, милочка моя. Только поэтому я все еще остаюсь в бизнесе. Мои мальчики знают это дело. Вы убедитесь в этом, когда прочтете то, что я вам приготовил. — Он протянул конверт Кэтрин, но отдернул его, когда посетительница подняла руку. — Вот почему я так удивился, когда вы сумели натянуть нос Дикки. Это было довольно ловко задумано: спуститься в метрополитен, а потом быстренько вскочить в автобус.

— Я передумала, только и всего. — Она отпила немного шампанского. Напиток оказался холодным, как лед, и превосходного сорта. Поуп снова протянул Кэтрин конверт и на сей раз позволил ей взять его. Она поставила стакан и открыла конверт.

В нем оказалось именно то, что ей требовалось: полное описание передвижений Питера Джордана по Лондону с указанием времени по минутам — место и время работы, когда он приходил домой и когда уходил, где и когда он ел и выпивал, даже имя его друга.

Когда она закончила читать, Поуп вынул бутылку шампанского из ведра со льдом и налил вина в свой стакан. Кэтрин запустила руку в сумочку, вынула деньги и положила на столе.

— Вот остаток, — сказала она. — Я думаю, что на этом наш с вами бизнес закончен. Большое спасибо.

Она убрала описание передвижений Питера Джордана в сумку, но в этот момент Поуп шагнул вперед, перехватил ее руку и отложил сумку в сторону.

— Если говорить серьезно, Кэтрин, любимая, наш совместный бизнес только начинается.

— Если вы хотите получить больше денег...

— О да, я хочу получить больше денег. Много денег. И если вы не захотите, чтобы я позвонил в полицию, вы дадите их мне. — Он подошел вплотную к Кэтрин, прижался к ней всем телом и, сильно нажимая, провел ладонью по обеим грудям. — Но мне нужно от тебя кое-что еще.

Двери спальни открылись, и оттуда вышла Вайви, одетая только в одну из сорочек Вернона, застегнутую лишь на две пуговицы на груди.

— Вайви, познакомься, это Кэтрин, — сказал Поуп. — Красавица Кэтрин согласилась провести с нами этот вечер.

* * *

В берлинской школе абвера к такому не готовили. Там ее научили подсчитывать численность войсковых частей, определять направление их передвижений, пользоваться рацией, узнавать знаки различия различных частей и соединений и запоминать в лицо высокопоставленных чиновников. Но ей никогда не объясняли, как нужно себя вести с лондонским гангстером и его развратной подружкой, которые вознамерились развлечься, насилуя ее какими-то своими извращенными способами. У нее возникло ощущение, что она внезапно угодила в какую-то дурацкую подростковую фантазию. «Этого просто не может быть на самом деле», — думала она. Но это происходило в действительности, и Кэтрин не могла припомнить ничего подходящего из того, чему ее обучали.

Вернон Поуп, обнимая ее обеими руками, провел в спальню. Там он толкнул Кэтрин на кровать, а сам опустился в кресло в углу комнаты. Вайви встала перед нею и расстегнула две последние пуговицы рубашки. У нее был маленькие вздернутые груди и бледная кожа, которая словно светилась при тусклом освещении. Схватив Кэтрин за голову, она потянула ее к себе. Кэтрин решила подыграть своим противникам в этой грязной игре. Она взяла сосок Вайви в рот, думая при этом лишь о том, как лучше всего убить их обоих. Кэтрин отлично понимала, что, стоит ей раз подчиниться шантажу, и он будет продолжаться бесконечно. А ее финансовые ресурсы вовсе не были неограниченными. Вернон Поуп мог очень быстро выдоить ее досуха. Оставшись без денег, она окажется бесполезной и беспомощной. Она решила, что риск будет не таким уж большим: она очень тщательно прятала свои следы. Ни братья Поупы, ни их люди не знали, где ее искать. Они знали о ней только, что она работала медсестрой-добровольцем в больнице Сент-Томас, а там Кэтрин назвала вымышленный адрес. Также не следовало опасаться, что они пойдут в полицию. Полиция начнет задавать вопросы, а им вовсе ни к чему признаваться в том, что они за деньги вели слежку за офицером американского военно-морского флота.

Сейчас главным для нее было как можно быстрее и тише убить Вернона Поупа.

Кэтрин взяла в рот другую грудь Вайви и мусолила во рту сосок, пока он не отвердел. Вайви откинула голову назад и застонала. Схватив руку Кэтрин, она сунула ее себе между ног. Там уже было тепло и влажно. Кэтрин отключила все свои эмоции. Она лишь механически совершала движения, которые должны были доставить физическое удовольствие этой женщине. Она не испытывала ни страха, ни отвращения; она просто пыталась сохранить спокойствие и ясно соображать. Под рукой Кэтрин Вайви начала все быстрее и быстрее дергать тазом, и через несколько секунд все ее тело содрогнулось в оргазме.

Затем Вайви толкнула Кэтрин на кровать, уселась верхом ей на бедра и принялась поспешно расстегивать пуговицы ее кофты. Расстегнув дрожащими руками бюстгальтер Кэтрин, она принялась мять ее груди. Кэтрин увидела, что Вернон поднялся с кресла и начал раздеваться. В этот момент она впервые почувствовала тревогу. Ей ни в коем случае не следовало допускать, чтобы он навалился на нее и, тем более, вошел в нее. Он мог оказаться жестоким любовником или вообще садистом. Он вполне мог травмировать ее. Лежа на спине с раздвинутыми ногами, она была бы беспомощна. К тому же он намного превосходил ее весом и силой. Все приемы борьбы, которыми она владела, основывались на скорости и ловкости. Если она допустит, чтобы Вернон прижал ее своей тушей к кровати, то уже ничего не сможет сделать.

Кэтрин следовало продолжать играть в их игру. И, больше того, она должна была перехватить инициативу.

Она приподнялась, взяла груди Вайви обеими руками и покрутила в пальцах соски. Краем глаза она видела, что Вер-нон не отрываясь смотрел на них. Он буквально впился в них глазами, глубоко поглощенный зрелищем того, как две женщины ласкают друг друга. Она подтянула Вайви к себе и прижалась грудью к ее губам. При этом Кэтрин подумала, как легко она сейчас могла бы свернуть ей шею: повернуть голову обеими руками, пока не хрустнут позвонки. Но это было бы ошибкой. Сначала она должна была убить Поупа. С Вайви она после этого сможет справиться в любой момент.

Поуп подошел к кровати и легко отшвырнул Вайви в сторону.

Но прежде чем Вернон успел улечься на нее, Кэтрин села и поцеловала его. Затем она вскочила на ноги, продолжая шевелить высунутым языком у него во рту. Ей удачно удалось подавить рвотный позыв. На мгновение она даже подумала о том, что, может быть, стоит позволить ему овладеть ею и убить его потом, когда он получит удовлетворение и расслабится. Но ей не хотелось, чтобы эта ситуация протянулась дольше, чем это было абсолютно необходимо.

Она взяла его член в кулак. Он застонал и еще сильнее приник губами к ее рту.

На несколько секунд он оказался абсолютно беспомощен. Кэтрин повернулась вместе с ним так, чтобы он стоял спиной к кровати.

А затем она яростно ударила его коленом в пах.

Поуп сложился пополам, дыхание у него перехватило, он обеими руками схватился за ушибленную мошонку. Вайви завизжала.

Кэтрин извернулась и ударила его локтем в переносицу. Она отчетливо слышала, как захрустели разбитые кости и хрящи. Поуп рухнул на пол перед кроватью, из его ноздрей хлынула кровь. Вайви стояла на коленях на кровати и продолжала визжать. Теперь она не представляла для Кэтрин никакой опасности.

Кэтрин повернулась и метнулась к двери. Поуп, лежавший на полу, взмахнул ногой.

Удар угодил в правую лодыжку Кэтрин; у нее подкосились ноги. Она рухнула на пол; от силы удара у нее перехватило дух. Перед глазами засверкали искры; она почувствовала, что из глаз потекли слезы. Она испугалась, что потеряет сознание.

Ей удалось встать на четвереньки, и она уже собралась подняться на ноги, когда мощная рука Поупа схватила ее за щиколотку и потащила к себе. Она быстро упала на бок и всадила пятку в сломанный нос гангстера.

Поуп закричал от страшной боли, но его пальцы, казалось, сжались еще сильнее.

Кэтрин пнула его второй раз, потом третий.

В конце концов он выпустил ее.

Кэтрин вскочила и метнулась к дивану, на который Поуп заставил ее положить сумку. Быстро открыв ее, она расстегнула молнию на внутреннем отделении. Стилет был на месте. Кэтрин нажала кнопку на ручке. Лезвие выскочило и со щелчком встало на место.

Поуп к тому времени тоже успел подняться на ноги и, все еще пошатываясь, шел к ней в полутьме, вытянув вперед руки. Кэтрин отскочила в сторону и с силой ударила его своим оружием. Острие оставило глубокую рану на его правом плече.

Поуп снова вскрикнул от боли и прижал рану левой рукой; кровь хлынула между пальцами. Рукой он закрывал грудь, так что вонзить стилет в сердце было невозможно. В абвере ей показали много способов убийства; при одной только мысли о некоторых из них ее передергивало от омерзения. Но она должна была сейчас воспользоваться одним из них. У нее просто не было иного выхода.

Кэтрин шагнула навстречу Вернону Поупу, выбросила вперед руку со стилетом и по рукоятку всадила лезвие в глазницу мужчины.

* * *

Вайви скорчилась на полу в углу спальни и истерически рыдала. Кэтрин взяла ее за руку, рывком заставила встать и толкнула к стене.

— Пожалуйста, не надо.

— Я не сделаю тебе ничего плохого.

— Не надо.

— Не бойся. Все будет хорошо.

— Обещаю, что никому ничего не скажу. Даже Роберту. Я клянусь.

— Даже полиции?

— Я ничего не скажу полиции.

— Вот и прекрасно. Я знала, что тебе можно доверять.

Кэтрин погладила ее по голове, прикоснулась к лицу. Вайви, казалось, немного расслабилась. Ее тело вдруг обмякло, и Кэтрин пришлось поддержать ее, чтобы она снова не упала на пол.

— Кто ты такая? — спросила Вайви. — Как тебе удалось с ним справиться?

Кэтрин ничего не сказала, лишь еще раз погладила волосы Вайви, осторожно нащупывая другой рукой мягкую точку под нижним ребром. Когда тонкое лезвие вонзилось в сердце, глаза Вайви широко раскрылись. Крик боли замер у нее в горле и перешел в негромкое бульканье. Она умерла быстро и тихо, не отрывая остановившегося взгляда от глаз Кэтрин.

Кэтрин выпустила убитую из рук. Труп осел на пол у стены; стилет выскользнул из раны и остался в руке убийцы. Кэтрин окинула взором человеческие останки рядом с собой, струйку крови. Мой бог, во что они меня превратили? В следующее мгновение она упала на колени рядом с мертвым телом Вайви; ее начало долго и мучительно рвать.

Процедуру ухода с места событий она осуществила с удивительным спокойствием. В ванной она смыла кровь жертв с лица, рук и лезвия стилета. С кровью на кофте она ничего не могла поделать, так что пришлось удовольствоваться тем, что ее скроет кожаное пальто. Через спальню, где лежал голый труп женщины, она прошла в следующее помещение и выглянула в окно. Как оказалось, Поуп сдержал свое слово. Возле склада никого не было видно. Конечно, они обнаружат его труп утром и тогда кинутся искать ее. Но, по крайней мере, до тех пор она в безопасности. Кэтрин подняла свою сумочку и взяла со стола сто фунтов бумажками, которые совсем недавно вручила Поупу. Затем она спустилась на лифте, быстро прошла через склад и выскочила на ночную улицу.

## Глава 22


Восточный Лондон

Детектив-суперинтендант Эндрю Кидлингтон, в отличие от большинства своих собратьев по профессии, старался при любой возможности уклоняться от осмотра мест убийств. В церкви своего прихода он пользовался известностью хорошего светского проповедника. Интерес к самой омерзительной стороне своей профессии он утратил уже давно. Ему удалось сформировать высокопрофессиональную следственную бригаду, которой, по его глубокой уверенности, лучше всего было предоставить полную свободу действий. Он обладал вошедшей в легенды способностью узнавать об убийствах больше из материалов дела, чем из осмотра мест преступления, и ввел в непреложное правило, чтобы каждый клочок бумаги, на котором имелась запись кого-либо из сотрудников его отдела, в обязательном порядке попадал к нему на стол. Но, увы, таких людей, как Вернон Поуп, убивали далеко не каждый день. Так что ему пришлось лично выехать на место убийства.

Стоявший на часах возле входа на склад офицер[29], одетый в форму, шагнул навстречу подходившему Кидлингтону:

— Лифт находится в дальнем конце склада, сэр. Подниметесь на один этаж. Там на площадке дежурит еще один наш человек, он покажет вам, куда идти.

Кидлингтон медленно шел через склад. Он был высоким и угловатым мужчиной с вьющимися седеющими волосами. Вид у него был такой, словно он ни в коем случае не намерен выслушивать дурные новости и сразу же прервет любого, кто на это осмелится. В результате его подчиненные в присутствии суперинтенданта старались разговаривать особенно осторожно.

На площадке начальника ожидал молодой детектив-сержант по имени Мидоус. По мнению Кидлингтона, Мидоус был слишком уж крупным и мощным и путался с чрезмерно большим количеством женщин. Но он был превосходным детективом, и его продвижение по службе сопровождалось исключительно хвалебными отзывами.

— Там довольно грязно, сэр, — предупредил Мидоус.

Еще не входя в помещение, Кидлингтон почувствовал в воздухе запах крови. Труп Вернона Поупа лежал на восточном ковре рядом с кушеткой. Из-под серой простыни, которой он был накрыт, расплывалось темное пятно крови. Когда Мидоус опустился на корточки и отвернул простыню, Кидлингтон, несмотря на тридцатилетний стаж службы в лондонской полиции, почувствовал спазм в желудке и острый привкус подступившей к горлу желчи.

— О, господи, — чуть слышно прошептал суперинтендант. Он скорчил гримасу и на мгновение отвернулся, чтобы прийти в себя.

— Я никогда не видел ничего подобного, — признался Мидоус.

Вернон Поуп, совершенно голый, лежал на спине в луже высохшей черной крови. Кидлингтону с первого взгляда стало ясно, что смертельную рану он получил уже после ожесточенной схватки. На плече красовался большой рваный порез. Нос был страшно сломан. Из обеих ноздрей струйки крови стекали в рот, который так и остался открытым, как будто перед смертью убитый пытался что-то выкрикнуть. Но, прежде всего, внимание привлекал глаз. Кидлингтон с трудом мог заставить себя смотреть на него. На щеке засохла кровь, смешанная с глазной жидкостью. Глазное яблоко было проткнуто, зрачка не видно. Глубину раны нельзя было определить без вскрытия, но, похоже, смертельным был именно этот удар. Кто-то через глаз вогнал Вернону Поупу что-то острое прямо в мозг.

Первым тишину нарушил Кидлингтон.

— Приблизительное время смерти?

— Вчера вечером, возможно, в начале вечера.

— Оружие?

— Трудно сказать. Определенно не обычный нож. Посмотрите на плечо. Края у раны рваные.

— Ваше заключение?

— Что-то острое. Отвертка или, может быть, нож для колки льда.

Кидлингтон обвел взглядом комнату.

— Тот, что принадлежал Поупу, все еще лежит на столике с напитками. Если только ваш убийца не шлялся по Лондону со своим собственным ножом для льда, оружие убийства было другим. — Кидлингтон снова посмотрел на труп. — Я осмелился бы предположить, что это был стилет. Это колющее, а не режущее оружие. Так мы можем объяснить, почему рана на плече рваная, а прокол в глазу такой ровный.

— Согласен с вами, сэр.

Кидлингтон решил, что увидел вполне достаточно. Он выпрямился и знаком приказал Мидоусу снова накрыть труп.

— А где женщина?

— В спальне. Сюда, пожалуйста, сэр.

* * *

Роберт Поуп сидел на пассажирском месте в кабине фургона. Дикки Доббс, сидевший за рулем, на бешеной скорости гнал машину к больнице Сент-Томас. Роберт был бледен, и даже со стороны можно было заметить, что его била дрожь. Именно Роберт обнаружил утром тела брата и Вайви.

Он ждал Вернона в кафе в Ист-Энде, где они каждое утро завтракали, и забеспокоился, когда старший брат не пришел. Он вызвал Дикки из дому и поспешил на склад. Увидев там трупы, он дико закричал и разбил ударом ноги столик из толстенного стекла.

Роберт и Вернон Поуп были реалистами. Они отлично понимали, что занимаются опасным делом и что любой из них, а может быть, и оба вполне могут умереть молодыми. Как и все родные братья, они иногда ссорились и даже дрались, но Роберт Поуп любил старшего брата больше, чем кого-либо другого во всем мире. Когда их родной отец — буйный безработный алкоголик — как-то раз вышел из дому, чтобы никогда больше не вернуться, Вернон во всем заменил Роберту отца. И больше всего Роберта ужаснуло, как он умер: ему нанесли удар в глаз и бросили голого на полу. А ни в чем неповинная Вайви получила удар в сердце.

Вполне возможно, что убийства были делом кого-то из их врагов. Во время войны их рэкет процветал, и они постепенно подчиняли себе новые и новые территории. Но эта расправа совершенно не походила на бандитские убийства, которых ему довелось повидать немало. Роберт подозревал, что событие как-то связано с той женщиной — Кэтрин, или как там еще ее звали на самом деле. Он сделал анонимный звонок в полицию — все равно без их участия обойтись было нельзя, — но доверять «бобби» поиски убийц своего брата не собирался. Он должен был расквитаться лично.

Дикки остановил машину на набережной и вошел в больницу через служебный вход. Через пять минут он появился вновь и подошел к фургону.

— Ты его нашел? — без предисловий спросил Поуп.

— Да. Он говорит, что, наверно, сможет раздобыть то, что нам нужно.

— Скоро?

— Минут через двадцать.

Примерно через полчаса из той же двери вышел тощий мужчина с изможденным лицом и рысцой подбежал к фургону. Дикки опустил стекло в окне.

— Я все нашел, мистер Поуп, — сказал он. — Девочка из приемного покоя мне разыскала. Она сказала, что это против правил, но я ее уломал. Пообещал ей пятерик. Надеюсь, вы не будете возражать.

Дикки протянул руку, и санитар вручил ему клочок бумаги. Дикки сразу же передал его Поупу.

— Хорошая работа, Сэмми, — сказал Поуп, взглянув на листок. — Дай ему деньги, Дикки.

Санитар взял деньги, и его лицо еще больше вытянулось от разочарования.

— Что случилось, Сэмми? — поинтересовался Дикки. — Десять бобов, все, как я тебе обещал.

— А как насчет пятерки для девочки?

— Верхнюю пятерку возьми себе, а нижнюю отдашь ей, — сказал Поуп.

— Но мистер Поуп...

— Сэмми, ты что, хочешь даже сегодня попробовать морочить мне голову?

Дикки перевел рычаг коробки передач, и фургон, взвизгнув шинами, сорвался с места.

— Куда теперь? — спросил Дикки.

— Ислингтон. Гони!

* * *

Миссис Юнис Райт, проживавшая в доме номер 23 по Нортон-лейн, очень походила на свой дом: высокая, худощавая, пятидесяти с лишним (немного ближе к шестидесяти) лет — воплощение викторианского здравомыслия и викторианских манер. Она не знала и, больше того, так и не узнала до самого конца своей жизни, когда этот неприятный эпизод давно остался в прошлом, что адрес ее почтенного дома был использован для обмана ее родной и горячо любимой страны агентом немецкой военной разведки, носившим имя Кэтрин Блэйк.

Уже в течение двух недель Юнис Райт ждала ремонтника, который мог бы заняться починкой лопнувшего водяного котла. До войны в ее уютном пансионе проживали по большей части молодые мужчины, которые всегда с большой охотой помогали ей, если с трубами или печью случались какие-нибудь неполадки. Теперь все молодые мужчины находились в армии. Ее собственный сын, о котором она думала дни и ночи, воевал где-то в Северной Африке. Она не испытывата ни малейшего удовольствия от общения с нынешними постояльцами — двумя стариками, которые все время вспоминали никому не интересные эпизоды из времен той, давней войны, и двумя чрезмерно легкомысленными сельскими девушками, сбежавшими от тоскливой жизни в своей деревне в Восточном Мидлендсе, чтобы поступить на фабрику в Лондоне. Когда Леонард был жив, он следил за домом и организовывал все ремонты, но Леонард умер уже десять лет тому назад.

Она стояла около окна гостиной и не спеша попивала чай. В доме не было слышно ни звука. Мужчины играли наверху в шашки. Она сумела добиться, чтобы они играли, не хлопая шашками по доске, и не будили девочек, которые недавно вернулись с ночной смены и спали. Заскучав, она включила радио и прослушала сводку новостей по Би-би-си.

Фургон, остановившийся перед ее домом, показался ей странным. На нем не было никаких надписей — ни названия компании, ни чего-то в этом роде, — и мужчины, сидевшие в кабине, нисколько не походили на тех ремонтников, которых ей доводилось видеть. Тот, что сидел за рулем, был высоким и толстым, с коротко подстриженными волосами и такой могучей шеей, что казалось, будто голова у него сидит прямо на плечах. Второй, не такой могучий, темноволосый, выглядел не совсем нормальным. И одежда на них тоже была странной. Вместо рабочих комбинезонов они носили костюмы, причем, как ей показалось, весьма дорогие.

Они открыли двери кабины и вышли. Юнис обратила внимание еще и на то, что у них не было с собой никаких инструментов. Возможно, они хотели сначала осмотреть повреждение, а потом уже достать сразу все нужные инструменты и занести их внутрь. Конечно, зачем умным людям таскать с собой то, что не понадобится для работы. Пока они шли к парадной двери ее дома, она продолжала рассматривать их. Они казались вполне здоровыми. В таком случае, почему они не в армии? Она даже заметила, что они оба оглянулись, подойдя к парадному, как будто не хотели, чтобы их кто-нибудь видел. Внезапно она очень пожалела, что с нею нет Леонарда.

И стучали они очень невежливо. Она решила, что, наверно, так должны стучать полицейские, когда думают, что за дверью укрываются преступники. Кто-то из них так забарабанил в окно гостиной, что чуть не посыпались стекла.

Наверху, где игра в шашки и так проходила почти беззвучно, воцарилась полная тишина.

Миссис Райт направилась к двери. Она сказала себе, что для страха нет никакой причины, что у этих людей просто-напросто никуда не годные манеры, что типично для большинства английских рабочих. Сейчас идет война. Все опытные ремонтники призваны на военную службу и чинят бомбардировщики или фрегаты. А плохие — такие, как эта пара, колотящая в двери и в окна, — остались здесь и худо-бедно пытаются обслуживать население.

Хозяйка медленно открыла дверь. Она хотела попросить этих людей вести себя потише, чтобы не разбудить уставших девочек, но так и не смогла произнести ни слова. Большой — тот, у которого не было шеи, — быстро захлопнул дверь и тут же зажал ей рот огромной ладонью. Юнис попыталась крикнуть, но звук, как ей показалось, застрял у нее в горле, так и не вырвавшись наружу.

Второй, тот, что был поменьше, наклонился к ее уху и сказал, четко выговаривая слова, отчего ей почему-то стало еще страшнее:

— Ты только отдай нам то, что мы ищем, дорогуша, и все останутся здоровы.

Потом он оттолкнул ее в сторону и побежал вверх по лестнице.

* * *

Детектив-сержант Мидоус считал себя неплохим авторитетом по части осведомленности о делах банды Поупа. Он знал, каким образом — легально и нелегально — они добывали деньги, и мог узнать по имени и в лицо большинство членов банды. Поэтому, услышав описание двоих мужчин, устроивших переполох в ислингтонском пансионате, он решил, что на месте убийства народу хватает и без него, и направился в Ислингтон, чтобы самолично разузнать, что там происходит. Первому описанию полностью соответствовал Ричард «Дикки» Доббс, главная ударная сила банды и по совместительству ее лучший водитель. Вторым был Роберт Поуп собственной персоной.

Мидоус по своей привычке расхаживал по гостиной, а Юнис Райт, вытянувшись в струнку, сидела на стуле, терпеливо повторяла свою историю, невзирая даже на то, что делала это уже в третий раз. Вместо чашки чая она держала в руке небольшой стаканчик с хересом, который, как Юнис надеялась, должен был помочь ей успокоить нервы. На ее лице остался отпечаток от руки хулигана, и она ударилась головой, когда ее толкнули. Никаких других повреждений она, к счастью, не получила.

— Они так и не сказали вам, кого или что искали? — спросил Мидоус, приостановившись ровно на столько времени, чтобы задать вопрос.

— Нет.

— Они называли друг друга по именам?

— Нет, по-моему, не называли.

— Вы случайно не разглядели номерного знака на фургоне?

— Нет, но я дала описание машины другому офицеру.

— Это очень распространенная модель, миссис Райт. Боюсь, что это описание нам мало что даст. Я попрошу одного из моих людей побеседовать с вашими соседями.

— Мне очень жаль, — сказала она, потирая затылок.

— Вы себя хорошо чувствуете?

— Он так сильно дал мне по голове, этот хулиган!

— Может быть, вам стоит показаться доктору? Когда мы закончим здесь, я попрошу кого-нибудь из офицеров отвезти вас в больницу.

— Спасибо. Это очень любезно с вашей стороны.

Мидоус взял с кресла свой прорезиненный дождевик и надел его.

— Если не трудно, попытайтесь припомнить: не говорили ли они еще что-нибудь?

— Э-э... Вообще-то они действительно кое-что сказали. — Юнис Райт вдруг запнулась и покраснела. — Только, боюсь, это было довольно грубо...

— Уверяю вас, что меня это не сильно смутит.

— Маленький сказал: "Когда я найду эту... — Она помолчала, понизила голос и продолжила, с видимым усилием выговаривая слова: — Когда я найду эту гребаную суку, я прикончу ее своими руками".

Мидоус нахмурился:

— Вы уверены в этом?

— О, да. Мне настолько редко приходится слышать такие разговоры, что подобные слова, к сожалению, надолго врезаются в память.

— Да, пожалуй... — Он протянул хозяйке пансиона визитную карточку. — Если вы вдруг вспомните о чем-нибудь еще, очень прошу вас позвонить. Всего хорошего, миссис Райт.

— Всего хорошего, детектив-сержант.

Мидоус нахлобучил шляпу и направился к двери. Получается, что эти двое искали женщину. Не исключено, что это все же были не Поупы. Просто два каких-то типа, искавшие какую-то девчонку. Могло быть и так, что сходство описаний было всего лишь совпадением. Но Мидоус не верил в совпадения. Он решил, что нужно вернуться на склад Поупов и попытаться выяснить, не видели ли там в последнее время какую-нибудь постороннюю женщину.

## Глава 23


Лондон

Кэтрин Блэйк не сомневалась, что офицеры союзников, посвященные в самую главную тайну этой войны, отлично сознавали ту опасность, которую представляют вражеские шпионы. С какой еще стати коммандер Питер Джордан приковывал свой портфель наручниками к запястью для короткой прогулки через Гросвенор-сквер? Она также предполагала, что офицеры получили предупреждения о крайней нежелательности общения с женщинами. За время войны она не раз видела плакаты, которые чаще всего вывешивали около клубов, посещавшихся британскими офицерами. На плакате была изображена сочная грудастая блондинка в вечернем платье с большим декольте, склонившаяся с сигаретой к офицеру, держащему зажженную спичку. Под картинкой крупными буквами было напечатано: «НЕ БУДЕШЬ БОЛТАТЬ — ТАЙНЫ ВРАГУ НЕ УЗНАТЬ!» Кэтрин не раз думала, что это, пожалуй, самая смешная вещь, которую она когда-либо видела. Если такие женщины и существовали — девки, слонявшиеся по клубам и всяческим вечеринкам и подслушивавшие сплетни в надежде выведать какую-нибудь тайну, то она ничего не знача о них. Зато она была уверена, что после такой идеологической обработки Питер Джордан с подозрением отнесется к красивой женщине, которая внезапно станет домогаться его внимания. Помимо всего прочего, он был удачливым, умным и привлекательным мужчиной. И, несомненно, был очень разборчив по отношению к женщинам, которых допускал в свою постель. Описанная в сводке наблюдения сцена в «Савое» со всей убедительностью подтверждала это. Он рассердился на своего друга Шеперда Рэмси за то, что тот попытался свести его с молодой, глупой гулящей девчонкой. Так что Кэтрин следовало очень тщательно продумать подход к нему.

Вот почему она сейчас стояла на углу около клуба «Ван Дейк» с пакетом, набитым продуктами, в руках.

Было начало седьмого. Лондон погрузился во мрак затемнения. Проезжавшие автомобили освещали улицу лишь настолько, чтобы можно было рассмотреть вход в клуб. После того как Кэтрин прождала несколько минут, оттуда вышел мужчина среднего роста и ничем не примечательного телосложения. Это был Питер Джордан. Он приостановился на мгновение, чтобы застегнуть шинель. Если он решит придерживаться своего вечернего распорядка, то пойдет пешком до своего дома, благо тут недалеко. Если же он решит изменить своим привычкам и возьмет такси, это будет означать, что Кэтрин не повезло и придется со своим пакетом прийти сюда завтра в это же время.

Джордан поднял воротник шинели и зашагал по тротуару. Кэтрин Блэйк выждала пару секунд и шагнула ему навстречу.

Их столкновение сопровождалось негромким звуком рвущейся бумаги и стуком консервных банок, рассыпавшихся по тротуару.

— Прошу простить меня, я вас не видел. Позвольте мне помочь вам подняться.

— Это я виновата. Я забыла фонарик, и пришлось идти буквально на ощупь. Я чувствую себя совершенной дурой.

— Нет-нет, вина целиком и полностью моя. Я пытался доказать самому себе, что сумею найти путь домой даже в темноте. Вот, сейчас достану фонарик. Позвольте, я включу его.

— Не могли бы вы посветить на тротуар? Я полагаю, что мой паек сейчас катится уже где-нибудь неподалеку от Гайд-парка.

— Обопритесь на мою руку.

— Спасибо. Между прочим, вы уже можете перестать светить мне в лицо.

— Простите меня, просто вы...

— Что — я?

— Это неважно. По-моему, мука из этого пакета вся просыпалась.

— Ничего страшного.

— Давайте я помогу собрать ваши вещи.

— Благодарю вас, я сама справлюсь.

— Нет, я настаиваю. И позвольте мне дать вам пакет муки вместо этого. У меня дома очень много продуктов. Моя главная проблема — я не знаю, что с ними делать.

— Неужели во флоте вас плохо кормят?

— Откуда вы...

— Боюсь, что форма и акцент сразу выдают вас. Кроме того, только американский офицер может оказаться настолько глупым, чтобы намеренно идти по Лондону без фонарика. Я провела здесь всю жизнь и все равно с трудом нахожу дорогу во время затемнения.

— Прошу вас, позвольте мне возместить те продукты, которые вы потеряли.

— Очень любезно с вашей стороны, но в этом нет необходимости. Мне было очень приятно столкнуться с вами.

— О да, очень...

— Не будете ли вы так любезны указать мне дорогу к Бромптон-род?

— Вот... Сюда...

— Большое спасибо.

Кэтрин не спеша направилась прочь.

— Подождите минуточку. У меня есть другое предложение.

Она остановилась и повернулась:

— И каким же оно может быть?

— Я подумал, что, может быть, вы согласитесь когда-нибудь выпить со мной.

Она сделала вид, что задумалась, а потом сказала:

— Не уверена, что я хочу что-то пить с ужасным американцем, который любит ходить ночью по Лондону без фонарика. Но все же должна согласиться, что вы не производите впечатления очень опасного человека. Поэтому ответ будет — да.

Она зашагала дальше.

— Постойте, не уходите. Я даже не знаю вашего имени.

— Меня зовут Кэтрин, — откликнулась она. — Кэтрин Блэйк.

— Дайте мне ваш телефон, — беспомощно проговорил Джордан.

Но она уже растаяла в темноте и исчезла.

* * *

Вернувшись домой, Питер Джордан прошел в кабинет, поднял телефонную трубку и набрал номер. Когда гудки прекратились, он назвал свое имя. Приятный женский голос попросил его немного подождать. Еще через несколько секунд он услышал в трубке голос с типично английским акцентом, принадлежавший человеку, которого он знал только как Брума.

## Глава 24


Кент, Англия

В последнее время Альфред Вайкери испытывал поистине непереносимое напряжение. Несмотря на важность захвата вновь обнаруженных шпионов, о чем ему к тому же все время напоминало начальство, Вайкери не переставал заниматься и старым делом: сетью Бекера. Он, конечно, подумал о том, чтобы прервать эту работу до тех пор, пока шпионы не будут арестованы, но тут же отказался от этой мысли. Он был гением, создавшим сеть Бекера; эта сеть, в свою очередь, являлась его шедевром. Потребовалось очень много времени для того, чтобы сформировать эту сеть, и еще больше времени и сил уходило на то, чтобы ее поддерживать. Для него не оставалось иного выхода, кроме как продолжать операцию «Двойной крест» и одновременно ловить новых шпионов. Это было испытанием едва ли не свыше человеческих сил. У него уже начал подергиваться правый глаз — точно так же, как это было во время выпускных экзаменов в Кембридже, — и он мог безошибочно определить у себя признаки начинающегося нервного истощения.

Агентурная кличка Партридж принадлежала полусумасшедшему водителю грузовика, маршруты которого, случилось, приводили его в закрытые военные зоны в Суффолке, Кенте и Восточном Суссексе. Он глубоко проникся идеями предводителя британских фашистов сэра Освальда Мосли, а деньги, которые получал за доставку агентурных сведений, тратил на проституток. Иногда он брал кого-нибудь из девочек с собой в поездки, чтобы они обеспечивали ему сексуальное удовлетворение без отрыва от руля. Он любил Карла Бекера, потому что возле Бекера всегда крутились молоденькие девушки, которыми он охотно делился даже с такими, как Партридж.

Но Партридж существовал только в воображении Вайкери, в радиоэфире и в умах немецких офицеров разведки, засевших в Гамбурге. Воздушная разведка Люфтваффе обнаружила на юго-востоке Англии какую-то новую активность, и Берлин потребовал от Бекера выяснить, что там происходит, и дать ответ в течение недели. Бекер переадресовал задание Партриджу — или, вернее, за него это сделал Вайкери. Это была та самая возможность, которой Вайкери упорно дожидался, — абвер сам попросил его передать дезинформацию о несуществующей Первой армейской группе Соединенных Штатов, которая якобы комплектовалась в юго-восточной части Англии.

Партридж, согласно придуманному Вайкери сценарию, должен был проехать через сельские районы Кента в полдень. В реальности же сам Вайкери проехал по этому маршруту на служебном «Ровере». Устроившись на упругом кожаном сиденье, обернув ноги теплой дорожной полостью, Вайкери представлял себе те признаки накопления воинских сил, которые мог бы увидеть такой агент, как Партридж. Он мог бы подметить, что на дорогах стало больше военных грузовиков. Он мог бы встретить группу американских офицеров в пабе, куда завернул, чтобы позавтракать. В гараже, где он остановился, чтобы залить бензина, он мог бы услышать разговор о том, что дороги в округе вдруг стали расширять. Информация была тривиальной: мелкие, по большей части косвенные признаки, но все это полностью подходило под легенду Партриджа. Вай-кери не мог позволить ему обнаружить что-нибудь по-настоящему важное, например, местоположение полевого штаба генерала Паттона: аналитики абвера просто не поверили бы, что такое ничтожество, как Партридж, способно узнать что-то серьезное. Но мелкие детали, поставляемые Партриджем, будучи вкраплены в основную схему дезинформации, помогали создать именно ту картину, которую британская разведка хотела показать своим коллегам-противникам в Германии, — союзники собирают в этом районе крупные силы, чтобы пересечь пролив и высадиться в Кале.

Донесение Партриджа Вайкери сочинял на обратном пути в Лондон. Его зашифруют шифром абвера, и Карл Бекер передаст его в Гамбург нынче ночью из тюрьмы, в которой его содержат. По расчетам Вайкери, его ждала еще одна бессонная (в лучшем случае — почти бессонная) ночь. Закончив составлять донесение, он закрыл глаза и прислонился головой к стеклу, подложив вместо подушки сложенный плащ. Покачивание «Ровера» и басовитое гудение мотора быстро убаюкали его. Вайкери погрузился в легкую чуткую дремоту. Ему снова приснилась Франция, но на этот раз Бутби, а не Брендан Эванс, пришел к нему в полевой госпиталь. «Тысячи людей убиты, Альфред, и виновен в этом только ты! Если бы ты захватил шпионов, все они сегодня были бы живы!» Вайкери заставил себя открыть глаза, мельком увидел проплывавшую за окнами сельскую местность и снова погрузился в сон.

На сей раз он лежит в постели прекрасным весенним утром, и происходит это двадцать пять лет назад, в то самое утро, когда он впервые был близок с Элен. Он проводит уик-энд в богатом поместье, принадлежащем отцу Элен. Через окно спальни Вайкери видит, как лучи восходящего солнца постепенно окрашивают склоны холмов в розовый цвет. Сегодня они собираются сказать отцу Элен о том, что хотят пожениться. Чуть слышный стук в дверь — во сне он точно знает, что этот тот самый стук. Он поворачивает голову и сразу видит Элен, красивую, еще румяную со сна, входящую на цыпочках в его комнату. Она одета лишь в белую длинную ночную рубашку. Она забирается в кровать рядом с ним и целует его в губы. «Альфред, любимый, я думала о тебе все утро». Она просовывает руку под одеяло, развязывает пояс его пижамы и легонько прикасается к телу своими длинными красивыми пальцами. «Элен, я думал, что ты хочешь подождать, пока мы не...» Она заставляет его замолчать, снова поцеловав в губы. «Я не хочу больше говорить об этом. Впрочем, нам нужно поторопиться. Если папа узнает, он убьет нас обоих». Она устраивается между его бедрами — осторожно, чтобы не повредить больное колено. Поднимает подол своей длинной ночной рубашки и своей рукой направляет его в себя. Он ощущает легкое сопротивление. Элен резко двигает тазом вниз, коротко вскрикивает от боли, и он оказывается в ней. Она кладет его ладони на свои груди. Он уже прикасался к ним, но только через ее платье и жесткое нижнее белье. Сейчас же они свободны и прикрыты лишь тонкой рубашкой, и он чувствует их восхитительную нежность. Он пытается расстегнуть пуговицы на рубашке, но она не позволяет. «Быстрее, милый, быстрее». Когда все заканчивается, он пытается удержать ее, чтобы повторить все сначала, но она быстро оправляет свою ночную рубашку, целует его и убегает обратно в свою спальню.

* * *

Вайкери проснулся, когда машина въехала в восточные предместья Лондона. Он почувствовал на губах тень улыбки. Первая близость с Элен ничуть не разочаровала его, она лишь оказалась совершенно не похожей на то, чего он ожидал. В сексуальных фантазиях его юных лет всегда присутствовали женщины с огромными грудями, которые кричали и дергались в экстазе. С Элен же все происходило медленно и нежно, и, вместо того чтобы кричать, она улыбалась и ласково целовала его. В этом не было страсти, но это было изумительно. А изумительно это было потому, что он безумно любил ее.

С Алисой Симпсон было примерно так же, но по другим причинам. Она нравилась Вайкери, он даже предполагал, что мог быть влюблен в нее, независимо от того, что можно было подразумевать под этим словом. Ее общество нравилось ему больше, чем чье-либо еще. Она была образованна, остроумна и, подобно Элен, держалась немного вызывающе. Алиса преподавала литературу в небольшой школе для девочек и писала посредственные пьесы о богатых людях, которые почти все время сидели в изящно меблированных гостиных, потягивая белый херес, прихлебывая из фарфоровых чашек чай «Эрл Грей», и вели душеспасительные беседы, приводившие в итоге героев к полному просветлению. Она также издавала под псевдонимом романтические повести, которые Вайкери, отнюдь не являвшийся поклонником этого жанра, считал довольно неплохими. Однажды Лилиан Уолфорд, его секретарь в Университетском колледже, застала его за чтением одной из книг Алисы Симпсон. На следующий день она приволокла ему целую стопку романов Барбары Картленд. Вайкери был очень расстроен. В романах Алисы персонажи, занимаясь любовью, обязательно слышали грохот морского прибоя и чувствовали, что над ними вот-вот разверзнутся хляби небесные. В реальной жизни она была застенчивой, нежной, очень стыдливой и соглашалась заниматься любовью лишь в темноте. А Вайкери не раз видел перед собой, закрывая глаза, образ Элен в белой длинной ночной рубашке, озаренной утренним солнечным светом.

Его отношения с Алисой Симпсон как-то сами собой сошли на нет с началом войны. Они все еще беседовали друг с другом по меньшей мере раз в неделю. Ее жилище погибло в самом начале бомбежек, и она временно поселилась в доме Вайкери в Челси. Время от времени они обедали вместе, но уже много месяцев не ложились в одну постель. Он внезапно осознал, что вспомнил об Алисе Симпсон впервые с того момента, как Эдвард Кентон назвал имя Элен, стоя перед дверью дома Матильды.

* * *

Хэм-Коммон, Суррей

Большой, довольно уродливый трехэтажный викторианский особняк был обнесен по периметру высоченным двойным забором, надежно скрывавшим здание от любопытных взоров. У ворот размешалась будка охраны. На площади в десять акров были возведены сборные дома, в которых обитал обслуживающий персонал. Прежде здание было известно под названием Лэтчмер-хаус; во время Первой мировой войны здесь был санаторий для ветеранов, страдавших военным неврозом. Но в 1939 году его заграбастала МИ-5, превратившая старинное поместье в свой главный следственный изолятор и присвоившая ему военное обозначение «Лагерь 020».

Помещение, в которое провели Вайкери, пропахло плесенью, дезинфицирующим средством и вареной капустой. Пальто повесить было некуда — охрана принимала все возможные меры для того, чтобы избавить заключенных от соблазна покончить жизнь самоубийством, — поэтому он не стал его снимать. Кроме того, комната очень походила на средневековый застенок: холодная, сырая, она являла собой форменный рассадник дыхательных инфекций. Но здесь была одна особенность, делавшая это подобие застенка очень функциональным, — в стене имелось очень узкое стрельчатое окно, через которое пропустили воздушную радиоантенну. Вайкери открыл крышку на чемодане, в котором находилась рация — имущество абвера, лично им захваченное вместе с Бекером в 1940 году. Он присоединил антенну, включил питание, дождался, пока лампы нагреются, и принялся вращать регулятор настройки, пока на панели не зажегся желтый огонек.

Настроившись на нужную частоту, он зевнул и потянулся. Без четверти двенадцать ночи. Бекер должен передать радиограмму в полночь. «Проклятье, — подумал Вайкери, — хотел бы я знать: почему абвер всегда назначает своим агентам такое неподходящее время для сеансов связи?»

Карл Бекер был лжецом, вором, сексуальным извращенцем и не имел никакого представления о таких вещах, как моральные принципы или преданность. При этом он был далеко не глуп и мог быть очаровательным. За минувшие годы между Бекером и Вайкери возникли отношения, в чем-то похожие на дружбу между коллегами. Карл вошел в комнату, сопровождаемый двумя могучими охранниками и с наручниками на запястьях. Один из охранников снял наручники, после чего оба надзирателя, не говоря ни слова, покинули помещение. Бекер улыбнулся и протянул руку. Вайкери пожал ее; она была холодной, как каменная стена подвала.

Посреди комнаты стоял небольшой стол, грубо сколоченный из нефанерованной древесины, и пара столь же непритязательных старых стульев. Вайкери и Бекер сели за стол друг против друга, будто намеревались сыграть партию в шахматы. Края стола пестрели черными следами от забытых сигарет. Вайкери вручил Бекеру пакет, и тот, как ребенок, сразу же открыл его. В пакете оказались полдюжины пачек сигарет и коробка швейцарских конфет. Бекер посмотрел на подарок, затем на Вайкери.

— Сигареты и шоколад... Скажите, Альфред, у вас, случайно, нет сегодня намерения совратить меня? — Бекер делано-противно хихикнул. Впрочем, тюремная жизнь сильно изменила его. Вместо шикарных французских костюмов он теперь носил строгие серые комбинезоны, тщательно выглаженные и удивительно хорошо подогнанные в плечах. По официальной версии, он находился под особым контролем для предотвращения попыток самоубийства — что Вайкери считал полнейшим абсурдом, — и поэтому ходил в легких парусиновых шлепанцах без шнурков. Его кожа, когда-то очень загорелая, в тюрьме сделалась совсем белой. Его крепкому небольшому телу пришлось подчинить свою потребность в движении строжайшей дисциплине, царившей в тюрьме, исчезли размашистые жесты и заразительный смех, оставшиеся лишь на старых фотографиях из следственных материалов. Карл сидел совершенно прямо, как будто чувствовал крепко прижатое к спине дуло пистолета; шоколад, сигареты и спички он выложил на столе в ряд, словно хотел провести границу, за которую Вайкери заходить не рекомендовалось.

Бекер распечатал пачку сигарет, вытряхнул две, протянул одну сигарету Вайкери, а вторую взял себе. Затем чиркнул спичкой и сначала поднес огонь Вайкери, лишь потом закурил сам. Некоторое время они сидели молча, уставившись в противоположные стены камеры — словно старинные друзья, которые давным-давно порассказали все, что им было известно, и теперь просто рады довольствоваться обществом друг друга. Бекер смаковал сигарету, долго перекатывая дым во рту, словно глоток превосходного «Бордо», и лишь потом выпустил облачко дыма к низкому каменному потолку. В крошечном помещении дым сразу собрался над головами в какое-то подобие штормовых туч.

— Не сочтите за труд передать мои наилучшие пожелания Гарри, — наконец нарушил молчание Бекер.

— Обязательно.

— Он хороший парень. Немного дубоват, как и любой полицейский. Но он далеко не из худших.

— Я без него просто пропал бы.

— А как поживает братец Бутби?

Вайкери тяжело вздохнул.

— Как всегда.

— Везде есть свои нацисты, Альфред.

— Мы подумываем о том, как бы заслать его на ту сторону.

Бекер хохотнул и сразу же прикурил новую сигарету от окурка первой.

— Я вижу, что вы принесли мою рацию, — сказал он. — Какие еще героические деяния я совершил во благо Третьего рейха?

— На этот раз вы силой ворвались в дом номер десять[30] и унесли оттуда все личные бумаги премьер-министра.

Бекер откинул голову назад и разразился коротким взрывом хриплого хохота.

— Надеюсь, что теперь-то мне удастся стребовать нормальные деньги от этих поганых скаредов! А не те ни на что не годные фальшивки, из-за которых у меня в прошлый раз случились такие неприятности.

— Несомненно.

Бекер посмотрел на рацию, а потом на Вайкери.

— В добрые старые времена вы оставили бы на столе револьвер и позволили бы мне самому покончить с земными проблемами. А теперь вы приносите сюда рацию, изготовленную прекрасной, едва ли не лучшей в мире немецкой компанией, и позволяете мне медленно убивать себя при помощи точек и тире.

— Что поделать, Карл, мы живем в ужасном мире. Но ведь никто силой не заставлял вас стать шпионом.

— Все лучше, чем служить в вермахте, — ответил Бекер. — Я старик, Альфред, как и вы. Меня призвали бы и отослали бы прямиком на восток, воевать с этими затраханными Иванами. Нет, большое спасибо. Я пережду войну здесь, в этом милом, фешенебельном английском санатории. Вайкери поглядел на часы: до выхода Бекера в эфир оставалось еще десять минут. Он сунул руку в карман и извлек уже зашифрованную радиограмму, которую Бекер должен был послать. Затем из другого кармана он достал фотографию, переснятую с паспорта голландской туристки Кристы Кунст. На лице Бекера мелькнуло выражение узнавания и интереса, тут же вновь сменившееся прежним равнодушием.

— Вы ведь знаете эту женщину, не так ли, Карл?

— Вы нашли Анну, — улыбнулся в ответ бывший агент немецкой разведки. — Отличная работа, Альфред. По-настоящему, отличная. Браво!

* * *

Вайкери не вымолвил в ответ ни слова. Он сидел неподвижно, держа руки на столе, с таким видом, будто прислушивался к отдаленной музыке. Опыт подсказывал ему, что наилучшая тактика — задавать как можно меньше вопросов и позволить Бекеру самому вывести его куда требуется. Так охотник на оленей сидит в засаде, зайдя к выбранной жертве с подветренной стороны. Сигарета, лежавшая в металлической пепельнице, догорела, превратившись в длинный столбик серого пепла. Из окна доносился шум ночного ливня, барабанившего по бетонному покрытию прогулочного плаца. Бекер, как всегда, начал историю откуда-то с середины и со своей персоны. Некоторое время он сохранял неподвижность, но, увлекшись рассказом, начал размахивать руками и чертить в воздухе ухоженными короткими пальцами. Как и во всех своих монологах, Бекер то и дело отвлекался и уходил далеко в сторону от темы, чтобы поведать о своей храбрости, удачливости в делах и успехах на сексуальном фронте. Время от времени он погружался в продолжительные задумчивые паузы, а несколько раз заходился резким кашлем.

— В моей камере чертовски сыро, — сказал он, словно оправдывался. — Что-что, а тюрьмы вы, англичане, умеете делать на славу. Парни вроде меня не получают почти никакой подготовки, — сказал он, когда кашель утих. — О, конечно, мы прослушали несколько лекций каких-то берлинских идиотов, никогда не видевших Англию, кроме как на карте. Вот так, говорили они, нужно оценивать численность армии. Вот так — пользоваться рацией. Вот так нужно раскусить ампулу с ядом в том чрезвычайно маловероятном случае, если МИ-5 начнет выламывать твою дверь. А потом они на лодке или на самолете отправляли нас в Англию, чтобы мы обеспечили фюреру победу в войне.

Он замолчал, чтобы закурить очередную сигарету и открыть коробку конфет.

— Мне повезло. Меня засылали легальным путем. Я прилетел на самолете со швейцарским паспортом. А вы знаете, как поступили они с другим парнем? Высадили его на берег в Суссексе на резиновой лодке. Но подлодка вышла из Франции без специальных немаркированных лодок, которыми вроде бы должен пользоваться абвер. Им пришлось отправлять его на одном из спасательных плотов подводной лодки со всеми знаками Kriegsmarine[31]. Вы можете в такое поверить?

Вайкери считал, что такое вполне могло случиться. Абвер чрезвычайно халатно подходил к подготовке и доставке своих агентов в Англию. Он хорошо помнил юношу, которого высадили на пляже корнуэльского побережья в сентябре 1940 года. Сотрудники Специальной службы, обыскивавшие его, нашли в кармане коробку спичек из популярного берлинского ночного клуба. Также очень примечательным был случай с Йостом Кароли, шведским гражданином, которого высадили с парашютом в Нортгемптоншире около деревни Дентон. Рабочий с местной фермы, ирландец по имени Пэдди Дэли, обнаружил его спящим в поле возле живой изгороди. Он был одет в городской серый фланелевый костюм с галстуком типично континентального стиля. Кароли сразу сознался, что был доставлен в Англию на самолете и спустился на парашюте, и сдал свой автоматический пистолет и триста фунтов наличными. Местные власти передали его в МИ-5, где его определили в «Лагерь 020».

Бекер засунул конфету в рот и протянул коробку Вайкери.

— Вы, британцы, относились к шпионажу куда серьезнее, чем мы, немцы. Все потому, что вы всегда были слабыми. Вам приходилось идти на разные обманы и хитрости, чтобы скрыть свою слабость. Зато теперь вы крепко взяли абвер за яйца.

— Но ведь были и другие агенты, о которых проявляли гораздо больше заботы, — вставил реплику Вайкери.

— О да, были.

— Агенты иного сорта.

— Совершенно иного, — подтвердил Бекер, доставая вторую конфету. — Эти конфеты восхитительны, Альфред. Вы уверены, что не хотите попробовать?

* * *

Бекер был изумительным радистом — передавал с потрясающей точностью и быстротой. Вайкери считал, что дело тут в том, что его подопечный получил классическое музыкальное образование и до того, как история предприняла трагический поворот, приведший его в камеру английской тюрьмы, был хорошим профессиональным скрипачом. Вайкери слушал через вторые наушники, как Бекер передал свои позывные и дождался сигнала подтверждения от гамбургского радиста. Как всегда, в этот момент по спине Вайкери пробежали мурашки. Он получал огромное наслаждение от знания, что ему удается обманывать врага — что он лжет так искусно. Он наслаждался возникающим контактом, тем, что он на несколько секунд получал возможность услышать голос противника, пусть даже в виде прерывистого электронного бибиканья среди шипения и треска атмосферных разрядов. Каждый раз Вайкери также представлял себе, насколько было бы ужасно, если бы обманывал не он, а обманывали бы его. И почему-то часто думал об Элен.

Гамбургский радист приказал Бекеру приступить к передаче. Тот опустил взгляд на листок, принесенный Вайкери, и с молниеносной быстротой отстучал текст на ключе. Закончив, он дождался от Гамбурга сигнала о подтверждении приема, а потом сообщил, что заканчивает связь. Вайкери снял наушники и отключил рацию. Сейчас следовало ожидать, что у Бекера начнется приступ хандры — так бывало всегда после того, как он посылал очередное сообщение Вайкери по «двойному кресту». Вероятно, так чувствуют себя многие мужчины, когда испытывают приступ чувства вины, переспав с любовницей, и желают остаться один на один со своей нечистой совестью и порождаемыми ею мыслями. Вайкери всегда подозревал, что Бекер стыдится своего предательства и что его постоянные разглагольствования о плохой постановке дела в абвере были прежде всего попыткой спрятаться от чувства вины за собственные трусость и неудачливость. Хотя он, конечно, понимал, что возможности для выбора у него были очень небольшие — стоило ему хотя бы раз отказаться передать сообщение Вайкери, как его тут же препроводили бы в тюрьму Вэндсуорт на свидание с палачом. Вайкери боялся утратить возникший между ними контакт. Бекер продолжал курить и съел еще несколько конфет, больше не угощая Вайкери. А тот медленно упаковывал рацию.

— Я видел ее однажды в Берлине, — внезапно сказал Бекер. — Ее сразу же отделили от нас, простых смертных. Я не хочу, чтобы вы ссылались на меня в этом деле, Альфред: я ведь могу передать вам только то, что слышал сам. Слухи, сплетни. Не хочу, чтобы, если я в чем-то ошибусь, сюда пришел Стивенс и начал обтирать мною эти гребаные стены.

Вайкери понимающе кивнул. Речь шла о полковнике Стивенсе, коменданте «Лагеря 020», больше известном под прозвищем Оловянный Глаз. Стивенс, в прошлом офицер индийской армии, носил монокль и всегда ходил в полной форме Пешаварского стрелкового полка. Он был наполовину немцем и совершенно свободно владел немецким языком. Кроме того, он производил впечатление если не полностью сумасшедшего, то по меньшей мере заметно тронутого умом человека. Его в равной степени ненавидели как заключенные, так и сотрудники МИ-5. Однажды он устроил Вайкери продолжительный и очень грубый публичный разнос за то, что тот на пять минут опоздал на допрос. Даже высшие начальники, такие, как Бутби, не были застрахованы от его оскорбительных тирад и проявлений мерзкого характера.

— Даю вам слово, Карл, — ответил Вайкери, снова усаживаясь за стол.

— Я слышал разговоры, что ее зовут Анна Штайнер. Что ее отец был вроде бы из аристократов. Из тех богатых прусских поганцев, со шрамами на щеках после дуэлей. От нечего делать баловался дипломатией. Вам ведь знаком этот тип людей, не так ли? — Дожидаться ответа Бекер не стал. — Господи, она была красавицей. Разве что слишком длинная, если на мой вкус. Говорит на идеальном британском английском языке без всякого иностранного акцента. Опять же по слухам, ее мать была англичанкой. Говорили, что летом тридцать шестого года она жила в Испании, трахалась с каким-то тамошним фашистским ублюдком по имени Ромеро. А потом оказалось, что сеньор Ромеро был агентом и вербовщиком абвера. Он связался с Берлином, получил свой гонорар и передал ее абверу. А там уж за нее взялись как следует. Прекрасной Анне сказали, что родина нуждается в ее помощи и что если она не станет добровольно и с готовностью сотрудничать, ее папа фон Штайнер отправится в концентрационный лагерь.

— Кто из центрального аппарата ею занимался?

— Я не знаю его имени. Такой ублюдок с кислой рожей, будто у него все время болят зубы. Умный, вроде вас, но безжалостный.

— Его звали не Фогель?

— Я не знаю. Может быть.

— Вы никогда больше не видели ее?

— Нет, только тогда.

— Но что же все-таки случилось с нею?

Бекер затрясся в следующем приступе кашля. Он поспешно закурил очередную сигарету, и ему вроде бы полегчало.

— Я же сказал вам, что пересказываю то, что слышал, а не то, что знаю. Вы понимаете разницу?

— Вполне понимаю.

— Ходили слухи, что где-то в горах к югу от Мюнхена был еще один лагерь. Очень изолированный, все окрестные дороги вроде бы были наглухо перекрыты. Местные жители туда и на пушечный выстрел приблизиться не смели. По тем же слухам, именно туда послали нескольких специальных агентов — тех, кого планировалось внедрять с особой тщательностью.

— Она входила в число этих агентов?

— Да, Альфред. Мы вроде бы это уже выяснили. Посидите со мной еще немного, пожалуйста. — Бекер снова запустил пальцы в коробку с конфетами. — Можно было подумать, что туда, в самую середину Баварии, вдруг взяли и опустили с неба английскую деревню. Там есть паб, маленькая гостиница, коттеджи, даже англиканская церковь. Каждого агента поселяют в отдельный коттедж, и он живет там не менее шести месяцев. По утрам они сидят в кафе, пьют чай и читают лондонские газеты. Они разговаривают только по-английски и слушают популярные радиопрограммы Би-би-си. Что касается меня, то я впервые услышал «Вот снова этот человек»[32], только когда попал в Лондон.

— Продолжайте.

— Для них составляли специальные шифры и разрабатывали специальные процедуры свиданий. Их куда серьезнее обучали пользоваться оружием. И, кстати, убивать без шума тоже учили. А по ночам к парням даже посылали шлюх, свободно говорящих по-английски, чтобы они учились трахаться по-британски.

— А как насчет нашей женщины?

— Говорили, что ее трахал сам начальник — как, вы сказали, его имя? — Фогель, кажется? Но, повторяю, все это только слухи.

— Вы когда-нибудь встречали ее в Великобритании?

— Нет.

— Я хочу знать правду, Карл! — Вайкери вдруг так сильно повысил голос, что один из охранников приоткрыл дверь и заглянул внутрь, чтобы удостовериться, что между следователем и допрашиваемым не возникло никаких недоразумений.

— Я говорю вам чистую правду! Господи боже! Да вы же в одну минуту Альфред Вайкери, а в следующую уже вылитый Генрих Гиммлер. Я никогда больше не видел ее.

Вайкери перешел на немецкий. Он опасался, что охранники попытаются подслушать их разговор.

— Вы знаете, под каким именем она живет в Англии?

— Нет, — ответил Бекер на том же языке.

— Вы знаете ее адрес?

— Нет.

— Вам известно, где она работает? В Лондоне?

— Судя по тому, что мне про нее известно, она может работать хоть на Луне.

Вайкери тяжело вздохнул, почти не стараясь скрыть своего разочарования. Вся эта информация была чрезвычайно интересной, но, как и разгадка убийства Беатрис Пимм, нисколько не приближала его к объекту поисков.

— Подумайте, Карл: вы рассказали мне все, что вам о ней известно?

Бекер улыбнулся.

— Поговаривали, что она большая мастерица по части потрахаться. — Заметив, что щеки Вайкери вдруг порозовели, Бекер поспешно добавил: — Извините, Альфред. Господь свидетель, я забыл, что вы порой бываете скромнее, чем школьник перед первым причастием.

— Почему вы не рассказали всего этого прежде — я имею в виду то, что касается специальных агентов? — спросил Вайкери, продолжая говорить по-немецки.

— Как же, Альфред, старина? Я говорил.

— Кому же? Мне вы об этом не говорили никогда.

— Я рассказал все это Бутби.

Вайкери почувствовал, как кровь снова прилила к его щекам, а сердце забилось так, будто собиралось вырваться из груди. Снова Бутби! С какой стати Бутби могло понадобиться допрашивать Карла Бекера? И почему он сделал это в отсутствие Вайкери? Бекер был его агентом. Вайкери арестовал его, Вайкери перевербовал его, Вайкери использовал его в своей операции.

— Когда вы встречались с Бутби? — спросил Вайкери, стараясь сохранять спокойное выражение лица.

— Я точно не помню. Здесь трудно следить за временем. Несколько месяцев назад. Может быть, в сентябре. Нет, пожалуй, это был октябрь. Да, скорее всего, в октябре.

— Что именно вы ему говорили?

— Я рассказал ему об агентах, рассказал о лагере.

— И о женщине вы ему тоже рассказали?

— Да, Альфред, я рассказал ему все. Он гнусный ублюдок. Я его терпеть не могу. И на вашем месте я держал бы с ним ухо востро.

— Был с ним кто-нибудь еще?

— Да, такой длинный парень. Красивый, как кинозвезда. Белокурый, синие глаза. Настоящий немецкий сверхчеловек. Только вот тощий, как палка.

— А было у этой палки какое-нибудь имя?

Бекер откинул голову назад. То ли он на самом деле напрягал память, то ли решил не упустить возможности разыграть еще один спектакль.

— Христос, это было какое-то забавное имя. Название инструмента или что-то в этом роде. — Бекер с силой потер пальцем переносицу. — Нет, что-то из домашней утвари. Швабра? Ковш? — продолжал он рассуждать по-немецки. — Нет, метла! Вот именно, метла! Представьте себе, этот парень больше всего похож на палку от метлы и носит фамилию Брум[33]. Вам, англичанам, иногда удаются совершенно изумительные шутки.

Вайкери закрыл крышку чемодана, в котором находилась рация, и постучал костяшкой пальца по толстой двери.

— Почему бы вам не оставить мне рацию, Альфред? Здесь порой бывает очень одиноко.

— Сочувствую вам, Карл.

Дверь открылась, и Вайкери вышел в коридор.

— Послушайте, Альфред, конечно, и сигареты, и шоколад были замечательными, но в следующий раз постарайтесь привести еще и девочку, ладно?

* * *

Вайкери направился к начальнику охраны и попросил показать ему журналы учета посетителей за октябрь и ноябрь. Всего через несколько мгновений он отыскал нужную ему запись.

ДАТА: 5-10-43

ЗАКЛЮЧЕННЫЙ: Бекер, К.

КОЛИЧЕСТВО ПОСЕТИТЕЛЕЙ: 2

ИМЯ/ОТДЕЛ: Не указаны

## Глава 25


Берлин

— Мой бог, какое же сегодня холодное утро, — проронил бригадефюрер Вальтер Шелленберг.

— У вас, по крайней мере, сохранилась крыша над головой, — ответил адмирал Вильгельм Канарис. — «Галифаксы» и «Ланкастеры» неплохо потрудились нынче ночью. Сотни мертвых, тысячи бездомных. Слишком уж много для нашего прославленного своей неуязвимостью Тысячелетнего рейха. Канарис искоса взглянул на Шелленберга, ожидая его реакции. При каждой встрече он изумлялся тому, насколько молод этот человек. Всего тридцать три года, и уже начальник VI управления Sicherheitsdienst, больше известного по аббревиатуре СД, — разведка и служба безопасности СС. VI управление занималось сбором сведений о врагах рейха в зарубежных странах, то есть фактически дублировало функции абвера. В результате эти два человека оказались непримиримыми конкурентами.

Они были на удивление несхожи между собой: низкорослый, седовласый, немногословный, немного шепелявивший при разговоре старый адмирал и красивый, энергичный и совершенно безжалостный молодой бригадефюрер. Шелленберга, сына фабриканта роялей из Саарской области, ввел в аппарат службы безопасности нацистской партии лично Рейнхард Гейдрих, тогдашний руководитель СД, который был убит чешскими борцами Сопротивления в мае 1942 года. Шелленберг, быстро ставший заметной фигурой среди национал-социалистов, прекрасно вписался в окружавшую руководство партии атмосферу всеобщего страха и неудержимой паранойи. Его величественный, словно кафедральный собор, кабинет был буквально напичкан средствами сигнализации, а в тумбы письменного стола по его приказу встроили два пулемета, благодаря чему он имел возможность одним нажатием кнопки разнести в клочья любого чем-то не понравившегося ему посетителя. Он не часто позволял себе расслабиться, но когда такие часы выпадали, предпочитал проводить их за рассматриванием своего поразительного собрания порнографических картинок. Как-то раз он продемонстрировал коллекцию Канарису; так глава семейства мог бы демонстрировать хорошему другу фотографии своих обожаемых родственников. Повторяя в реальности ситуации, изображенные на снимках, он искал возможности для удовлетворения своих неординарных сексуальных фантазий. На руке Шелленберг носил кольцо с синим камнем, под которым была спрятана ампула с цианидом. Для верности он имел также фальшивую зубную коронку, где также содержалась смертельная доза яда.

В настоящее время у Шелленберга было только две цели: уничтожить Канариса вместе со всем абвером и узнать для Адольфа Гитлера самую важную тайну войны — время и место англо-американского вторжения во Францию. Шелленберг питал глубокое презрение к абверу и группе старых офицеров, окружающих Канариса, — он насмешливо именовал их Дедами Морозами. Канарис доподлинно знал, что Шелленберг ведет против него войну на уничтожение, и все же при личном общении они соблюдали между собой прочное перемирие. Шелленберг испытывал к старому адмиралу вполне искреннее, чуть ли не сыновнее почтение, Канарис так же искренне восхищался нахальным, но действительно блестящим молодым офицером и получал истинное наслаждение от пребывания в его обществе.

Вот почему они старались, по возможности, начинать каждое утро с совместного катания на лошадях в парке Тиргартен. В это время каждый из них имел возможность прощупать намерения другого, проверить прочность его позиций и попытаться отыскать полезные для себя слабости. Канарис любил эти поездки и еще по одной причине: в течение хотя бы этого утреннего часа молодой генерал не предпринимал активных действий, направленных на то, чтобы приблизить его, Канариса, гибель.

— Вы, как всегда, в своем амплуа, герр адмирал, — отозвался Шелленберг. — Всегда видите только дурную сторону вещей. Мне кажется, что это делает вас циником. Я не ошибаюсь?

— Я не циник, герр бригадефюрер. Я скептик. А между этими понятиями имеется важное различие.

Шелленберг рассмеялся.

— Это различие между нами, работниками Sicherheitsdienst, и вами, профессионалами старой школы из абвера. Мы видим только бескрайние возможности. Вы видите только опасность. Мы смелы и не боимся рисковать. Вы предпочитаете прятать голову в песок. Прошу не счесть мои слова за желание вас обидеть, герр адмирал.

— Не тревожьтесь, мой молодой друг. Вы имеете право на свое мнение, пусть даже оно будет совершенно ошибочным.

Лошадь Канариса вскинула голову и громко фыркнула. Ее дыхание сразу же собралось в облачко пара, тут же подхваченное и унесенное прочь чуть заметным утренним ветерком. Канарис обвел взглядом разоренный Тиргартен. Большая часть старых лип и каштанов погибла, уничтоженная зажигательными бомбами союзников. Прямо перед ними, на тропе, зияла воронка, в которой вполне мог утонуть Kiibelwagen. Еще тысячи таких же воронок были рассеяны по всему парку. Канарис, натянув поводья, заставил лошадь обойти преграду. Пара охранников Шелленберга поспевала за ними пешком. Еще пара шла в нескольких шагах впереди, а командир группы медленно ехал на велосипеде, виляя из стороны в сторону. Канарис знал, что этими людьми охрана не исчерпывалась, но даже он своим наметанным глазом не видел остальных.

— Вчера вечером ко мне на стол попало кое-что очень интересное, — сообщил Шелленберг.

— Неужели? И как же ее звали?

Шелленберг рассмеялся и послал лошадь легким галопом.

— У меня есть источник в Лондоне. Он когда-то немного поработал на НКВД, в частности, завербовал одного студента из Оксфорда, который сейчас стал офицером МИ-5. Они до сих пор время от времени встречаются, и он имеет представление о том, что происходит в английской контрразведке. И, естественно, сообщает мне о том, что слышит. Офицер МИ-5 работает на русских, но я могу при необходимости, если можно так выразиться, поделиться добычей.

— Замечательно, — сухо откликнулся Канарис.

— Черчилль и Рузвельт не доверяют Сталину. Они держат его в неведении. Отказались проинформировать его о времени и месте вторжения. Они опасаются, что Сталин может передать секрет нам, чтобы мы разбили его союзников во Франции. А тогда, исключив британцев и американцев из борьбы, Сталин попытается покончить с нами в одиночку и захватить всю Европу для себя.

— Я знаком с этой теорией. Не уверен, что ее нужно считать основательной.

— Как бы там ни было, мой агент сообщает, что в МИ-5 происходит кризис. Он говорит, что ваш сотрудник Фогель развернул такую операцию, что все английское правительство наложило в штаны, как только узнало о ней. А контроперацию с их стороны возглавил офицер по имени Вайкери. Не доводилось слышать о таком?

— Альфред Вайкери, — сказал Канарис. — В прошлом — профессор Университетского колледжа в Лондоне.

— Вот это да! — искренне восхитился Шелленберг.

— Для того чтобы добиться успеха в работе, разведчик должен знать своего противника, герр бригадефюрер. — Канарис сделал паузу, чтобы дать Шелленбергу время оправиться от укола. — Я рад, что Курт предоставил им возможность потратить впустую еще немного денег.

— Они считают ситуацию настолько напряженной, что Вайкери лично встречался с Черчиллем, чтобы доложить ему о ходе расследования.

— И в этом нет ничего удивительного, герр бригадефюрер. Вайкери и Черчилль старые друзья. — Канарис искоса взглянул на Шелленберга, пытаясь понять, насколько сильно ему удалось изумить своего собеседника. Их беседы часто превращались в подобие состязания — каждый пытался поразить другого, сообщая какие-то детали имеющихся у них сведений. — Вайкери известный историк. Я читал его работы и очень удивлен, что вы этого не сделали. У него очень острый ум, и по образу мыслей он близок к Черчиллю. Он предупреждал мир о вас и ваших друзьях задолго до того, как на вас стали обращать внимание.

— Так вот с чем Фогель имеет дело. Может быть, СД удастся ему в чем-то помочь.

Канарис редко смеялся, но на сей раз позволил себе испустить короткий сочный смешок.

— Прошу вас, бригадефюрер Шелленберг. Если вы будете настолько откровенно выдавать свои намерения, наши утренние прогулки очень быстро потеряют свою привлекательность. Кроме того, если вы хотите узнать, что делает Фогель, вам достаточно спросить у главного птицевода[34]. Я точно знаю, что он прослушивает наши телефоны и внедрил на Тирпиц-уфер множество своих шпионов.

— Любопытно, что вы заговорили об этом. Я обсуждал этот самый вопрос с рейхсфюрером Гиммлером не далее как вчера вечером за обедом. Такое впечатление, что Фогель очень осторожен. Ведет себя чрезвычайно скрытно. Я слышал, что он даже не держит свою служебную документацию в центральном архиве абвера.

— Фогель настоящий параноик и действительно до крайности осторожен. Он хранит все у себя в кабинете. И я даже не пытаюсь заставить его следовать установленному порядку. У него есть помощник, его зовут Вернер Ульбрихт, который повидал самые худшие ужасы этой войны. Он все время сидит перед дверью и чистит свой «люгер». Даже я не рискую без нужды соваться во владения Фогеля.

Шелленберг натянул поводья, заставив лошадь замедлить шаг, а потом и остановиться. Утро было все таким же тихим и спокойным. Издалека доносились первые звуки начинавшегося движения по Вильгельмштрассе.

— Похоже, что Фогель как раз из тех людей, каких мы в СД любим и ценим. Умный, деятельный.

— Есть только одна проблема, — отозвался Канарис. — Фогель — это человек. У него есть сердце и совесть. Что-то подсказывает мне, что он не сможет найти общий язык с вашей толпой.

— Но почему вы не хотите позволить мне встретиться с ним? Возможно, нам удастся придумать, как объединить наши силы на благо рейха. Ведь у СД и абвера нет никаких причин для того, чтобы постоянно пытаться перегрызть друг другу глотки.

Канарис улыбнулся.

— Но мы как раз пытаемся перегрызть друг другу глотки, бригадефюрер Шелленберг, так как вы убеждены, что я предатель рейха, и поэтому прилагаете все силы для того, чтобы арестовать меня.

Это была чистая правда. Шелленберг собрал досье, в котором содержалось множество фактов, свидетельствовавших об изменнических действиях Канариса. Еще в 1942 году он передал это досье Генриху Гиммлеру, но тот не предпринял тогда никаких действий. Канарис также вел досье, и Шелленберг подозревал, что среди материалов, которые имелись в абвере на Гиммлера, были и такие, которые рейхсфюрер отнюдь не захотел бы увидеть обнародованными.

— Это было давным-давно, герр адмирал. Пора бы уже забыть об этом.

Канарис ткнул лошадь пяткой сапога в бок, и оба врага-собеседника двинулись дальше. Впереди показались конюшни.

— Могу я попробовать дать свою интерпретацию вашего предложения о сотрудничестве, бригадефюрер Шелленберг?

— Конечно.

— У вашего желания подключится к операции может быть одна из двух причин. Причина первая заключается в том, что вы хотите сорвать операцию, чтобы еще больше принизить репутацию абвера. В качестве второй причины я осмелюсь выдвинуть предположение, что вы намерены присвоить материалы Фогеля, а вместе с ними все заслуги и славу.

Шелленберг медленно покачал головой.

— Как жать, что мы с вами относимся друг к другу с таким недоверием. Как прискорбно!

— Да, не могу не согласиться с вами.

Они вместе въехали в конюшню и спешились. Двое конюхов тут же подбежали и увели лошадей.

— Как всегда, было очень приятно, — сказал Канарис. — Не хотите позавтракать вместе?

— Был бы рад, но, увы, дела не позволяют.

— О?

— В восемь часов встреча с Гиммлером и Гитлером.

— Желаю удачи. А какова же тема?

Вальтер Шелленберг улыбнулся и положил руку в перчатке на плечо своего пожилого собеседника.

— Думаю, вам будет не слишком приятно об этом узнать.

* * *

— Ну, и как сегодня утром вел себя «Старый лис»? — осведомился Адольф Гитлер, как только Вальтер Шелленберг ровно в восемь часов переступил порог его кабинета. Гиммлер уже был на месте; он пил кофе, сидя на мягком диване. Шелленбергу удалось поддержать тот образ, в котором он любил представляться вышестоящим (а их в стране имелось не так уж много) — слишком занятой человек для того, чтобы приходить на совещания раньше назначенного времени и вести светские беседы, но достаточно дисциплинированный, чтобы являться точно вовремя.

— Как всегда, изворачивался, — ответил Шелленберг, наливая себе в чашку дымящийся кофе. Рядом стоял кувшин с натуральным молоком. Даже у сотрудников СД в эти дни случались перебои с поставкой продуктов. — Он отказался сообщить мне хоть что-нибудь о действиях Фогеля. Утверждает, что ему самому ничего не известно. Он разрешил Фогелю работать в обстановке чрезвычайной секретности и не требует от него подробной информации о ходе операции.

— Возможно, это как раз хорошо, — заметил Гиммлер. Его лицо, как всегда, оставалось совершенно безразличным, и в голосе тоже не было слышно никаких эмоций. — Чем меньше нашему другу адмиралу известно, тем меньше он сможет сообщить врагу.

— Я провел собственное небольшое расследование, — продолжил Шелленберг. — Мне известно, что Фогель заслал в Англию самое меньшее одного нового агента. Для этого ему пришлось обратиться за помощью к Люфтваффе. Пилот, который осуществлял заброс агента, с готовностью пошел на сотрудничество. — Шелленберг открыл портфель и вынул два экземпляра перепечатанного материала. Один он вручил Гитлеру, а второй Гиммлеру. — Агента зовут Хорст Нойманн. Может быть, рейхсфюрер помнит происшествие в Париже несколько лет назад. Офицер СС был убит в баре. И как раз Нойманн был виновником его смерти.

Гиммлер выпустил листки бумаги из руки, позволив им упасть на кофейный столик, за которым они сидели.

— То, что абвер использует такого человека, следует расценивать как пощечину всей СС и надругательство над памятью офицера, которого он убил! Это свидетельство неуважительного отношения Фогеля к партии и лично к фюреру.

Гитлер между тем продолжал читать документ и, похоже, был им заинтересован.

— Не исключено, что Нойманн как раз тот человек, который нужен для этой работы, герр рейхсфюрер. Обратите внимание на его послужной список: родился в Англии, отлично действовал в составе Fallschirmjager, Рыцарский крест с дубовыми листьями. Если судить по документу, просто замечательный человек.

Фюрер сегодня мыслил и рассуждал куда более здраво, чем это было во время нескольких последних встреч Шелленберга с ним.

— Я согласен с вами, мой фюрер, — сказал Шелленберг. — Нойманн производит впечатление отличного солдата, если на мгновение забыть о темном пятне в его биографии.

Гиммлер бросил на Шелленберга невыразительный, словно у трупа, взгляд. Каким бы блестящим сотрудником ни был Шелленберг, но все равно противоречить Гиммлеру в присутствии фюрера было с его стороны очень рискованным шагом.

— Может быть, сейчас стоит, наконец, предпринять санкции против Канариса, — сказал Гиммлер. — Отстраните его, назначьте на его место бригадефюрера Шелленберга и объедините абвер и СД в одну мощную спецслужбу. Таким образом, бригадефюрер Шелленберг получит возможность лично контролировать действия Фогеля. Мне кажется, что, когда к событиям оказывается причастным адмирал Канарис, все сразу идет кувырком.

И снова Гитлер не согласился с предложением своего самого доверенного приближенного.

— Если русский друг Шелленберга не ошибается, этот Фогель, кажется, в настоящий момент успешно водит британцев за нос. Вмешиваться в операцию сейчас было бы ошибкой. Нет, герр рейхсфюрер, в настоящее время Канарис останется на своем месте. Вдруг он, хотя бы для разнообразия, сделает что-нибудь полезное.

Гитлер поднялся.

— А теперь, надеюсь, господа извинят меня. Моего внимания требуют и другие дела.

* * *

Два больших черных «Мерседеса» ждали с включенными моторами у края тротуара. Шелленберг на мгновение заколебался, решая, в какой автомобиль ему сесть, но тут же сообразил и молча уселся на заднее сиденье машины Гиммлера. Он чувствовал себя беззащитным, чуть ли не голым, когда не был со всех сторон окружен своими отборными охранниками, даже если в это время находился в обществе Гиммлера. Во время короткой поездки бронированный «Мерседес»

Шелленберга ни разу не оторвался от заднего бампера лимузина Гиммлера больше, чем на несколько футов.

— Как всегда, впечатляюще разыграно, герр бригадефюрер, — сказал Гиммлер. Шелленберг достаточно хорошо знал своего начальника, чтобы понять, что эти слова не были похвалой. Гиммлер, второй человек в Германии, был недоволен тем, что подчиненный осмелился возражать ему в присутствии фюрера.

— Благодарю вас, герр рейхсфюрер.

— Фюрер настолько озабочен проблемой тайны вторжения, что порой теряет свою обычную ясность мышления, — характерным невыразительным голосом произнес Гиммлер. — Наша работа состоит в том, чтобы защищать его. Вы понимаете, что я имею в виду, герр бригадефюрер?

— Понимаю.

— Я хочу знать, во что играет Фогель. Поскольку фюрер не хочет разрешить нам сделать это изнутри, нам придется сделать это снаружи. Прикрепите к Фогелю и его помощнику Ульбрихту круглосуточное наблюдение. Используйте все средства, имеющиеся в вашем распоряжении, чтобы проникнуть на Тирпиц-уфер. Найдите также какую-нибудь возможность внедрить человека в их радиоцентр в Гамбурге. Фогель должен связываться со своими агентами. Я хочу, чтобы кто-нибудь слушал, о чем они говорят.

— Будет сделано, герр рейхсфюрер.

— И, Вальтер, не нужно хмуриться. Уже скоро мы так или иначе, но приберем абвер к рукам. Не волнуйтесь. Он будет вашим.

— Благодарю вас, герр рейхсфюрер.

— Если, конечно, вы не станете впредь спорить со мной в кабинете фюрера.

Гиммлер постучал в стеклянную перегородку, отделявшую заднее сиденье от места водителя, вернее, почти неслышно прикоснулся к ней пальцами. Автомобиль плавно свернул к тротуару и остановился. Машина Шелленберга в точности повторила этот маневр. Молодой генерал сидел неподвижно, пока один из его личных охранников не открыл перед ним дверь, чтобы сопровождать его на протяжении всего десятифутового путешествия к собственному автомобилю.

## Глава 26


Лондон

Сейчас Кэтрин Блэйк очень сожалела о своем решении обратиться к Поупам за помощью. Да, они подготовили для нее подробнейшее описание распорядка жизни Питера Джордана в Лондоне. Но оно досталось ей очень дорогой ценой. Мало того, что ей угрожали шантажом, пытались изнасиловать, ее даже вынудили убить двух человек. Теперь в дело вмешалась полиция. Убийство Вернона Поупа — известного спекулянта и крупной фигуры преступного мира — занимало видные места на первых полосах всех лондонских газет. Полиция беззастенчиво солгала журналистам, рассказав, что убитых нашли с перерезанными глотками, а вовсе не заколотыми — одного через глаз, а другую — из-под ребер в сердце. Судя по всему, детективы пытались отвлечь внимание от основных версий преступления. А может быть, к делу уже подключилась МИ-5? В газетах писали, что полиция хотела допросить Роберта Поупа, но никак не могла его отыскать. При желании Кэтрин могла бы оказать полиции такую услугу. Поуп сидел в баре «Савой» в двадцати футах от нее, сердито крутя в руках стакан с виски.

Зачем Поуп сюда явился? Кэтрин решила, что знает ответ. Поуп пришел сюда, потому что подозревал ее, Кэтрин, в причастности к убийству его брата. Отыскать ее он мог без большого труда. Поуп знал, что Кэтрин интересовалась Питером Джорданом. Так что теперь от него требовалось лишь сидеть там, где часто бывал Питер Джордан, и у него появятся большие шансы встретиться там с Кэтрин.

Она повернулась спиной к Роберту Поупу. Она не боялась его; он был для нее скорее неприятностью, чем угрозой. Пока она оставалась в многолюдном месте, он не станет ничего предпринимать против нее. Кэтрин была готова к такому развитию событий. В качестве предосторожности она постоянно носила с собой пистолет. Это было необходимо, но сильно раздражало. Чтобы незаметно носить оружие, ей приходилось таскаться с большой сумкой. Пистолет был тяжелым и все время ударял по бедру при ходьбе. И, как это ни смешно, оружие само по себе представляло серьезную угрозу ее безопасности. Попробуйте объяснить лондонскому полицейскому, почему у вас при себе «маузер» немецкого производства, да еще и с глушителем.

Однако вопрос, стоит или нет убивать Роберта Поупа, был для Кэтрин Блэйк далеко не самым важным. В бар плечом к плечу с Шепердом Рэмси вошел Питер Джордан.

Ей стало любопытно, кто из мужчин первым предпримет какое-нибудь действие. События приобретали интересный оборот.

* * *

— Что касается меня, я могу сказать об этой войне одну хорошую вещь, — заявил Шеперд Рэмси, когда они с Питером Джорданом шли к угловому столику. — Она просто чудесным образом сказывается на моем капитале. Пока я изображаю здесь героя, мои акции стремительно взлетают вверх. За последние шесть месяцев я сделал больше денег, чем за предыдущие десять лет, пока я трудился на папашину страховую компанию.

— Почему бы тебе не предложить старику выметаться?

— Он пропадет без меня.

Шеперд взмахом руки подозвал официанта и заказал мартини. Джордан предпочел двойное виски.

— Что, устал сегодня в своем офисе, дружище?

— Зверски.

— Фабрика сплетен сообщает, что ты изобретаешь какое-то новое секретное дьявольское оружие.

— Я строитель, Шеп. Мое дело мосты и дороги.

— Это может делать любой идиот. Ведь не строишь же ты здесь эти дурацкие шоссе.

— Да, не строю.

— Ну и когда же ты расскажешь мне, чем ты занимаешься?

— Я не могу. Сам прекрасно знаешь — не могу.

— Это же я, добрый старый Шеп. Ты можешь рассказывать мне о чем угодно.

— Я и рад бы, Шеперд, но, если я тебе это расскажу, мне придется тебя убить. Салли останется вдовой, а Киппи — сиротой.

— Кстати, у Киппи в Бакли снова неприятности. От этого чертова ребенка даже больше хлопот, чем когда-то было от меня.

— Да, это о чем-то говорит.

— Директор школы грозится выбросить его вон. Салли на днях пришлось пойти туда и выслушать большую лекцию о том, что Киппи необходима сильная мужская рука.

— Интересно, где это она ее найдет.

— Ужасно смешно, задница ты этакая. А тут еще у Салли сложности с автомобилем. Говорит, что необходимо сменить шины, а она не может, потому что на шины установлен лимит. Они не смогут в этом году на Рождество поехать в Ойстер-бэй, потому что совсем нет мазута, чтобы растопить котлы и прогреть эту дурацкую домину.

Закончив тираду, Шеперд заметил, что Джордан внимательно рассматривает свой стакан.

— Извини меня, Питер, но кажется, я тебе слегка поднадоел, да?

— Не больше, чем обычно.

— Мне просто показалось, что немного новостей из дому тебя развлекут.

— А кто сказал, что меня нужно развлекать?

— Питер Джордан, я уже много лет не видел на твоем лице такого выражения. Ну-ка, признавайся, кто она такая?

— Понятия не имею.

— Может быть, все-таки объяснишь?

— Я столкнулся с ней в темноте, в самом буквальном смысле. Выбил у нее из рук пакет с продуктами. Ужасно неловко. Но в ней было что-то такое...

— Номер телефона узнал?

— Нет.

— А хотя бы имя?

— Да, имя я успел спросить.

— Ладно, хоть что-то. Но, господи, должен заметить, что ты совсем утратил форму. Расскажи хоть, как выглядела эта незнакомка.

Питер Джордан рассказал: высокая, каштановые волосы, распущенные по плечам, большой рот, красивые скулы и самые прекрасные глаза, какие он видел в своей жизни.

— Это интересно, — отозвался Шеперд.

— Почему же?

— Потому что очень похоже, именно эта женщина стоит вон там, возле стойки.

Обычно вид мужчин в униформе заставлял Кэтрин Блэйк нервничать. Но, пока Питер Джордан шел в ее сторону через бар, она подумала, что никогда еще не видела мужчину, который казался бы таким красивым, как этот американец в своем темно-синем мундире военно-морского флота. Он был поразительно привлекательным — накануне она даже не заметила этого. Форменный китель сидел на нем идеально, как будто был сшит на заказ лучшим портным в Манхэттене, облегая без единой складки выпуклую грудь и широкие квадратные плечи и подчеркивая стройную талию. Волосы у него были темными, почти черными, составляя резкий контраст с очень бледным лицом, с которого смотрели светло-зеленые, почти кошачьи глаза. Рот был мягким и чувственным. Когда Джордан заметил, что женщина смотрит на него, его губы сами собой расплылись в улыбке.

— Если не ошибаюсь, это вас я сбил с ног вчера вечером в темноте, — сказал он, протягивая руку. — Меня зовут Питер Джордан.

Она взяла его руку и тут же выпустила, будто в рассеянности, позволив своим ногтям чуть заметно проехаться вдоль его ладони.

— А меня — Кэтрин Блэйк, — ответила она.

— Да, я помню. У вас такой вид, будто вы кого-то ждете.

— Так оно и есть, но, похоже, у него нашлись другие дела.

— В таком случае должен сказать, что он редкостный дурак.

— Нет, просто он всего лишь мой старый друг.

— Раз так, то, может быть, вы позволите предложить вам что-нибудь выпить? — спросил Джордан.

Кэтрин улыбнулась Джордану. Затем кинула быстрый взгляд в угол бара, туда, откуда за ними пристально наблюдал Роберт Поуп.

— Если честно, я предпочла бы какое-нибудь более тихое место, где можно было бы поговорить. У вас дома еще что-нибудь осталось из тех продуктов, о которых вы так увлеченно рассказывали?

— Яйца, немного сыра, возможно, банка томатов. И много вина.

— Если я не ошибаюсь, из всего этого может получиться превосходный омлет.

— Если не возражаете, я только надену пальто.

Роберт Поуп, сидевший в баре, провожал глазами эту пару, пока она пробиралась сквозь толпу в вестибюль. Затем он спокойно допил виски, подождал еще несколько секунд и, выйдя из бара, не спеша направился вслед за ними и увидел, что они садились около подъезда в такси, остановленное для них швейцаром. Быстро переходя улицу, Поуп проследил за тем, как такси отъехало. Дикки Доббс сидел за рулем фургона. Когда Поуп забрался в кабину, мотор уже работал. Фургон отъехал от тротуара и влился в поток оживленного вечернего движения. «Спешить нам некуда», — сказал Поуп Дикки. Оба знали, куда направлялись эти мужчина и женщина. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и так сидел все те несколько минут, которые потребовались Дикки для того, чтобы приехать в Кенсингтон, к дому Джордана.

* * *

Во время недолгой поездки на такси до дома Питера Джордана Кэтрин Блэйк совершенно неожиданно поняла, что она сильно волнуется. Причем не из-за того, что рядом с нею сидел мужчина, владевший самой главной тайной войны. Просто она сообразила, что не очень хороша в этом деле — в ритуалах ухаживания и проведения свиданий. Впервые за очень долгое время она забеспокоилась о своей внешности. Она знала, что была привлекательной женщиной, вернее, красивой женщиной. Знала, что большинство мужчин мечтало о том, чтобы обладать ею. Но за годы пребывания в Великобритании она привыкла принимать различные меры для того, чтобы скрыть свою истинную внешность. Она должна была соответствовать облику военной вдовы, которая никак не может примириться со своей потерей: грубые темные чулки скрывали форму ее длинных ног, плохо сидящие юбки маскировали изгибы полных бедер, куцые мужские свитера позволяли скрывать форму груди. Но в этот вечер она надела прекрасное платье, купленное еще перед войной и как раз подходившее для посещения бара «Савой». Но, невзирая даже на это, Кэтрин впервые за всю свою жизнь тревожилась: достаточно ли она привлекательна?

Но не только это беспокоило Кэтрин. Как ей правильно воспользоваться сложившимися обстоятельствами, чтобы отношения с таким мужчиной, как Питер Джордан, могли завязаться по-настоящему? Он был умным, привлекательным, вполне удачливым... В общем, был совершенно нормальным. Большинство других мужчин, которых знала Кэтрин, к настоящему времени уже вели бы себя совсем по-другому. Она помнила свой первый раз с Эмилио Ромеро, отцом Марии. Тот совершенно не задумывался ни о цветах, ни о какой-нибудь другой романтике; он даже не подумал поцеловать ее. Он просто завалил ее на кровать и оттрахал. И Кэтрин не имела ничего против. Больше того, ей это скорее понравилось. Половое сношение для нее никак не было связано с любовью и уважением. Ее даже не привлекал момент власти над мужчиной. Для Кэтрин этот акт был связан только с физическим удовольствием. Эмилио Ромеро это понял; к сожалению, Эмилио понял очень много из того, что составляло ее суть.

Она давно отказалась от мысли о том, чтобы влюбиться, выйти замуж, иметь детей. Ее одержимое стремление к независимости и глубоко укоренившееся недоверие к людям никогда не позволили бы ей перешагнуть через эмоциональный барьер, наличие которого делает брак невозможным; ее эгоизм и сосредоточенность на собственных прихотях помешали бы ей уделять много внимания ребенку. Она никогда не чувствовала себя в безопасности рядом с мужчиной, если только не держала ситуацию под полным контролем, как в эмоциональном, так и в физическом плане. Это проявлялось даже в ее сексуальных связях. Кэтрин давно заметила, что не в состоянии ощутить оргазм, если наверху находится не она, а мужчина.

Она давно уже спроектировала для себя тот образ будущего, которое устроило бы ее. Когда война закончится, она переедет в какие-нибудь теплые места — в Коста-дель-Соль, или на юг Франции, или, может быть, в Италию, — и купит себе маленькую виллу с видом на море. Она будет жить одна, коротко острижет волосы и будет лежать на пляже, пока ее кожа не станет темно-коричневой. Если она почувствует потребность в мужчине, она приведет его на свою виллу и будет пользоваться его телом, пока не ощутит удовлетворения, а потом вышвырнет его вон и будет сидеть в одиночестве у огня и слушать шум моря. Возможно, она будет иногда позволять Марии приезжать и жить с нею. Мария была единственной, кто понимал ее. Именно поэтому предательство Марии причинило Кэтрин такую сильную боль.

Кэтрин не ненавидела себя за то, что была такой, и притом не особенно любила себя. В тех редких случаях, когда она задумывалась о своей психологии, она определяла себя как довольно интересный характер. Она также осознавала, что прекрасно подходила для занятия шпионажем — и эмоционально, и физически, и по складу ума. Фогель заметил это, но первым это заметил Эмилио. Она ненавидела их обоих, но не могла не признать справедливости их заключения. Теперь же, когда она глядела на свое отражение в зеркале, ей на ум приходило одно слово: шпионка.

Такси подъехало к тротуару и остановилось перед домом Джордана. Взяв ее за руку, он помог ей выбраться из автомобиля, потом расплатился с водителем. Открыв дверь, он предложил ей войти первой, затем закрыл дверь и лишь после этого включил свет, как того требовали правила затемнения. На мгновение Кэтрин ощутила себя совершенно растерянной и незащищенной. Она не любила оказываться в незнакомом месте, в обществе незнакомого мужчины да еще и в темноте. Но Джордан очень быстро нащупал выключатель, и в просторной прихожей вспыхнул свет.

— Мой бог! — воскликнула Кэтрин. — Каким образом вам удалось получить ордер на постой в такое шикарное место? Я-то думала, что все американские офицеры ютятся по гостиницам и пансионатам.

Кэтрин, конечно, заранее знала ответ на свой вопрос. Но обязана была его задать. Действительно, американские офицеры крайне редко получали возможность селиться в таких условиях, да к тому же в одиночку.

— Мой тесть купил этот дом много лет тому назад. Он проводил много времени в Лондоне, и по делам, и на отдыхе, и решил, что надо заиметь здесь полноценный плацдарм. И, должен признаться, я очень доволен, что он купил этот дом. Мысль о том, чтобы провести войну в «Гросвенор-хаусе», где офицеры напиханы, как сардины в коробку, нисколько не вдохновляет меня. Позвольте мне взять ваше пальто.

Он помог ей снять пальто и пошел, чтобы повесить его в гардеробную. Кэтрин быстро осмотрела гостиную. Она была обставлена дорогими глубокими кожаными кушетками и креслами, наподобие тех, которые можно встретить в фешенебельных лондонских клубах: Стены были облицованы панелями; паркетный пол покрыт темно-коричневой мастикой и отполирован до зеркального блеска. Лежавшие поверх паркета ковровые дорожки были превосходного качества. Но в этой комнате имелась одна совершенно уникальная особенность — все стены были увешаны фотографиями мостов.

— Значит, вы женаты, — сказала Кэтрин, позаботившись о том, чтобы в ее голосе прозвучала нотка разочарования (впрочем, не слишком заметная).

— Прошу прошения? — сказал хозяин, возвращаясь в комнату.

— Вы сказали, что этот дом принадлежит вашему тестю.

— Вернее было бы сказать: бывшему тестю. Моя жена погибла в автомобильной аварии незадолго до войны.

— Прошу прошения, Питер. Я не хотела...

— Ничего, все в порядке. Это случилось очень давно.

Она кивнула на стену:

— Вы любите мосты.

— Можно сказать, что да. Я их строю.

Кэтрин прошлась по комнате и остановилась перед одним из снимков. На нем был изображен мост через Гудзон, за который Джордан в 1938 году получил звание «Инженер года».

— Вы их проектируете?

— На самом деле проектируют архитекторы. Я инженер. Они рисуют проект на бумаге, а я говорю им, получится то, что они хотят, или нет. Иногда я заставляю их перерабатывать проекты. Иногда, если они придумывают что-нибудь выдающееся, вроде вот этого, я стараюсь найти способ сделать так, чтобы то, что они придумали, могло устоять.

— Судя по вашим словам, это очень увлекательное занятие.

— Иногда, — ответил он. — Но может быть и утомительным, и скучным. Вообще, трудно найти менее интересную тему для беседы во время вечеринок.

— Я и не знала, что флоту нужны мосты.

— Они ему не нужны. — Джордан осекся. — Извините, я не имею права говорить о...

— Нет-нет, не извиняйтесь. Поверьте, я знаю порядок.

— Я мог бы приготовить что-нибудь поесть, но не могу гарантировать, что получится что-то съедобное.

— В таком случае, лучше покажите мне, где у вас кухня.

— Вот за этой дверью. Если вы не возражаете, я хотел бы переодеться. Никак не могу привыкнуть к этой проклятой форме.

— Конечно.

За последующими действиями Джордана она наблюдала очень внимательно. Он вынул из кармана брюк небольшую связку ключей и отпер еще одну дверь, выходившую из прихожей. Там, судя по всему, должен был располагаться его кабинет. Войдя туда, Джордан включил свет, но находился внутри не более минуты. Вышел оттуда он уже без портфеля, который, по всей видимости, запер в сейфе. Затем поднялся по лестнице. Его спальня находилась на втором этаже. Это было просто замечательно. Она сможет, пока он будет спать, забраться в сейф и сфотографировать содержимое его портфеля. Нойманн позаботится о том, чтобы фотографии попали в Берлин, а аналитики абвера исследуют их и выяснят характер работы Питера Джордана.

Затем она шагнула в кухню, и тут ее настиг приступ паники. Зачем ему понадобилось снимать военную форму? Может быть, она что-то сделала не так? Допустила грубую ошибку? Что, если он прямо сейчас набирает телефон МИ-5? А МИ-5 свяжется со Специальной службой? Джордан сойдет вниз и будет занимать ее разговорами до тех пор, пока они не ворвутся в дом и не арестуют ее?

Кэтрин заставила себя успокоиться. Это было просто смехотворно.

Когда она открыла дверцу холодильника, ей снова стало не по себе. Она припомнила одну мелкую, но важную деталь: она понятия не имела о том, как готовить омлет. Мария делала превосходные омлеты, значит, она просто постарается сымитировать все ее действия. Из холодильника она достала три яйца, немного сливочного масла и кусок чеддера.

Открыв дверь небольшого стенного шкафчика, она нашла там банку консервированных томатов и бутылку вина. Вино она открыла, отыскала бокалы, налила сразу в два и, не дожидаясь возвращения Джордана, попробовала. Вино оказалось восхитительным. Кэтрин почувствовала привкус полевых цветов, лаванды и абрикосов; все это снова навело ее на мысли о своей воображаемой вилле. Сначала нагреть помидоры — именно так Мария делала в те давние годы в Париже. Только там помидоры были свежими, а не этой скользкой подделкой из жестяной банки.

Она открыла банку, слила жидкость, порезала томаты и положила их в уже начавшую нагреваться сковороду. Кухня сразу же заполнилась их запахом. Кэтрин отпила еще глоток вина. Теперь предстояло разбить яйца в миску и взбить их с мелко порезанным сыром. Она почувствовала, что улыбается — приготовление пищи для мужчины было совершенно несвойственным для нее занятием. И тут же ей пришла в голову совсем уж смешная мысль: наверно, Курту Фогелю следовало бы добавить в программу подготовки шпионов абвера небольшой курс кулинарии.

* * *

Пока Кэтрин возилась с омлетом, Джордан накрыл стол в столовой. Он переоделся в легкие парусиновые брюки цвета хаки и свитер, и Кэтрин снова изумилась его внешности. Она подумала, что, может быть, ей стоило бы распустить волосы, чтобы попытаться прибавить себе привлекательности в его глазах, но решила пока что не выходить из того образа, который создала для себя. Омлет удался на удивление хорошо, и они съели его очень быстро, прежде чем он успел остыть. Запивали его тем же вином, довоенным «Бордо», которое Джордан привез с собой в Лондон из Нью-Йорка. К концу трапезы Кэтрин почувствовала себя совсем хорошо и расслабилась. У Джордана, похоже, было прекрасное настроение. Он явно нисколько не подозревал, что их знакомство было не случайным, а очень тщательно подстроенным.

— Вы когда-нибудь бывали в Штатах? — спросил он, когда они в четыре руки убрали со стола и отнесли посуду в кухню.

— Вообще-то я прожила в Вашингтоне два года, когда была маленькой девочкой.

— Неужели?

— Да, мой отец работал в Министерстве иностранных дел. Он был дипломатом. В начале двадцатых, после Великой войны, его направили в Вашингтон. Мне там очень нравилось. Конечно, если не считать жары. Мой бог, но летом в Вашингтоне совершенно невыносимо! Мой отец снимал для нас на лето дом на Чесапикском заливе. У меня сохранились прекрасные воспоминания о том времени.

Кэтрин рассказала чистую правду, не упомянув лишь о том, что ее отец служил в Министерстве иностранных дел Германии, а не Великобритании. Она решила, что будет полезно включить в беседу как можно больше реальных подробностей ее собственной жизни, конечно, в пределах возможного.

— Ваш отец все еще на службе?

— Нет, он умер перед войной.

— А ваша мать?

— Моя мать умерла, когда я была еще совсем маленькой. — Кэтрин сложила грязную посуду в раковину. — Я вымою, если вы согласны вытереть.

— Забудьте об этом. У меня есть прислуга, которая приходит несколько раз в неделю. В следующий раз она появится как раз завтра утром. Что вы скажете насчет бокала бренди?

— Это было бы хорошо.

Над камином висели фотографии в серебряных рамках; она рассматривала их, пока Джордан наливал бренди. Закончив, он подошел к ней, встал рядом перед огнем и вручил гостье бокал.

— Ваша жена была очень красива.

— Да, это верно. Ее смерть была для меня очень тяжелым ударом.

— А ваш сын? Кто сейчас о нем заботится?

— Джейн, сестра Маргарет.

Она отпила бренди и улыбнулась Джордану.

— Похоже, вы очень переживаете из-за этого.

— Мой бог, неужели это так бросается в глаза?

— Да, это нетрудно заметить.

— Между мной и Джейн никогда не было слишком уж хороших отношений. И, если искренне, мне жать, что Билли остался на ее попечении. Она эгоистичная, мелочная и глубоко испорченная женщина, и я боюсь, что она постарается сделать из Билли свое подобие. Но у меня и впрямь не было никакого выбора. Через день после того, как меня приписали к флоту, я был отправлен в Вашингтон, а еще спустя две недели оказался в Лондоне.

— Билли просто копия своего отца, — сказала Кэтрин. — Я уверена, что вам совершенно не о чем беспокоиться.

Джордан улыбнулся.

— Очень хотелось бы, чтобы вы оказались правы. Присаживайтесь, прошу вас.

— Вы уверены? Я не хочу слишком долго занимать ваше...

— У меня уже очень давно не было столь приятного вечера. Пожалуйста, задержитесь еще хотя бы ненадолго.

Они сели рядом друг с другом на большой кожаный диван.

— А теперь объясните мне, как получилось, что вы, поразительно красивая женщина, не замужем, — сказал Джордан.

Кэтрин почувствовала, что ее лицо вспыхнуло.

— Боже мой, вы самым натуральным образом покраснели. Только не уверяйте меня, что вам никто и никогда не говорил о вашей красоте.

— Почему же, говорили, — улыбнувшись, ответила она, — но это было очень давно.

— Подумать только, как много у нас с вами общего. А я очень давно не говорил ни одной женщине, что она красива. Я точно помню, когда сделал это в последний раз. Это было, когда я проснулся и увидел лицо Маргарет утром в день ее смерти. После этого я даже ни разу не подумал, что могу посчитать другую женщину красивой. Пока не выставил себя дураком, наткнувшись на вас в темноте вчера вечером. Когда я разглядел вас, Кэтрин, у меня перехватило дыхание.

— Благодарю вас. И хочу заверить, что вы тоже показались мне очень привлекательным.

— Так вы поэтому не захотели дать мне ваш номер телефона?

— Я не хотела, чтобы сочли меня легкомысленной женщиной.

— Проклятье. А я так надеялся, что вы окажетесь легкомысленной.

— Питер... — укоризненно сказала она, ткнув его в бедро указательным пальцем.

— Так, может быть, вы все же ответите на мой вопрос? Почему вы не замужем?

Кэтрин несколько секунд сидела, глядя в огонь камина.

— Я была замужем. Моего мужа, Майкла, сбили над Каналом в первую же неделю сражения за Великобританию. Его тело так и не нашли. Я тогда была беременна. Потеряла ребенка. Доктора сказали, что это случилось из-за шока после смерти Майкла. — Кэтрин перевела взгляд от огня на лицо Джордана. — Он был красивым и храбрым. В нем сосредоточился для меня весь мир. С тех пор я несколько лет не задерживала взгляд ни на одном мужчине. Лишь совсем недавно я снова начала общаться с мужчинами... Нет, ничего серьезного. А потом из-за какого-то ненормального американца, не желающего соблюдать правила и пользоваться фонариком, налетевшего на меня на тротуаре в Кенсингтоне...

Наступила продолжительная и немного неловкая пауза. Огонь понемногу угасал. Кэтрин слышала, как струи разошедшегося ливня барабанили в стекло и с громким плеском падали на тротуар. Она вдруг поняла, что могла бы очень долго сидеть вот так перед огнем с капелькой бренди в бокале, рядом с этим добрым и нежным мужчиной. Мой бог, Кэтрин, что на тебя нашло? Она попыталась хоть на мгновение заставить себя ненавидеть его, но не смогла. Ей очень хотелось надеяться, что он никогда не сделает ничего такого, что могло бы представить опасность для нее, ничего такого, из-за чего ей пришлось бы убить его.

Она взглянула на наручные часы, устроив из этого целое представление.

— О, мой бог, вы только посмотрите, который час! — воскликнула она. — Уже почти одиннадцать. Я чересчур злоупотребила вашим гостеприимством. Мне действительно пора...

— О чем вы сейчас думали? — спросил Джордан, как будто совершенно не слышал ее последних слов.

О чем она думала? Очень хороший вопрос.

— Я понимаю, что вы не имеете права говорить о своей работе, но я собираюсь задать вам один вопрос и хочу, чтобы вы сказали правду.

— Если хотите, могу перекреститься.

— Вы ведь не собираетесь отправиться на ту сторону и позволить убить себя, верно?

— Нет, я не собираюсь позволить убить себя. Клянусь вам.

Она наклонилась и поцеловала его в губы. Его губы никак не отреагировали.

Она отодвинулась; ее мысль лихорадочно работала. Может быть, я сделала ошибку? Что, если он все еще не был готов к этому?

Он заговорил первым.

— Извините. Дело в том, что прошло очень много времени...

— Да, у меня тоже.

— В таком случае, может быть, нам стоит попробовать еще раз?

Она улыбнулась и снова поцеловала его. На сей раз его губы ответили на поцелуй. Он прижал Кэтрин к себе. Она с наслаждением почувствовала, как ее груди прижались к крепкому мужскому телу.

Через пару секунд она решительно отодвинулась.

— Если я не уйду сейчас, то, наверно, вообще не смогу уйти.

— Я не уверен, что хочу, чтобы вы уходили.

Она еще раз, быстро и коротко, поцеловала его и спросила:

— Когда мы с вами сможем снова увидеться?

— Вы позволите мне пригласить вас на обед завтра вечером? Я имею в виду нормальный обед. Где-нибудь, где мы сможем потанцевать.

— Было бы очень приятно.

— Как насчет того, чтобы снова встретиться в «Савое» часов в восемь?

— Меня это вполне устраивает.

* * *

Кэтрин Блэйк вернулась к реальности, почувствовав на своем лице холодные капли дождя и увидев Поупа и Дикки, сидящих в припаркованном поблизости фургоне. По крайней мере, они не стали ломиться в дом. Вероятно, они намеревались еще немного понаблюдать за ее поведением со стороны.

Уличное движение в ночное время было очень слабым. Она быстро поймала такси на Бромптон-род, села и попросила водителя подвезти ее к вокзалу Виктория. Повернув голову, она увидела, что Поуп и Дикки едут вслед за нею.

У вокзала она расплатилась и вошла внутрь, прямо в толпу пассажиров, прибывших на позднем поезде. Оглядываясь через плечо, она видела, как Дикки Доббс вбежал следом за нею и остановился. Он крутил головой, пытаясь разглядеть в толпе преследуемую женщину.

Кэтрин быстро выскользнула через другую дверь и исчезла в темноте.

## Глава 27


Бавария, Германия, март 1938

В отведенном ей коттедже в секретной деревне Фогеля очень тонкие дощатые щелястые стены, набитые на ненадежный каркас. Это чуть ли не самое холодное место из всех, в каких ей когда-либо приходилось жить. Впрочем, здесь есть камин, и днем, пока она изучает шифры и учится работать на рации, туда приходит человек из абвера, который приносит растопку и сухие поленья на следующую ночь.

Дрова почти догорели, уже чувствуется, как в дом со всех сторон заползает холод, так что она поднимается и кладет на тлеющие уголья еще пару больших поленьев. Фогель молча лежит на полу у нее за спиной. Он никудышный любовник: скучный, эгоистичный, не хочет знать ничего, кроме позы на четвереньках. И даже когда он пытается сделать ей приятное, то все равно бывает неуклюжим, грубым и торопливым. Она сама удивлялась, каким образом ей вообще удалось совратить его. Хотя у нее были на то свои причины. Если Фогель всерьез влюбится в нее или захочет сохранить ее для себя на будущее, он не пошлет ее в Англию. И, похоже, она близка к своей цели. Совсем недавно, еще находясь в ней, он говорил о том, что любит ее. А сейчас, лежа навзничь на ковре и глядя в потолок, он, кажется, сожалеет о своих словах.

— Иногда мне не хочется, чтобы ты туда отправлялась, — говорит он.

— Куда — туда?

— В Англию.

Она возвращается, ложится рядом с ним на ковер и целует его. Его дыхание просто омерзительно: табак, кофе и гнилые зубы.

— Бедняжка Фогель. Я, похоже, крепко зацепила твое сердце, ведь правда?

— Да, так оно и есть. Иногда я думаю о том, чтобы забрать тебя с собой в Берлин. Я мог бы устроить там для тебя квартиру.

— Это было бы прекрасно, — отвечает она, но сама думает, что, пожалуй, лучше быть арестованной МИ-5, чем провести всю войну любовницей Курта Фогеля в какой-нибудь берлинской лачуге.

— Но ты представляешь собой слишком большую ценность для Германии, чтобы позволить тебе провести войну в Берлине. Ты должна отправиться в тыл врага, в Англию. — Он делает паузу и закуривает сигарету. — И, знаешь, я думаю еще об одной вещи. С какой это стати такая красавица, как ты, могла влюбиться в такого замухрышку, как я? Впрочем, у меня есть ответ на этот вопрос. Она, эта красавица, думает, что этот замухрышка не отправит ее в Англию, если влюбится в нее.

— Я не достаточно умна и хитра, чтобы составить такой сложный план.

— О, вполне достаточно. Иначе почему бы я выбрал тебя.

Она чувствует, как в ней нарастает гнев.

— Но я получил подлинное наслаждение, пока мы были тут вместе. Эмилио сказал мне, что ты очень хороша в кровати. «Лучшая давалка из всех, кого мне доводилось натягивать за всю свою жизнь», — именно такими словами Эмилио охарактеризовал тебя. Впрочем, Эмилио всегда был склонен к излишней вульгарности. Он сказал, что ты куда лучше любой, даже самой дорогой шлюхи. Он сказал, что хотел оставить тебя у себя в Испании и сделать своей постоянной любовницей. Я вынужден был заплатить ему вдвое против его обычного гонорара. Но, поверь мне, ты вполне стоишь этих денег.

Она вскакивает на ноги.

— Убирайся отсюда, живо! Утром я уезжаю. Я по горло сыта этой адской дырой!

— О да, утром ты уедешь. Только не туда, куда думаешь. Хотя есть еще одна проблема. Твои инструкторы доложили мне, что ты никак не научишься убивать ножом. Они говорят, что стреляешь ты очень хорошо, даже лучше большинства парней. Но продолжают жаловаться, что обращение со стилетом тебе не дается.

Она ничего не говорит, лишь впивается в него взглядом, а он все так же лежит на ковре, освещенный пламенем камина.

— Я хочу дать тебе совет. Каждый раз, когда тебе понадобится воспользоваться стилетом, думай о том мужчине, который плохо обошелся с тобой, когда ты была маленькой девочкой.

У нее от ужаса отвисает челюсть. За всю свою жизнь она говорила об этом только одному человеку: Марии. А Мария, должно быть, сказала Эмилио, а Эмилио, подонок, — передал Фогелю.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — отвечает она, но сама слышит, что в ее тоне нет никакой уверенности.

— Конечно, знаешь. Ведь именно из-за этого ты стала тем, что ты есть: бессердечной похотливой сукой с ненасытной дырой.

Она чисто инстинктивно реагирует на эти слова: делает быстрый шаг вперед и злобно пинает его босой ногой в подбородок. Его голова откидывается назад и громко ударяется об пол. Фогель лежит неподвижно; возможно, он потерял сознание. Ее стилет лежит на полу рядом с камином: ее научили всегда держать его под рукой. Она поднимает его, нажимает кнопку, с негромким щелчком выскакивает длинное тонкое лезвие. В свете камина оно кажется кроваво-красным. Она снова делает шаг к Фогелю. Она хочет убить его, вонзить стилет в одну из смертельных зон, о которых ей столько рассказывали: в сердце, или в почки, или в ухо, или в глаз. Но Фогель уже лежит на боку, опираясь на локоть, и в правой руке он держит пистолет, нацеленный точнехонько ей в голову.

— Очень хорошо, — не слишком внятно говорит он. Из угла его рта сбегает струйка крови. — Теперь я думаю, что ты полностью готова. Убери нож и сядь. Нам нужно поговорить. И, пожалуйста, надень что-нибудь. Сейчас у тебя удивительно смешной вид.

Она набрасывает халат и ворошит кочергой угли в камине. Он тем временем одевается, то и дело вытирая платочком рот.

— Ты гнусный, законченный ублюдок, Фогель. Я буду последней дурой, если стану работать на тебя.

— Даже не думай о том, чтобы выйти из игры. У меня собраны очень убедительные материалы об участии твоего отца в заговоре против фюрера. Остается только передать их в гестапо. Я думаю, тебе не доставило бы удовольствия увидеть, что они делают с людьми, если хотят получить показания, особенно по такому серьезному делу. А если тебе хоть когда-нибудь придет в голову предать меня, после того как ты окажешься в Англии, я тут же передам тебя британцам на серебряном блюдечке. Если ты считаешь, что тот парень поступил с тобой очень плохо, то что ты скажешь о том, что тебя будет насиловать целая толпа вонючих английских тюремщиков? Поверь мне, ты будешь у них самой любимой арестанткой. Сомневаюсь, что им так уж скоро захочется повесить тебя.

Она стоит совершенно неподвижно, глядя в темный угол, и думает лишь о том, как бы проломить ему череп чугунной кочергой. Но Фогель не выпускает из руки пистолет. Она понимает, что все это время он манипулировал ею. Она думала, что это она обманывала его, думала, что держит все события под контролем, а на самом деле их контролировал Фогель. Он старался пробудить в ней способность убивать. Она понимает, что он проделал очень хорошую работу.

А Фогель снова говорит:

— Между прочим, этой ночью, пока ты так любезно разрешала мне трахать тебя, я тебя убил. Анна Катарина фон Штайнер, двадцати семи лет от роду, погибла в автомобильной катастрофе на одном из шоссе неподалеку от Берлина приблизительно час назад. Ужасная жалость. Мы лишились такого таланта!

Фогель уже полностью одет, но все так же держит около рта влажный платочек, испачканный его собственной кровью.

— Утром ты поедешь в Голландию, как мы и планировали. Пробудешь там шесть месяцев, создашь убедительный фон для своей легенды и после этого отправишься в Англию. Вот твои голландские документы, вот деньги, вот билет на поезд. У меня в Амстердаме есть люди, которые установят контакт с тобой и будут говорить тебе, что и как делать.

Он делает шаг вперед и стоит теперь почти вплотную к ней.

— Анна потратила свою жизнь впустую. Но Кэтрин Блэйк может совершить великие дела.

Она слышит, как за ним закрывается дверь, слышит похрустыванье снега под его ботинками. В доме теперь совсем тихо, лишь потрескивают угольки в камине да свистит ветер, раскачивающий ели за окном. Она продолжает хранить неподвижность, но через несколько секунд все ее тело начинают сотрясать конвульсии. Держаться на ногах она больше не в состоянии. Она падает на колени перед огнем и неудержимо рыдает.

* * *

Берлин, январь 1944

Курт Фогель, спавший на раскладушке в своем кабинете, проснулся от монотонного громкого скрипа и испуганно вскочил.

— Кто там?

— Это только я, экселенц.

— Вернер, ради бога! Вы напугали меня до смерти своей проклятущей деревянной ногой. Я уже решил, что это явился Франкенштейн[35], чтобы убить меня.

— Прошу прошения, экселенц. Я подумал, что вам захочется сразу же увидеть это. — Ульбрихт вручил ему бланк радиограммы. — Только что передали из Гамбурга — пришло донесение от Кэтрин Блэйк из Лондона.

Фогель быстро побежал текст глазами и почувствовал, как забилось у него сердце.

— Она установила контакт с Джорданом. Она хочет, чтобы Нойманн как можно скорее начал отправлять регулярные донесения. Мой бог, Вернер, неужели она действительно сделала это?

— По-видимому, замечательный агент. И замечательная женщина.

— Да, — без выражения подтвердил Фогель. — При первой же возможности отправьте радиограмму Нойманну в Хэмптон-сэндс. Передайте, чтобы он начал выходить на связь по предусмотренному графику.

— Слушаюсь.

— И свяжитесь с приемной адмирала Канариса. Я хочу утром, как можно раньше, доложить ему о ходе дела.

— Слушаюсь, экселенц.

Ульбрихт вышел, и Фогель вновь остался в тишине и темноте. Он лежал и думал о том, каким образом ей удалось сделать это. Он надеялся, что когда-нибудь она вернется оттуда и он сможет выяснить у нее, как это было на самом деле. Перестань дурачить себя, глупый старик. Он действительно хотел, чтобы она вернулась, чтобы он смог увидеться с нею хотя бы один раз и объяснить, зачем он так ужасно обошелся с нею в ту последнюю ночь. Это было необходимо для ее собственного блага. Она не могла понять это тогда, но, возможно, осознала по прошествии времени. Он попытался представить ее себе. Страшно ли ей? Грозит ли ей опасность? Конечно, грозит. Она пытается похитить важнейшие тайны союзников в самом сердце Лондона. Один неверный шаг, и она окажется в руках МИ-5. Но если существовала хоть одна женщина, способная это сделать, это была она. Фогелю пришлось заплатить разбитым сердцем и сломанной челюстью, чтобы доказать это.

* * *

Когда зазвонил телефон, Генрих Гиммлер изучал документы, горой лежавшие на большом столе в его кабинете на Принцальбертштрассе. Звонил бригадефюрер Вальтер Шелленберг.

— Добрый вечер, герр бригадефюрер. Или лучше сказать: доброе утро.

— Сейчас два часа ночи. Я не рассчитывал застать вас в кабинете.

— Некогда отдыхать, друг мой. Чем я могу быть вам полезен?

— Это касается дела Фогеля. Я сумел убедить одного из офицеров центра связи абвера, что сотрудничество с нами в его интересах.

— Очень хорошо.

Шелленберг пересказал Гиммлеру текст сообщения, пришедшего из Лондона от резидента Фогеля.

— Итак, ваш друг Хорст Нойманн намеревается вступить в игру, — заметил Гиммлер.

— Похоже, что так, герр рейхсфюрер.

— Утром я проинформирую фюрера о развитии событий. Я уверен, что он будет очень доволен. Этот Фогель кажется мне очень способным офицером. Если ему удастся выведать самую важную тайну войны, я нисколько не удивлюсь, когда узнаю, что фюрер именно его назовет преемником Канариса.

— Я могу назвать и более достойных кандидатов на это место, герр рейхсфюрер, — смело возразил Шелленберг.

— В таком случае вам стоит найти способ взять ситуацию под контроль. А не то вашего имени может не оказаться в списке.

— Да, герр рейхсфюрер.

— Вы будете утром кататься верхом с адмиралом Канарисом в Тиргартене?

— Как обычно.

— Возможно, вам удастся хоть на сей раз узнать что-нибудь полезное. И в любом случае передайте «Старому лису» мой сердечный привет. Доброй ночи, герр бригадефюрер.

Гиммлер осторожно опустил трубку на рычаг и снова погрузился в чтение бумаг.

## Глава 28


Хэмптон-сэндс, Норфолк

Серый рассвет только-только пробился через толстые облака, когда Хорст Нойманн пересек сосновую рощу и поднялся на вершину дюны. Перед ним раскрылось море, темно-серое, спокойное в это безветренное утро, лишь мелкие волны лизали край пляжа, казавшегося оттуда бесконечным. Нойманн был одет в серый спортивный костюм, поверх которого для тепла надел свитер с высоким воротом, на ногах — беговые туфли из мягкой черной кожи. Он глубоко вдохнул холодный свежий воздух, осторожно спустился с крутого осыпающегося откоса и вышел на мягкий песок. Было время отлива, и вдоль берега тянулась полоса плотного влажного песка, идеально подходившего для бега. Он встряхнул по очереди обе ноги, расслабив мышцы, подул на ладони и неторопливым широким шагом побежал вперед. Крачки и чайки, потревоженные пришедшим в неурочный час человеком, взвивались в воздух и протестующе орали.

Незадолго до рассвета он получил из Гамбурга радиограмму, в которой ему приказывали начать в Лондоне регулярные операции по приему и передаче материалов от Кэтрин Блэйк. Они должны были осуществляться по графику, с которым Курт Фогель ознакомил его на ферме неподалеку от Берлина. Ему следовало опускать материалы в почтовый ящик одного дома неподалеку от Кавендиш-сквер, откуда их будет забирать сотрудник португальского посольства. Потом они с дипломатической почтой будут пересылаться в Лиссабон. На первый взгляд все это казалось очень простым. Но Нойманн понимал, что, выступая в качестве курьера разведки враждебного государства на улицах Лондона, он может угодить прямо в зубы британских сил безопасности. Ему предстояло носить с собой такую информацию, одно наличие которой должно было гарантировать ему виселицу в случае ареста. В бою он всегда знал, где находится враг. У шпиона враг мог находиться где угодно. Он мог сидеть на соседнем месте в кафе или в автобусе, и у Нойманна не было ровно никакой возможности узнать об этом заранее.

Нойманну потребовалось несколько минут для того, чтобы почувствовать, что мышцы разогрелись и на лбу выступили первые капельки пота. Бег оказывал на него волшебное действие, точно такое же, какое он хорошо знал еще с мальчишеских лет. Он оказался поглощен восхитительным ощущением не то стремительного плавания, не то полета. Дыхание было ровным и спокойным; он чувствовал, как нервное напряжение вымывается из его тела. Он наметил себе на пляже воображаемую финишную линию, примерно в полумиле, и резко увеличил темп.

Первую четверть мили он пробежал очень легко. Он несся по пляжу, его свободные длинные шаги поглощали расстояние, руки и плечи двигались легко и расслабленно. Вторая половина дистанции далась намного тяжелее. Дыхание Нойманна становилось все более частым и резким. Холодный воздух больно обдирал дыхательное горло. Чтобы выбрасывать руки, требовались все большие и большие усилия, как будто в руках у него были тяжелые гантели. До воображаемой финишной черты оставалось еще ярдов двести. Внезапно мышцы задней поверхности бедра свело резким болезненным спазмом, и шаг сразу сделался короче. Он представил себе, что выходит на финишную прямую забега на 1500 метров — финального забега Олимпийских игр, которые я пропустил, потому что меня отправили убивать поляков, и русских, и греков, и французов!Он представил себе, что видит перед собой спину только одного соперника и разделяющий их промежуток сокращается мучительно медленно. До финишной черты оставалось только пятьдесят ярдов. Ее роль играл большой комок водорослей, выброшенный на берег приливом, но в воображении Нойманна это был самый настоящий финишный створ с ленточкой, с мужчинами в белых пиджаках с секундомерами в руках, с олимпийским знаменем, колышущемся над стадионом, повинуясь легкому ветерку. Он с невероятной силой ударял ногами в твердый песок; вот он, подавшись всем телом вперед, пронесся мимо кучи водорослей, пробежал еще несколько шагов, останавливаясь, и согнулся, упер руки в колени, пытаясь отдышаться.

Это была дурацкая игра — игра, в которую он играл сам с собой еще с детских лет, но она отлично служила и вполне практическим целям. Он доказал себе, что снова набрал нормальную физическую форму. Потребовалось много месяцев, чтобы оправиться после жестокого избиения эсэсовцами, после которого он лишь чудом выжил, но, в конце концов, это произошло. Он чувствовал, что теперь физически готов ко всему, что может с ним случиться. Нойманн с минуту шел шагом, а потом перешел на легкий бег трусцой. Именно тогда он и заметил Дженни Колвилл, смотревшую на него с вершины соседней дюны.

* * *

Увидев, что Дженни направляется к нему, Нойманн улыбнулся ей. Она сейчас выглядела более привлекательной, чем показалась ему при первой встрече: широкий подвижный рот, большие синие глаза, бледные обычно щеки раскраснелись от утреннего холода. На ней был толстый шерстяной свитер, брюки, небрежно заправленные в высокие ботинки-веллингтоны, прорезиненный плащ и шерстяная кепка на голове. У нее за спиной, в чахлом сосновом лесу, росшем на дюнах, Нойманн разглядел белый дым погашенного костра. Дженни подошла поближе. У нее был усталый вид, а одежда выглядела так, будто она спала в ней. Но, несмотря на это, ее ответная улыбка была полна очарования. Она стояла, подбоченясь, и с интересом рассматривала Нойманна.

— Очень впечатляет, мистер Портер, — сказала она. Нойманн все еще не без труда понимал ее речь с сильным певучим норфолкским акцентом. — Если бы я не знала, что вы тут отдыхаете, то подумала бы, что вы тренируетесь к каким-то соревнованиям.

— От старых привычек трудно отказываться. Кроме того, это полезно для тела и души. Тебе стоит как-нибудь попробовать самой. Ты быстро избавишься от пары имеющихся у тебя лишних фунтов.

— Да что вы говорите! — Она игриво толкнула его в плечо. — Я и без того слишком тощая. Все мальчишки в деревне так говорят. Им нравится Элеонор Каррик, потому что у нее большие... Ну, вы понимаете, о чем я. Она ходит с мальчишками на пляж, они дают ей деньги, и она разрешает им расстегивать ее блузку.

— Я видел ее вчера в деревне, — ответил Нойманн. — Она просто жирная корова. Ты вдвое красивее, чем Элеонор Каррик.

— Вы серьезно так думаете?

— Совершенно серьезно. — Нойманн с силой потер свои предплечья и подрыгал ногами. — Но мне нужно походить, иначе все мышцы у меня станут жесткими, как доски.

— Хотите, я составлю вам компанию?

Нойманн кивнул. Это была неправда, но Нойманн не видел никакого вреда в том, чтобы немного погулять в ее обществе. Дженни Колвилл, совершенно определенно, втюрилась в него со всей силой первой школьной влюбленности. Она выдумывала всяческие предлоги для того, чтобы каждый день приходить к Догерти, и ни разу даже не сделала вид, что хочет отказаться от приглашений Мэри остаться на чай или ужин. Нойманн старался оказывать Дженни некоторое внимание и тщательно избегал ситуаций, при которых он мог бы остаться с нею один на один. До сих пор ему это удавалось. Надо было попробовать с толком использовать этот разговор — выяснить, достаточно ли убедительна его легенда и насколько хорошо она воспринята в деревне. Некоторое время они шли молча. Дженни смотрела в море, а Нойманн подобрал горстку камешков и кидал их в волны.

— Ничего, если я поговорю о войне? — осведомилась Дженни.

— Конечно.

— Ваши раны... Они были очень серьезными?

— Достаточно серьезными для того, чтобы меня отправили домой с билетом в один конец.

— А куда вас ранило?

— В голову. Когда-нибудь, когда мы будем знакомы получше, я подниму волосы и покажу шрамы.

Она взглянула ему в лицо и улыбнулась.

— Если по мне, так у вас прекрасная голова.

— И что ты хочешь этим сказать, Дженни Колвилл?

— Я хочу сказать, что вы красивый. И к тому же еще и умный. Это точно.

Ветер подхватил прядку волос Дженни и попытался прикрыть ей глаза. Она привычным взмахом руки заправила волосы под кепку.

— Я только не понимаю, что вы делаете в такой дыре, как Хэмптон-сэндс.

Значит, легенда, которую он сообщил о себе, вызывает у жителей деревни подозрения!

— Мне нужно было где-нибудь отдохнуть и окончательно прийти в себя. Догерти предложили мне приехать сюда и пожить у них, а я поймал их на слове.

— Почему же я не верю этой истории?

— Придется поверить, Дженни. Потому что это правда.

— Мой отец думает, что вы преступник или террорист. Он говорит, что Шон был членом ИРА.

— Дженни, ты сама можешь представить себе Шона Догерти боевиком Ирландской республиканской армии? Кроме того, у твоего отца есть свои собственные проблемы, и весьма серьезные.

Лицо Дженни сразу помрачнело. Она резко остановилась и повернулась к своему собеседнику.

— И что же вы имеете в виду?

Нойманн испугался, что зашел слишком далеко. Может быть, стоит на этом остановиться, попросить прощения за то, что он лезет не в свое дело, и побыстрее сменить тему? Но что-то подтолкнуло его к продолжению начатого разговора. Почему я не имею права говорить об этом? Он, конечно, знал ответ. Его собственный отчим был гнусным жестоким негодяем, никогда не задумывавшимся перед тем, как залепить пасынку звонкую оплеуху или сказать что-нибудь такое, отчего у мальчика выступали слезы на глазах. И он нисколько не сомневался в том, что Дженни Колвилл приходится выносить намного худшее обращение, нежели то, которое знал он. Ему хотелось сказать ей что-нибудь хорошее, позволяющее ей осознать, что жизнь не всегда бывает такой. Ему хотелось сказать ей, что она не одинока. Ему хотелось помочь ей.

— Я хочу сказать, что он слишком много пьет. — Нойманн поднял руку и ласково прикоснулся к ее щеке. — Я хочу сказать, что он плохо обращается с красивой, умной молодой девушкой, которая совершенно не заслужила такого обращения.

— Вы это серьезно? — спросила она.

— Что — это?

— То, что я красивая и умная. Мне никто никогда не говорил ничего подобного.

— Конечно, совершенно серьезно.

Она взяла его за руку. Некоторое время они шли молча.

— У вас есть девушка? — спросила она через некоторое время.

— Нет.

— Почему?

И в самом деле — почему? Война. Это был самый простой ответ. На самом же деле ему никогда не хватало времени на то, чтобы обзавестись девушкой. Его жизнь представляла собой сплошное одержимое стремление к разным целям: стремление избавиться от следов своего английского происхождения и сделаться хорошим немцем, стремление сделаться олимпийским чемпионом, стремление сделаться самым заслуженным десантником. Его последней любовницей была молодая крестьянка-француженка из деревни, рядом с которой находился их пост радиоперехвата. Она была нежна как раз в то время, когда Нойманну больше всего на свете была нужна нежность, и каждую ночь на протяжении месяца она тайно впускала его через черный ход своего дома и вела в свою комнату. Закрывая глаза, Нойманн иногда видел перед собой, как наяву, ее тело, озаренное дрожащим пламенем свечи, горевшей в ее спальне. Она пообещала целовать его голову каждую ночь, пока все раны не заживут. В конце концов Нойманн не вынес чувства вины за свое положение оккупанта и порвал с нею. Теперь он страшился за нее и за ту судьбу, которая может ждать ее после окончания войны.

— Ваше лицо на мгновение стало грустным, — сказала Дженни.

— Я подумал кое о чем.

— Я бы сказала, что вы подумали кое о ком. И, судя по выражению вашего лица, этот кто-то был женщиной.

— Ты очень проницательная девочка.

— Она была хорошенькая?

— Она была француженка. Очень красивая.

— Она разбила вам сердце?

— Можно сказать и так.

— Но это вы расстались с ней.

— Да, похоже, так оно и было.

— Почему?

— Потому что я слишком сильно любил ее.

— Я вас не понимаю.

— Когда-нибудь поймешь.

— А что вы сейчас хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что ты еще слишком молода, чтобы гулять по ночам с такими, как я. Мне пора заканчивать пробежку. По-моему, тебе стоит пойти домой и переодеться во что-нибудь чистое. У тебя такой вид, будто ты так и ночевала здесь, на берегу.

Они взглянули друг другу в глаза. Оба отлично знали, что так и было на самом деле. Дженни отвернулась, чтобы уйти, но тут же остановилась.

— Вы никогда не сделаете мне ничего плохого, ведь правда, Джеймс?

— Конечно, нет.

— Вы обещаете?

— Я обещаю.

Она шагнула вперед и неумело ткнулась губами в его губы. Потом повернулась и побежала прочь по песку. Нойманн покачал головой, постоял еще несколько секунд и тоже побежал по берегу, но в противоположном направлении.

## Глава 29


Лондон

У Альфреда Вайкери было такое ощущение, словно он тонет в зыбучем песке. Чем сильнее он барахтался, тем глубже погружался. Как только он раскапывал какую-нибудь улику, нащупывал новую нить, оказывалось, что находка отбрасывает его еще дальше от цели, чем он был накануне. Он уже начинал сомневаться в том, что вообще способен ловить шпионов.

Причиной его отчаяния была пара расшифрованных немецких радиограмм, которые рано утром доставили ему из Блетчли-парка. В первой немецкий резидент в Великобритании просил Берлин начать регулярные действия по передаче материалов. Во второй, направленной из Гамбурга, очевидно, по просьбе этого самого резидента, содержалось приказание начать эти самые действия. Это было форменным бедствием. Немецкая операция, какую бы цель она ни преследовала, похоже, развивалась. Если резидент требовал прислать курьера, было логично предположить, что резидент что-то украл. И еще у Вайкери чуть не подкашивались ноги от мысли о том, что, если он все же поймает этих шпионов, это случится слишком поздно.

Над роскошной дверью кабинета Бутби сиял красный свет. Вайкери нажал кнопку звонка и подождал. Прошла минута, но красная лампа продолжала гореть. Это было так типично для Бутби: приказать срочно явиться, а потом заставить свою жертву ждать.

"Почему вы не рассказали всего этого прежде?

Как же, Альфред, старина? Я говорил... Я рассказал все это Бутби".

Вайкери снова нажал кнопку. Неужели могло быть так, что Бутби знал о существовании сети Фогеля и скрыл это от него? В этом не было ровно никакого смысла. Вайкери мог придумать только одно возможное объяснение. Бутби резко возражал против того, чтобы это дело поручили Вайкери, о чем совершенно откровенно дал понять с самого начала. Но неужели он мог активно противодействовать усилиям Вайкери? Вполне возможно. Если Вайкери не сможет добиться успехов в работе по этому делу, Бутби получит основание отстранить его и передать дело кому-нибудь другому, из тех, кому он доверяет — одному из кадровых офицеров, а не из этих презираемых им неизвестно откуда взявшихся новичков.

Наконец красный свет сменился зеленым. Вайкери проскользнул между тяжелыми створками, дав себе на ходу клятву не уходить, пока не удастся хоть что-нибудь прояснить.

Бутби восседал за своим столом.

— Что ж, Альфред, выкладывайте.

Вайкери сообщил Бутби о содержании двух перехваченных радиограмм и о своей теории насчет их значения. Бутби слушал, заметно волнуясь и ерзая на стуле.

— Помилуй бог! — бросил он. — Все, что касается этого дела, становится хуже с каждым днем.

«Еще один замечательный вклад в расследование с вашей стороны, сэр Бэзил», — прокомментировал про себя Вайкери.

— У нас наметился некоторый прогресс в отношении личности женщины-резидента. Карл Бекер идентифицировал ее как Анну фон Штайнер. Она родилась в лондонской больнице Ги на Рождество 1910 года. Ее отцом был Питер фон Штайнер, дипломат и богатый аристократ из Западной Пруссии. Ее матерью была англичанка по имени Дафна Харрисон. Семейство оставалось в Лондоне вплоть до начала Первой мировой войны, а потом переехало в Германию. Благодаря положению Штайнера Дафна Харрисон не была интернирована во время войны, как это случилось с большинством британских подданных. Она умерла от туберкулеза в 1918 году в поместье Штайнера в Западной Пруссии. После войны Штайнер вместе со своей дочерью переезжал от одного места службы к другому. В том числе в начале двадцатых они прожили непродолжительное время в Лондоне. Штайнер также работал в Риме и в Вашингтоне.

— Если судить по вашему рассказу, он вполне мог быть шпионом, — вставил Бутби. — Но продолжайте, Альфред.

— В 1937 году Анна Штайнер исчезла. Начиная с этого момента, мы можем исходить лишь из предположений. Вероятней всего, она прошла подготовку в абвере, прожила некоторое время в Нидерландах, чтобы создать образ Кристы Кунст, после чего легальным путем въехала в Англию. Между прочим, Анна Штайнер предположительно погибла в автокатастрофе неподалеку от Берлина в марте 1938 года. Вероятно, эту версию подготовил Фогель.

Бутби поднялся и прошелся по коридору.

— Все это очень интересно, Альфред, но хочу указать на один фактор, очень сильно подрывающий вашу теорию. Она базируется на информации, полученной вами от Карла Бекера. Бекер готов рассказать все, что угодно, в надежде сыскать наше расположение.

— У Бекера нет никакой причины лгать нам в этом деле, сэр Бэзил. Кроме того, рассказанная им история очень хорошо совпадает с теми немногочисленными фактами, которые нам точно известны.

— Альфред, я хочу сказать лишь одно: что я очень сомневаюсь в правдивости всего, о чем говорит этот человек.

— Значит, именно поэтому вы потратили на него так много времени в минувшем октябре? — сказал Вайкери.

В этот момент сэр Бэзил стоял перед окном, глядя на площадь, освещенную последним светом сумрачного дня. Услышав слова подчиненного, он непроизвольно дернулся, но заставил себя медленно поворачиваться, пока не оказался лицом к лицу в Вайкери.

— Почему и зачем я допрашивал Бекера, вас совершенно не касается.

— Бекер мой агент, — сказал Вайкери, не стараясь скрыть гнев, прозвучавший в его голосе. — Я арестовал его, я его перевербовал, я использую его. Он дал вам информацию, которая, не исключено, могла быть полезной для этого дела, а вы скрыли эту информацию от меня. Я хотел бы знать причину.

Бутби внезапно сделался совершенно спокойным.

— Бекер рассказал мне ту же самую историю, что и вам: о специальных агентах, секретном лагере в Баварии, особых шифрах и процедурах контактов. И, если говорить напрямик, Альфред, я тогда не поверил ему. У нас не было каких-либо доказательств, которые подкрепляли бы его рассказ. Теперь они у нас появились.

Объяснение было вполне логичным — по крайней мере, на первый, поверхностный взгляд.

— Почему вы не сказали мне об этом?

— Это было очень давно.

— Кто такой Брум?

— Извините, Альфред.

— Я хочу знать, кто такой Брум.

— А я пытаюсь со всей возможной вежливостью объяснить вам, что вы не имеете права знать, кто такой Брум. — Бутби укоризненно покачал головой. — Мой бог! Это вам не какой-нибудь клуб в колледже, где все сидят за одним столом и свободно обмениваются мнениями. Наш отдел, между прочим, занимается контрразведкой. А у этого занятия есть один основополагающий принцип: каждый знает лишь то, что ему нужно. Вам совершенно не нужно знать, кто такой Брум, поскольку эта информация никак не связана с порученными вам делами. Проще говоря — это вас не касается.

— И этот принцип используется для обоснования права обманывать других офицеров?

— Я не стал бы использовать слово «обманывать», — Бутби повторил его с таким видом, будто это была невесть какая непристойность. — Это лишь означает, что, по причинам безопасности, каждый офицер имеет право знать только то, что необходимо для ведения его конкретного дела.

— А как вам слово «ложь»? Может быть, будет лучше воспользоваться им?

Разговор, казалось, причинял Бутби физическую боль.

— Я думаю, что время от времени может возникнуть необходимость быть не до конца правдивым с кем-то из офицеров, чтобы содействовать операции, выполняемой одним из его коллег. Думаю, это не покажется вам чем-то из ряда вон выходящим.

— Конечно, сэр Бэзил. — Вайкери заколебался, решая, продолжать ли гнуть дальше свою рискованную линию или же постараться отступить с наименьшими по возможности потерями. — Только меня давно уже занимает вопрос: по какой причине вы солгали мне, что не читали досье Курта Фогеля?

Кровь, казалось, отлила от лица Бутби. Вайкери даже видел, как он несколько раз сжал и разжал свои кулачищи в карманах брюк. Это была опасная стратегия, к тому же он таким образом фактически укладывал на плаху голову Грейс Кларендон. Как только Вайкери уйдет, Бутби вызовет начальника архива Николаса Джаго и потребует ответа. Джаго, конечно, сообразит, что наиболее вероятным источником утечки была Грейс Кларендон. Это был далеко не мелкий проступок; за такое могли сразу же уволить. Но Вайкери готов был держать пари, что Грейс не тронут — хотя бы потому, что это сразу же подтвердило бы истинность ее информации. Оставалось лишь положиться на Бога и надеяться, что он не ошибается.

— Заранее ищете козла отпущения, Альфред? Кого-то или что-то, на что можно было бы перевалить вину за то, что вы не в состоянии справиться с порученным вам делом? Вы должны лучше, чем кто-либо из нас, знать, насколько опасно такое поведение. В истории полным-полно примеров того, как слабые люди находят, казалось бы, очень подходящих козлов отпущения, но все равно не могут скрыть своего позора.

«А на мой вопрос вы все же не отвечаете», — подумал Вайкери.

Он поднялся.

— Доброй ночи, сэр Бэзил.

Пока Вайкери шел к двери, Бутби хранил молчание.

— Я хочу сказать еще кое-что, — сказал Бутби, когда его подчиненный уже взялся за дверную ручку. — Я не считаю, что есть такая уж необходимость говорить вам об этом, но все же скажу. Мы не располагаем неограниченным временем. Если вы в ближайшее время не добьетесь прогресса, то вскоре нам придется прибегнуть к... скажем, кадровым перемещениям. Вы ведь понимаете это, не так ли, Альфред?

## Глава 30


Лондон

Как только они вошли в гриль-бар «Савоя», оркестр заиграл «Пел соловей на Беркли-сквер». Исполнение было неважным, музыканты плохо держали ритм и излишне спешили, но музыка все равно была приятной. Джордан, не говоря ни слова, взял свою спутницу за руку, и они вышли на танцевальную площадку. Он оказался превосходным танцором — умелым и уверенным — и держал партнершу почти вплотную к себе. Он прибыл в ресторан прямо со службы и был одет во флотскую форму. При нем был и портфель. Очевидно, в нем не содержалось ничего важного, потому что он спокойно оставил его на стуле, но при этом все же то и дело поглядывал в ту сторону.

Почти сразу же Кэтрин заметила еще кое-что: все присутствующие в ресторане уставились на них. Это сильно встревожило ее. На протяжении шести лет она делала все возможное, чтобы не быть замеченной. А сейчас она танцевала с великолепным американским флотским офицером в самой фешенебельной лондонской гостинице. Она вдруг почувствовала себя совершенно беззащитной, но одновременно испытывала странное удовлетворение от того, что ей приходится, хотя бы для разнообразия, вести себя почти нормально, диаметрально противоположно прежнему поведению.

Одной из причин всеобщего внимания послужила, конечно же, и ее собственная внешность. Она заметила это по выражению лица Джордана несколько минут назад, когда вошла в бар. Сегодня она выглядела сногсшибательно. Она надела платье из черного крепа с открытой спиной и низким вырезом, выставлявшим напоказ ее красивую грудь. В распущенных волосах сверкали шпильки, украшенные драгоценными камнями, а шею охватывала двойная нить жемчуга. Она позаботилась и о косметике. Косметика военного времени отличалась крайне низким качеством, но ей не требовалось сильно краситься: немного помады, чтобы подчеркнуть форму ее полных губ, совсем чуть-чуть румян — оттенить скулы, едва заметные тени вокруг глаз. Особого удовольствия от состояния своей внешности она не получала, поскольку всегда воспринимала свою красоту почти беспристрастно, примерно так же, как женщина могла бы относиться к любимой чашке или привычному старинному коврику. Но ведь прошло уже так много времени с тех пор, как в последний раз она входила в помещение и видела, что все головы поворачиваются к ней. Она была из тех женщин, которых замечают представители обоих полов. Мужчинам приходилось следить, чтобы у них не отвисали челюсти, женщины завистливо хмурились.

— Вы заметили, что все, кто здесь есть, не сводят с нас глаз? — спросил Джордан.

— Да, заметила. А вы против этого?

— Конечно, нет. — Он отодвинулся на несколько дюймов, чтобы взглянуть ей в лицо. — Знаете, Кэтрин, прошло уже очень много времени с тех пор, как я в последний раз чувствовал себя так же, как сейчас. Подумать только: мне пришлось приехать аж в Лондон, чтобы найти вас.

— Я рада, что вы это сделали.

— Могу я признаться вам кое в чем?

— Конечно, можете.

— Я почти не спал после того, как вы ушли вчера вечером.

Она улыбнулась и притянула его поближе, чтобы ее губы оказались совсем рядом с его ухом.

— Я тоже хочу признаться. Я вообще не заснула.

— О чем вы думали?

— Скажите первым.

— Я думал: как жаль, что вы ушли.

— И я думала о чем-то подобном.

— Я представлял себе, что я целую вас.

— Но мне казалось, что я целовала вас вчера.

— Я хочу, чтобы сегодня вечером вы не уходили.

— Мне кажется, что для того, чтобы я ушла, вам придется вышвырнуть меня за дверь.

— Смею заверить, что на этот счет вы можете не волноваться.

— По-моему, я хочу, чтобы вы поцеловали меня снова прямо сейчас, Питер.

— А как же все эти люди, которые пялят на нас глаза? Думаете, они не возмутятся, если я вас поцелую?

— Думаю, что нет. Хотя сейчас сорок четвертый год, и мы в Лондоне. Может случиться все, что угодно.

* * *

— Вас приветствует один джентльмен из бара, — сказал официант, открывая бутылку шампанского, как только они вернулись к столу.

— У этого джентльмена есть имя? — с напускной строгостью спросил Джордан.

— Он его мне не назвал, сэр.

— Как он выглядит?

— Пожалуй, похож на сильно загоревшего игрока в регби, сэр.

— Американский военно-морской офицер?

— Да, сэр.

— Это Шеперд Рэмси.

— Джентльмен сказал, что хотел бы выпить с вами бокал.

— Передайте джентльмену, что мы благодарим его за шампанское, но пусть он остается за своим столиком.

— Будет сделано, сэр.

— Кто такой Шеперд Рэмси? — спросила Кэтрин, когда официант отошел.

— Шеперд Рэмси мой самый старый и самый дорогой друг во всем мире. Я люблю его, как брата.

— В таком случае, почему вы не позволили ему подойти и выпить с нами?

— Потому что я хочу хоть раз за всю свою сознательную жизнь сделать что-то без него. Кроме того, я не хочу делить вас ни с кем.

— Очень хорошо, потому что я тоже не хочу вас ни с кем делить. — Кэтрин приподняла свой бокал шампанского. — За отсутствие Шеперда.

Джордан рассмеялся.

— За отсутствие Шеперда.

Они сдвинули бокалы.

— И за затемнение, без которого я не смогла бы налететь на вас, — добавила Кэтрин.

— За затемнение. — Джордан на секунду замялся. — Я знаю, что это, вероятно, прозвучит страшной банальностью, но я не могу отвести глаза от вас.

Кэтрин улыбнулась и наклонилась к нему через стол.

— Я не хочу, чтобы вы отводили от меня глаза, Питер. Как вы думаете, зачем я надела это платье?

* * *

— Я немного волнуюсь.

— Я тоже, Питер.

— Ты такая красивая, когда лежишь здесь в лунном свете.

— Ты тоже красивый.

— Нет. Моя жена...

— Прошу простить меня. Но только я никогда не видела такого мужчину, как ты. Постарайся хотя бы несколько минут не думать о своей жене.

— Это очень трудно, но с тобой это будет немного легче.

— Ты похож на статую, когда вот так стоишь на коленях.

— Древнюю, выкрошившуюся статую.

— Прекрасную статую.

— Я не могу перестать прикасаться к тебе... прикасаться к ним. Они так красивы. Я мечтал потрогать их с самого первого мгновения, когда увидел тебя.

— Можешь прикоснуться сильнее. Мне не будет плохо.

— Так?..

— О, боже! Да, Питер, так, так! Но я тоже хочу потрогать тебя.

— Так хорошо, так прекрасно, когда ты это делаешь!

— Правда?

— А-а-ах, да, правда.

— Он такой твердый. Такой замечательный. Мне хочется сделать с ним кое-что еще.

— Что?

— Я не могу сказать это вслух. Просто придвинься поближе.

— Кэтрин!..

— Сделай это, любимый. Я обещаю, что ты не пожалеешь об этом.

— О, мой бог, это потрясающе... невероятно.

— Тогда я не буду останавливаться?

— Ты такая красивая, когда делаешь это.

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

— А я хочу, чтобы тебе было хорошо.

— Показать тебе как?

— Мне кажется, я знаю, как это сделать.

— О-о-о-о, Питер! Твой язык... он такой чудесный! О-о! Пожалуйста, трогай мою грудь, когда ты это делаешь.

— Я хочу быть в тебе.

— Да, Питер, быстрее!

— О-о-ох! Какая ты мягкая, какая восхитительная. О боже! Кэтрин, я сейчас...

— Подожди! Чуть-чуть подожди, любимый. Выполни еще одну мою просьбу: повернись на спину. Позволь мне самой сделать все остальное.

Он поступил так, как просила Кэтрин. Она взяла его в руку и ввела в свое лоно. Она, конечно, могла сама лечь на спину и позволить ему кончить, но она хотела сделать именно так. Она всегда знала, что Фогель ждет от нее именно этого. Зачем ему еще могла понадобиться резидент-женщина, если не для того, чтобы совращать офицеров союзников и похищать их тайны? Только она все время ожидала, что мужчина окажется жирным, волосатым, старым и уродливым — совсем не таким, как Питер. Раз уж ей выпала судьба сделаться шлюхой Курта Фогеля, она могла хотя бы наслаждаться этим. О боже, Кэтрин, ты не должна так поступать. Ты не должна настолько терять контроль над собой. Но она ничего не могла с собой поделать. Она наслаждалась происходящим. И теряла контроль над собой. Ее голова откинулась назад, она стиснула пальцами собственные груди, погладила соски, и в этот момент почувствовала, как он выпустил в нее теплую волну, и все ее тело содрогнулось в изумительно сладостных спазмах.

* * *

Было уже поздно, вероятно, часа четыре, хотя Кэтрин не могла сказать этого наверняка, так как в темноте не удалось бы разглядеть циферблат часов, стоявших на ночном столике. Впрочем, это не имело никакого значения. Единственным, что имело значение, было то, что Питер Джордан крепко спал рядом с нею. Он дышал глубоко и ровно. Они много съели за ужином, много выпили и еще дважды занимались любовью. Если только он не спит необыкновенно чутко, то его не должен был сейчас разбудить даже налет Люфтваффе. Она выскользнула из кровати, накинула шелковый халат, который он дал ей, и бесшумно пересекла комнату. Дверь спальни была полуоткрыта. Кэтрин приоткрыла ее еще на несколько дюймов, выскользнула в щель и закрыла дверь за собой.

От тишины звенело в ушах. В этой тишине ей казалось, что сердце в ее груди колотится оглушительно громко. Она заставила себя успокоиться. Очень уж много трудов ей пришлось приложить и очень многим рисковать, чтобы оказаться здесь и сейчас. Одна-единственная глупая ошибка легко могла бы уничтожить все, что она сделала. Она быстро спустилась по узкой лестнице. Скрипнула под ногой ступенька. Кэтрин застыла на месте и прислушалась: не проснулся ли Джордан. Снаружи послышался плеск воды в лужах под колесами проезжающего автомобиля. Где-то залаяла собака. Издали донесся приглушенный звук автомобильного гудка. Она сообразила, что все это — самые обычные ночные звуки, которых спящие люди никогда не замечают, и, быстро сбежав вниз, прошла в прихожую. Ключи она нашла на маленьком столике, рядом с его портфелем и своей сумочкой. Она тут же принялась за дело.

Кэтрин поставила себе очень ограниченную цель на эту ночь. Она хотела гарантировать себе беспрепятственный доступ в кабинет Джордана и к его личным бумагам. Для этого ей требовались собственные ключи от входной двери, двери кабинета и портфеля. В связке Джордана ключей было несколько. Ключ от входной двери она угадала с первого взгляда: он был заметно больше всех остальных. Она запустила руку в свою сумочку, вынула брусок мягкого коричневого пластилина, приложила самый большой ключ и нажала. Получился аккуратный отпечаток. С ключом от портфеля все тоже было просто — один из ключей был меньше всех остальных. Кэтрин так же удачно сняла слепок и с него. С кабинетом было сложнее: к его двери мог подойти любой из остальных ключей со связки. Выяснить, какой ключ ей нужен, можно было только одним способом. Она взяла сумочку и портфель Джордана, отнесла все это к двери кабинета и начала подбирать ключи. Четвертый из них подошел. Кэтрин вынула его из замка и сняла слепок.

Теперь она могла остановиться: ночь вполне можно было считать удачной. Можно было сделать дубликаты ключей, возвратиться сюда, когда Джордана не будет дома, и сфотографировать все, что окажется в его кабинете. Она могла сделать это; но ей хотелось большего. Она хотела доказать Фогелю, что ей это удалось, что она действительно талантливый агент. По ее расчетам, она покинула кровать менее двух минут тому назад. Она могла позволить себе еще две.

Она открыла дверь кабинета, вошла внутрь и включила свет. Это была красивая комната, обставленная, как и прихожая, в типично мужском вкусе.

Помимо большого письменного стола и кожаного кресла, здесь имелся также чертежный станок-кульман, перед которым стоял высокий деревянный табурет. Кэтрин открыла сумочку и вынула оттуда две веши: фотокамеру и «маузер» с глушителем. Пистолет она положила на стол. Камеру она поднесла к лицу и сделал два снимка комнаты. Затем она отперла портфель Джордана. Он был практически пуст: бумажник, футляр для очков и маленькая записная книжка в кожаном переплете. «Все равно, какое-никакое, а начало, — подумала она. — Может быть, там окажутся имена важных персон, с которыми встречается Джордан. Если в абвере узнают, с кем он имеет дело, то, возможно, смогут догадаться о характере его работы».

Сколько раз она проделывала это в учебном лагере? Видит бог, вряд ли это можно так легко сосчитать. Самое меньшее, сто раз, и каждый раз у нее за спиной стоял Фогель со своим проклятым секундомером. Слишком долго! Слишком громко! Слишком много света! Недостаточно! За тобой уже идут! Все, ты попалась! Что ты теперь будешь делать? Она положила записную книжку на стол и включила настольную лампу, снабженную гибким кронштейном и непрозрачным колпаком-абажуром, специально предназначенным для того, чтобы получить направленный поток света. Идеальное приспособление для того, чтобы фотографировать документы.

Три минуты. Теперь, Кэтрин, быстро за работу. Она открыла записную книжку и поставила лампу так, чтобы свет падал прямо на страницу. Если установить освещение под неправильным углом или если лампа окажется слишком близко, негативы будут испорчены. Она сделала все так, как учил ее Фогель, и взялась за съемку. Имена, даты, короткие заметки, сделанные поспешным неразборчивым почерком. Она сфотографировала еще несколько страниц и наткнулась на нечто, показавшее ей очень интересным. На следующем листке оказался небрежный набросок какого-то сооружения, похожего на коробку. Рядом были приписаны цифры, обозначавшие, скорее всего, размеры. Эту страницу Кэтрин сфотографировала дважды — чтобы уж наверняка.

Четыре минуты. Еще один пункт сверх сегодняшнего плана: сейф. Он был привинчен мощными болтами к полу рядом со столом. Фогель сообщил ей комбинацию, которая, предположительно, должна была отпирать замок. Кэтрин опустилась на колени и стала набирать код. Шесть цифр. Повернув последнюю рукоятку, она почувствовала, как внутри что-то щелкнуло. Она взялась за ручку и нажала. Ручка повернулась, значит, комбинация была верной. Кэтрин потянула на себя тяжелую дверцу и заглянула внутрь: там лежали две толстые папки, заполненные бумагами, и несколько отрывных блокнотов. Чтобы сфотографировать все это потребуются часы. Ничего, она подождет. Она нацелила камеру внутрь сейфа и сделала еще один снимок.

Пять минут. Пора привести все в первоначальный вид. Она закрыла дверь сейфа, возвратила ручку замка в запертое положение и набрала ту же комбинацию цифр, какая стояла на пульте. Кусок пластилина она положила в сумочку очень осторожно, чтобы не повредить отпечатки. За ним последовали фотоаппарат и «маузер». Записную книжку Джордана она вернула в портфель, защелкнула замочек и заперла его на ключ. После этого выключила свет, вышла, закрыла за собой дверь и аккуратно заперла ее.

Шесть минут. Слишком долго. Она принесла все в прихожую и положила ключи, его портфель и свою сумочку в прежнем положении на столик. Готово! Еще ей требовалось придумать предлог для ухода из спальни. Захотелось пить. Кстати, это была чистая правда: ее рот совершенно пересох от волнения. Она вошла в кухню, взяла из шкафчика стакан, наполнила холодной водой из-под крана и выпила залпом. Потом снова наполнила и отправилась наверх, держа стакан в руке.

Кэтрин почувствовала, как страшное напряжение покинуло ее, сменившись удивительным ощущением триумфа и силы. Наконец-то, после месяцев обучения и долгих лет ожидания, она что-то сделала. Внезапно она осознала, что ей нравится профессия шпиона, что она испытывает удовлетворение от досконального планирования и тщательного осуществления действий, получает искреннее удовольствие от проникновения в тайну, выяснения того, что кто-то другой не хочет позволить ей узнать. Конечно же, всегда и во всем Фогель был прав. Она идеально подходила для этой работы — во всех отношениях. Она открыла дверь и вошла в спальню.

Питер Джордан сидел в постели, освещенный лунным светом.

— Где ты была? Я уже начал волноваться.

— Чуть не умерла от жажды. — Она сама не могла поверить, что этот спокойный уверенный голос принадлежит именно ей.

— Надеюсь, что ты догадалась принести и мне глоточек-другой?

О боже, благодарю тебя. Она почувствовала, что опять может свободно дышать.

— Конечно.

Она вручила ему стакан с водой, и он принялся жадно пить.

— Который час? — спросила Кэтрин.

— Пять утра. Через час я должен вставать: у меня назначена встреча на восемь часов.

Она поцеловала его.

— Значит, у нас есть еще час в запасе.

— Кэтрин, я, наверно, не смогу...

— О, держу пари, что сможешь.

Она позволила шелковому халату соскользнуть со своих плеч и прижала его лицо к своей груди.

* * *

Тем же утром, через несколько часов, Кэтрин Блэйк шла по набережной Челси. Было слышно, как на поверхность воды, по-комариному жужжа, сыплются мелкие капли не сильного, но обжигающе холодного дождя. За время подготовки у Фогеля она выучила двадцать различных мест для встреч, расположенных в различных, далеко отстоящих один от другого, кварталах центральной части Лондона. Для посещения каждого из них было предусмотрено свое время с учетом того, чтобы можно было последовательно побывать во всех в определенном порядке. Фогель заставил ее выучить местоположения и порядок встреч назубок. Кэтрин предполагала, что точно так же он вышколил и Хорста Нойманна перед тем, как отправить его в Англию. По правилам именно Кэтрин должна была решать, нужно ли осуществлять встречу. Если ей бросалось в глаза что-нибудь такое, что могло вызвать опасения — подозрительное лицо, люди, сидящие в припаркованном автомобиле, и так далее, — она могла отказаться от контакта. В таком случае попытку следовало повторить в следующем месте по списку в указанное время.

Ничего необычного Кэтрин не заметила. Поглядела на наручные часы: до положенного времени еще две минуты. Она не спеша шла дальше и — с этим ничего нельзя было поделать — продолжала думать о событиях этой ночи. Она тревожилась, что, возможно, позволила отношениям с Джорданом зайти слишком далеко и сделала это слишком быстро. Она надеялась, что он не был слишком потрясен ни тем, что она делала с его телом, ни тем, что просила его сделать со своим. Пожалуй, обычная англичанка, принадлежащая к среднему классу, не должна была вести себя таким образом. Теперь уже слишком поздно рассуждать об этом, Кэтрин.

Утро было похоже на сон. Ей казалось, будто она волшебным образом превратилась в кого-то иного и перенеслась в иной мир. Пока Джордан брился и умывался, она оделась и приготовила кофе, эта пасторальная домашняя сцена показалась ей невероятно странной. Когда он отпер дверь кабинета и вошел туда, она опять почувствовала приступ страха. Не оставила ли я там чего-нибудь подозрительного? Вдруг он поймет, что я была там этой ночью? Потом они вместе ехали в такси. Во время непродолжительной поездки до Гросвенор-сквер ее вдруг ошарашила еще одна неприятная мысль: что, если он не захочет больше видеться со мной? До сего момента ничего подобного никогда не приходило ей в голову. Такие соображения не могли значить ровным счетом ничего, если только у нее не появилось какого-то искреннего чувства к этому человеку. Но вскоре выяснилось, что тревога была необоснованной. Когда такси подъезжало к Гросвенор-сквер, он попросил ее пообедать с ним сегодня вечером в итальянском ресторане на Шарлот-стрит.

Кэтрин остановилась, развернулась и пошла обратно той же дорогой по набережной. Нойманна она увидела сразу же. Он шел ей навстречу, засунув руки в карманы своего короткого, похожего на матросский бушлат пальто, ссутулившись, подняв воротник от дождя и надвинув шляпу на самые глаза. Его внешность очень хорошо подходила для полевого агента: низкорослый, неприметный, но все же в нем угадывалась какая-то безотчетная угроза. Одеть его в хороший костюм, и он смело сможет посещать приемы самого высшего света. А в таком виде, как сейчас, он может ходить по самым мрачным закоулкам лондонских портовых районов, и никто не обратит на него внимания. Она спросила себя: интересно, обучали ли его основам актерского искусства, как ее?

— Судя по вашему виду, вам не повредила бы чашка кофе, — сказал он вместо приветствия. — Я знаю хорошее теплое кафе не слишком далеко отсюда.

Нойманн предложил ей руку, она взяла его под локоть, и они, все так же не спеша, пошли по набережной. День был по-прежнему холодным. Кэтрин дала ему кассету, и он небрежно опустил ее в карман с таким видом, будто всыпал горстку мелочи. Да, Фогель хорошо подготовил его.

— Как я понимаю, вы знаете, куда это нужно доставить, — сказала Кэтрин.

— Кавендиш-сквер. Сотрудник португальского посольства, его зовут Эрнандес, заберет посылку сегодня в три часа дня и вложит в дипломатическую почту. Сегодня же вечером она попадет в Лиссабон и завтра утром окажется в Берлине.

— Очень хорошо.

— Кстати, что там?

— Его записная книжка, несколько фотографий кабинета. Не так уж много, но это только начало.

— Очень внушительно, — восхитился Нойманн. — Как вам удалось это сделать?

— Я позволила ему пригласить меня на обед, а потом согласилась отправиться к нему домой и улечься в кровать. Среди ночи я встала и спустилась в кабинет. Комбинация цифр замка сейфа оказалась верной. Так что туда я тоже смогла заглянуть.

Нойманн покачал головой.

— Это опаснее, чем спуститься в ад. Если бы он тоже сошел вниз, вам грозили бы серьезные неприятности.

— Я понимаю. Поэтому мне очень нужно вот это. — Она открыла сумочку и вручила ему кусок пластилина с отпечатками ключей. — Найдите кого-нибудь, кто сможет сделать дубликаты по этим оттискам, и принесите их ко мне домой сегодня как можно раньше. Я собираюсь завтра, когда он уйдет на работу, вернуться в его дом и переснять все, что окажется в его кабинете.

Нойманн все с той же внешней небрежностью убрал пластилин.

— Понятно. Что-нибудь еще?

— Да. С этого момента больше никаких разговоров. Мы с вами, как будто случайно, столкнемся друг с другом, я быстро передам вам кассету, вы сразу же уйдете и переправите ее португальцам. Если у вас будет сообщение для меня, то заранее запишите его и передайте мне таким же образом. Понятно?

— Понятно.

Они остановились.

— Что ж, мистер Портер, вам предстоит трудный день. — Она поцеловала его в щеку и шепнула на ухо: — Я рисковала жизнью ради этих вещей. Смотрите теперь, не испортите дело.

С этими словами она повернулась и быстро удалилась по набережной.

* * *

Первой проблемой, с которой столкнулся Хорст Нойманн в то утро, было найти кого-то, кто согласился бы сделать ему дубликаты ключей Питера Джордана. Ни в одной уважающей себя мастерской Вест-Энда не стали бы делать ключи по отпечаткам. Вероятнее всего, мастера или хозяева сразу же вызвали бы полицию, которая арестовала бы его. Поэтому он должен был отправиться в другой район Лондона, где можно было бы отыскать слесарей, готовых за приличные деньги сделать все, что угодно. Он пересек Темзу по мосту Баттерси и углубился в Южный Лондон.

Нойманну не потребовалось много времени для того, чтобы разыскать то, что ему было нужно. Окна мастерской, выбитые недальним разрывом бомбы, были забиты успевшей почернеть от непогоды фанерой. Нойманн вошел внутрь. В помещении не оказалось ни одного клиента, лишь за прилавком сидел пожилой мужчина в грязной синей рубахе из грубой ткани и засаленном фартуке.

— Вы делаете ключи, дружище? — спросил Нойманн.

Слесарь вместо ответа указал кивком головы на тиски.

Нойманн вынул из кармана кусок пластилина.

— Вы умеете делать ключи по таким вот штукам?

— Угу. Только вам это обойдется недешево.

— Что вы скажете насчет десяти шиллингов?

Мастер улыбнулся; во рту у него не хватало примерно половины зубов.

— Скажу, что звучит, как сладкая музыка. — Он взял пластилин. — Будет готово завтра к полудню.

— Они нужны мне немедленно.

Слесарь снова улыбнулся своей отталкивающей улыбкой.

— Если надо, значит надо. Придется добавить еще десять бобов.

Нойманн положил деньги на прилавок.

— Если не возражаете, я подожду здесь, пока вы будете работать.

— Располагайтесь.

* * *

После полудня дождь прекратился. Нойманн бродил по городу. Когда ему надоедало идти пешком, он садился на автобус, сходил через несколько остановок и спускался в метро. Он сохранил с детских лет лишь смутные воспоминания о Лондоне и испытал немало удовольствия от проведенного в городе дня. Это было приятное разнообразие после скуки пребывания в Хэмптон-сэндс, где ему было совершенно нечего делать, кроме как бегать, читать и помогать Шону возиться с овцами на лугах. Выйдя из слесарной мастерской с дубликатами ключей в кармане, он снова пересек Темзу по мосту Баттерси. Там он вынул из кармана пластилин с изготовленными Кэтрин отпечатками ключей, смял его, чтобы уничтожить оттиски, и бросил вниз. Комок с громким всплеском скрылся в бурлящей воде.

Он побывал в Челси и в Кенсингтоне и в конце концов попал в Эрлс-корт. Ключи он вложил в конверт, запечатал его и опустил в почтовый ящик Кэтрин. После этого он зашел в битком набитое кафе, где ему все же удалось найти место за столиком у окна, и заказал ленч. Женщина, сидевшая через столик от него, попыталась строить ему глазки, но он отгородился газетой и лишь пару раз выглянул из-за своего щита, чтобы улыбнуться ей. Возможная перспектива казалась довольно соблазнительной: женщина была недурна собой и могла обеспечить ему приятный способ убить остаток дня и на некоторое время скрыться с улиц. Однако это было небезопасно. Он заплатил по счету, подмигнул женщине и вышел.

Еще через пятнадцать минут он зашел в телефонную будку, снял трубку и набрал местный номер. Ему ответил мужчина, говоривший по-английски с сильным акцентом. Нойманн вежливо попросил позвать мистера Смита. Абонент с явно излишним жаром ответил ему, что никакого Смита по этому номеру нет и не было, и с грохотом повесил трубку. Нойманн улыбнулся и тоже повесил трубку на крючок. Этот краткий разговор был осуществлен при помощи самого примитивного кода. Мужчина, ответивший на звонок, был Карлосом Эрнандесом, курьером из португальского посольства. В том случае, если Нойманн звонил ему и просил позвать кого-нибудь, чья фамилия начиналась на букву С, курьер должен был отправиться на Кавендиш-сквер и забрать материалы.

Нойманну предстояло убить еще целый час. Он направился в сторону Кенсингтона, миновал край Гайд-парка и дошел до Мраморной арки. Облака вновь сгустились, снова пошел дождь — сначала холодные крупные, но редкие капли, очень быстро сменившиеся настоящим ливнем. Нойманн поспешил зайти в книжный магазин на маленькой улочке рядом с Протман-сквер. Некоторое время он разглядывал книги, упорно отвергая предложения помощи со стороны темноволосой девушки, которая, стоя на высокой лестнице, расставляла книги по верхним полкам. Он выбрал томик Т.С. Элиота и новый роман Грэма Грина «Ведомство страха». Пока он расплачивался, девушка успела признаться в своей любви к Элиоту и предложить Нойманну вместе выпить кофе, когда у нее в четыре часа будет перерыв. Он отказался, но сказал, что часто бывает в этом районе и обязательно заглянет еще. Девушка улыбнулась, положила книги в бумажный пакет и сказала, что ей это было бы приятно. Нойманн вышел, провожаемый звоном маленького колокольчика, прикрепленного к верхней части двери.

Вскоре он вышел на Кавендиш-сквер. Ливень стих, сменившись противным обложным дождем. Для того чтобы ждать, сидя на скамейке, было слишком холодно и мокро, поэтому он несколько раз обошел площадь, не сводя глаз с одного из подъездов, расположенных в ее юго-западном углу.

После того как он прождал двадцать минут, к этому подъезду подошел какой-то толстяк.

Он был одет в серое пальто, из-под которого выглядывали брюки от серого же костюма, и шляпу-котелок. Вид у него был такой, будто он собирался по меньшей мере ограбить банк. Вставив ключ в замок, он распахнул дверь с таким видом, словно врывался на вражескую территорию, и вошел внутрь. Как только дверь закрылась, Нойманн пересек площадь, вынул из кармана конверт с фотокассетой и опустил его в щель почтового ящика. Тут же он отчетливо услышал, как толстяк запыхтел, нагибаясь, чтобы поднять конверт с пола. Нойманн удалился, но продолжал прогулку по площади, все так же наблюдая за нужным домом. Португальский дипломат вышел оттуда через пять минут, остановил такси и уехал.

Нойманн посмотрел на наручные часы. До поезда оставалось больше часа. Он подумал о том, чтобы вернуться в книжный магазин к общительной девушке. Мысль о кофе и интеллектуальной беседе казалась ему очень привлекательной. Но даже в невинной беседе могли возникнуть потенциальные минные поля. Говорить на языке страны и понимать ее культуру это совершенно разные вещи. Он мог сделать какое-то глупое замечание и вызвать у собеседницы подозрения. Так что лучше было не рисковать.

Он покинул Кавендиш-сквер, держа книги под мышкой, спустился в метро, проехал на восток до Ливерпуль-стрит и сел на первый вечерний поезд для Ханстантона.

Часть третья

## Глава 31


Берлин, февраль 1944

— Проект носит название "Операция «Шелковица», — с места в карьер начал адмирал Канарис, — и на сегодня мы не имеем ни малейшего представления о том, какую цель он преследует.

На губах бригадефюрера Шелленберга мелькнула чуть заметная улыбка, мелькнула и исчезла, мимолетная, как летний дождь. Когда они сегодня утром, как обычно, катались верхом в Тиргартене, Канарис ни словом не обмолвился ему о новостях. Сейчас же Канарис, от которого реакция Шелленберга, естественно, не ускользнула, не испытывал ни малейшего чувства вины перед молодым генералом. У их традиционных прогулок имелось непреложное правило, о котором не говорили вслух, но никогда не забывали: и один, и другой стремились использовать их для того, чтобы добиться хоть малейшего преимущества над соперником. Канарис, решая, стоит ли ему делиться информацией или лучше будет придержать ее, каждый раз исходил из одного простого соображения, а именно, пойдет это ему на пользу или нет. Хотя до прямой лжи дело почти не доходило. Ложь должна была повлечь за собой адекватный ответ, что могло испортить приятную атмосферу утренних прогулок.

— Несколько дней назад воздушная разведка Люфтваффе представила нам данные аэрофотосъемки. — Канарис выложил на невысокий, украшенный изящной инкрустацией кофейный столик, вокруг которого сидели все собравшиеся в кабинете Гитлера, два сильно увеличенных отпечатка. — Это Селси-билл на юге Англии. Мы почти уверены в том, что происходящее здесь как-то связано с тем проектом, о котором я упомянул. — Канарис вынул из кармана серебряную авторучку, чтобы воспользоваться ею, словно указкой. — По всем данным, в этих местах строится что-то очень крупное. Сюда завезены большие запасы цемента, металлической арматуры и всяких конструкций. На фотографиях можно разглядеть склады всего этого.

— Неплохо, неплохо, адмирал Канарис, — отозвался Гитлер. — А что еще вы узнали?

— В этом проекте задействовано несколько очень хорошо известных британских и американских инженеров. Мы обладаем сведениями, что к нему имеет прямое отношение генерал Эйзенхауэр. К несчастью, нам не хватает одного очень важного куска мозаики — предназначения этих гигантских бетонных конструкций. — Канарис сделал небольшую паузу и закончил: — Как только нам удастся отыскать этот недостающий кусок, мы получим реальную возможность разгадать загадку плана вторжения союзников.

Доклад Канариса, несмотря на его краткость, явно произвел впечатление на Гитлера.

— У меня есть лишь еще один вопрос, герр адмирал, — сказал Гитлер. — Каков источник вашей информации?

Канарис ответил не сразу. У Гиммлера дернулась щека.

— Надеюсь, адмирал Канарис, вы не думаете, будто что-нибудь сказанное здесь может выйти за пределы этой комнаты? — сказал он.

— Конечно нет, герр рейхсфюрер. Один из наших агентов в Лондоне получает информацию непосредственно от руководителя одной из служб поддержки операции «Шелковица». Источник утечки не знает об этом. Согласно сведениям из источников бригадефюрера Шелленберга, британской разведке известно о нашей операции, но они не в состоянии помешать ей.

— Это верно, — подтвердил Шелленберг. — Я знаю из достоверного источника, что МИ-5 оказалась в серьезном кризисе.

— Прекрасно, прекрасно. Но лучше всего то, что СД и абвер нашли наконец возможность работать вместе, а не пытаться вцепиться друг другу в горло. Надеюсь, это очередной знак приближающихся перемен к лучшему. — Гитлер повернулся к Канарису. — Может быть, бригадефюрер Шелленберг сумеет помочь вам разрешить загадку этих бетонных коробок.

Шелленберг улыбнулся.

— Я тоже думаю об этом, — сказал он.

## Глава 32


Лондон

Кэтрин Блэйк крошила зачерствевший хлеб голубям на площади Трафальгар-сквер. Глупо было назначать для встречи именно это место, считала она. Но Фогелю нравилось думать о том, что его агенты встречаются совсем рядом со средоточием власти Британской империи. Она подошла с южной стороны — пересекла Сент-Джеймс-парк и прошла по Пэлл-Мэлл. Нойманн должен был подойти с севера — со стороны Сент-Мартинз-плейс и Сохо. Как обычно, Кэтрин пришла минуты на две раньше назначенного времени. Она хотела убедиться в том, что за ним нет слежки, прежде чем осуществить контакт. Мокрая после утреннего дождя площадь сверкала на свету. Налетавший с реки холодный ветер свистел в дырах насыпей из мешков с песком. Стрелка с обозначением местонахождения ближайшего бомбоубежища раскачивалась, как будто не знала, куда же ей указывать.

Кэтрин взглянула на север, в сторону Сент-Мартинз-плейс, и сразу увидела Нойманна. Она внимательно следила за его приближением. За его спиной двигалась густая толпа пешеходов. Часть из них шла дальше по Сент-Мартинз-плейс, часть так же, как и Нойманн, направлялась через площадь. Нет, узнать наверняка, есть за ним «хвост» или нет, было совершенно невозможно. Она швырнула птицам остатки хлеба и встала. Испуганные резким движением голуби сорвались с места и, словно эскадрилья «Спитфайров», понеслись к реке.

Кэтрин направилась навстречу Нойманну. Она считала очень важным передать эту пленку. Накануне вечером Джордан принес домой еще одну записную книжку, которую Кэтрин еще ни разу не видела, и запер ее в сейф. Сегодня утром, после того как он уехал на службу в штаб на Гросвенор-сквер, она возвратилась к его дому, дождалась, чтобы нанятая Джорданом горничная ушла, проникла внутрь, воспользовавшись новыми ключами — они сработали просто прекрасно, — и сфотографировала книжку от корки до корки.

Ее отделяли от Нойманна всего несколько шагов. Кэтрин заранее положила кассеты с фотопленками в маленький пакет. Она вынула его из кармана и приготовилась, не замедляя шага, вложить его в руку Нойманна и удалиться. Но связной остановился перед нею, взял пакет и вручил ей листок бумаги.

— Письмо от нашего друга, — сказал он и нырнул в толпу.

* * *

Текст радиограммы от Фогеля она прочла, сидя в кафе на Лейстер-сквер и потягивая слабенький невкусный кофе. Чтобы полностью понять смысл, его пришлось прочесть дважды. Закончив, она сложила листок и убрала его в сумочку. Она сожжет его, когда вернется домой. Расплатившись, она оставила сдачу на столе и вышла.

Фогель начал свое послание с благодарности за уже проделанную Кэтрин работу. А далее он сообщал, что ему требуется более определенная информация. Он также хотел иметь письменное описание каждого шага, предпринятого ею к настоящему времени: каким образом ей удалось установить контакт с источником, как получила она доступ к личным бумагам Джордана, что именно он ей говорил. Кэтрин решила, что понимает смысл всех этих требований. Она поставляла высококачественные разведданные, и Фогель хотел убедиться наверняка в том, что источник не скомпрометирован.

Она шла на север по Черинг-Кросс-род, время от времени приостанавливаясь, чтобы взглянуть в стекло витрины и лишний раз убедиться в том, что за нею нет слежки. Затем она свернула на Оксфорд-стрит и встала в очередь на автобус. Автобус подошел через несколько секунд; она поднялась наверх и заняла место в хвосте.

Она была почти уверена в том, что материалы, которые Джордан приносит домой, не смогут дать полной картины его работы. У нее были основания так думать. Из почасового расписания, изготовленного для нее Поупами, она знала, что Джордан во время работы посещает два здания на Гросвенор-сквер — главное здание штаба ГШСЭС и еще одно небольшое здание. Всякий раз, когда он шел из одного здания в другое, у него в руке находился портфель, прикованный наручниками к запястью.

Кэтрин было необходимо увидеть содержимое этого портфеля.

Но каким образом это сделать?

Она раздумывала, как ей поступить. Может быть, стоило, как будто случайно, встретиться с ним на Гросвенор-сквер? Она могла попытаться соблазнить его на побег среди дня домой, чтобы провести еще немного времени в постели. Но это было весьма рискованно. Во-первых, Джордан мог бы удивиться тому, что у них так часто происходят случайные встречи, и что-нибудь заподозрить. Во-вторых, не было никакой гарантии, что он согласится отправиться с нею домой. И в-третьих, даже если это удастся, будет почти невозможно выбраться из кровати среди дня и сфотографировать содержимое портфеля. Кэтрин хорошо запомнила одну фразу, которую Фогель сказал ей во время обучения: «Пока штабные офицеры делают карьеру, полевые агенты гибнут». Она решила, что нужно запастись терпением и ждать. Если Питер Джордан будет и дальше ей доверять, рано или поздно тайна его работы окажется в портфеле. Она, конечно, отправит Фогелю подробное письменное донесение, но тактику пока что менять не станет.

Кэтрин взглянула в окно и поняла, что она не знает точно, где находится. Да, это была все еще Оксфорд-стрит, но какое место Оксфорд-стрит? Надо же, так сосредоточилась на мыслях о Фогеле и Джордане, что даже на мгновение потеряла ориентацию. Автобус пересек Оксфорд-серкус, и она успокоилась. И как раз в этот момент она заметила, что какая-то женщина пристально разглядывает ее. Она сидела по другую сторону от прохода прямо напротив Кэтрин и, не отрываясь, смотрела на нее. Кэтрин отвернулась и сделала вид, что глядит в окно, но женщина все равно не спускала с нее глаз. Что надо этой дуре? Почему она на меня так уставилась? Она тоже всмотрелась в лицо соседки. Оно показалось ей отдаленно знакомым.

Автобус подъехал к следующей остановке. Кэтрин взяла сумку. Ни в коем случае не следовало искушать судьбу. Сейчас она выйдет и уберется подальше отсюда. Автобус сбавил ход и приблизился к тротуару. Кэтрин приготовилась встать. И тогда женщина наклонилась вперед, прикоснулась к ее руке и сказала:

— Анна, милочка моя, неужели это действительно вы?

Сны начали повторяться сразу же после того, как той ночью она убила Беатрис Пимм. Они всегда начинались совершенно одинаково. Она играет на полу в гардеробной ее матери. Мать, сидя перед большим зеркалом туалетного столика, пудрит свое безупречное лицо. В комнату входит папа. На нем белый смокинг с медалями на груди. Он наклоняется, целует мать в шею и говорит ей, что они должны спешить, иначе можно опоздать. Затем появляется Курт Фогель. Он одет в темный костюм, какие носят крупные преуспевающие предприниматели, но вместо лица у него волчья морда. В руках у него ее вещи: красивый серебряный стилет с алмазами и рубинами в форме свастики на рукоятке, «маузер» с глушителем, уже привинченным к стволу, чемодан с рацией.

— Быстрее, — шепчет он ей. — Нам нельзя опаздывать. Фюрер очень хочет познакомиться с тобой.

Она едет по Берлину в карете, запряженной лошадьми. Фогель-волк размашистой рысью бежит следом. Зал, в котором происходит прием, похож на освещенные свечой облака. Она знает, что такого не бывает, но это так. Красивые женщины танцуют с красивыми мужчинами. Гитлер стоит посреди зала и о чем-то разглагольствует. Фогель подталкивает ее: иди, поговори с фюрером. Она легко скользит сквозь сияющую толпу и замечает, что все лица обращены к ней. Она думает, что это из-за того, что она очень красива, но еще через мгновение все разговоры прекращаются, оркестр умолкает, и все начинают пристально разглядывать ее.

— Ты не маленькая девочка! Ты шпионка абвера!

— Нет, нет!

— Да, конечно, да! Вот почему у тебя есть и стилет, и рация!

— Нет! Это неправда!

Потом начинает говорить Гитлер.

— Это ты убила ту бедную женщину из Суффолка — Беатрис Пимм.

— Это неправда! Неправда!

— Арестовать ее! Повесить ее!

Все начинают смеяться над нею. Внезапно она оказывается голой, и смех становится еще громче. Она хочет попросить помощи у Фогеля, но он убежал, бросив ее. Тогда она кричит и садится в постели, вся мокрая от пота, и говорит себе, что это был только сон. Только дурацкий бессмысленный сон.

Кэтрин Блэйк взяла такси и доехала до Мраморной арки. Происшествие в автобусе вызвало у нее страшное потрясение. Она ругала себя за то, что не смогла нормально выйти из положения. После того как женщина произнесла ее настоящее имя, она вылетела из автобуса, словно за ней гнались. А ей следовало всего лишь остаться на месте и спокойно объяснить женщине, что она ошибалась. Это был ужасный просчет. Несколько человек в автобусе видели ее лицо. В общем, это было хуже любого кошмара.

Во время поездки на такси она заставила себя успокоиться и подумать, что делать дальше. Она всегда знала, что такая опасность, пусть и не очень большая, существует — опасность столкнуться с кем-нибудь, кто узнает ее. Она прожила в Лондоне два года после смерти матери, когда ее отец служил здесь в немецком посольстве. Она посещала английскую школу для девочек, но близкими подругами так и не обзавелась. После этого она еще раз была в стране — приезжала сюда вместе с Марией Ромеро на короткие каникулы в 1935 году. Тогда их сопровождала большая компания друзей Марии, и они встречались на вечеринках, в ресторанах и в театрах с множеством других молодых и богатых людей. У нее было небольшое приключение с молодым англичанином, имя которого она никак не могла вспомнить. Фогель решил, что это допустимый риск. Шансы на то, что она лицом к лицу встретится с кем-нибудь из знакомых, были довольно малы. Если же так случится, у нее должен быть наготове стандартный ответ: мне очень жаль, но вы, наверно, меня с кем-то спутали. На протяжении шести лет такого не случалось. Она расслабилась. И когда это действительно случилось, она ударилась в панику.

Она наконец вспомнила, кто такая эта женщина. Ее звали Роз Морли, и она была кухаркой в лондонском доме ее отца. Кэтрин очень мало что вспомнила о ней — только то, что поварихой она была довольно плохой и всегда подавала передержанное мясо, каким бы образом его ни готовила. Кэтрин практически не общалась с нею. Так что было просто удивительно, что та узнала ее.

У нее имелось два варианта: проигнорировать случившееся и сделать вид, что ничего не произошло, или же предпринять кое-какие шаги и попытаться определить степень опасности.

Кэтрин выбрала второй вариант.

У Мраморной арки она расплатилась с водителем и вышла. Сумерки все сгущались; в условиях затемнения скоро должна была наступить полная темнота. Сюда, на площадь Мраморной арки, сходилось множество автобусных маршрутов, в том числе и того автобуса, из которого она только что сбежала. Если ей повезет, то Роз Морли выйдет здесь, чтобы пересесть на другой автобус. Тот, на котором она ехала, должен повернуть на Парк-лейн в сторону Гайд-парка. Если же Роз останется в автобусе, Кэтрин придется тоже сесть в него, постаравшись, чтобы женщина ее не заметила.

Нужный автобус подъехал довольно скоро. Роз Морли сидела на том же самом месте. Когда же автобус остановился, она поднялась. Кэтрин угадала. Роз вышла именно здесь.

— Вы ведь Роз Морли, не так ли? — сказала Кэтрин, шагнув вперед.

Женщина широко раскрыла рот от неожиданности.

— Да. А вы Анна. Я была уверена, что это действительно вы. Вы совершенно не изменились с тех пор, как были маленькой девочкой. Но как же вы оказались...

— Когда я сообразила, что это вы, я поехала за вами на такси, — поспешно перебила ее Кэтрин. От звучания настоящего собственного имени, да еще среди людской толпы, ее бросало в дрожь. Она взяла Роз Морли под руку и направилась во мрак Гайд-парка.

— Давайте прогуляемся немного, — сказала она. — Знаете, Роз, прошло так много времени...

* * *

В тот вечер Кэтрин напечатала на машинке донесение для Фогеля. Она сфотографировала его, сожгла листок в раковине ванной, затем сожгла и ленту пишущей машинки, как учил ее Фогель. Подняв голову, она встретилась взглядом со своим отражением в зеркале. И отвернулась. Раковина была черна от краски для ленты и золы. И ее пальцы тоже были черны, и ладони.

Кэтрин Блэйк — шпионка.

Она взяла мыло и принялась отмывать пальцы.

Принять решение оказалось не так уж трудно. Потому что дело обернулось куда хуже, чем она могла предвидеть.

— Я эмигрировала в Англию незадолго до войны, — объясняла она, пока они шли по тропинке в уже почти совсем непроглядной темноте. — Я даже и помыслить не могла о том, чтобы и дальше жить при Гитлере. Это было действительно ужасно, особенно то, что он делал с евреями.

Кэтрин Блэйк — грязная лгунья.

— Они, должно быть, изрядно помучили вас.

— Кого вы имеете в виду?

— Власти, полиция. — И добавила, понизив голос до шепота: — Военная разведка.

— Нет, нет, у меня не было совершенно никаких трудностей.

— Я теперь работаю у одного человека, его зовут коммандер Хиггинс. Ухаживаю за его детьми. Его жена была убита во время первых налетов, бедненькая. Коммандер Хиггинс работает в Адмиралтействе. Он говорит, что все, кто приехал в страну перед войной, наверняка немецкие шпионы.

— Да неужели?

— Коммандеру Хиггинсу наверняка будет очень интересно узнать, что они не надоедали вам.

— Знаете, Роз, вовсе незачем беспокоить всей этой ерундой коммандера Хиггинса, вы не находите?

Но теперь этого уже никоим образом нельзя было избежать. Британская публика очень хорошо знала о той опасности, какую представляют собой шпионы. Об этом напоминали все время и всюду: в газетах, по радио, в кино. Роз была неглупой женщиной. Она наверняка должна была рассказать об этой встрече коммандеру Хиггинсу, коммандер Хиггинс позвонит в МИ-5, а МИ-5 примется шарить по всем закоулкам центральной части Лондона, разыскивая ее. Вся тщательная подготовка, вся работа, которую она так скрупулезно проводила для того, чтобы обеспечить себе надежное прикрытие, рассыплются в прах из-за одной случайной встречи с бывшей домашней прислугой, начитавшейся романов о шпионах.

Гайд-парк, как и весь Лондон, был полностью затемнен. Его можно было бы принять за Шервудский лес, если бы не отдаленный гул транспорта на Бэйсуотер-род. Женщины зажгли свои фонарики, отбрасывавшие узкие полоски слабого желтого света. В другой руке Роз несла купленные продукты.

— Боже мой, вы только представьте себе, что значит сейчас кормить детей. Четыре унции мяса в месяц! Боюсь, что при таком питании они вырастут слабенькими.

Перед ними поднялась роща — бесформенное черное пятно на фоне еще не до конца потемневшего неба.

— Что ж, Анна, мне пора идти. Было очень приятно повидаться с вами.

Еще некоторое время они идут вместе. Нужно сделать это здесь, среди деревьев. Никто не увидит. Полиция решит, что это дело рук какого-нибудь хулигана или беженца. Все знают, что за время войны уличная преступность в Вест-Энде достигла ужасающего уровня. Забери ее продукты и ее деньги. Сделай так, чтобы это выглядело как ограбление, которое почему-то пошло не так, как надо.

— Я тоже была очень рада увидеть вас после всех этих лет, Роз.

Они расстались под деревьями, Роз пошла на север, а Кэтрин на юг. Затем Кэтрин повернулась и поспешила вслед за Роз. Она заранее раскрыла сумочку и вынула «маузер». Ей следовало убить эту женщину очень быстро.

— Роз, я кое-что забыла.

Та остановилась и повернулась к ней. Кэтрин подняла «маузер» и, прежде чем Роз успела сказать хоть слово, выстрелила ей точно в глаз.

Проклятая краска от ленты никак не смывалась. Она снова и снова мылила руки и терла их щеткой, пока ей не стало казаться, что она содрала кожу до мяса. И еще она несколько раз задавала себе один и тот же вопрос: почему на этот раз ее не рвало? Фогель когда-то сказал, что через некоторое время убивать станет легко. В конце концов чернила поддались щетке. Она снова взглянула в зеркало, но на сей раз ей хватило сил для того, чтобы выдержать свой взгляд.

Кэтрин Блэйк — убийца.

Убийца.

## Глава 33


Лондон

Альфред Вайкери решил, что ему пойдет на пользу, если он для разнообразия проведет одну ночь дома. Он хотел пройтись пешком и поэтому покинул офис за час до заката; этого времени ему вполне должно было хватить, чтобы добраться в Челси до начала темноты, когда он превратится в беспомощного слепца. День был прекрасным — холодным, но не дождливым и почти безветренным. Пухлые серые облака с розовыми от солнечного света животами степенно проплывали над Вест-Эндом. Лондон был жив. Вайкери рассматривал толпы на площади Парламент-сквер, восхищался большой зенитной артиллерийской установкой на Бердкэйдж-уок, пробирался по тихим, похожим на горные ущелья, узким георгианским улочкам Белгравии. Зимний воздух казался ему восхитительным, и он сказал себе, что не будет сегодня курить. В последнее время его все сильнее и сильнее одолевал сухой рвущий кашель, наподобие того, каким он страдал во время выпускных экзаменов в Кембридже, и Вайкери дал себе слово покончить с проклятым куревом, как только война закончится.

Он пересек Белгравия-сквер и шел теперь по направлению к Слоан-сквер. Последняя мысль разрушила хрупкие чары прогулки, и дело вновь овладело его сознанием. Впрочем, оно никогда и не покидало его мыслей. Просто порой ему удавалось ненадолго отодвинуть его на второй план. Январь сменился февралем. Скоро наступит весна, и начнется вторжение. И может получиться так, что ответственным за его успех или катастрофическую неудачу станет не кто иной, как он, Альфред Вайкери.

Он думал о последней расшифрованной радиограмме, присланной ему из Блетчли-парка. Она была направлена минувшей ночью и предназначалась для агента, действующего в Великобритании. В тексте не было никакой агентурной клички, но Вайкери предполагал, что послание адресовано одному из тех шпионов, на которых он вел охоту. В радиограмме говорилось, что уже полученная информация хороша, но ее недостаточно. Руководство также просило сообщить подробности того, как был осуществлен контакт с источником. Вайкери искал хоть какую-то путеводную нить. Раз Берлин запрашивал дополнительную информацию, значит, он еще не имел возможности составить полную картину. А если полной картины еще не было, то у Вайкери пока что оставалось время, чтобы перекрыть утечку. Беда была лишь в том, что из-за немыслимой важности этого дела сердце у него совершенно не лежало к такой логике.

Он пересек Слоан-сквер и углубился в Челси. Теперь он думал о том, какими были такие вечера в давно минувшие годы — до войны, до треклятого затемнения, — когда он так же шел домой из Университетского колледжа, волоча с собой портфель, распухший от книг и бумаг. Насколько менее серьезными были тогда его заботы! Удалось ли мне сегодня увлечь студентов лекцией настолько, чтобы никто не спал? Успею ли я вовремя сдать книгу в издательство?

За время прогулки с ним произошло и кое-что еще. Он знал, что был очень хорошим офицером разведки, как бы ни прохаживался на его счет Бутби. Помимо всего прочего, он прекрасно подходил для этой работы по своему характеру и складу ума. Он был практически лишен тщеславия. Он не требовал для себя публичных похвал или почестей. С него вполне хватало его невидимых никому трудов и сознания своих успехов. Его самолюбие больше тешил тот факт, что никто не знал, чем он на самом деле занимался. Он был скрытным и замкнутым человеком по своей природе, и служба в разведке лишь усилила эти качества.

Он думал о Бутби. Зачем ему понадобилось брать из архива досье Фогеля и лгать по этому поводу? Почему он так упорно отказывался отправить Эйзенхауэру и Черчиллю рапорт, в котором Вайкери предупреждал об опасности? Зачем он допрашивал Карла Бекера и почему не сообщил подчиненным о признаках наличия еще одной немецкой агентурной сети? Вайкери не мог придумать никакого логического объяснения его действиям. Все эти факты походили на ноты, которые Вайкери никак не мог сложить в приятную мелодию.

В конце концов он добрался до своего дома в Дрейкотт-плейс. Закрыв за собой дверь, он проскользнул мимо накопившейся за несколько дней почты в гостиную с окнами, закрытыми по причине затемнения маскировочными шторами. Сначала он хотел пригласить Алису Симпсон пообедать вместе с ним, но понял, что у него нет сил для светской беседы. Наполнив ванну горячей водой, он включил радиоприемник, нашел какую-то сентиментальную музыку, погрузился в воду, выпил не спеша стаканчик виски и начал читать газеты. Он порой отдавал дань этой старой привычке, хотя с тех пор, как окунулся в тайный мир, скрытый от глаз непосвященных, уже не верил ни единому слову, опубликованному в прессе. А потом зазвонил телефон. Это мог быть только служебный вызов; не связанные с его работой люди не звонили ему уже очень давно. Он выбрался из ванны и накинул халат. Телефон находился в кабинете. Он поднял трубку и сразу же сказал:

— Слушаю вас, Гарри?

— Ваш рассказ о беседе с Карлом Бекером навел меня на одну мысль, — без предисловий начал Гарри.

Вода с Вайкери капала на бумаги, разбросанные по столу. Регулярно приходившая пожилая леди хорошо знала, что в его кабинете нельзя не то что убирать, но даже входить туда. В результате эта комната являла собой островок академического беспорядка в абсолютно стерильном и ухоженном доме.

— Анна Штайнер жила в Лондоне вместе со своим отцом-дипломатом целых два года в начале двадцатых. У богатых иностранных дипломатов всегда есть служащие: повара, дворецкие, горничные.

— Совершенно верно, Гарри. Надеюсь, это вас куда-нибудь вывело.

— В течение трех дней я проверял все агентства в городе, пытаясь отыскать имена людей, которые работали в этом доме.

— Отличная идея.

— Кое-какие результаты появились. Большинство этих людей уже мертвы, еще кое-кто стар, как горы. Но одна многообещающая персона нашлась: Роз Морли. В молодости она работала на кухне в доме Штайнеров. Сегодня я выяснил, что она служит у коммандера Хиггинса в его доме в Мэрилбоне.

— Прекрасная работа, Гарри. Пожалуйста, организуйте встречу с нею завтра же с самого утра.

— Я как раз собирался это сделать, но кто-то только что всадил ей пулю в глаз и оставил ее тело посреди Гайд-парка.

— Я оденусь через пять минут.

— Возле дома вас ждет автомобиль.

Через пять минут Вайкери уже запирал за собой входную дверь. В этот момент он сообразил, что совершенно забыл, на какой день назначен его ленч с Элен.

За рулем машины опять сидела женщина — молодая и привлекательная, конечно же, в форме Женского вспомогательного корпуса ВМС, — не проронившая ни слова за все время их короткой поездки. Она постаралась подвезти его как можно ближе к месту, где был обнаружен труп, и остановила машину ярдах в двухстах, у подножия невысокого бугорка. Снова начался дождь, и Вайкери позаимствовал у водительницы зонтик. Выбравшись из машины, он бесшумно закрыл за собой дверь, как будто приехал на кладбище и направлялся на похороны. Впереди он увидел несколько длинных белых лучей сильных фонарей, метавшихся во все стороны, словно световые столбы зенитных прожекторов, отыскивающих в ночном небе прорвавшийся «Хейнкель». Один из лучей уперся в него, и ему пришлось прикрыть глаза ладонью от яркого света. Расстояние оказалось больше, чем показалось ему из машины, и бугорок скорее походил на небольшой холм. Трава здесь была длинной и очень мокрой. Его брюки сразу промокли до колен, как будто ему пришлось переправиться вброд через ручеек. При его приближении лучи фонарей деликатно отвернулись в стороны. Полицейский начальник — детектив-суперинтендант или что-то в этом роде — предупредительно взял его под локоть и помог преодолеть оставшуюся часть пути. У него хватило ума не произносить имя Вайкери вслух.

Над трупом был небрежно натянут брезентовый навес. Дождевая вода уже скопилась в середине, образовав небольшой бассейн, и крошечным водопадом стекала с одного края. Гарри сидел на корточках рядом с изуродованной головой женщины. «Гарри в своей стихии», — подумал Вайкери. Склонившись над трупом, он имел такой же естественный и спокойный вид, как если бы отдыхал в тени теплым летним днем. Вайкери, напрягая зрение, осмотрелся вокруг.

Тело, по всей видимости, отброшенное выстрелом, упало на спину. Женщина лежала, широко раскинув руки и ноги, как это делают дети, когда зимой валяются, играя на снегу. Земля вокруг головы почернела от крови. Одна рука все еще стискивала ручки матерчатой хозяйственной сумки, в которой Вайкери разглядел несколько банок с консервированными овощами и кусок мяса, завернутый в грубую желто-коричневую бумагу. На бумаге тоже проступали пятна крови.

Содержимое маленькой сумочки валялось около ног. Вайкери не видел там никаких денег.

Гарри поднял голову, заметил стоявшего молча Вайкери и подошел к нему. Некоторое время они стояли рядом, не говоря ни слова, будто находились у края могилы, провожая покойника в последний путь. Потом Вайкери сдержанно похлопал себя по карманам и извлек совершенно ненужные ему сейчас очки.

— Это могло быть совпадением, — нарушил молчание Гарри, — но я совершенно не верю в них. Особенно когда речь идет о мертвой женщине, убитой пулей в глаз. — Гарри немного помолчал; в его поведении впервые проявились эмоции. — Христос, я никогда не встречал никого, кто поступал бы именно так. Уличные головорезы не стреляют людям в лицо. Так поступают только профессионалы.

— Кто нашел тело?

— Прохожий. Его допросили. Его история кажется вполне достоверной.

— Как давно она мертва?

— Несколько часов. А это означает, что ее убили вчера в конце дня или в начале вечера.

— И никто не слышал выстрела?

— Никто.

— Возможно, оружие было снабжено глушителем?

— Не исключено.

К ним подошел старший полицейский.

— Если мои глаза не врут, это Гарри Далтон, тот самый парень, который ловко разобрался с делом Спенсера Томаса. — Суперинтендант мельком взглянул на Вайкери и снова повернулся к Гарри. — Я слышал, что вы теперь работаете в другом месте.

Гарри не без усилия улыбнулся в ответ.

— Привет, босс.

Вайкери прервал этот обмен любезностями.

— Начиная с этого момента, я объявляю это дело вопросом государственной безопасности. Завтра утром все необходимые бумаги будут у вас на столе. Я хочу, чтобы Гарри осуществлял координацию расследования. Ничто не должно пройти мимо него. Гарри составит заявление для прессы от вашего имени. Нужно описать случившееся как убийство при попытке ограбления. Рану опишите точно. При описании места преступления тоже не следует ничего выдумывать. Напишите в заявлении, что полиция разыскивает двоих беженцев неопределенного происхождения, которых видели в парке примерно в то время, когда было совершено убийство. И пусть ваши люди продолжают расследование с соблюдением всех возможных мер предосторожности. Благодарю вас за содействие, суперинтендант. Гарри, зайдите ко мне утром как можно раньше.

Гарри и суперинтендант проводили взглядами Вайкери, который, неуверенно ступая, спустился с холма и скрылся в сырой мгле. Лишь после этого суперинтендант повернулся к своему бывшему подчиненному:

— Господи! Ничего не понимаю. В чем же тут такая серьезная проблема?

* * *

Гарри оставался в Гайд-парке до тех пор, пока труп не увезли. Уже перевалило за полночь. Он попросил одного из полицейских подвезти его. Конечно, можно было вызвать машину из управления, но он не хотел, чтобы на службе знали, куда он направился. Он вышел из машины неподалеку от дома Грейс Кларендон и остаток пути прошел пешком. Она вернула ему тот самый ключ, который когда-то был у него, и сказала, что он может приходить без предупреждения. Грейс всегда спала, как ребенок — на животе, разбросав руки и ноги, выставив бледные ступни из-под одеяла. Гарри бесшумно разделся в темноте и попытался забраться в постель, не разбудив Грейс. Но пружины матраса громко застонали под его тяжелым телом. Она открыла глаза, перевернулась на бок и поцеловала его.

— Я уж подумала, что ты опять бросил меня, Гарри.

— Нет, просто была очень долгая и очень грязная ночь.

Она приподнялась на локте.

— Что случилось?

Гарри рассказал ей. Гарри рассказывал ей все.

— Не исключено, что она убита тем самым агентом, которого мы ищем.

— У тебя такой вид, будто ты видел привидение.

— Это было очень неприятно. Ей выстрелили в лицо. Такое трудно сразу выкинуть из головы, Грейс.

— Может быть, мне удастся отвлечь тебя?

Больше всего ему сейчас хотелось спать. Он по-настоящему вымотался, к тому же после осмотра трупа он всегда чувствовал себя грязным. Но она начала целовать его, сначала очень медленно и нежно. Потом она попросила его помочь ей снять фланелевую ночную рубашку в цветочек, и тогда началось безумие. Занимаясь с ним любовью, она всегда вела себя так, будто впадала в неистовство, до крови царапая его тело и приникая к нему губами с такой силой, словно пыталась высосать яд из раны. Когда он вошел в нее, она вдруг разрыдалась и начала умолять его никогда больше не покидать ее. А потом, лежа рядом с уснувшей женщиной, Гарри поймал себя на самой ужасной мысли, какая только была у него за всю жизнь: на мечте о том, как хорошо было бы, если бы ее муж не вернулся с войны.

## Глава 34


Лондон

Вокруг большой модели искусственной гавани, носившей в секретных документах кодовое наименование «Шелковица» и находившейся в секретной комнате дома № 47 на Гросвенор-сквер, собрались американские и британские старшие офицеры, осуществлявшие руководство проектом, а также начальник личного штаба Черчилля генерал сэр Гастингс Исмей и двое генералов из штаба Эйзенхауэра, которые сидели настолько неподвижно, что их можно было бы принять за статуи.

Встреча началась во вполне деловой обстановке, но уже через несколько минут нервы присутствовавших не выдержали. Начались выпады и контрвыпады, посыпались обвинения в проволочках и ошибках, прозвучало даже несколько личных оскорблений, о которых высказавшие их довольно скоро пожалели. «Британцы, планируя строительство, наверно, смотрели через розовые очки!» «Американцы всегда такие нетерпеливые, будто их колют шилом в зад, да-да, вы, янки, вообще не знаете, что такое хладнокровие!» После этого все поспешили согласиться с тем, что во всем виноват страшный груз ответственности, лежавший на каждом из них, и совещание началось сначала.

До дня "Д" оставалось немногим больше трех месяцев, а проект «Шелковица» безнадежно отставал от графика. "Все этот проклятый «Феникс», — процедил сквозь зубы английский офицер, который по чистой случайности возглавлял один из наиболее успешно продвигавшихся элементов «Шелковицы».

Беда заключалась в том, что он сказал чистую правду: сооружение гигантских бетонных кессонов, на использовании которых базировалась вся операция, фатально отставало от графика. Проблем возникало так много, что это было бы смешно, если бы только ставки не были так высоки. Катастрофически не хватало бетона и стального прута для изготовления арматурного каркаса. Плохо было с местами для строительства и еще хуже — с местами для размещения готовых изделий в гаванях на южноанглийском побережье. Очень не хватало квалифицированных рабочих, а те, которые имелись, были настолько ослаблены из-за недоедания, что с трудом волочили ноги.

Это была настоящая катастрофа. Без кессонов, которые можно было бы использовать в качестве волнорезов, весь проект «Шелковица» был неосуществим. Им остро требовался человек, который мог бы завтра же с самого утра отправиться на стройплощадки и дать реальную оценку возможности закончить «Феникс» вовремя, человек, имеющий опыт осуществления крупнейших строительных проектов и способный внести необходимые изменения в проект, когда работы идут полным ходом.

Перебрав несколько имен, собравшиеся решили, что таким человеком может стать бывший главный инженер Северо-Восточной мостостроительной компании коммандер Питер Джордан.

## Глава 35


Лондон

Сообщения о стрельбе в Гайд-парке заняли подвалы на первых полосах лондонских вечерних газет. Все они напечатали выдержки из заявления полиции, сочиненного Гарри по указанию Вайкери. Следователи считают, что убийство произошло во время попытки ограбления, вероятно, из-за того, что жертва оказала слишком уж упорное сопротивление; полиция ищет двоих мужчин, судя по приметам, из Восточной Европы и, скорее всего, поляков, которых видели в Гайд-парке примерно тогда же, когда произошло убийство. Гарри даже выдумал довольно расплывчатые описания подозреваемых. Все газеты сокрушались по поводу ужасающего увеличения в Вест-Энде за время войны количества преступлений, связанных с насилием. В каждой статье приводилось различное число мужчин и женщин, которые были избиты и ограблены за последние месяцы бандами бродяг-беженцев, пьяных солдат и дезертиров.

Вайкери испытывал некоторую вину, поскольку именно он был виновен в том, что газеты пошли по ложному следу. Несмотря на весь свой жизненный и научный опыт, он верил в то, что печатное слово должно нести народу правду, и переживал из-за того, что ввел прессу и публику в заблуждение. Хотя вряд ли ему стоило обвинять себя в этом — ведь не мог же он открыто сказать, что считает убийцей Роз Морли немецкого шпиона.

К полудню Гарри Далтон и группа детективов из лондонской полиции сложили воедино картину последних часов жизни Роз Морли. Теперь Гарри находился в кабинете Вайкери. Он сидел, взгромоздив ноги на письменный стол, так что начальник мог созерцать стоптанные подошвы его ботинок.

— Мы говорили с горничной из дома коммандера Хиггинса, — сообщил Гарри. — Она сказала, что Роз отправилась по магазинам. Она ходила по магазинам почти каждый день — до того, как дети приходили из школы. Мы нашли в ее сумке чек из магазина на Оксфорд-стрит, около Тоттенхем-корт-род. Владельца магазина мы тоже допросили. Он запомнил ее. Больше того, он вспомнил почти все сделанные ею покупки. Он сказал, что она встретилась со знакомой, по-видимому, тоже прислугой. Они пошли в кафе, расположенное на другой стороне улицы, и заказали чай. Мы поговорили с официанткой. Она все подтвердила.

Вайкери внимательно слушал, почему-то придирчиво изучая при этом свои руки.

— Официантка сказала, что Роз перешла через Оксфорд-стрит и встала в очередь на автобус, идущий в западном направлении. Я опросил обслуживающий персонал всех автобусов, какие мне попадались. Примерно полчаса назад мы разыскали контролера, работавшего на том самом автобусе, на котором ехала Роз. Он очень хорошо запомнил ее. Сказал, что она обменялась несколькими словами с высокой, очень привлекательной женщиной, которая поспешно выпрыгнула из автобуса. И, что интересно, когда автобус доехал до Мраморной арки, та же самая высокая и очень привлекательная женщина уже ждала там. Он сказал, что собрался было сам позвонить нам, но в газетах написали, что у полиции уже есть подозреваемые, ни один из которых не был высокой, очень привлекательной женщиной.

В дверь просунулась голова машинистки.

— Прошу прощения, что прерываю вас, но Гарри просят к телефону. Детектив-сержант Колин Мидоус. Говорит, что у него очень срочное дело.

Гарри прошел к своему столу и взял телефонную трубку.

— Вы тот самый Гарри Далтон, который раскрыл дело Спенсера Томаса?

— Тот самый, дружище, — ответил Гарри. — Чем могу быть вам полезен?

— Это связано со стрельбой в Гайд-парке. Мне кажется, что у меня есть кое-что для вас.

— Тогда выкладывайте, детектив-сержант. Боюсь, что у нас тут плоховато со временем.

— Я слышал, что настоящий подозреваемый — женщина, — сказал Мидоус. — Высокая, привлекательная, лет тридцати — тридцати пяти.

— Возможно. А что именно вам известно?

— Я участвовал в расследовании убийства Поупа.

— Читал об этом, — отозвался Гарри. — И с трудом заставил себя поверить, что у кого-то могло хватить смелости перерезать глотку Вернону Поупу и его девчонке.

— На самом деле Поупу нанесли удар в глаз.

— Неужели?

— Вот именно, — подтвердил Мидоус. — А его подруга получила удар в сердце. Один-единственный, тонкий, чуть ли не хирургический разрез.

Гарри хорошо запомнил то, что патолог из Министерства внутренних дел рассказывал о трупе Беатрис Пимм. На нижнем ребре слева была щербина. Возможный след от удара длинным острым предметом снизу в грудную полость.

— Но газеты... — промямлил Гарри.

— Неужели вы, Гарри, до сих пор доверяете тому, что пишут в газетах? Мы сами сочинили описания ран, чтобы отсеять всяких безумцев. Вы не поверите, сколько народу сразу же захотело приписать себе честь убийства Вернона Поупа.

— Вообще-то могу поверить. Он был редкостным мерзавцем. Но валяйте дальше.

— Женщину, похожую по описанию на ту, которую разыскиваете вы, видели входящей на склад Поупов в ту ночь, когда Поуп-старший был убит. У меня есть два свидетеля.

— Господи!

— Дальше — больше. Почти сразу же после убийства Роберт Поуп и один из его громил вломились в один ислингтонский пансионат в поисках какой-то женщины. Судя по всему, у них был неверный адрес. Вломились и тут же удрали, как пара вспугнутых кроликов. Правда, успели наставить синяков домовладелице.

— А почему я узнаю об этом только сейчас? — взбеленился Гарри. — Поупа убили почти две недели тому назад!

— Потому что мой начальник считает, что я гонюсь совсем не за тем кроликом. Он убежден, что Поупа убили конкуренты, и не хочет, чтобы мы тратили время впустую, изучая, как он выражается, альтернативные теории.

— А кто ваш начальник?

— Кидлингтон.

— Боже милосердный! Все тот же Святой Эндрю?

— Ничуть не изменился. Но у меня еще не все. Я на прошлой неделе один раз допросил Роберта Поупа. И собирался допросить его еще разок, но он бесследно исчез. Нам не удалось его отыскать.

— Кидлингтон сейчас на месте?

— Я вижу отсюда, как он сидит за своей перегородкой и листает свои чертовы бумаги.

— Последите за ним еще немножко. Думаю, что вы получите удовольствие.

Гарри чуть не разбил лоб, когда рысью бежал от своего стола до кабинета Вайкери. Он пересказал содержание разговора очень быстро, опуская столько деталей, что Вайкери дважды пришлось просить его остановиться и начать сначала. Когда же он закончил, Гарри набрал телефонный номер и вручил Вайкери трубку.

— Приветствую. Это главный детектив-суперинтендант Кидлингтон? Говорит Альфред Вайкери из Военного кабинета... а, все в порядке, спасибо. Но боюсь, что мне требуется от вас довольно серьезная помощь. Я говорю об убийстве Поупа. Я объявляю это дело вопросом государственной безопасности начиная с этой минуты. Сейчас к вам приедет мой сотрудник. Его зовут Гарри Далтон. Вы, возможно, помните его... Что, помните? Вот и прекрасно. Я хотел бы получить исчерпывающе полную копию всех материалов дела. Зачем? Боюсь, суперинтендант, что ничего больше сказать не могу. Благодарю за любезное сотрудничество. Всего хорошего.

Вайкери повесил трубку, хлопнул ладонью по столу, поднял голову, взглянул на Гарри и улыбнулся — впервые за несколько последних недель.

* * *

Кэтрин Блэйк собирала сумочку, готовясь к предстоящему свиданию: ее стилет, ее «маузер», ее фотокамера. Она должна была встретиться с Джорданом на обеде. После этого, по ее предположениям, они должны были вместе вернуться к нему домой, чтобы заняться любовью; они всегда так поступали. Она заварила себе чай и стала читать вечерние газеты. Убийство Роз Морли в Гайд-парке было одной из главных новостей дня. Полиция полагала, что убийство произошло во время ограбления: вероятно, женщина слишком сильно сопротивлялась и пыталась поднять крик. Имелась даже пара подозреваемых. Все шло так, как она и думала. Прекрасно получилось! Она не спеша разделась и долго лежала в ванне. Она вытирала полотенцем мокрые волосы, когда зазвонил телефон. Лишь один человек во всей Великобритании знал ее номер — Питер Джордан. Услышав его голос в трубке, Кэтрин притворилась удивленной.

— Боюсь, что нам придется отменить обед. Кэтрин, умоляю простить меня. Но у меня неожиданно возникло очень важное дело.

— Я понимаю.

— Я все еще на службе и должен буду остаться здесь до глубокой ночи.

— Питер, ты не обязан мне ничего объяснять.

— Я знаю, но я хочу объяснить. Я должен очень рано завтра утром уехать из Лондона, а до тех пор мне нужно еще много чего успеть.

— Не собираюсь делать вид, что не разочарована. Я с таким нетерпением ждала встречи с тобой сегодня вечером. Мы не виделись целых два дня.

— Мне показалось, что прошел целый месяц. Я тоже очень хотел увидеть тебя.

— И это действительно совершенно исключено?

— Я попаду домой не раньше одиннадцати часов.

— Вот и прекрасно.

— А к пяти утра за мной приедет автомобиль.

— И это тоже прекрасно.

— Но, Кэтрин...

— Вот что я предлагаю. Я буду ждать тебя около твоего дома в одиннадцать ночи. А потом приготовлю что-нибудь поесть. Ты сможешь расслабиться и подготовиться к своей поездке.

— Но мне необходимо хоть немного поспать.

— Я дам тебе поспать, обещаю.

— В последнее время мы не очень-то много спали.

— Я постараюсь вести себя очень сдержанно.

— Значит, увидимся в одиннадцать?

— Замечательно.

* * *

На сей раз красный свет над двустворчатой дверью кабинета Бутби горел очень долго. Вайкери поднял было руку, чтобы нажать на кнопку звонка вторично — вопиющее нарушение одного из непререкаемых правил, установленных Бутби, — но в последний момент отдернул палец. Сквозь толстые двери он разобрал два голоса, спорившие на повышенных тонах. Один из них принадлежал, несомненно, женщине, а второй — Бутби. «...Так поступить со мной!» — Это говорила женщина, вернее, кричала, причем довольно истерично. Голос Бутби звучал гораздо тише и заметно спокойнее, таким тоном терпеливый отец уговаривает взбунтовавшееся чадо. Вайкери, ощущая себя идиотом, приложил ухо к щели между створками. «Мерзавец! Проклятый ублюдок!» — снова выкрикнула женщина. Потом хлопнула дверь. И сразу зажегся зеленый свет. Но Вайкери решил проигнорировать его. Кабинет сэра Бэзила имел отдельный вход, которым пользовался только сам лорд и владелец кабинета, а также генеральный директор. Впрочем, полной конфиденциальности этот вход не обеспечивал: стоило лишь немного подождать. Женщина обязательно должна была выйти из-за угла, и Вайкери получил бы возможность взглянуть на нее. Он отчетливо слышал быстро приближающийся сердитый стук туфель на высоких каблуках по полу. Вот она повернула за угол. Это оказалась Грейс Кларендон. Она внезапно остановилась, ее прищуренные ярко-зеленые глаза с отвращением взглянули на Вайкери. По щеке катилась слеза. Она резко смахнула ее и заторопилась дальше.

* * *

В кабинете было полутемно, горела лишь единственная лампа на столе Бутби. От почти догоревшей сигареты, лежавшей в пепельнице на столе перед сэром Бэзилом, поднималась к потолку ровная струйка дыма. Бутби, сидя без пиджака, в сорочке и подтяжках, листал какое-то дело. Не поднимая головы, он ткнул золотой авторучкой на один из стульев, приказывая Вайкери сесть.

— Я вас слушаю, — сказал он.

Вайкери быстро доложил об изменениях в ходе дела. Он рассказал Бутби о результатах продолжавшегося весь день расследования убийства Роз Морли и сообщил о возможной причастности немецкого агента к убийству Вернона Поупа. Он объяснил, что считает жизненно необходимым отыскать и допросить Роберта Поупа и просит бросить на поиски Поупа всех имеющихся людей. Все время доклада Бутби стоически хранил молчание. Он не расхаживал по кабинету, как обычно, не перебивал и не пытался унизить Вайкери. Даже слушал он, казалось, куда внимательнее, чем обычно.

— Отлично, — сказал Бутби, когда Вайкери закончил. — Пожалуй, это первые хорошие новости, которые мы получили за все время расследования этого дела. Я очень надеюсь, что вы не ошибаетесь, говоря о возможной связи между этими убийствами.

После этого он начат разглагольствовать о важности терпения и скрупулезных поисков. А Вайкери думал о Грейс Кларендон. Его так и подмывало спросить Бутби, что она только что делала в его кабинете, но он не мог смириться с необходимостью прослушать еще одну лекцию о том, что он должен знать, а на что не имеет права. С каждой минутой он чувствовал себя все хуже и хуже. Он просчитатся. Он положил голову Грейс на плаху, надеясь выиграть бесполезный пункт в заранее проигранном споре, а Бутби взял и отрубил ее. Он пытался угадать, уволил ли он ее или ограничился строгим предупреждением. Она была ценным сотрудником, умным и знающим. Он надеялся, что Бутби пощадил ее.

— Я сейчас позвоню начальнику службы наблюдения и прикажу, чтобы он дал вам всех свободных людей, — пообещал Бутби.

— Благодарю вас, сэр Бэзил, — сказал Вайкери и поднялся, чтобы уйти.

— Я знаю, что у нас с вами имелись разногласия по поводу расследования этого дела, Альфред, и я действительно надеюсь, что вы не ошибаетесь в своих предположениях. — Бутби сделал чуть заметную паузу. — Я несколько минут назад говорил с генеральным директором.

— О? — Вайкери с трудом сдержат удивление.

— Он дат вам свои пресловутые двадцать четыре часа. Если за это время не произойдет прорыв, то, боюсь, вам придется передать дело другому сотруднику.

* * *

Как только Вайкери ушел, Бутби наклонился через стол и поднял трубку своего аппарата безопасной телефонной линии. Он набрал номер и довольно долго ждал ответа.

Как обычно, мужчина, ответивший на вызов, не стал представляться, а только сказал:

— Да?

Бутби тоже не назвался.

— Похоже, что наш друг подобрался к добыче вплотную, — сказал он. — Вот-вот начнется второй акт.

Телефонный собеседник сэра Бутби пробормотал несколько слов и, не прощаясь, положил трубку.

* * *

Ее такси остановилось перед домом Питера Джордана в пять минут двенадцатого ночи. Кэтрин видела, что Питер стоял на тротуаре рядом со своей дверью, держа в руке включенный фонарик. Она вышла из машины и протянула водителю деньги. Где-то неподалеку взревел автомобильный мотор. Такси отъехало. Она направилась к Джордану и услышала шум приближающейся машины, рокот шин по мокрой мостовой. Она повернула голову в сторону звука и увидела, что фургон несется прямо на нее. До него оставалось лишь несколько футов, слишком мало для того, чтобы она успела убежать. Она закрыла глаза и приготовилась к смерти.

* * *

Дикки Доббсу никогда еще не приходилось убивать. Конечно, он поломал кости довольно многим людям, разбил несчетное количество лиц и даже искалечил на всю жизнь одного упрямого торговца, который отказался платить деньги за защиту его жизни и собственности. Но он ни разу никого не лишал жизни. Я должен получить удовольствие, убивая эту суку. Она убила Вернона и Вайви. Она столько раз натягивала ему нос, что он уже сбился со счета. И один бог знает, что она делает с этим американским офицером. На затемненную улицу выехало такси. Дикки мягким движением повернул ключ зажигания. Чтобы мотор сразу завелся, он немного подкачал подсос. Потом положил руку на рычаг переключения передач. Ждать пришлось совсем недолго. Такси отъехало. Женщина ступила на мостовую и стала переходить улицу. Дикки переключил скорость и нажал на газ почти до упора.

* * *

Ее окружала мягкая, теплая темнота. Она ничего не соображала, лишь слышала отдаленный звон в ушах. Она попыталась открыть глаза, но не смогла. Попробовала дышать, но не смогла. Она подумала об отце и матери. Она подумала о Марии и представила себе, что она снова в Испании, лежит на теплой скале возле ручья. И никакой войны не было, и Курт Фогель никогда не вторгался в ее жизнь. А потом она медленно начала ощущать острую боль в затылке и какую-то большую тяжесть, давящую на все тело. Ее легким остро не хватало кислорода. Началась рвота, которую она никак не могла контролировать. И, что хуже всего, она все еще не могла заставить себя дышать. Она видела яркие огни, словно кометы пролетающие через бескрайнюю тьму. Кто-то тряс ее. Кто-то называл ее по имени. И вдруг, совершенно неожиданно, она поняла, что вовсе не мертва. Рвота прекратилась, и ей наконец-то удалось набрать в грудь воздуху. После этого она открыла глаза и увидела лицо Питера Джордана. «Кэтрин, ты слышишь меня, любимая? Тебе лучше? Господи, можно подумать, что он пытался убить тебя! Кэтрин, ты меня слышишь?»

* * *

Никому из них в этот раз не хотелось есть. Зато оба умирали от жажды. У Джордана на запястье был надет наручник, от которого тянулась цепочка, прикрепленная к ручке большого портфеля — впервые за все время знакомства он принес его домой. Войдя в кабинет, он отстегнул наручник. Кэтрин слышала щелчки, когда он набирал комбинацию сейфа, слышала, как он открыл тяжелую дверь, затем закрыл ее. Вскоре он вышел оттуда и перешел в гостиную. Там он налил почти доверху два бокала бренди и отнес их наверх, в спальню.

Они медленно раздевались, то и дело прикладываясь к своим бокалам. Кэтрин было трудно удерживать бокал. Ее руки тряслись, сердце бешено колотилось, ей казалось, что ее сейчас снова затошнит. Она заставила себя сделать большой глоток бренди. Ей сразу сделалось теплее, и она почувствовала, что начинает расслабляться.

Она допустила ужасный просчет. Ей ни в коем случае не следовало обращаться к Поупам. Было необходимо придумать какой-то другой путь. Но она допустила и еще одну ошибку. Она должна была убить заодно Роберта Поупа и Джеки Доббса, когда у нее была для этого возможность.

Джордан сел на кровать рядом с нею.

— Я даже не знаю, как ты можешь сейчас быть такой спокойной, — сказал он. — В конце концов, тебя только что чуть не убили. Пожалуй, можно позволить себе проявить хоть немного женской слабости.

Еще одна ошибка. Ей следовало все это время сильнее демонстрировать свой испуг. Она должна просить его обнять ее и говорить ей, что все в порядке. А сама должна благодарить его за то, что он спас ей жизнь. Она утратила способность ясно мыслить. События вырывались из-под ее контроля, она отчетливо ощущала это. Роз Морли... Поупы... Она думала о портфеле Джордана, который сейчас лежал запертый в сейфе. Она думала о его содержимом. Она думала о том, что он принес его домой, прикованным к запястью. Самая важная тайна войны — тайна вторжения — сейчас могла находиться совсем рядом с нею. А действительно ли эта тайна находилась в этом портфеле? А удастся ли ей похитить ее? Ей очень хотелось выйти из игры. Она больше не чувствовала себя в безопасности. Не ощущала в себе способность и дальше продолжать ту двойную жизнь, какой она жила в течение шести лет. Продолжать эту игру с Питером Джорданом. Она чувствовала, что не может и дальше каждую ночь отдавать ему свое тело ради того, чтобы потом пробираться в кабинет. Одно задание, а потом вас вывезут. Фогель пообещал ей. Она должна поймать его на слове.

Кэтрин закончила раздеваться и легла на кровать. Джордан все еще сидел на краю, потягивая бренди и глядя в темноту.

— Как раз это и называется английской сдержанностью, — невнятно пробормотала она. — Нам возбраняется проявлять эмоции, даже когда на нас в темноте чуть не наезжают пьяные водители.

— А когда вам не возбраняется проявлять эмоции? — спросил он, все так же глядя в пространство.

— Ты и сам мог погибнуть этой ночью, Питер, — сказала она. — Зачем ты это сделал?

— Потому что, когда я увидел, что этот проклятый идиот мчится прямо на тебя, я понял одну вещь. Я понял, что отчаянно, безумно, с головой влюблен в тебя. С того самого мгновения, когда ты вошла в мою жизнь. Я никогда не думал, что кому-нибудь удастся снова сделать меня счастливым. А ты смогла, Кэтрин. И я ужасно испугался, что все это снова исчезнет.

— Питер, — негромко произнесла она. Он сидел спиной к ней. Она приподнялась, взяла его за плечи и попыталась повалить на кровать, но его мускулы словно окаменели.

— Я постоянно гадал, где именно я находился в тот самый момент, когда она умерла, что я делал. Я знаю, что это похоже на безумие, на навязчивую идею, но в течение очень долгого времени я думал только об этом. Потому что я не был тогда рядом с нею. Потому, что моя жена погибла, одна, во время ливня на лонг-айлендском шоссе. Я пытался угадать, была ли у меня возможность хоть что-нибудь сделать для нее. И, стоя на тротуаре сегодня вечером, я увидел, что все то же самое повторяется снова. Но на сей раз я мог что-то сделать — что-то такое, что могло предотвратить беду. Вот я и сделал.

— Я так благодарна тебе за то, что ты спас мою жизнь, Питер Джордан.

— Поверь мне, причины были чисто эгоистическими. Я очень долго ждал встречи с тобой, Кэтрин Блэйк, и не хочу снова остаться без тебя.

— Ты и вправду так думаешь?

— Это чистая правда, говорю тебе от всего сердца.

Она опять потянула его за плечи, и на сей раз он поддался. Она поцеловала его, еще и еще раз.

— Боже мой, как я люблю тебя, Питер, — сказал она и сама удивилась тому, как легко ложь сходит с ее языка. Внезапно он ужасно захотел ее. Она легла на спину и раздвинула ноги, а когда он вошел в нее, Кэтрин почувствовала, как ее тело само собой подалось ему навстречу. Она изогнулась дугой и ощутила его где-то немыслимо глубоко. Это случилось так неожиданно, что у нее перехватило дыхание. Когда эта близость закончилась, она вдруг поняла, что беспомощно смеется.

Питер положил голову ей на грудь.

— Что тебя так невероятно рассмешило?

— Просто я так счастлива с тобой, Питер, так счастлива...

* * *

Альфред Вайкери отбывал тревожную бессменную вахту на Сент-Джеймс-стрит. В девять часов он спустился по лестнице в столовую, чтобы хоть немного поесть. Меню, как всегда, было чудовищным: картофельный суп и какая-то вареная белая рыба; судя по вкусу, речная. Но, приступив к трапезе, он обнаружил, что зверски голоден, и взял вторую порцию. Один из коллег, бывший адвокат, у которого всегда был такой вид, будто он страдает от зверского похмелья, предложил сыграть в шахматы. Вайкери играл плохо и без энтузиазма, но сумел переломить ход партии и довести ее до победы, сделав несколько блестящих ходов в эндшпиле. Хорошо было бы, подумал он, если бы игра оказалась аллегорией того дела, которым он сейчас занимается.

На лестничной клетке он опять столкнулся с Грейс Кларендон. Она тащила под мышкой несколько папок с делами и показалась ему похожей на школьницу, несущую книги. Метнув на Вайкери недоброжелательный взгляд, она, громко топая каблуками, побежала вниз по лестнице, в архив.

Вернувшись в свой кабинет, он попытался взяться за работу — сеть Бекера требовала постоянного внимания, — но никак не мог сосредоточиться.

"Почему вы не рассказали всего этого прежде?

Я рассказал все это Бутби".

Наконец-то позвонил Гарри — ничего.

Вайкери было необходимо хоть часок поспать. Грохот телетайпов по соседству, который обычно действовал на него даже умиротворяюще, сейчас казался оглушительным, будто за стеной работала бригада с отбойными молотками. Его куцая раскладушка, как правило, избавлявшая его от бессонницы, превратилась в символ всего неправильного, что имелось в его жизни. В течение тридцати минут он переставлял ее с места на место, разместив сначала у одной стены, затем у другой, и в конце концов установил ее посреди комнаты. После этого в кабинет заглянула миссис Бланчард, возглавлявшая ночную смену машинисток, встревоженная непрерывным шумом. Она налила Вайкери большой стакан виски, строго приказала выпить все и возвратила раскладушку на ее обычное место.

Опять позвонил Гарри — все так же, ничего.

Ни с того ни с сего он набрал номер Элен. «Да, слушаю! Черт возьми, кто это?» — откликнулся раздраженный мужской голос. Вайкери молча опустил трубку.

Гарри позвонил в третий раз. Никакого продвижения.

Вайкери, почувствовав себя совсем удрученным, начал сочинять заявление об отставке.

"Вам не приходилось знакомиться с досье Фогеля?

Нет".

Он разорвал заявление в мелкие клочки, которые вытряхнул в мешок с бумагами, предназначенными для сжигания. Потом улегся на раскладушку, не обращая внимания на то, что настольная лампа светила ему прямо в лицо, и уставился в потолок.

Его неотступно занимал один вопрос: что могло связывать ее с Поупами. Неужели они были ее соучастниками и занимались не только черным рынком и рэкетом, но и шпионажем? Вряд ли, решил он. Возможно, она обратилась к ним за какими-то услугами, которые они оказывали многим: бензин вне лимитов, оружие, организация слежки... Вайкери не мог сказать ничего определенного, пока не обнаружит и не допросит Роберта Поупа. И даже после этого он намеревался все равно изучить всю их деятельность под микроскопом. Если ему удастся найти какую-нибудь зацепку, он обвинит всю банду в шпионаже в пользу Германии и упечет в тюрьму на очень длительное время. А как быть с Роз Морли? Могло ли случившееся объясняться стечением обстоятельств? Тем, что Роз узнала Анну Штайнер и заплатила за это жизнью? «Вполне возможно», — думал Вайкери. Но ему следовало принять в качестве главной версии худший вариант — что Роз Морли тоже была агентом разведки. Ему предстояло провести глубокое расследование ее прошлого, и лишь после этого можно будет принять хоть какое-то решение по поводу этого убийства.

Он посмотрел на наручные часы: час ночи. Снял трубку и еще раз набрал номер. На сей раз ответила сама Элен. Впервые за двадцать пять лет он услышал ее голос. «Алло. Алло! Кто это говорит? — Вайкери хотел отозваться, но не смог. — О, что за дурацкие шутки, черт вас возьми!» — Раздались гудки.

* * *

Кэтрин отперла дверь кабинета, вошла внутрь и беззвучно прикрыла ее за собой. Включила настольную лампу. Вынула из сумочки фотоаппарат и «маузер». Пистолет она аккуратно положила на стол рукоятью к себе, чтобы можно было, не теряя ни секунды, пустить его в дело. После этого она опустилась на колени перед сейфом, покрутила рукоятки наборного устройства, повернула ручку, и дверь открылась. Внутри лежал портфель. Запертый. Она отперла его своим собственным ключом, открыла и заглянула внутрь.

Толстая книга в черном переплете с этикеткой на обложке: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ТОЛЬКО ДЛЯ БИГНА».

Она почувствовала, что ее сердце забилось быстрее.

Кэтрин взяла книгу, положила ее на стол и сфотографировала обложку.

Потом открыла и прочла первую страницу:

ПРОЕКТ «ФЕНИКС».

1) спецификации проекта

2) график строительства

3) базирование

«Мой бог! — воскликнула про себя Кэтрин. — Я и впрямь это сделала!»

Она сфотографировала страницу и открыла следующую.

Так, одну страницу за другой, она принялась переснимать всю книгу.

Страница с заголовком «ТРЕБОВАНИЯ К ЛИЧНОМУ СОСТАВУ». Она сфотографировала ее.

Страница с заголовком «БУКСИРНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ». И ее она сфотографировала.

Пленка кончилась. Она вынула использованную кассету и перезарядила камеру. Сфотографировала еще две страницы.

И тогда она услышала шум наверху — Джордан поднялся с кровати.

Она перевернула очередную страницу и нажала затвор.

Кэтрин услышала звук его шагов по полу.

Перевернула страницу и сфотографировала.

Услышала, как в ванной зажурчала вода.

Она сфотографировала еще две страницы. Ей больше никогда не удастся получить доступ к этому документу, это она знала наверняка. Если в нем действительно содержалась тайна вторжения, она должна продолжать работу. Переворачивая страницы и нажимая на спуск фотокамеры, она продолжала думать о том, что она сделает, если он ворвется сюда. Убьет его из «маузера». На стволе глушитель, так что выстрела никто не услышит. Она сможет закончить съемку, уйти, доехать до Хэмптон-сэндс, найти Нойманна и вызвать по радио субмарину. Продолжай свое дело... А что случится, когда контрразведка ГШСЭС обнаружит тело офицера, осведомленного о тайне вторжения? Сразу же начнется расследование. Выяснят, что его видели с женщиной. Станут искать эту женщину и, не найдя, придут к выводу, что она была агентом. Отсюда следующий вывод: документы в его сейфе были сфотографированы, а значит, тайна вторжения известна врагу. «Только не входи сюда, Питер Джордан, — думала она. — Ради меня и ради себя самого».

Раздался шум спускаемой в туалете воды.

Оставалось всего несколько страниц. С ними она справилась очень быстро. Готово! Она закрыла объемистый том, уложила его в портфель, защелкнула замок и убрала портфель в сейф. Быстро, но тихо закрыла дверь и вернула цифровой набор в прежнее состояние. Взяла со стола «маузер», сняла его с предохранителя и выключила свет. Открыла дверь кабинета и на цыпочках вышла в прихожую. Джордан все еще оставался наверху.

Соображай быстрее, Кэтрин!

Она перебежала через прихожую и открыла дверь гостиной. Положила «маузер» в сумочку, а сумочку на пол. Затем включила свет и подошла к столику на колесах, заставленному бутылками. Успокоиться. Глубоко вздохнуть. Она взяла стакан и едва успела налить себе бренди, как в комнату вошел Питер Джордан.

* * *

Гарри Далтон сидел неподалеку от склада Поупов в фургоне, принадлежавшем группе наблюдения, и ждал. В машине вместе с ним находились еще двое — детектив-сержант Мидоус из лондонской полиции и сотрудник группы наблюдения Клайв Роач. Гарри сидел на пассажирском месте, Роач за рулем. Мидоус устроился в фургоне, чтобы немного вздремнуть.

Наступал рассвет. Прошла долгая и ужасно скучная ночь. Гарри чувствовал, что до предела измотан, но стоило ему закрыть глаза и попытаться уснуть, как перед ним появлялось одно из двух совершенно не сочетавшихся между собой видений: Роз Морли, лежащая мертвой в Гайд-парке, или лицо Грейс Кларендон, каким оно было, когда они занимались любовью. Он хотел улечься в ее кровать и проспать много часов. Он хотел обнять ее и никогда не выпускать. Он снова целиком и полностью попал под ее чары.

На улице раздался звук подъезжающей грузовой машины, и образ Грейс сразу же исчез. Перед складом остановился фургон. Водительская дверь открылась, и оттуда выбрался высокий и мощный, даже толстый мужчина. Гарри сумел узнать его даже в слабом утреннем свете.

— Знаете его? — спросил Клайв Роач.

— Да, — ответил Гарри. — Его зовут Дикки Доббс.

— Производит серьезное впечатление.

— Он главный костолом в фирме Поупов.

— Если бы этим делом занимался я, то, пожалуй, позаботился бы о подкреплении.

— Вы правы, — согласился Гарри. — Эй, Спящая красавица, проснись!

Доббс отпер ключом калитку с глазком и вошел внутрь. Через мгновение тяжелая створка ворот поднялась. Доббс снова вышел наружу и забрался в кабину.

Мидоус проснулся и сел. Роач включил мотор.

Фургон медленно въехал на склад.

Роач нажал на газ и вогнал машину в ворота, прежде чем Доббс успел их закрыть.

Гарри выпрыгнул из фургона.

— Эй, какого черта вам тут надо?! — заорал Доббс.

— Повернись, б,... подними свои б...ские руки и заткни свою б...скую пасть! — рявкнул Мидоус.

Гарри шагнул вперед и распахнул заднюю дверь фургона. Там на полу сидел Роберт Поуп. Он поднял голову, улыбнулся и сказал:

— Будь я проклят, если это не мой старый друг Гарри Далтон.

* * *

Кэтрин Блэйк доехала на такси почти до самой своей квартиры. Было очень рано, только-только начало светать, и небо окрасилось в перламутрово-серый цвет. До встречи с Хорстом Нойманном на Хэмпстед-хит оставалось еще шесть часов. Она вымыла лицо и шею и переоделась в длинную ночную рубашку и халат. Ей было совершенно необходимо поспать хотя бы несколько часов, но сначала она должна была сделать еще одну важную вещь.

Этой ночью она находилась на самом краю. Если бы Джордан спустился вниз на несколько секунд раньше, она была бы вынуждена убить его. Она сказала ему, что никак не могла заснуть, что ее все еще трясет после того, как она чуть не погибла, и она решила, что еще один стаканчик бренди поможет ей успокоить нервы. Он вроде бы принял ее объяснение за чистую монету, но она нисколько не сомневалась, что второй раз его на эту сказку купить не удастся.

Она вошла в гостиную и села за письменный стол. Открыла ящик и вынула оттуда один лист бумаги и ручку. На бумаге она написала четыре слова: «Теперь заберите меня отсюда!» Потом положила листок на стол и поместила настольную лампу так, чтобы свет падал под надлежащим углом. Вынула фотокамеру из сумочки и поднесла окуляр видоискателя к глазу. Свою левую руку она положила на стол рядом с запиской. Фогель должен был узнать ее: на большом пальце был заметный шрам от пореза, который она получила во время одного из этих проклятых занятий по технике бесшумного убийства. Она сфотографировала руку и записку два раза, а потом сожгла бумагу в раковине ванной комнаты.

## Глава 36


Лондон

«Еще минута этой дурацкой трепотни, и я надену на Поупа наручники, прикую его к стулу и в кровь разобью его мерзкую рожу», — подумал Гарри Далтон. Они находились в маленькой застекленной комнатушке на первом этаже склада. Поуп сидел на неудобном деревянном стуле, а Гарри расхаживал по комнате, словно запертый в клетке тигр. Вайкери молча сидел в полутемном уголке с таким видом, будто слушает концерт. Гарри и Вайкери не стали раскрывать своего истинного служебного положения, и Поуп считал их всего лишь парой офицеров лондонской полиции. На протяжении целого часа Поуп упорно утверждал, что никогда в жизни не видел женщину, фотографией которой Гарри продолжал размахивать перед ним. Выражение лица Поупа оставалось скучающим, спокойным и презрительным, будто у человека, который ни разу в жизни не нарушал законов и понятия не имеет о том, как выглядит тюремная камера изнутри. «Я не могу справиться с ним, — думал Гарри. — Он ускользает от меня».

— Ладно, давай попробуем еще раз, — сказал Гарри.

Поуп посмотрел на часы.

— Не попробуем, Гарри. У меня, представь себе, есть неотложные дела.

Гарри почувствовал, что теряет контроль над собой.

— Ты никогда прежде не видел эту женщину?

— Я говорил тебе уже сто раз. Нет!

— У меня есть свидетель, который говорит, что эта женщина входила в ваш склад в тот самый день, когда твой брат был убит.

— Значит, твой свидетель ошибается. Дай-ка мне поговорить с ним. Я уверен, что смогу заставить его сообразить, где и в чем он ошибается.

— Не сомневаюсь, что это ты сможешь! Где ты находился в то время, когда твой брат был убит?

— В одном из моих клубов. У меня есть сотня свидетелей, которые это подтвердят.

— Почему ты скрывался от полиции?

— Я не скрывался от полиции. Вы же, легавые, сумели найти меня. — Поуп взглянул на Вайкери, который сидел все так же молча, рассматривая свои руки. — А этот парень умеет говорить?

— Заткнись и смотри на меня, Поуп. Ты прятался от полиции, потому что знаешь, кто убил Вернона, и хочешь расквитаться с ним по-своему.

— Что за чепуха, Гарри.

— Одна очень достойная леди из Ислингтона говорит, что ты ворвался в ее пансионат через два часа после убийства Вернона и искал какую-то женщину.

— Твоя достойная леди из Ислингтона, наверно, приняла за меня кого-нибудь другого.

— Хватит пороть чушь, Поуп!

— Не волнуйся, Гарри, не волнуйся.

— Ты искал ее все это время с тех пор и так и не смог найти. Ты никогда не думал, почему ей все время удавалось ускользнуть от тебя и твоих головорезов?

— Нет, я никогда об этом не думал, потому что понятия не имею о той х...не, которую ты тут несешь.

— Ты никогда не думал о том, почему тебе так и не удалось узнать, где она живет?

— Никогда, потому что в жизни не видел этой женщины!

Гарри заметил, что лицо Поупа заблестело от пота. «Все-таки я его постепенно дожимаю», — подумал он.

Вайкери, очевидно, тоже заметил это, потому что выбрал именно этот момент, чтобы впервые заговорить.

— Вы не хотите быть честным с нами, мистер Поуп, — вежливо произнес он, продолжая рассматривать свои руки. Потом он поднял голову и добавил: — Впрочем, и мы были с вами не до конца честны, ведь так, Гарри?

«Молодец, Альфред, — подумал Гарри, — идеальный выбор времени. Отличная работа».

И ответил вслух:

— Да, Альфред, мы кое-что скрыли от мистера Поупа.

Поуп растерянно посмотрел на обоих.

— О чем еще вы тут базарите?

— Мы не из полиции, а из Военного кабинета. И заняты вопросами безопасности.

На лицо Поупа набежала тень.

— Какое отношение убийство моего брата может иметь к войне? — Но в его голосе уже не слышалось прежней уверенности.

— Я намерен говорить с вами честно. Мы знаем, что эта женщина немецкая шпионка. И нам известно, что она обратилась к вам за помощью. И если вы не начнете говорить, мы будем вынуждены предпринять кое-какие довольно решительные меры.

Поуп повернулся к Гарри с таким видом, как будто Гарри был его адвокатом.

— Я не могу сказать ему ничего того, о чем он спрашивает, потому что ничего не знаю. Я никогда в жизни не видел эту женщину.

Вайкери, казалось, был разочарован.

— Что ж, в таком случае вы арестованы, мистер Поуп.

— И в чем же, интересно, вы меня собираетесь обвинить?

— В шпионаже.

— Каком шпионаже? Вы не сделаете такой подлянки! У вас нет никаких доказательств!

— Я имею достаточно доказательств и вполне достаточно власти для того, чтобы запереть вас и вышвырнуть ключ в Темзу. — В голосе Вайкери теперь звучала неприкрытая угроза. — Если не хотите провести весь остаток своей жизни в грязной вонючей камере, то будет лучше, если вы начнете говорить сейчас же!

Поуп, быстро моргая, посмотрел сначала на Вайкери, потом на Гарри. Он был побежден.

— Я просил Вернона не браться за эту работу, но он не захотел меня слушать, — сказал Поуп. — Он хотел только одного — залезть ей под юбку. Я с самого начала знал, что с ней что-то не так.

— Что она хотела от вас? — спросил Вайкери.

— Она хотела, чтобы мы проследили за американским офицером. Потребовала полный отчет о его передвижениях по Лондону. Заплатила за это два куска. А после этого все время отпивалась с ним.

— Где?

— В ресторанах. У него дома.

— Откуда вы знаете?

— Мы следили за ними.

— Как эта женщина называет себя?

— Кэтрин. Фамилии не называла.

— И как зовут офицера?

— Коммандер Питер Джордан из американского флота.

* * *

Вайкери тут же арестовал Роберта Поупа и Дикки Доббса. Он не видел никаких оснований держать слово, данное профессиональному вору и лжецу. Кроме того, он не мог допустить, чтобы они свободно шатались по улицам, и потому решил, что гораздо лучше будет упрятать их в следственную тюрьму МИ-5 неподалеку от Лондона.

Гарри Далтон позвонил американцам на Гросвенор-сквер и спросил, имеется ли там военно-морской офицер по имени Питер Джордан, приписанный к ГШСЭС.

Через пятнадцать минут оттуда перезвонили.

— Эй, кому там нужен Джордан? — спросил голос с резким американским акцентом. Когда же Гарри спросил о том, какими вопросами занимается Джордан, американец ответил в истинно американском духе: — Знаете, дружище, нам с вами жалованья не хватит, чтобы это узнать. Ясно?

Гарри пересказал Вайкери эту краткую беседу. Вайкери почувствовал, что бледнеет.

В течение девяноста минут никто не мог найти Бэзила Бутби. Время было раннее, и он еще не успел добраться до места службы. Вайкери позвонил ему домой на Кадогэн-сквер; нервный дворецкий сказал, что сэр Бэзил покинул дом. Секретарша заверила, что не имеет никакого представления о местонахождении сэра Бэзила, но ожидает его с минуты на минуту. Бутби, как утверждала широко распространенная сплетня, был убежден, что за ним следят враги, и потому был до смешного скрытен по части личного распорядка. Наконец, в начале десятого он появился у себя в кабинете. Казалось, что он очень доволен собой. Вайкери, который не имел возможности умыться, поспать или хотя бы переменить одежду на протяжении почти двух суток, вошел следом за начальником в его святилище и сообщил новости.

Бутби прошел к столу, снял трубку телефона безопасной линии, набрал номер и довольно долго ждал.

— Алло. Генерал Беттс? Это Бутби из Пятерки. Я вынужден провести проверку офицера американского военно-морского флота по имени Питер Джордан.

Пауза. Бутби барабанил пальцами по столу, Вайкери беззвучно ковырял носком ботинка квадрат на узоре персидского ковра.

Потом Бутби снова заговорил.

— Да, я у телефона... Неужели? О, адское пламя! В таком случае, попытайтесь найти генерала Эйзенхауэра. Я должен немедленно увидеться с ним. С канцелярией премьер-министра я свяжусь сам. Боюсь, что мы столкнулись с довольно серьезной проблемой.

Бутби медленно положил трубку. Когда он поднял голову и посмотрел на Вайкери, его лицо было пепельно-серым.

* * *

Обжигающе холодный туман висел над Хэмпстед-хит, словно пушечный дым. Кэтрин Блэйк сидела на скамейке, рядом с которой стояло несколько высоких буков. Она закурила. С ее места открывалась отличная видимость во все стороны на несколько сотен ярдов. Она была уверена, что находится здесь одна. Из тумана появился Нойманн, он шел с целеустремленным видом делового человека, глубоко засунув руки в карманы пальто. Когда до него оставалось несколько футов, Кэтрин сказала:

— Мне нужно поговорить с вами. Все в порядке, мы здесь одни.

Он сел на скамью рядом с нею; она дала ему сигарету, которую он прикурил от ее окурка.

Прежде всего Кэтрин вручила ему конверт с фотопленками.

— Я почти уверена, что это именно то, что им требовалось, — сказала она. — Вчера вечером он принес домой портфель с полным описанием того проекта, в котором работает. Я сфотографировала все от точки до точки.

Нойманн сунул конверт в карман.

— Поздравляю вас, Кэтрин. Я позабочусь, чтобы ваша добыча благополучно попала в руки нашему другу из португальского посольства.

— На этих пленках есть еще кое-что, — продолжала Кэтрин. — Я попросила Фогеля забрать нас отсюда. Произошли кое-какие накладки. Я сомневаюсь, что смогу долго продержаться под своим прикрытием.

— Не хотите рассказать, что случилось?

— Чем меньше вы будете знать, тем лучше будет для вас самого, можете мне поверить.

— Что ж, это вы профессионал, а я всего лишь мальчик на побегушках.

— Просто будьте готовы сняться с места по первому же сигналу.

Она поднялась и ушла.

* * *

— Присядьте сюда поближе, Альфред, — сказал Бутби. — Боюсь, что на нас надвигается ураган в двенадцать баллов. — Бутби жестом указал на один из стульев, стоявших перед его письменным столом. Он еще не успел раздеться, и кашемировое пальто висело на его плечах, словно плащ средневекового злодея. Пошевелив плечами, он сбросил пальто и вручил его секретарше, которая уставилась на него с преданной готовностью ретривера, ожидающего следующей команды своего хозяина. — Кофе, пожалуйста. И чтобы нас никто не прерывал. Благодарю вас.

Вайкери опустился на стул. Он испытывал сильное раздражение. Сэр Бэзил отсутствовал три часа. Утренняя встреча Вайкери с Бутби закончилась тем, что лорд почти бегом выскочил из кабинета, бормоча что-то про шелковицу. Вайкери тогда и понятия не имел, что это кодовое название. Об этом растении он знал только то, что оно называется также тутовым деревом и приносит сладкие разноцветные плоды. Все эти три часа Вайкери, почти не останавливаясь, расхаживал по своему кабинету и строил предположения насчет размеров возможного ущерба. Впрочем, его тревожило не только это. Делом с самого начала занимался он, а докладывать Эйзенхауэру и Черчиллю отправился Бутби.

Вошла секретарша с подносом, на котором стоял серебряный кофейник и изящные фарфоровые чашечки. Аккуратно поставив поднос на стол перед Бутби, она вышла, не произнеся ни слова. Бутби разлил кофе по чашкам.

— Будете молоко, Альфред? Натуральное.

— Да, спасибо.

— То, что я собираюсь вам сказать, является важнейшей военной тайной, — начат Бутби. — Даже о самом существовании этого проекта знает считанное количество людей — горстка главных разработчиков плана вторжения и те, кто непосредственно занимается этим проектом. Даже мне были известны лишь отдельные его детали. Вплоть до сегодняшнего утра.

Бутби открыл портфель, вынул оттуда карту и развернул ее на столе. Затем надел очки, которые никогда прежде не носил в присутствии Вайкери. Свою золотую ручку он, как обычно, использовал вместо указки.

— Вот побережье Нормандии, — начал он, водя по карте кончиком ручки. — Вот залив Сены. Разработчики стратегий считают, что доставить живую силу и технику на тот берег достаточно быстро для того, чтобы можно было развивать операцию, можно только одним способом — через большой, полностью функционирующий порт. Без него вторжение закончится полным фиаско.

Вайкери, внимательно слушавший начальника, кивнул.

— Самая главная проблема с портами заключается в том, что мы не собираемся их захватывать, — продолжал Бутби. — А результатом явилось вот это. — Бутби снова полез в портфель и извлек оттуда еще одну карту того же самого участка французского побережья, на которой, в отличие от первой, имелись какие-то дополнительные обозначения. — Вот это носит название "Операция «Шелковица». Мы строим две полностью искусственные гавани здесь, в Великобритании, и непосредственно перед днем "Д" отбуксируем их на ту сторону.

— Господь милосердный, — пробормотал Вайкери.

— Вы сейчас войдете в очень узкое и строго ограниченное братство, Альфред. Обратите внимание вот на это. — Бутби снова провел ручкой над картой, не прикасаясь к бумаге. — Это гигантские стальные понтоны, которые будут размещены в нескольких милях от береговой линии. Они предназначены для того, чтобы ослабить океанские волны на подходе к берегу. Здесь запланировано затопить в одну линию несколько старых торговых судов, чтобы создать волнорез. Эта часть операции носит кодовое название «Крыжовник». Ее целью является создание своеобразных наплавных дорог, оснащенных мостами для переезда на берег или следующее судно. К ним будут швартоваться «Либерти», которые доставят грузовики, еще в Англии загруженные всем снаряжением. Им нужно будет лишь съехать на берег.

— Изумительно! — искренно восхитился Вайкери.

— Но основа всего проекта — вот эти вещи — здесь, здесь и здесь, — Бутби указал концом ручки три пометки на карте. — Их кодовое название — «Феникс». Впрочем, они не должны подплывать к берегу. Они должны тонуть. Это гигантские железобетонные кессоны, которые будут отбуксированы через Канал и затоплены там, чтобы создать внутренний волнорез. Они представляют собой важнейшую деталь всей операции «Шелковица». — Бутби замялся на пару секунд. — «Фениксом» руководит коммандер Питер Джордан.

— Мой бог, — пробормотал Вайкери.

— Дело, боюсь, еще хуже, чем вы себе представляете. Проекту «Феникс» грозит серьезная опасность. Запланировано построить сто сорок пять таких сооружений. Они огромны — шестьдесят футов высоты. На некоторых из них будут даже помещения для команды и площадки для размещения зенитных батарей. Для них требуется огромное количество бетона, стальной арматуры и высококвалифицированной рабочей силы. Проект с самого начала столкнулся с такими трудностями, как нехватка сырья и срыв сроков работ.

Бутби аккуратно сложил карты, убрал их в ящик стола и повернул ключ.

— Вчера вечером коммандер Питер Джордан получил приказ объехать участки строительства на юге и дать реалистичное заключение: возможно ли в срок завершить строительство хотя бы части «Фениксов». Он вышел из дома 47 на Гросвенор-сквер с портфелем, прикрепленным к запястью. А в этом портфеле находилась вся основная документация по «Фениксу».

— Милостивый боже всемогущий! — воскликнул Вайкери. — За каким дьяволом ему это понадобилось?

— Его семья владеет домом в Лондоне, в котором он и живет. В доме имеется хороший сейф. Контрразведчики ГШСЭС осмотрели его и дали свое добро.

«Ничего этого не случилось бы, если бы Бутби передал кому следует мой пресловутый рапорт о возникновении опасной ситуации!» — подумал Вайкери. Вслух же сказал:

— Значит, если коммандер Джордан проявил неосмотрительность, нельзя исключать возможности того, что значительная часть описания операции «Шелковица» попала в руки к немцам?

— Боюсь, что так, — согласился Бутби. — Но на этом неприятности не кончаются. Имея сведения о «Шелковице», можно разгадать саму тайну вторжения. Немцы знают, что нам необходимы порты, чтобы успешно осуществить вторжение на континент. Они ожидают, что мы устроим лобовое нападение на порт и потом приложим все силы для того, чтобы как можно быстрее вновь привести его в рабочее состояние. Если они обнаружат, что мы строим искусственные гавани — а это может означать только то, что мы не намерены связываться с массированной обороной портов Кале, то без труда смогут сделать вывод, что мы выбрали для высадки Нормандию.

— Мой бог! Но кто же такой этот чертов коммандер Питер Джордан?

Бутби в очередной раз полез в портфель. На сей раз он извлек оттуда тонкую папку и почти с ненавистью швырнул ее на стол.

— До недавнего прошлого он был главным инженером Северо-Восточной мостостроительной компании. Это одна из крупнейших строительных компаний такого рода в Америке. Он считался чем-то наподобие вундеркинда. В проект «Шелковица» Джордана ввели из-за его опыта руководства большими строительствами.

— Где он сейчас находится?

— Все еще на юге, осматривает строительные участки. Должен вернуться на Гросвенор-сквер к семи часам. На восемь часов у него запланирована встреча с Эйзенхауэром и Исмеем; он должен докладывать им о результатах. Я хочу, чтобы вы и Гарри встретили его на Гросвенор-сквер — очень спокойно, без всякого шума, — и доставили в наш дом в Ричмонде. Там мы его допросим. Мне хотелось бы, чтобы допрос провели вы.

— Благодарю вас, сэр Бэзил, — сказал Вайкери, делая движение, чтобы подняться с места.

— В любом случае, Джордан пригодится, чтобы размотать вашу сеть.

— Это верно, — согласился Вайкери. — Но нам, возможно, понадобится от него и другая помощь — в зависимости от масштабов ущерба.

— У вас уже есть идея, Альфред?

— Только первые соображения. — Вайкери встал со стула. — Я хотел бы осмотреть дом Джордана изнутри перед тем, как буду его допрашивать. У вас нет возражений?

— Нет, — ответил Бутби. — Но аккуратно, Альфред, очень аккуратно.

— Не волнуйтесь. Я буду осторожен.

— Если вы не знаете: кое-кто из наших наблюдателей очень хорошо владеет приемами взлома и проникновения.

— Вообще-то у меня уже есть на примете человек для этого дела.

* * *

Гарри Далтон ковырялся в замке входной двери дома Питера Джордана тонким металлическим предметом. Вайкери стоял сзади и сбоку, загораживая Гарри от взглядов прохожих. Через несколько секунд Вайкери услышал негромкий щелчок открывшегося замка. Гарри, словно опытный профессиональный вор, открыл дверь с таким видом, будто являлся законным хозяином дома, и они вдвоем вошли внутрь.

— Вы чертовски хорошо владеете этим делом, — заметил Вайкери.

— Да, как-то раз увидел в кино...

— Что-то мне не очень в это верится.

— Я всегда знал, что вы башковитый тип. — Гарри закрыл дверь за своим начальником. — Вытирайте ноги.

Вайкери открыл дверь гостиной и вошел в комнату. Его глазам предстала обшитая кожей мебель, ковры, фотографии мостов на стенах. Он подошел к камину и всмотрелся в стоявшие на каминной доске фотографии в серебряных рамочках.

— Это, наверно, его жена, — сказал Гарри. — Красивая была.

— Да, — отозвался Вайкери. Он успел наскоро просмотреть копии послужного списка и материалов по проверке прошлого Джордана, полученные от Бутби. — Ее звали Маргарет Лаутербах-Джордан. Она погибла в автомобильной аварии на Лонг-Айленде, в Нью-Йорке, незадолго до начала войны.

Они пересекли прихожую и заглянули в столовую и кухню. Гарри дернул следующую дверь, которая оказалась запертой.

— Откройте, — приказал Вайкери.

Гарри опустился на колени и засунул отмычку в замочную скважину. Через мгновение замок открылся, и они вошли внутрь. Помещение оказалось кабинетом и принадлежало, как было видно с первого же взгляда, мужчине: стол темного мореного дерева, кресло, обтянутое прекрасной кожей, и еще два предмета, при взгляде на которые сразу становилось ясно, что хозяин кабинета — инженер или архитектор: кульман и высокий табурет. Вайкери включил настольную лампу.

— Просто идеальное место для пересъемки документов, — заметил он.

Сейф находился рядом со столом. Он был старый и, судя по виду, весил по меньшей мере фунтов пятьсот. Взглянув на ножки, Вайкери сразу же заметил, что они привинчены к полу.

— Давайте посмотрим наверху, — предложил он.

Там находилось три спальни: две выходили на улицу, а третья, самая большая, располагалась в глубине дома. Две передних, по всей видимости, предназначались для гостей. Платяные шкафы были пусты, никаких признаков чьего бы то ни было присутствия. Они перешли в спальню хозяина. Неприбранная двуспальная кровать, поднятые шторы на окнах, выходивших в маленький неухоженный садик, обнесенный стеной. Вайкери открыл платяной шкаф эдвардианского стиля и заглянул внутрь: два комплекта офицерской формы американского ВМФ, несколько пар шерстяных гражданских брюк, стопка свитеров и нескольких аккуратно сложенных рубашек, на каждой из которых красовался ярлык магазина мужской одежды в Манхэттене. Закрыв гардероб, он обвел взглядом комнату. Если эта женщина и бывала здесь, то не оставила никакого следа, лишь слабый след аромата духов еще витал в воздухе. Вайкери показалось, что эти духи были похожи на те, которые любила Элен.

«Алло. Алло! Кто это говорит? О, что за дурацкие шутки, черт вас возьми!»

Вайкери взглянул на Гарри.

— Спуститесь вниз, осторожно откройте дверь кабинета и снова закройте ее.

Гарри возвратился через две минуты.

— Вы слышали что-нибудь?

— Ни звука.

— Это значит, что она имела возможность пробираться ночью в его кабинет и фотографировать все, что он приносил домой.

— Следует предположить, что да. Проверьте ванную. И вообще посмотрите, не осталось ли здесь каких-нибудь ее личных вещей.

Вайкери слышал, как Гарри, не слишком заботясь о тишине, копался в домашней аптечке. Вернувшись в спальню, Далтон доложил:

— Ничего такого, что могло бы принадлежать женщине.

— Хорошо. Для первого раза я увидел достаточно.

Они сошли вниз, удостоверились, что дверь кабинета заперта, и вышли через парадный вход. Машину они оставили за углом. Когда они спустились на тротуар, Вайкери взглянул на дома, вытянувшиеся вдоль противоположной стороны улицы. Взглянул и тут же отвел глаза. Он мог поклясться, что в одном из затемненных окон увидел лицо глядевшего на него мужчины. Темные глаза, черные волосы, тонкие губы. Он быстро опять взглянул вверх, но лицо уже исчезло.

* * *

Чтобы преодолеть скуку ожидания, Хорст Нойманн изобрел игру: он запоминал лица. Он достиг в этом деле больших успехов. Ему было достаточно почти что мельком взглянуть на несколько лиц — хоть в поезде, хоть на людной площади, — чтобы они отложились в памяти. А потом он мог мысленно просматривать их, как другие просматривают фотографии в альбоме. Он столько времени проводил в поездах от Ханстантона до вокзала Ливерпуль-стрит, что ему все чаще и чаще попадались знакомые лица. Полный торговец, никогда не забывавший потискать бедро своей подруги перед тем, как в Кембридже поцеловать ее на прощание и отправиться домой к жене. Старая дева, которая всегда казалась готовой расплакаться. Молодая вдова, которая все время, не отрываясь, смотрела в окно. Нойманн вообразил себе, что она видела лицо мужа на фоне тянувшихся за окнами серо-зеленых сельских пейзажей. На Кавендиш-сквер он знал всех завсегдатаев: и обитателей домов, окружавших площадь, и людей, любивших подолгу сидеть на скамейках среди уснувших на зиму растений. Это было монотонное занятие, но оно помогало ему сохранять остроту мышления, а также проводить время.

Толстяк прибыл в три часа — то же самое серое пальто, та же самая шляпа-котелок, тот же самый нервный облик приличного человека, оказавшегося втянутым в преступление. Дипломат отпер дверь и вошел в дом. Нойманн пересек площадь и просунул конверт в щель. Он услышат знакомое пыхтение — это чрезмерно полный дипломат нагнулся, чтобы поднять конверт.

Нойманн вернулся на свое излюбленное место на площади и стал ждать. Дипломат вышел спустя несколько минут, поймал такси и уехал. Нойманн выждал еще несколько минут, чтобы убедиться в том, что за такси не было слежки.

До поезда у него оставалось еще два часа. Он встал и направился в сторону Портмэн-сквер. Проходя мимо книжного магазина, он увидел через окно знакомую девушку. Посетителей в магазине не было, и она сидела за прилавком и читала сборник Элиота — то же самое издание, которое продала ему на минувшей неделе. Она, казалось, почувствовала взгляд, так как внезапно вскинула голову, как будто что-то ее толкнуло. Нойманна она узнала сразу и жестом пригласила его войти в магазин. Нойманн повиновался.

— Сейчас у меня начнется перерыв, — сказала она. — На той стороне улицы есть кафе. Может быть, составите мне компанию? Кстати, меня зовут Сара.

«О, проклятье», — подумал Нойманн и сказал:

— Конечно, Сара, с удовольствием.

* * *

По крыше «Хамбера» непрерывно барабанил дождь. В машине было так холодно, что при разговоре изо ртов вылетали плотные клубы пара. Гросвенор-сквер казалась во мраке затемнения необычно тихой, непохожей на себя. Особенно трудно было Вайкери, который вряд ли заметил бы разницу, если бы их машина сейчас оказалась, скажем, в Берлине перед рейхстагом. Вот на площадь выехал американский автомобиль с фарами, прикрытыми маскировочными створками, осветив на несколько секунд мокрый асфальт. Из машины вышли двое мужчин, но ни один не был Джорданом. Вскоре промчался и исчез во тьме курьер на мотоцикле. Вайкери сразу же подумал о Франции.

Он закрыл глаза, чтобы отогнать непрошенные образы, и увидел вместо них лицо мужчины из окна дома в Кенсингтоне. Скорее всего, просто любопытный сосед, сказал он себе. И все же что-то его беспокоило — то, как этот человек стоял, отступив на несколько футов от стекла, и то, что в комнате было темно. Он восстановил в памяти лицо: темные волосы, темные глаза, узкий рот, бледная кожа... Черты, не позволяющие при беглом взгляде определить национальное происхождение. Возможно, немец, возможно, итальянец, возможно, грек или русский. Или англичанин.

Гарри достал сигарету и закурил, затем закурил и Вайкери, и через несколько секунд салон «Хамбера» заполнился дымом. Вайкери на дюйм приоткрыл окно, чтобы впустить хоть немного воздуха, вместе с которым ворвался новый, еще более резкий холод.

— Я и представить себе не мог, Гарри, что вы такая звезда, — сказал Вайкери. — Ваше имя, оказывается, знают все полицейские в Лондоне.

— Дело Спенсера Томаса, — не очень понятно пояснил Гарри.

— Как его поймали?

— Этот тупой мерзавец все записал.

— То есть?

— Ему нравилось смаковать подробности убийств, а своей памяти он не доверял. И потому он завел свой кошмарный дневник. Я наткнулся на него, когда обыскивал комнату. Вы, наверно, удивились бы, если бы узнали, какие веши некоторые люди доверяют бумаге.

«Нет, не удивился бы», — подумал Вайкери. Он сразу вспомнил письмо от Элен. «Я доказала тебе мою любовь, поступив так, как ни за что не поступила бы ни с каким другим мужчиной. Но я не желаю ради брака приносить в жертву мои отношения с отцом».

— А как дела у Грейс Кларендон? — спросил Вайкери. Он никогда прежде не спрашивал о ней, и потому вопрос прозвучал еще более неестественно, чем если бы он спросил Гарри о регби или крикете.

— В полном порядке, — ответил Гарри. — А почему вы о ней спросили?

— Я видел ее перед кабинетом Бутби вчера поздно вечером.

— Бутби всегда просит, чтобы именно Грейс приносила дела ему в кабинет. Грейс считает, что ему просто нравится разглядывать ее ноги. А половина управления считает, что она спит с ним.

Вайкери и сам слышал такие пересуды, дескать, Бутби трахает все, что шевелится, и Грейс Кларендон — это одно из его главных завоеваний.

«...Так поступить со мной! Мерзавец! Проклятый ублюдок!»

Вайкери тогда решил, что Бутби устраивает Грейс нагоняй из-за досье Фогеля. Но было вполне возможно, что он всего лишь подслушал ссору любовников. Он решил, что не стоит посвящать Гарри во все детали этого происшествия.

В следующее мгновение на площадь въехал еще один автомобиль.

Впечатлению о первой встрече с Джорданом предстояло остаться в памяти Вайкери очень надолго и вызывать хоть и слабое, но постоянное раздражение, как это бывает с запахом стряпни, впитавшимся в одежду. Он услышал басовитый рокот приближающегося штабного автомобиля и повернул голову как раз вовремя для того, чтобы увидеть промелькнувшее совсем рядом с его окном лицо Джордана. Он видел его короткую долю секунды, но это лицо отпечаталось в его памяти, как фотоснимок запечатлевается на пленке. Он разглядел глаза, смотрящие на площадь так, будто выискивали на ней спрятавшихся врагов. Он разглядел линию подбородка, резко очерченного и выдвинутого вперед, как будто его обладатель настраивался на ожесточенное соревнование. Он заметил фуражку, надвинутую до самых бровей, и форменную шинель, застегнутую на все пуговицы, даже самую верхнюю.

Автомобиль, доставивший Джордана, остановился перед входом в дом 47. Мотор их машины заработал, и они быстро поехали следом. Гарри еще на ходу выскочил из автомобиля и бегом догнал Джордана на тротуаре.

Все остальное Вайкери видел, как пантомиму: как Гарри предложил Джордану сесть во второй «Хамбер», который, казалось, возник здесь из ничего, как Джордан смотрел на Гарри с таким видом, как будто тот был пришельцем из космоса, как Гарри представился ему в чрезвычайно вежливой манере, которой славятся лондонские полицейские, как Джордан напрямик потребовал, чтобы от него отвязались. Тогда Гарри немного крепче, чем это было необходимо, взял Джордана за руку и, наклонившись, что-то прошептал ему на ухо.

Все краски сразу же сошли с лица Джордана.

## Глава 37


Ричмонд-на-Темзе, Англия

Выстроенный из красного кирпича викторианский особняк не был виден с шоссе. Он стоял на самой вершине холма, и к нему вела не очень-то ровная щебеночная дорога. Когда машина свернула на эту дорогу, Вайкери, расположившийся на заднем сиденье «Хамбера», где было не теплее, чем в холодильнике, выключил свет. На протяжении всей поездки он читал содержимое портфеля Джордана. Его глаза жгло, словно в них насыпали песку, а голова раскалывалась от пульсирующей боли. Если этот документ оказался в руках немцев, то, значит, абвер получил реальную возможность разгадать с его помощью тайну. С его помощью они могли заглянуть сквозь дымовую завесу «двойного креста» и операции «Сила духа». С его помощью они могли выиграть войну! Вайкери представил себе, как Гитлер в своем берлинском кабинете пляшет на столе, громко топая каблуками сапог. И все потому, что я не смог сообразить, как поймать эту проклятую шпионку!

Вайкери ладонью протер окошечко в запотевшем окне. Весь особняк был темным, лишь у входа маленькой точкой горела ничего не освещавшая слабая желтая лампочка. МИ-5 купила его перед войной у разорившихся родственников первого владельца. Дом предполагали использовать для секретных совещаний и в качестве пристанища для тех гостей, которым было ни к чему афишировать свое появление. Однако использовали его довольно редко, и к настоящему времени у него был весьма запушенный, если не заброшенный вид. Так мог бы выглядеть помещичий особняк, который по каким-то причинам пощадила стоявшая в нем и отступившая часть вражеской армии. Сейчас единственным признаком обитаемости дома служила чуть ли не дюжина похожих штабных автомобилей, небрежно припаркованных на изрытой выбоинами подъездной дорожке.

Из темноты появился часовой в форме королевской морской пехоты, открыл перед Вайкери дверь, впустил его в холодный, изрядно обветшавший вестибюль, проводил по целой анфиладе помещений — через гостиную с покрытой пыльными чехлами мебелью, через библиотеку с пустыми книжными полками по стенам — и в конце концов через высоченную двустворчатую дверь ввел в просторный зал, плотно занавешенные окна которого, как знал Вайкери, выходили на давно заросшую лужайку. Здесь пахло древесным дымом, бренди и почему-то мокрой псиной. Бильярдный стол был придвинут к стене, и его место занял длинный банкетный стол. В огромном камине горел огонь. Перед самым огнем на стульях молча сидели двое похожих, как братья, темноглазых американцев из разведки ГШСЭС. Бэзил Бутби медленно расхаживал в глубине зала, полускрытый тенью.

Вайкери занял место за столом, поставил портфель Джордана на пол рядом со своим стулом и начал медленно извлекать все необходимое из своего собственного портфеля. Подняв голову, он поймал вопросительный взгляд Бутби, кивнул, сразу же опустил глаза и продолжил подготовку. Он слышал, как открылись двери и по паркетному полу прошли две пары ног. Походку Гарри он узнал, а вторым мог быть только Питер Джордан.

Через две секунды стул скрипнул под весом Джордана, которого усадили прямо напротив него. Но Вайкери не поднял головы. Он вынул из портфеля свою записную книжку и один-единственный желтый карандаш и положил их на стол так аккуратно, словно готовил место для представителя королевской семьи. Затем он достал папку с досье Джордана и тоже выложил ее на стол. Сделав это, он наконец сел, открыл первую страницу своей записной книжки и зачем-то облизал остро заточенный кончик простого карандаша.

Лишь после этого Вайкери поднял голову и впервые взглянул прямо в глаза Питеру Джордану.

* * *

— Как вы познакомились с нею?

— Я столкнулся с нею в темноте.

— Что вы имеете в виду?

— Я шел по тротуару без фонарика, и мы столкнулись. Она несла сумку с какими-то продуктами. Они все рассыпались.

— Где это случилось?

— В Кенсингтоне, перед клубом «Ван Дейк».

— Когда?

— Приблизительно две недели назад.

— Когда точно?

— Иисус, я не помню! Возможно, в понедельник.

— В какое время вечера?

— Около шести часов.

— Как она вам представилась?

— Кэтрин Блэйк.

— Вы когда-нибудь встречались с ней до той ночи?

— Нет.

— Вы когда-нибудь видели ее до той ночи?

— Нет.

— Она не показалась вам знакомой?

— Нет.

— Как долго продолжалось ваше общение в тот вечер?

— Менее минуты.

— Вы предпринимали какие-нибудь действия, чтобы снова увидеть ее?

— Пожалуй, что нет. Я предложил ей выпить когда-нибудь со мной. Она сказала, что с удовольствием примет предложение, и тут же ушла.

— Она дала вам свой адрес?

— Нет.

— Номер телефона?

— Нет.

— В таком случае, как же вы намеревались снова встретиться с нею?

— Хороший вопрос. Я предположил, что она не захотела встречаться со мной.

— Когда вы увидели ее снова?

— На следующий вечер.

— Где?

— В баре отеля «Савой».

— При каких обстоятельствах?

— Я встретился там с другом, чтобы немного выпить.

— Как зовут друга?

— Шеперд Рэмси.

— И вы увидели ее в баре?

— Да.

— Она подошла к вашему столику?

— Нет, я сам подошел к ней.

— Что случилось потом?

— Она сказала, что у нее была назначена встреча с другом, но он не явился. Я спросил, могу ли угостить ее какой-нибудь выпивкой. Она сказала, что ей хотелось бы уйти оттуда. Тогда я ушел вместе с нею.

— Куда вы отправились?

— Ко мне домой.

— Что вы делали?

— Она приготовила обед, и мы поели. Мы некоторое время побеседовали, а потом она пошла домой.

— В ту ночь вы вступали с нею в сексуальные отношения?

— Послушайте, я не намерен...

— Еще как намерены, коммандер Джордан! Отвечайте на вопрос! В тот раз вы вступали с нею в сексуальный контакт?

— Нет!

— Вы говорите правду?

— Что?

— Я спросил, говорите ли вы мне правду?

— Конечно.

— Вы не намереваетесь лгать мне сегодня вечером, коммандер Джордан?

— Нет, не намереваюсь.

— Очень хорошо, потому что я не советовал бы вам это делать. Вы и без того влипли в более чем серьезные неприятности. А теперь давайте продолжим.

* * *

Затем Вайкери резко изменил курс, направив Джордана в более спокойные воды. На протяжении целого часа он выпытывал у Джордана подробности биографии, расспрашивал о его детстве на Вест-Сайде Манхэттена, обучении в Ренсселировском политехническом институте, работе в Северо-Восточной мостостроительной компании, браке с богатой и красивой Маргарет Лаутербах, ее смерти в автомобильной аварии на Лонг-Айленде в августе 1939 года. Вайкери задавал вопросы, не заглядывая ни в какие бумаги, и вид у него был такой, будто он не знал ответов, хотя на самом деле за время поездки в автомобиле он успел до мельчайших подробностей запомнить содержание досье Джордана. Он очень крепко держал в руках темп и ритм допроса. Когда Джордану покажется, что он в безопасности, и он расслабится, тогда и настанет пора сбить его с ног. Все это время Вайкери непрерывно записывал ответы в свою записную книжку. Весь ход допроса регистрировался скрытыми микрофонами, но все же Вайкери прилежно писал, как будто его небольшой блокнот должен был послужить основным протоколом всего следственного действия. Всякий раз, когда Джордан начинал говорить, его слова сопровождались противным звуком, с которым карандаш Вайкери царапал по бумаге. Каждые несколько минут карандаш Вайкери ломался. Он говорил: «Прошу прощения», строго приказывал Джордану остановиться, а затем извлекал новый карандаш, всякий раз устраивая из этого большое представление. Каждый раз он вынимал один новый карандаш, без запасного — только один. Причем каждый последующий поиск, казалось, занимал у него больше времени, чем предыдущий. Гарри, следивший за своим начальником из темного угла, восхищался поведением Вайкери. Тот совершенно определенно стремился к тому, чтобы как можно больше принизить мнение Джордана о себе, заставить его считать себя глупцом. «Ну, валяй, — мысленно обращался Гарри к американцу, — дернись порезче, и он в один миг кастрирует тебя без ножа». Вайкери перевернул страницу своего блокнота и взял новый карандаш.

* * *

— Ее имя на самом деле вовсе не Кэтрин Блэйк. И она на самом деле не англичанка. Ее настоящее имя — Анна Катарина фон Штайнер. Но больше не буду называть ее этим именем. Мне очень хотелось бы, чтобы вы раз и навсегда забыли о том, что вообще слышали его. Причины, по которым я прошу вас об этом, станут понятны вам позже. Она родилась в Лондоне перед Первой мировой войной от матери-англичанки и отца-немца. В ноябре 1938 года она возвратилась в Англию, воспользовавшись вот этим фальшивым голландским паспортом. Вам знакомо лицо на фотографии?

— Это она. Сейчас она выглядит по-другому, но это она.

— Мы предполагаем, что она привлекла к себе внимание немецкой разведки благодаря своему прошлому и большим способностям к языкам. Мы полагаем, что ее завербовали в 1936 году и направили в лагерь в Баварии, где ее учили шифровальному делу, использованию рации, приемам анализа численности и состава войск, а также разнообразным способам убийства. Чтобы скрыть свое прибытие в страну, она жесточайшим образом убила женщину в Суффолке. Мы считаем, что, кроме нее, она убила еще трех человек.

— Очень трудно в это поверить.

— И все же придется. Она сильно отличается от остальных. Большинство шпионов Канариса было никчемными идиотами, плохо подготовленными, плохо снаряженными и, в общем, совершенно не годившимися для занятия шпионажем. Мы успешно выловили их всех в самом начале войны. Но мы считаем, что Кэтрин Блэйк агент совсем иного сорта, одна из их звезд. Мы называем их «кротами» или «консервами». Она никогда не пользовалась своей рацией и, похоже, ни разу не участвовала ни в одной другой операции. Она просто внедрилась в британское общество и ждала момента, когда ей прикажут активизироваться.

— Но почему она выбрала меня?

— Позвольте мне поставить вопрос по-другому, комман-дер Джордан. Она выбрала вас или вы выбрали ее?

— О чем вы говорите?

— Но ведь это же так просто. Я хочу знать, почему вы решили выдать наши военные тайны немцам.

— Ничего подобного!

— Я хочу знать, почему вы предали нас.

— Я никого не предавал!

— Я хочу знать, почему вы стали агентом немецкой разведки.

— Это просто смешно!

— Неужели? А что, по-вашему, мы должны думать? Вы находитесь в постоянном контакте с самым опасным резидентом немецкой разведки в Великобритании. Вы приносите домой портфель, битком набитый сверхсекретными материалами. Зачем вы это сделали? Почему вы не могли просто рассказать ей об операции «Шелковица»? Видимо, она попросила вас принести документы домой, чтобы она смогла сфотографировать их, да?

— Нет! Я хочу...

— Вы сами вызвались принести их домой?

— Нет!

— Ладно, в таком случае, зачем вам надо было мотаться ночью по Лондону с этими материалами в портфеле?

— Потому что я должен был рано утром уехать на осмотр строительных участков на юге. Это могут подтвердить человек двадцать. Служба безопасности осмотрела мой дом и сейф, стоящий в моем кабинете, и разрешила мне при некоторых обстоятельствах брать секретные документы домой, при условии, что я буду держать их запертыми в сейфе.

— Так-так... Теперь ясно, что это было серьезнейшей ошибкой с их стороны. Потому что я думаю, что вы принесли эти документы домой и передали их Кэтрин Блэйк.

— Это не так.

— Я только не пришел еще к выводу, являетесь ли вы немецким агентом или вас втянули в шпионаж.

— Да что вы несете! Я по горло сыт вашей чушью!

— Я хочу знать, вы совершили предательство из сексуальных побуждений?

— Нет!

— Я хочу знать, вы совершили предательство ради денег?

— Я не нуждаюсь в деньгах.

— Вы действуете по сговору с женщиной, известной вам как Кэтрин Блэйк?

— Нет!

— Вы сознательно или по собственному желанию поставляли военные тайны вооруженных сил союзников женщине, известной вам как Кэтрин Блэйк?

— Нет!

— Вы работаете непосредственно на немецкую военную разведку?

— Дурацкий вопрос.

— Отвечайте!

— Нет! Черт возьми, нет!

— Вы состоите в сексуальных отношениях с женщиной, известной вам как Кэтрин Блэйк?

— Это мое личное дело.

— Теперь уже нет, коммандер. Я повторяю свой вопрос. Вы состоите в сексуальных отношениях с Кэтрин Блэйк?

— Да.

— Вы любите Кэтрин Блэйк? Коммандер, вы слышали вопрос? Коммандер? Коммандер Джордан, вы любите Кэтрин Блэйк?

— Пару часов назад я любил женщину, о которой я думал как о Кэтрин Блэйк. Я не знал, что она немецкий агент, и совершенно не собирался выдавать ей военные тайны союзников. Вы должны мне поверить.

— Я в этом вовсе не уверен, коммандер Джордан. Но давайте продолжим. Вы завербовались во флот в октябре прошлого года?

— Совершенно верно.

— Почему не раньше?

— Моя жена умерла. Я не хотел оставлять сына одного.

— Почему вы изменили свое мнение?

— Потому что меня попросили завербоваться во флот.

— Расскажите мне, как это произошло.

— В мой офис в Манхэттене пришли два человека. Было сразу понятно, что они уже проверили мое прошлое, как с личной, так и с профессиональной точки зрения. Они сказали, что мои услуги требуются для проекта, связанного со вторжением в Европу. Они не говорили мне, что именно представляет из себя этот проект. Они предложили мне выехать в Вашингтон, и после этого я их больше не видел.

— Назовите имена этих людей.

— Один представился Лимэнном. Имя второго я не могу вспомнить.

— Они оба были американцами?

— Лимэнн был американцем. А второй англичанином.

— Но вы не помните его имени?

— Нет.

— Как он выглядел?

— Высокий и худой.

— Что ж, под эти приметы подходит добрая половина мужского населения страны. Что случилось, когда вы прибыли в Вашингтон?

— После того как я прошел проверку благонадежности, меня проинформировали об операции «Шелковица» и показали ее планы.

— Зачем вы им понадобились?

— Им был нужен человек, имеющий опыт руководства крупными строительствами. Моя компания выстроила некоторые из самых больших мостов на Востоке.

— И каковы были ваши первоначальные впечатления?

— Я решил, что сама по себе «Шелковица» вполне осуществима технически, но сроки показались мне чрезмерно оптимистическими. Я сразу понял, что будут задержки.

— К какому заключению вы пришли после сегодняшней инспекции?

— То, что проект опасно отстает от графика. Шансы на своевременное завершение «Феникса» не более, чем один к трем.

— Вы поделились этим соображением с Кэтрин Блэйк?

— Прошу вас, давайте не будем начинать это снова.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Нет, я не делился своими выводами с Кэтрин Блэйк.

— Вы виделись с нею перед тем, как мы задержали вас на Гросвенор-сквер?

— Нет. Я приехал в ГШСЭС прямо со строительных участков.

Вайкери порылся в портфеле и выложил на стол две фотографии: Роберта Поупа и Дикки Доббса.

— Вы когда-нибудь видели этих людей?

— Они кажутся мне смутно знакомыми, но я не могу сказать, где их видел.

Вайкери открыл досье Джордана и шумно перелистал несколько страниц.

— Расскажите мне о доме, в котором вы живете.

— Мой тесть купил его перед войной. Он проводил много времени в Лондоне, и по делам, и на отдыхе, и решил, что нужно обзавестись здесь постоянным удобным жильем.

— Кто-нибудь еще использует этот дом?

— Мы с Маргарет жили здесь, когда приезжали в Европу на отдых.

— Банк вашего тестя имел инвестиции в Германии?

— Да, и много. Но большинство из них он ликвидировал перед войной.

— Он лично контролировал ликвидацию?

— По большей части этим занимался Уолкер Хардиджен. Он второй человек в банке. Он также свободно владеет немецким языком и отлично знает Германию, как снаружи, так и изнутри.

— Он ездил в Германию перед войной?

— Да, несколько раз.

— Вы когда-нибудь сопровождали его?

— Нет. Я не имел никакого отношения к делам моего тестя.

— Уолкер Хардиджен пользовался домом в Лондоне?

— Возможно. Я не знаю точно.

— Насколько хорошо вы знаете Уолкера Хардиджена?

— Я знаю его очень хорошо.

— Отсюда следует, что вы с ним хорошие друзья?

— Нет, не совсем так.

— Вы знаете его хорошо, но вы не друзья?

— Правильно.

— Вы враги?

— Враги слишком сильное слово. Мы просто не слишком ладим между собой.

— Почему?

— Он ухаживал за моей женой до нашего с нею знакомства. Я думаю, что он всегда любил ее. На вечеринке, которую я устроил перед отъездом в Европу, он немного перепил и обвинил меня в том, что я убил свою жену, чтобы заняться бизнесом.

— Я думаю, что человека, который говорил бы обо мне что-то подобное, правильнее всего будет назвать моим врагом.

— Тогда мне очень хотелось вынуть из него душу.

— Вы вините себя в смерти вашей жены?

— Да, постоянно. Если бы я не попросил ее приехать в город на тот проклятый деловой обед, она осталась бы жива.

— Насколько много Уолкер Хардиджен знает о вашей работе?

— Ничего.

— Он знает, что вы одаренный инженер?

— Да.

— Он знает, что вас отправили в Лондон для участия в секретном проекте?

— Вероятно, он вполне мог догадаться об этом.

— Вы когда-нибудь упоминали об операции «Шелковица» в своих письмах домой?

— Ни разу. Они все проходили через цензуру.

— Вы когда-нибудь говорили кому-нибудь из членов вашей семьи об операции «Шелковица»?

— Нет.

— Кому-нибудь из ваших друзей?

— Нет.

— Этот... Шеперд Рэмси. Ему вы говорили?

— Нет.

— А он когда-нибудь спрашивал вас об этом?

— Все время. В виде шутки, конечно.

— Вы намеревались снова увидеться с Кэтрин Блэйк?

— Я совершенно не собираюсь видеться с ней. И никогда не захочу увидеть ее еще раз.

— Знаете, коммандер Джордан, не исключено, что вам придется пойти против своего желания.

— О чем вы говорите?

— Всему свое время. Уже поздно. Я думаю, что всем нам было бы неплохо немного поспать. Мы продолжим утром.

* * *

Вайкери поднялся и подошел к Бутби.

— Мне кажется, что нам стоит поговорить, — сказал он, наклонившись.

— Да, — согласился Бутби. — Давайте перейдем в соседнюю комнату. — Он распрямил свое длинное тело — очевидно, у него от долгого сидения затекли суставы, — и взял Вайкери под локоть. — Вы просто замечательно поработали с ним, — сказал он. — Мой бог, Альфред, когда вы умудрились стать таким негодяем?

Бутби распахнул дверь и, протянув руку, приобнял Вайкери за талию, чтобы пропустить его вперед. Вайкери шагнул мимо своего начальника и оказался в комнате.

Он не мог поверить своим глазам.

— Привет, Альфред, — сказал Уинстон Черчилль. — Очень рад снова увидеться с вами. Жаль только, что обстоятельства не самые располагающие. Позвольте мне представить вас моему другу. Профессор Альфред Вайкери. Генерал Эйзенхауэр.

Дуайт Эйзенхауэр поднялся с места и протянул руку.

* * *

Комната в прошлом служила кабинетом хозяина. Здесь были прикрепленные к стенам книжные полки, письменный стол и два кресла с высокими спинками, в которых и расположились Черчилль и Эйзенхауэр. В очаге ярко пылали дрова, но огонь еще не успел ощутимо согреть комнату. Черчилль прикрыл колени шерстяным одеялом. Он жевал погасшую сигару и потягивал бренди. Эйзенхауэр закурил сигарету и отпил черного кофе из чашечки. На столе между ними стоял маленький динамик, через который они слушали допрос Джордана. Вайкери сразу понял это, потому что микрофоны еще не выключили, и он отчетливо слышал скрип по полу отодвигаемых стульев и гул голосов в соседней комнате. Бутби шагнул вперед и повернул выключатель. В это время дверь открылась, и в комнату вошел пятый человек. Вайкери узнал мощную, будто у медведя, фигуру бригадного генерала Томаса Беттса, заместителя начальника разведки ГШСЭС, на которого была возложена обязанность обеспечивать секретность подготовки вторжения.

— Как по-вашему, Альфред, он говорит правду? — спросил Черчилль.

— Я не уверен, — ответил Вайкери. Он подошел к буфету и налил себе чашку кофе. — Мне хочется верить ему, но что-то меня беспокоит, и будь я проклят, если знаю, что именно.

В разговор включился Бутби:

— Ничто в его прошлом не указывает на то, что он может быть немецким агентом или же добровольно предал нас. В конце концов, мы обратились к нему. Он был завербован для участия в «Шелковице», а не напросился сам. Если бы он все это время был агентом, то в самом начале войны начал бы стучаться в двери призывной комиссии и попытался бы занять какое-нибудь важное положение.

— Я согласен с вами, — сказал Эйзенхауэр.

— У него совершенно безупречное прошлое, — продолжал Бутби. — Вы видели его досье. ФБР его проверяло и не нашло ровным счетом ничего. У него столько денег, что, если их станет вдвое больше, он этого даже не заметит. Он никогда не якшался с коммунистами. Он не развратничает с маленькими мальчиками. У нас нет никаких оснований подозревать его в сочувствии немцам. Выражаясь яснее, у нас нет оснований думать, что он шпион или был вовлечен в шпионаж.

— Все правильно, — сказал Вайкери. «Когда, черт возьми, Бутби успел сделаться председателем клуба болельщиков Питера Джордана?» — удивленно подумал он. — А как насчет этого Уолкера Хардиджена? Его-то проверили, прежде чем включить Джордана в команду операции «Шелковица»?

— Целиком и полностью, — отозвался генерал Беттс. — ФБР тревожилось по поводу его контактов с немцами задолго до того, как о «Шелковице» вообще зашла речь, и тем более до того, как Военное министерство решило привлечь Джордана к этой работе. Они изучали Хардиджена под микроскопом, но тоже не ничего не откопали. Хардиджен чист, как первый снег.

— Ну, а лично я чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы они изучили его еще раз, — сказал Вайкери. — Проклятье, откуда она могла узнать, что нужно разрабатывать именно Джордана? И каким образом она получала материалы? Я побывал в его доме. Возможно, что она копалась в бумагах без его ведома, но это было бы очень опасно. А как насчет его друга Шеперда Рэмси? Я хотел бы взять его под наблюдение и попросить ФБР как можно тщательнее раскопать всю его подноготную.

— Я уверен, что генерал Эйзенхауэр не сочтет это большой проблемой, — сказал Черчилль. — Ведь правда, генерал?

— Конечно, — отозвался Эйзенхауэр. — Я хочу сказать вам, господа, что вы можете предпринимать любые шаги, которые сочтете необходимыми.

Черчилль громко откашлялся.

— Обсуждаемые вопросы, конечно, очень интересны, но они не приближают нас к решению самой неотложной проблемы, — сказал он. — Из того, что мы узнали, следует, что этот парень, намеренно или по халатности, передал очень существенную часть планов операции «Шелковица» непосредственно в руки немецкой шпионки. И как же нам теперь выпутываться из этого положения? Что скажете, Бэзил?

Бутби повернулся к генералу Беттсу:

— Много ли немцы могут узнать о «Шелковице» из этого документа?

— Трудно сказать, — ответил Беттс. — Документ, находившийся в портфеле Джордана, не даст им полной картины, но все же представляет собой весьма существенную ее часть. Операция «Шелковица» имеет много компонентов, о чем, я уверен, вам известно. Они получили информацию об одном только «Фениксе». Если этот документ попадет в Берлин, их аналитики и инженеры получат возможность изучить его глубочайшим образом. Если им удастся определить цель «Феникса», для них будет нетрудно докопаться и до тайны проекта искусственной гавани. — Беттс помолчал, его лицо сделалось совсем мрачным. — И, господа, если они поймут, что мы строим искусственную гавань, то нельзя исключить и следующего их шага — вывода о том, что мы будем атаковать не в Кале, а в Нормандии.

— Мне кажется, что нам следует определенно предположить такую возможность, — вмешался Вайкери, — и действовать соответственно.

— Я предлагаю использовать Джордана для того, чтобы выманить Кэтрин Блэйк, так сказать, на открытое место, — сказал Бутби. — Мы арестуем ее, просветим насквозь и перевербуем. А потом с ее помощью погоним на немцев дымовую завесу, которая поможет нам убедить их в том, что «Шелковица» — это вовсе не искусственная гавань, предназначенная для высадки в Нормандии, а нечто совсем другое.

Вайкери деликатно откашлялся и сказал:

— Я полностью согласен со второй половиной предложения сэра Бэзила. Но опасаюсь, что осуществить первую половину окажется не так легко, как может показаться.

— Почему вы так считаете, Альфред?

— Все, известное нам об этой женщине, свидетельствует о том, что она очень хорошо подготовлена и совершенно безжалостна. Я сомневаюсь, что нам удастся убедить ее сотрудничать с нами. Она не похожа на других засланных агентов.

— Мой опыт говорит, что при виде намыленной петли сотрудничать соглашается каждый. Но что вы предлагаете, Альфред?

— Мне кажется, что Питеру Джордану нужно продолжать встречаться с нею. Но теперь всем романом будем управлять мы, вернее, той его частью, которая будет касаться портфеля и сейфа. Мы оставим ее на свободе, но будем неотрывно наблюдать за нею. Таким образом мы выясним, как именно она переправляет материалы в Берлин. Найдем и других агентов, входящих в сеть. А потом мы ее арестуем. Если нам удастся чисто свернуть сеть, то мы получим возможность кормить с «двойного креста» самые верхние уровни абвера до самого начала вторжения.

— Бэзил, что вы думаете о плане Альфреда? — спросил Черчилль.

— Я думаю, что он блестящий, — сказал Бутби. — Но что, если опасения Альфреда насчет коммандера Джордана верны? Что, если он действительно является немецким агентом?

В этом случае Джордан получит возможность нанести нам непоправимый ущерб.

— Но такая возможность будет у него и в том случае, если мы будем руководствоваться вашим сценарием, сэр Бэзил. Боюсь, что на этот риск нам все же придется пойти. Но Джордан ни на секунду не останется один, ни с нею, ни с кем-либо другим. Теперь он будет находиться под круглосуточным наблюдением. Куда бы он ни пошел, туда пойдем и мы. Если мы увидим или услышим что-нибудь такое, что нам не понравится, мы тут же появимся, арестуем Кэтрин Блэйк и перейдем к выполнению ваших предложений.

Бутби кивнул.

— И все же, вы уверены, что Джордан сможет с этим справиться? В конце концов, он ведь только что сказал нам, что любил эту женщину. Она предала его. Я сомневаюсь, что он будет склонен продолжать с нею романтические отношения как ни в чем не бывало.

— Ему просто придется это сделать, — возразил Вайкери. — В конце концов, ведь это именно он свалил на нас все эти проблемы, и он — единственный, кто сумеет их разгрести. Мы не можем просто поставить на его место профессионала, как будто поменять мебель. Они сами выбрали его. Никто другой просто не подойдет. Они поверят лишь тому, что найдут в портфеле Джордана.

Черчилль посмотрел на Эйзенхауэра:

— Генерал?

Эйзенхауэр тщательно раздавил в пепельнице сигарету и еще несколько секунд сидел в раздумье.

— Если другого пути действительно нет, — сказал он, — то я поддерживаю план профессора. Генерал Беттс и я позаботимся о том, чтобы вы получили от ГШСЭС всю поддержку, какая потребуется для его осуществления.

— Значит, договорились, — подытожил Черчилль. — И да поможет нам Бог, если этот план не сработает.

* * *

— Меня, кстати, зовут Вайкери. Альфред Вайкери. Это Гарри Далтон, он работает со мной. А этот джентльмен — сэр Бэзил Бутби. Он у нас главный начальник.

Этот разговор происходил на следующее утро, спустя час после рассвета. Они шли по узкой тропинке между деревьями. Гарри двигался впереди, выполняя роль боевого охранения, Вайкери и Джордан шли бок о бок, Бутби шествовал в арьергарде. Дождя ночью не было, но небо было все так же затянуто толстым слоем облаков. Серо-стальное зимнее освещение полностью лишило деревья и холмы их естественной окраски. Туман, словно марлевый полог, скрывал от взглядов землю в низинах. Воздух пах дымом горевших в каминах и печах дров. После слов Вайкери Джордан обвел беглым взглядом всех троих, но руку не предложил. Он так и шел, засунув кулаки в карманы куртки, доставленной ему в комнату вместе с парой шерстяных брюк и толстым крестьянским свитером.

Какое-то время они медленно и молча шли по аллее, напоминая компанию состарившихся школьных друзей, возвращающихся после чересчур обильного завтрака. От постоянного холода Вайкери казалось, будто ему в колено забили гвоздь. Он шел медленно, сложив руки за спиной и опустив голову, как будто искал на земле что-то потерянное. Деревья кончились, и перед ними открылась Темза. На берегу стояли две деревянные скамейки. Гарри сел на одну, Вайкери и Джордан на другую, а Бутби остался стоять.

Вайкери объяснил Джордану, что от него хотят. Джордан слушал, не глядя ни на кого из англичан. Он сидел неподвижно, откинувшись на спинку скамейки, все так же держа руки в карманах, вытянув ноги и вперив неподвижный взгляд в какую-то невидимую точку на поверхности реки.

— Найдите какой-нибудь другой способ сделать это, — сказал Джордан, когда Вайкери закончил. — Я на это не способен. Вы будете дураком, если решите использовать меня.

— Поверьте мне, коммандер Джордан, если бы существовал хоть какой-то другой способ исправить положение, я воспользовался бы им. Но такого способа нет. Вы обязаны это сделать. Вы в долгу перед нами. Вы в долгу перед всеми теми людьми, которые с невероятным риском для жизни будут штурмовать берега Нормандии. — Он немного помолчал, уставившись туда же, куда смотрел Джордан. — И вы должны это себе самому, коммандер Джордан. Вы допустили ужасную ошибку. Теперь вы должны помочь исправить причиненный вами вред.

— Я, вероятно, должен считать это зажигательной речью, вдохновляющей на подвиг?

— Нет, я не верю в зажигательные речи. Это правда.

— Как долго это будет продолжаться?

— Столько, сколько будет необходимо.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Да, не ответил. Это может продолжаться шесть дней, а может растянуться на шесть месяцев. Мы просто не знаем этого. Подобные вещи не относятся к сфере точных наук. Но я закончу это, как только смогу. Даю вам слово.

— Не думаю, что правда занимает такое уж важное место в той работе, которую вы делаете, мистер Вайкери.

— Далеко не всегда. Но в данном случае можете мне поверить.

— А как насчет моей работы по операции «Шелковица»?

— Вы будете вести себя так, будто продолжаете оставаться активным членом команды, но правда состоит в том, что вы на сегодня конченый человек. — Вайкери не без труда поднялся. — Пора вернуться в дом, коммандер Джордан. Вы должны до нашего отъезда подписать несколько бумаг.

— Что за бумаги?

— О, всего-навсего обязательство не говорить обо всей этой истории ни слова до конца своих дней.

Джордан отвернулся от реки и наконец-то поднял взгляд на Вайкери.

— Можете не сомневаться: вам точно не придется беспокоиться, что я начну болтать об этом.

## Глава 38


Растенбург, Германия

Курт Фогель замучался с воротником. Он, даже при своей исключительной памяти, не мог припомнить, когда в последний раз надевал военно-морскую форму. До войны она хорошо сидела на нем, но с тех пор Фогель, как и большинство немцев, сильно потерял в весе. И теперь китель болтался на нем, как тюремная роба.

Он так нервничал, что его трясло. Он никогда в жизни не встречался с фюрером, больше того, даже никогда не оказывался с ним в одном помещении. Втайне он был уверен, что Гитлер — безумец, чудовище и что он привел Германию к самому краю, за которым произойдет катастрофа. Но почему-то оказалось, что ему очень хочется встретиться с этим человеком и, более того, произвести на него хорошее впечатление. Он досадовал, что у него такой неприятный голос. Чтобы успокоить взвинченные нервы, он непрерывно курил — курил все время, пока они летели из Берлина, и теперь, сидя в автомобиле. В конце концов Канарис взмолился, чтобы он перестал дымить хотя бы ради такс. Они лежали в ногах у Фогеля, похожие на жирные сосиски, и смотрели на него с явным неодобрением. Фогель приоткрыл окно и выкинул недокуренную сигарету в снег.

Огромный «Мерседес» остановился на первом контрольно-пропускном пункте Вольфшанце. Четверо часовых в форме СС обступили автомобиль, открыли капот мотора и багажник, при помощи зеркал на длинных ручках осмотрели днище машины и после этого позволили проехать дальше. До главных зданий оставалось еще около полумили. Лишь недавно минул полдень, но заросшая лесом территория была озарена белым светом мощных дуговых прожекторов. По дорожкам ходили охранники с немецкими овчарками.

Автомобиль остановился у следующего КПП. На сей раз эсэсовцы провели личный обыск прибывших Им приказали выйти из машины и обыскали. Фогель был потрясен, увидев, как Вильгельм Канарис, руководитель разведывательной службы Германии, стоит с поднятыми руками, и какой-то мелкий офицер СС ощупывает его, словно пьяницу, арестованного после драки в пивной.

Один из охранников потребовал у Фогеля его портфель, и он неохотно отдал его. В портфеле находилась фотокопия документов союзников и текст заключения, поспешно составленного специалистами абвера по инженерным проблемам. Эсэсовец пошарил в портфеле рукой в перчатке и, убедившись, что там нет оружия или взрывчатки, вернул его Фогелю.

После этого Фогель пристроился в кильватер к Канарису, и они молча направились к лестнице, ведущей в бункер. Две фотографии с одной из полученных пленок Фогель оставил в Берлине, запертыми в шкафу в его кабинете, это были фотографии записки. На снимке была ее рука: Фогель узнал неровный шрам у основания большого пальца. Он терзался, не зная, как же ему поступить — то ли выполнить ее просьбу и вывезти ее из Великобритании, то ли оставить там. При этом у него было серьезное подозрение, что решение примет за него кто-то другой.

Очередной эсэсовец дежурил у входа на лестницу на тот случай, если кто-то из посетителей фюрера сумеет каким-то образом обзавестись оружием во время перехода по территории. Канарис и Фогель остановились и покорно подверглись еще одному обыску.

Канарис посмотрел на Фогеля и громко сказал:

— Добро пожаловать в обитель паранойи.

* * *

Фогель и Канарис прибыли первыми.

— Если хотите еще подымить, то поспешите, пока не пришел главный птицевод, — сказал Канарис. Фогель поежился: фраза показалась ему слишком уж вызывающей, а помещение наверняка было напичкано подслушивающими устройствами. Чтобы преодолеть тягу к никотину, он принялся листать документы.

В помещение один за другим входили самые могущественные люди Третьего рейха — рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, бригадефюрер Вальтер Шелленберг, фельдмаршал Герд фон Рундштедт, фельдмаршал Эрвин Роммель и рейхсмаршал Герман Геринг.

Когда в комнату вошел Гитлер — на двадцать минут позже назначенного срока, — все поднялись с мест. Фюрер был одет в черный китель и иссиня-серые брюки. Когда все снова сели, он остался стоять. Фогель смотрел на него, как зачарованный. Волосы с заметной проседью, кожа нездорового цвета, красные глаза. Большие темные круги под глазами походили на синяки. И все же в нем ощущалась неукротимая энергия. На следующие два часа он полностью подчинил себе волю всех присутствовавших. С начала до конца совещания по подготовке к отражению массированного десанта противника в Европу он твердо держал бразды правления в своих руках, задавая вопросы, конкретизируя формулировки проблем, соглашаясь, возражая или отметая то, что считал несущественным. Фогелю вскоре стало ясно, что Адольф Гитлер знал о расположении своих сил на Западе столько же, если не больше, чем его генералы. Его внимание к деталям было поразительным. Он потребовал объяснить, почему на побережье Па-де-Кале количество зенитных орудий уменьшилось на три по сравнению с минувшей неделей. Он захотел выяснить, бетон какой именно марки используется при строительстве укреплений Атлантического вала и какой толщины должен быть его слой.

Уже ближе к концу совещания он обратился к Канарису:

— Итак, мне сообщили, что абвер раздобыл еще некоторую информацию, которая могла бы пролить свет на намерения врага.

— Вообще-то, мой фюрер, вся операция была задумана и осуществлена капитаном Фогелем. С вашего позволения, я попрошу его кратко доложить о результатах.

— Очень хорошо, — сказал Гитлер. — Капитан Фогель?

Фогель докладывал, не вставая.

— Мой фюрер, два дня назад один из наших агентов в Лондоне добыл некий документ. Как вы уже знаете, мы ранее выяснили, что противник занят подготовкой акции, получившей название "Операция «Шелковица». Располагая этими новыми документами, мы подошли ближе к пониманию истинной цели этой операции.

— Ближе? — переспросил Гитлер, откинув голову. — Как прикажете вас понимать, капитан? Вы все еще находитесь в области догадок?

— Если вы позволите, я продолжу, мой фюрер.

— Продолжайте, но учтите, что сегодня мое терпение не безгранично.

— Мы теперь знаем намного больше о гигантских железобетонных конструкциях, которые строятся в нескольких пунктах на побережье Англии. Нам, в частности, известно, что они носят кодовое название «Феникс». Мы также знаем, что, когда начнется вторжение, они будут отбуксированы через Ла-Манш и затоплены у берегов Франции.

— Затоплены? С какой же, по-вашему, целью, капитан Фогель?

— На протяжении последних двадцати четырех часов наши технические эксперты детально изучали документы, добытые в Лондоне. Каждая из предназначенных для затопления единиц снабжена помещениями для команды и площадками для размещения сильного зенитного вооружения. Возможно, что враг намерен создать мощный прибрежный зенитный комплекс, чтобы обеспечить дополнительное прикрытие своих войск во время высадки.

— Возможно, — сказал Гитлер. — Но зачем им нужны такие сложности для создания еще одного зенитного заслона? Из всех ваших оценок следует, что британцы испытывают отчаянную нехватку сырья — стали, бетона, алюминия. Вы повторяете мне это в течение уже многих месяцев. Черчилль полностью разорил Великобританию своей идиотской войной. И почему же он вдруг решил потратить свои драгоценные запасы на этот проект?

Гитлер резко обернулся и впился взглядом в Геринга.

— Кроме того, боюсь, нам следует заранее подготовиться к тому, что враг во время своего вторжения будет обладать превосходством в воздухе.

Выпустив эту стрелу в своего соратника, Гитлер снова повернулся к Фогелю.

— Но у вас ведь есть и другая теория, капитан Фогель?

— Есть, мой фюрер. Это мнение меньшинства, очень предварительное, и оставляет место для значительного количества интерпретаций.

— Давайте выслушаем и его, — резко бросил Гитлер.

— Один из наших аналитиков считает, что предназначенные для затопления конструкции могут на самом деле являться частями сооружения, наподобие искусственной гавани, которое могло быть построено в Великобритании для того, чтобы отбуксировать его через Канал и смонтировать у побережья Франции в первые же часы вторжения.

Гитлер, явно заинтригованный последним высказыванием, снова принялся расхаживать по кабинету.

— Искусственная гавань? Неужели такое возможно?

Гиммлер деликатно кашлянул.

— Капитан Фогель, а что, если ваш аналитик неверно истолковал информацию, представленную агентом? Искусственная гавань — по мне, это очень неправдоподобно.

— Нет, герр рейхсфюрер, — оборвал его Гитлер, — мне кажется, что капитан Фогель может быть недалек от истины. — Гитлер быстрыми мелкими шагами прошелся по комнате. — Искусственная гавань! Вы только подумайте о самонадеянности и наглости такого проекта! Я вижу в этой затее отчетливые следы этого сумасшедшего Черчилля.

— Мой фюрер, — нерешительно произнес Фогель, — искусственная гавань — лишь одно из предполагаемых предназначений этих конструкций. Я осмелился бы предостеречь вас против чрезмерного доверия этим предварительным результатам.

— Нет, капитан Фогель, вы заинтриговали меня своей теорией. Давайте возьмем ее за основу для следующего этапа нашего обсуждения. Если враг действительно решил заняться таким сложным делом, как постройка искусственной гавани, то куда он может намереваться ее поместить? Фон Рундштедт, прошу высказываться.

Старый фельдмаршал поднялся, подошел к карте и ткнул в нее своим жезлом.

— Если вспомнить неудавшееся вражеское нападение на Дьеп в 1942 году, то можно извлечь некоторые ценные уроки. Основная цель врага состояла в том, чтобы как можно быстрее захватить и открыть крупный порт. Естественно, он потерпел неудачу. Проблема заключается в том, что врагу известно: мы будем до последней возможности отстаивать порты и, если уж придется покинуть их, то приведем их в полную негодность. Я считаю, что попытку врага построить на своей территории, в Великобритании, транспортабельные фрагменты сооружений, использование которых позволит ему быстро возобновить работу порта, следует считать вполне реальной опасностью. Да, я считаю, что это имеет смысл. Если это действительно так — а я особо подчеркиваю, что у капитана Фогеля и его коллег нет твердых доказательств, — то я продолжаю утверждать, что удар будет нанесен в Кале. Вторжение в Кале, безусловно, дает противнику больше стратегических и тактических преимуществ. Это нельзя игнорировать.

Гитлер слушал очень внимательно и, когда Рундштедт закончил выступление, снова взглянул на Фогеля:

— Капитан Фогель, что вы думаете по поводу сказанного фельдмаршалом?

Фогель поднял голову. Рундштедт смотрел на него с совершенно ледяным выражением лица. Он понял, что должен высказываться с предельной осторожностью.

— Аргументы фельдмаршала фон Рундштедта чрезвычайно убедительны. — Фогель сделал паузу, заметив, что фон Рундштедт одобрительно кивнул. — Но не будет ли мне позволено, поскольку идет дискуссия, предложить и иной вариант?

— Прошу вас, — благосклонно разрешил Гитлер.

— Как указал герр фельдмаршал, врагу больше всего нужны портовые сооружения, поскольку для того, чтобы поддерживать и развивать удар десанта, он должен осуществлять поставки в колоссальных объемах. По нашей оценке, врагу на первой неделе операции потребуется ежедневно перебрасывать на континент не менее десяти тысяч различных грузов. Прием таких объемов не составит проблемы для любого из портов на Па-де-Кале: ни для Кате, ни для Булони, ни для Дюнкерка. Но, как справедливо указал фельдмаршал фон Рундштедт, враг знает, что мы уничтожим эти порты перед тем, как покинем их. Ему также известно, что порты будут усиленно обороняться. Лобовая атака на любой из них обойдется ему очень дорого.

Фогель видел, что Гитлер начинает проявлять первые признаки нетерпения, и решил, что тянуть больше нельзя.

— На побережье Нормандии имеется множество мелких рыбацких портов, ни один из которых не обладает возможностями по приему достаточного количества грузов и тяжелого оборудования. Даже Шербур не справится с таким потоком, ведь он был предназначен для обслуживания трансатлантических лайнеров, а не торговых судов.

— Ваш вывод, капитан Фогель, — раздраженным тоном бросил Гитлер.

— Мой фюрер, что, если враг намеревается доставлять свои грузы на открытые берега, а не в порты? Если это на самом деле возможно, то врагу таким образом удастся обойтись без атак на хорошо укрепленные участки. В таком случае он может высадиться на менее защищенные берега Нормандии и попытаться осуществлять снабжение десанта при помощи искусственной гавани.

Глаза Гитлера сверкнули. Теория Фогеля его, несомненно, впечатлила.

Фельдмаршал Эрвин Роммель с сомнением покачал головой:

— Сценарий, предложенный вами, капитан Фогель, явился бы прямым руководством к катастрофе. Даже весной погода на побережье Канала может быть чрезвычайно опасной — дожди, сильный ветер, тяжелая зыбь. Мой штаб изучал этот вопрос. Если верить историческим данным, то противник может надеяться на периоды хорошей погоды не более трех-четырех дней подряд. Если он попытается осуществлять накопление сил на открытом берегу без гавани, защищенной от океана, то окажется полностью зависим от состояния природы. И ни одна подвижная конструкция, как бы изобретательно она ни была выстроена, не сможет выдержать весеннюю бурю на Ла-Манше.

Гитлер с секунду смотрел на фельдмаршала, ожидая продолжения, а потом вновь заговорил:

— Дискуссия получилась очень впечатляющей, господа, но пора остановиться. Очевидно, капитан Фогель, вашему агенту следует больше разузнать об этом проекте. Я надеюсь, агент все еще находится на месте?

— Тут есть проблема, мой фюрер, — ответил Фогель, тщательно подбирая слова. — Агент уверен, что британские силы безопасности могут в любой момент выйти на него и что ему очень опасно оставаться в Англии.

Впервые в разговор включился Вальтер Шелленберг:

— Капитан Фогель, наш собственный источник в Лондоне утверждает совершенно противоположное — что британцы знают о существовании утечки, но не представляют себе, как ее пресечь. На сегодня опасность, угрожающая вашему агенту, является скорее воображаемой.

«Чванливая скотина! — подумал Фогель. — Интересно, что за несравненный источник есть у СД в Лондоне?»

— Агент, о котором мы говорим, очень хорошо подготовлен и грамотен. Я думаю...

— Не хотите же вы сказать, капитан Фогель, что источник бригадефюрера Шелленберга менее достоин доверия, чем ваш? — перебил его Гиммлер.

— Со всем уважением к бригадефюреру, должен признаться, что у меня нет никаких оснований, чтобы дать его источнику какую-либо оценку, герр рейхсфюрер.

— Очень дипломатичный ответ, герр капитан, — сказал Гиммлер. — Но совершенно ясно, что ваш агент должен оставаться на месте, пока мы не узнаем всю правду об этих бетонных коробках. Или вы не согласны со мной?

Фогель оказался в безвыходном положении. Спорить с Гиммлером было бы форменным безумием. С тем же успехом он мог собственной рукой подписать себе смертный приговор. Люди из СС за пару дней подготовили бы доказательства его изменнической деятельности, и его повесили бы на рояльной струне, как это сделали со многими гораздо более заметными людьми. Он думал о Гертруде и детях. Покончив с ним, эти варвары расправились бы и с его семьей. Он доверял инстинктам Анны, но вывозить ее сейчас из Англии было бы равносильно самоубийству. У него не было выбора. Ей предстояло остаться там, где она находится.

— Да. Я согласен с вами, герр рейхсфюрер.

* * *

Гиммлер предложил Фогелю прогуляться по Вольфшанце. Уже спустилась ночь. За пределами участков, освещенных дуговыми прожекторами, стояла кромешная тьма. Повсюду торчали таблички, предупреждавшие, что с дорожек сходить нельзя, так как все кругом заминировано. Ветер свистел в вершинах елей. Фогель слышал лай собак; было трудно сказать, насколько далеко они находились, так как вновь начавшийся снегопад очень сильно приглушал звуки. Мороз к ночи заметно усилился. За время совещания, потребовавшего от Фогеля огромного напряжения, он сильно вспотел, и теперь на морозе ему казалось, что его белье заледенело. Ему ужасно хотелось курить, но он решил не испытывать судьбу, оскорбляя Гиммлера дважды на протяжении одного дня. Голос Гиммлера, когда тот наконец заговорил, оказался почти беззвучным. Фогель задумался, мог ли рейхсфюрер опасаться установленных в лесу подслушивающих устройств.

— Замечательное достижение, капитан Фогель. Вы заслуживаете поощрения.

— Благодарю за высокую оценку, герр рейхсфюрер.

— Ваш агент в Лондоне — женщина.

Фогель промолчал.

— У меня всегда было впечатление, что адмирал Канарис не доверяет агентам-женщинам. Что он считает, будто они слишком подвержены эмоциям для того, чтобы вести тайную работу, а также что им не хватает необходимой объективности.

— Могу заверить вас, герр рейхсфюрер, что агент, о котором идет речь, не обладает ни одним из этих недостатков.

— Должен признаться, что я сам не слишком одобряю практику направления агентов-женщин во вражеский тыл. Руководство разведслужб настаивало на засылке женщин в Париж. Но, боюсь, после ареста женщин ждет точно такая же судьба, как и мужчин. Я решительно утверждаю: то, что женщинам приходится переносить такие страдания, по меньшей мере прискорбно. — Он сделал паузу, выждал, пока пройдет приступ тика, от которого у него подергивалась щека, и глубоко вдохнул холодный воздух. — Ваше достижение еще более замечательно, потому что вам удалось добиться успеха, несмотря на то, что вы подчинялись адмиралу Канарису.

— Я не уверен, что понял вас, герр рейхсфюрер.

— Я хочу сказать, что дни службы адмирала в абвере сочтены. В последнее время мы очень недовольны его работой. Он, в лучшем случае, некомпетентен. А если мои подозрения верны, то он предал фюрера.

— Герр рейхсфюрер, я никогда не...

Гиммлер взмахом руки приказал ему замолчать.

— Я знаю, что вы питаете определенную лояльность к адмиралу Канарису. В конце концов, своей быстрой карьерой в абвере вы обязаны лично ему. Но ни один аргумент, который вы могли бы найти, не изменит моего мнения о Канарисе. И... Вы ведь разумный человек. Спасая тонущих, следует проявлять большую осторожность. Иной утопленник может утащить с собой на дно и своего спасителя.

Фогель был ошарашен. Он не нашелся, что сказать в ответ. Лай собак постепенно удалялся и в конце концов смолк. Усилившийся ветер кидал снег на дорожку, и четкая граница, отделявшая проход от целины под деревьями, исчезала прямо на глазах. Фогель ни с того ни с сего подумал: а интересно, далеко ли заложены мины? Повернув голову, он взглянул на пару эсэсовцев, беззвучно двигавшихся вслед за ними на расстоянии пяти-шести метров.

— Сейчас февраль, — вновь заговорил Гиммлер. — Я могу предсказать с определенной долей уверенности, что адмирал Канарис будет уволен уже скоро, возможно, даже к концу этого месяца. Я намереваюсь объединить все охранные и разведывательные службы Германии, в том числе и абвер, под своим руководством.

«Абвер под управлением Гиммлера? — подумал Фогель. — Это было бы смешно, если бы только он не говорил абсолютно серьезно».

— Мне представляется, что вы очень способный человек, — продолжал Гиммлер. — Я хочу, чтобы вы остались в абвере. Конечно, со значительным продвижением по службе.

— Благодарю вас, герр рейхсфюрер. — Фогелю показалось, что эти слова за него произнес кто-то другой.

Гиммлер остановился.

— Сегодня холодно. Пожалуй, пора возвращаться.

Они прошли мимо охранников, которые стояли на месте, пока их патрон вместе со своим спутником не удалились за пределы слышимости.

— Я рад, что нам удалось достичь согласия по поводу продления срока пребывания агента в Англии. Я думаю, что при нынешнем стечении обстоятельств это самое благоразумное решение. И кроме того, герр Фогель, разумный человек никогда не позволит личным чувствам влиять на принятие деловых решений.

Фогель остановился и взглянул в совершенно пустые глаза Гиммлера.

— Что вы хотите этим сказать?

— Прошу вас, не считайте меня за дурака, — поморщился Гиммлер. — На прошлой неделе бригадефюрер Шелленберг провел некоторое время в Мадриде — по совсем другому делу. Он встретился там с вашим другом — неким Эмилио Ромеро. А сеньор Ромеро рассказал бригадефюреру Шелленбергу все подробности о самом дорогом вашем имуществе.

«Будь он проклят, этот Эмилио, за то, что продал меня Шелленбергу! — выругался про себя Фогель. — Будь проклят Гиммлер за то, что сует свой нос, куда его не просят!»

Охранники из СС, казалось, почувствовали, что в беседе возникла напряженность, потому что бесшумно приблизились на два-три шага.

— Я понимаю, что она очень красива, — сказал Гиммлер. — Вероятно, очень трудно отказаться от такой женщины. Очень соблазнительно было бы доставить ее домой и спрятать в каком-нибудь укромном месте. Но она должна оставаться на своем месте — в Англии. Вам ясно, капитан Фогель?

— Да, герр рейхсфюрер.

— У Шелленберга есть свои недостатки: высокомерие, излишнее пристрастие к роскоши да и это чрезмерное увлечение порнографией. — Гиммлер пожал плечами. — Но он умный и умелый офицер, хорошо знающий, что такое руководить разведкой. Я уверен, что вам понравится работать с ним в более тесном контакте.

Гиммлер резко повернулся и ушел. Фогель остался стоять. Ему внезапно стало настолько холодно, что он задрожал всем телом.

* * *

— Вы выглядите не слишком хорошо, — сказал Канарис, когда Фогель вернулся к автомобилю. — Я обычно чувствую себя примерно так же после бесед с нашим птицеводом. Но должен заметить, что мне удается лучше скрывать свое состояние, чем вам.

По двери машины заскребли собачьи коготки. Канарис открыл дверь, собаки вскочили в салон и устроились в ногах у Фогеля. Канарис стукнул костяшкой пальца по стеклянной перегородке. Мотор заворчал, и автомобиль, хрустя шинами по снегу, покатил к воротам. Когда яркий свет прожекторов исчез и машина погрузилась во мрак ночного леса, Фогель почувствовал, как владевшее им нечеловеческое напряжение начало понемногу спадать.

— Вы сегодня произвели оч-чень большое впечатление на маленького капрала, — сказал Канарис с нескрываемым презрением в голосе. — А как насчет Гиммлера? Вы не забыли воткнуть в меня хотя бы парочку кинжалов, пока прогуливались с ним при лунном свете?

— Герр адмирал...

Канарис наклонился и положил ладонь на руку Фогеля. В его льдистых голубых глазах мелькнуло выражение, какого Фогель никогда еще не видел.

— Будьте осторожны, Курт, — сказал он. — Вы играете в опасную игру. Очень опасную.

С этими словами Канарис откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и сразу же заснул.

## Глава 39


Лондон

Операции поспешно присвоили кодовое название «Литавры» — кто выбрал это слово и почему, Вайкери не знал. Операция была слишком сложной и слишком секретной для того, чтобы управление ею могло осуществляться из его тесного кабинетика на Сент-Джеймс-стрит, возле которого к тому же все время толпился народ. Поэтому в качестве командного пункта был избран величественный георгианский особняк на Вест-Хэлкин-стрит. Гостиная была преобразована в оперативный штаб, оснащенный дополнительными телефонами, радиостанцией и прикрепленной к стене крупномасштабной картой Большого Лондона. Находившуюся наверху библиотеку превратили в кабинет для Вайкери и Гарри. Имелся в доме и черный ход, который предполагалось использовать для наблюдателей, и кладовая, набитая продуктами. Машинистки вызвались заняться стряпней, и Вайкери, попавший в свою новую штаб-квартиру ближе к вечеру, был приятно изумлен ароматом тостов, бекона и шкварчанием готовившегося на газовой плите жаркого из баранины.

Один из наблюдателей проводил его наверх, в библиотеку. В камине горел уголь, воздух был сухим и теплым. Вайкери не без труда выбрался из промокшего плаща, повесил его на плечики, а плечики зацепил за верх дверной створки. Одна из девушек принесла ему чайник, и он налил себе чашку. Вайкери был физически и морально измотан. Он очень плохо спал после допроса Джордана, а надежда вздремнуть в автомобиле оказалась тщетной, так как Бутби предложил поехать в офис вместе с ним, чтобы поговорить дорогой.

Общее руководство операцией «Литавры» осуществлял Бутби. Вайкери должен был управлять действиями Джордана и обеспечивать наблюдение за Кэтрин Блэйк. Одновременно ему надлежало предпринять меры для обнаружения остальных агентов сети и выяснить, каким образом, помимо радио, они осуществляют связь с Берлином. Бутби также выполнял обязанности координатора операции с Двадцатым комитетом — межведомственной группой, планировавшей все действия по «двойному кресту» и получившей свое название только потому, что символ «двойного креста» был точно таким же, как обозначение двадцатки римскими цифрами: XX. Бутби и Двадцатый комитет должны были подготовить дезинформирующие документы для портфеля Джордана и договориться о включении «Литавров» в состав «двойного креста» и операции «Конвой». Вайкери не спрашивал о характере дезинформации, а Бутби ничего не говорил ему. Вайкери понимал, что это означало. Он обнаружил существование новой немецкой сети и проследил утечку до ее источника — Джордана. Но теперь Бэзил Бутби вознамерился все заслуги приписать себе, а своего подчиненного, проделавшего огромную работу, отодвинул на второстепенную роль.

— Отличная конура, — похвалил Гарри, войдя в комнату. Он тоже налил себе чаю и стал спиной к огню. — Что делает Джордан?

— У себя наверху, спит.

— Безмозглый болван, — сказал Гарри, понизив голос.

— Теперь он наш безмозглый болван, Гарри, не забывайте об этом. Что-нибудь нашли?

— Отпечатки пальцев.

— Что?

— Отпечатки пальцев, слабые отпечатки, оставленные кем-то, помимо Питера Джордана, повсюду в его кабинете. И на столе, и внутри сейфа. Он говорит, что приходящей уборщице строго-настрого запрещено входить туда. Отсюда следует предположение, что эти отпечатки оставила Кэтрин Блэйк.

Вайкери медленно покачал головой. По-видимому, у него не было в этом глубокой уверенности.

— Дом Джордана готов к работе, — продолжал Гарри. — Мы натыкали туда столько микрофонов, что услышим, даже если пукнет под полом мышь. Мы выселили семейство из противоположного дома и устроили там стационарный наблюдательный пункт. Видно идеально. В светлое время суток они будут фотографировать всех, кто только будет появляться у дверей Джордана.

— А как насчет Кэтрин Блэйк?

— По номеру телефона мы установили адрес. Это в Эрлскорте. Мы заняли квартиру в здании напротив.

— Хорошая работа, Гарри.

Гарри некоторое время рассматривал Вайкери.

— Поймите меня правильно, Альфред, — сказал он, — но у вас чертовски плохой вид.

— Не могу даже вспомнить, когда я спал в последний раз. А вы-то сами на чем держитесь?

— На горсти «бензедрина» и десяти квартах чая.

— Я собираюсь немного перекусить, а потом попробовать поспать. А вы?

— Если честно, то у меня есть планы на этот вечер.

— Грейс Кларендон?

— Она пригласила меня на обед. Пожалуй, надо воспользоваться этой возможностью. Не думаю, что в ближайшие несколько недель у нас будет много свободного времени.

Вайкери поднялся и налил себе еще чашку чая.

— Гарри, мне не хочется использовать ваши отношения с Грейс в интересах дела, но все же, боюсь, придется попросить ее о любезности. Я хотел бы, чтобы она без шума проверила по архиву несколько имен и посмотрела, что из этого получится.

— Я попрошу ее. А что это за имена?

Вайкери взял чашку двумя пальцами за ручку, пересек комнату и встал рядом с Гарри перед огнем.

— Питер Джордан, Уолкер Хардиджен и некто или нечто по имени Брум.

* * *

Грейс предпочитала не есть перед занятиями любовью. А потом Гарри лежал в ее кровати, покуривал сигарету и слушал граммофон, игравший пластинку оркестра Гленна Миллера, под аккомпанемент негромкого побрякивания посуды из крошечной кухни, где Грейс готовила еду. Она возвратилась в спальню через десять минут. Одетая в халат, небрежно перехваченный пояском на ее стройной талии, она держала в руках поднос с их ужином: супом и хлебом. Гарри сел, прислонившись к одной спинке кровати, а Грейс — к другой. Поднос стоял между ними. Она подала ему тарелку с супом. Время близилось к полуночи, и оба умирали от голода. Гарри любил смотреть, как Грейс ест — она получала истинное удовольствие от простой пищи. Халат распахнулся, открыв ее прекрасное сильное тело.

Заметив, что любовник смотрит на нее, она спросила:

— О чем ты думаешь, Гарри Далтон?

— Я думал о том, что ужасно не хочу, чтобы это кончалось. О том, как сильно я желаю, чтобы все ночи моей жизни были такими же, как эта.

Ее лицо сразу опечалилось: она совершенно не могла скрывать свои эмоции. Когда она была счастлива, ее лицо, казалось, светилось. Когда она сердилась, ее зеленые глаза словно рассыпали искры. А когда она грустила, как сейчас, ее тело делалось совершенно неподвижным.

— Ты не должен говорить такие вещи, Гарри. Это против правил.

— Я знаю, что это против правил, но это правда.

— Иногда лучше держать правду при себе. Если не говорить ее вслух, от нее не будет слишком уж сильного вреда.

— Грейс, я думаю, что я люблю...

Она хлопнула ложкой по подносу.

— Господи! Гарри, никогда больше не говори такие вещи! Иногда тебя просто невозможно понять. Сначала ты говоришь мне, что не можешь видеться со мной, потому что чувствуешь себя виноватым, а теперь заявляешь, что любишь меня.

— Мне очень жаль, Грейс, но это чистая правда. Я думал, что мы всегда можем говорить друг с другом начистоту.

— Ладно, хочешь правды — так вот тебе правда. Я замужем за замечательным человеком, о котором очень тревожусь и не хочу, чтобы ему было плохо. Но так получилось, что я по уши влюбилась в одного детектива, который переквалифицировался в охотника на шпионов, по имени Гарри Далтон. А когда эта проклятая война закончится, я должна буду расстаться с ним. И каждый раз, когда я позволяю себе задуматься об этом, мне становится очень больно. — Ее глаза вдруг наполнились слезами. — Так что заткнись и ешь свой суп. Прошу тебя, давай поговорим о чем-нибудь другом. Я целыми днями торчу в этом затхлом подвале, где нет никого, кроме Джаго с его дурацкой трубкой, и хочу знать, что происходит в других частях мира.

— Хорошо. Я хочу попросить тебя об одной любезности.

— Какой еще любезности?

— Профессионального характера.

Она недовольно улыбнулась.

— Проклятье. Я-то надеялась на что-нибудь сексуального характера.

— Мне нужно, чтобы ты без шума проверила по архиву несколько имен. Просто посмотреть, есть ли на них что-нибудь.

— Ладно. И что это за имена?

Гарри повторил то, что ранее сказал ему Вайкери.

— Договорились. Я посмотрю.

Она покончила с супом, откинулась на спинку кровати и смотрела, как ест Гарри. Когда он тоже доел, она поставила тарелки на поднос, а поднос спустила на пол рядом с кроватью. Потом выключила электричество и зажгла свечу на ночном столике. После этого сбросила халат, и они снова занялись любовью. Грейс никогда еще не вела себя так с Гарри: все ее движения были медленными, осторожными, будто его тело было сделано из хрусталя. За все время она ни разу не отвела взгляда от его лица. Когда все закончилось, она, словно обессилев, упала ему на грудь. Все ее тело было расслаблено и покрыто легкой испариной, он чувствовал на шее ее теплое легкое дыхание.

— Ты хотел правду, Гарри. Вот это и есть правда.

— Я должен быть честен с тобой, Грейс. От этого не может быть вреда.

* * *

В начале одиннадцатого утра Питер Джордан, стоя в бывшей библиотеке штаб-квартиры Вайкери на Вест-Хэлкин-стрит, набрал номер телефона Кэтрин Блэйк. На протяжении многих лет этот разговор, продолжавшийся всего минуту, держал рекорд по числу прослушивавших его сотрудников имперских служб безопасности. Сам Вайкери потом прослушивал проклятую запись раз сто, пытаясь отыскать в разговоре ошибки с той скрупулезностью, с какой ювелир ищет пороки в бриллианте. Точно так же вел себя Бутби. Копия магнитофонной записи была доставлена курьером-мотоциклистом на Сент-Джеймс-стрит, и после этого над дверью сэра Бэзила целый час светилась красная лампа — он снова и снова вслушивался в запись.

В первый раз Вайкери слышал только Джордана. Он стоял в нескольких шагах от американца, вежливо повернувшись к нему спиной, и не отрываясь глядел в огонь.

— Послушай, мне очень жаль, но я никак не мог позвонить тебе раньше. Все это время был чертовски занят. Пришлось лишний день пробыть вне Лондона, и не было никакой возможности дать о себе знать.

Пауза, во время которой собеседница говорит ему, что в извинениях нет никакой необходимости.

— Я очень скучал без тебя. И все время, пока был в отъезде, думал о тебе.

Пауза. Женщина отвечает, что тоже ужасно скучала и ждет не дождется следующего свидания.

— И я тоже очень хочу увидеть тебя. Собственно, поэтому и звоню. Я заказал для нас столик в «Мирабелле». Надеюсь, тебе удастся выкроить время на ленч.

Пауза. Она говорит, что в восторге от этого предложения.

— Вот и чудесно. Увидимся там в час дня.

Пауза. Она говорит, что очень любит его.

— И я тоже люблю тебя, дорогая.

Когда разговор закончился, Джордан довольно долго молчал. Вайкери, глядя на него, вспомнил о Карле Бекере и о тех кратковременных приступах депрессии, в которые бывший музыкант погружался всякий раз, когда Вайкери заставлял его посылать очередную радиограмму по планам «двойного креста». Остаток утра они провели за шахматами. Джордан просчитывал каждый ход на несколько шагов вперед; Вайкери изощрялся в ловушках и комбинациях. Во время игры они слышали, как подшучивают друг над другом отдыхавшие наблюдатели, чьи голоса то и дело прорывались сквозь грохот пишущих машинок, расположенных внизу, в оперативной комнате. Джордан раз за разом учинял Вайкери такой разгром, что тот в конце концов отказался играть.

В полдень Джордан направился в свою комнату и переоделся в военную форму. В двенадцать пятнадцать он вышел черным ходом из дома и забрался в заднее отделение служебного фургона. Вайкери и Гарри заняли свои места в оперативной комнате, ну, а Джордан тем временем ехал в Парк-лейн. Его везли с такими же предосторожностями, какие, вероятно, применялись бы для доставки на допрос самого высокопоставленного пленника. Машина остановилась около незаметной двери ГШСЭС на Блэкберн-стрит, и Джордана ввели внутрь. В течение следующих шести минут никто из команды Вайкери его не видел.

Джордан появился из главного входа ГШСЭС в 12:35. Он пересек площадь с портфелем, прикрепленным к запястью, и исчез в другой двери. На сей раз его отсутствие продолжалось десять минут. Вышел он уже без портфеля. С Гросвенор-сквер он пошел по Саут-Аудли-стрит, с Саут-Аудли-стрит свернул на Керзон-стрит. Во время этого перехода его осторожно «вели» трое лучших наблюдателей отдела: Клайв Роач, Тони Блэр и Леонард Ривз. Ни один из них не заметил никаких признаков того, что за Джорданом вел наблюдение кто-то другой, кроме них.

В 12:55 Джордан подошел к входу в «Мирабеллу» и остановился подождать свою спутницу у дверей, как ему посоветовал сделать Вайкери. Ровно в час к ресторану подъехало такси, из которого вышла высокая, очень привлекательная женщина.

Джинджер Брэдшоу, лучший фотограф отдела наружного наблюдения, уже давно стоял, скрючившись за припаркованным на противоположной стороне улицы фургоном. Когда Кэтрин Блэйк взяла Питера Джордана за руку и поцеловала в щеку, он с молниеносной быстротой сделал шесть снимков. Пленка была тут же доставлена на Вест-Хэлкин-стрит, и к тому времени, когда любовники закончили ленч, перед Вайкери уже лежала стопка фотографий.

* * *

Когда все закончилось, Блэр скажет, что промах допустил он. Ривз будет возражать: нет, это его вина. Роач, как руководитель группы, возьмет вину на себя. Все трое сойдутся лишь в одном: она была намного лучше всех остальных немецких агентов, за которыми им когда-либо доводилось следить. И, если бы они допустили ошибку иного рода, подойдя к ней слишком близко, то, конечно, она тут же заметила бы их.

Выйдя из «Мирабеллы», Кэтрин и Питер вместе дошли до Гросвенор-сквер, остановились на юго-западном углу площади и говорили еще две минуты. Джинджер Брэдшоу еще несколько раз сфотографировал их, запечатлев, в частности, мимолетный прощальный поцелуй. Когда Джордан ушел, Кэтрин остановила такси. Блэр, Роач и Ривз вскочили в фургон группы наблюдения и поехали следом за такси на восток по Риджент-стрит. Вскоре такси свернуло на север по Оксфорд-стрит. Там Кэтрин расплатилась с шофером и вышла.

Позже Роач отзовется о ее прогулке по Оксфорд-стрит как о лучшей демонстрации мастерства уличной работы, какую ему когда-либо доводилось видеть. Она останавливалась, самое меньшее, перед полудюжиной витрин магазинов. Она дважды делала, как это называют охотники, вздвойку — быстро возвращалась на несколько десятков шагов назад, — причем однажды проделала это настолько быстро, что Блэру пришлось нырнуть в кафе, чтобы не столкнуться с нею лицом к лицу. На Тоттенхэм-корт-род она спустилась в метрополитен и купила билет до Ватерлоо. Роачу и Ривзу удалось успеть на тот же поезд — Роач оказался в одном вагоне с нею на расстоянии в двадцать футов, а Ривз в следующем. Когда на станции Лестер-сквер двери открылись, она стояла неподвижно, как будто намеревалась ехать дальше, но в последний момент внезапно выскочила на платформу. Чтобы успеть за нею, Роачу пришлось раздвинуть уже закрывавшиеся двери. Ривз застрял в битком набитом вагоне и ничем помочь не мог.

Она влилась в толпу на лестнице, и Роач на мгновение потерял ее из виду. А Кэтрин поднялась на улицу, быстро пересекла Черинг-Кросс-род и вновь спустилась в метро.

Роач был уверен, что видел, как его подопечная входила в стоявший на остановке автобус, но, увы, ему пришлось весь остаток дня ругать себя за эту дурацкую ошибку. Он перебежал через дорогу и вскочил в автобус, когда тот уже отъезжал от тротуара. Через десять секунд ему стало ясно, что он гнался совсем не за той женщиной. Он вышел из автобуса на следующей остановке и из ближайшего телефона-автомата позвонил Вайкери на Вест-Хэлкин-стрит, чтобы сказать ему, что они допустили промашку.

* * *

— Клайв Роач никогда еще не упускал немецких агентов, — сказал Бутби, когда, сидя вечером в своем кабинете, прочитал, по своему обыкновению без очков, полученный рапорт. Взглянув в упор на Вайкери, он добавил: — Этот человек способен выследить комара, пролетающего через Хэмпстед-Хит.

— Он лучший у нас. Просто она чертовски хорошо подготовлена.

— Посудите сами: такси, длинная прогулка пешком, чтобы проверить, нет ли «хвоста», и уже после всего этого она спускается в метро, где покупает билет до одной станции, а сама выходит на другой.

— Она чрезвычайно осторожна. Именно поэтому нам не удалось засечь ее раньше.

— Есть и другое объяснение, Альфред. Возможно, она заметила «хвост».

— Я знаю. Я подумал о такой возможности.

— А если так, то значит, вся операция провалилась, даже не начавшись. — Бутби с силой постучал пальцем по тонкому металлическому портфелю, в котором находилась первая партия материалов по операции «Литавры». — Если она знает, что находится под наблюдением, то мы можем преспокойно опубликовать весь план вторжения в «Дэйли мэйл» под огромной шапкой. Немцы узнают, что их водят за нос. И если они узнают это, то сразу поймут, что наши намерения прямо противоположны тому, что мы им пытаемся внушить.

— Роач убежден, что она не видела его.

— Где она сейчас находится?

— Дома, в своей квартире.

— Когда она должна встретиться с Джорданом?

— В десять вечера у него дома. Он сказал ей, что будет сегодня работать допоздна.

— Какие впечатления у Джордана?

— Он сказал, что не заметил никакой перемены в ее поведении, ни малейших признаков нервозности или напряжения. — Вайкери сделал паузу. — Он очень хорош, наш коммандер Джордан, чрезвычайно хорош. Если бы он не был таким превосходным инженером, то из него можно было бы сделать шпиона высшего класса.

Бутби снова постучал по металлическому портфелю своим толстым указательным пальцем.

— Если она заметила «хвост», то почему сидит дома? Почему не удирает со всех ног куда подальше?

— Возможно, она хочет посмотреть, что лежит в этом портфеле, — ответил Вайкери.

— Пока еще не слишком поздно, Альфред. Нам вовсе не обязательно затевать всю эту игру. Мы можем арестовать ее через несколько минут, а потом спокойно подумать о каком-нибудь другом способе исправить положение.

— Я думаю, что это было бы ошибкой. Мы не знаем других агентов, входящих в эту сеть. Не знаем, каким способом они сообщаются с Берлином.

Бутби в очередной раз побарабанил по крышке портфеля:

— Вы даже не спросили, Альфред, что лежит в этом портфеле.

— Мне не хотелось выслушивать очередную лекцию о сверчках.

— Простите?

— О том, что всякий сверчок должен знать свой шесток.

Бутби усмехнулся.

— Я вами доволен, вы понемногу учитесь. Вам нет необходимости это знать, но поскольку блестящая идея принадлежит вам, то я кое-что расскажу. Двадцатый комитет хочет убедить немцев в том, что «Шелковица» представляет собой плавучий зенитный комплекс и предназначена для Кале. На «Фениксах» уже есть помещения для команды, на них действительно установлены зенитные батареи, так что все выглядит довольно убедительно. Пришлось лишь немного подправить чертежи.

— Прекрасно, — сказал Вайкери.

— Комитет предусмотрел некоторые иные схемы, которые помогут продвигать нашу дезинформацию и по другим каналам. В случае необходимости вы получите нужную информацию.

— Я понимаю, сэр Бэзил.

Некоторое время оба сидели молча, каждый пристально разглядывал какое-то известное лишь ему пятно на облицованных панелями стенах.

— Вам решать, Альфред, — сказал в конце концов Бутби. — Эту часть операции возглавляете вы. Что бы вы ни порекомендовали, можете не сомневаться, я вас поддержу.

«Интересно, почему у меня такое ощущение, будто он примеривается, как бы удобнее от меня избавиться?» — подумал Вайкери. Услышав от Бутби обещание поддержки, он не только не почувствовал себя лучше, а напротив, ощутил приближающуюся опасность. При первом же признаке затруднений Бутби спрячется в ближайшую лисью нору. Действительно, легче всего было бы арестовать Кэтрин Блэйк и поступить так, как предлагает Бутби, — попытаться вынудить ее сотрудничать с ними. Но Вайкери оставался при своем глубоком убеждении, что из этого ничего не выйдет и что продолжать работу по «двойному кресту» можно было, лишь используя эту женщину «втемную» — подбрасывать ей дезинформацию так, чтобы она не догадывалась об этом.

— Я помню время, когда ни от кого не требовали принятия столь ответственных и сложных решений, — задумчиво произнес Бутби. — Если мы сейчас ошибемся, это вполне может привести к проигрышу войны.

— Спасибо, что напомнили мне об этом, — сказал Вайкери. — У вас случайно не завалялся в столе хрустальный шар, сэр Бэзил?

— Боюсь, что нет.

— А как насчет монетки?

— Альфред!

— Всего лишь жалкие потуги пошутить, сэр Бэзил.

Бутби опять постучал по портфелю.

— Так каково же ваше решение, Альфред?

— Я считаю, что нам следует оставить ее на свободе.

— Всей душой надеюсь, что вы правы, — сказал Бутби. — Дайте правую руку.

Вайкери протянул руку. Бутби защелкнул на его запястье наручник, соединенный цепочкой с металлическим портфелем.

* * *

Спустя полчаса Грейс Кларендон стояла на Нортумберленд-авеню, притопывая замерзшим ногами и глядя на проносившиеся мимо автомобили, которых сейчас, в вечерний час пик, было довольно много. Наконец она заметила большой черный «Хамбер» Бутби, водитель которого помигал ей фарами, прикрытыми маскировочными крышками. Автомобиль медленно подъехал к ней. Бутби распахнул заднюю дверь, и Грейс забралась внутрь.

Ее знобило.

— На улице страшный холод! Ты должен был подъехать уже пятнадцать минут назад. Не понимаю, почему мы не могли встретиться у тебя в кабинете.

— Там слишком много глаз, Грейс. А ставки очень высоки.

Она взяла в рот сигарету и чиркнула спичкой. Бутби закрыл стеклянную перегородку.

— Ну, что у тебя есть для меня?

— Вайкери попросил, чтобы я проверила для него в архиве несколько имен.

— А почему он не пришел ко мне и не попросил записку?

— Я предполагаю, что он не рассчитывает получить ее у тебя.

— Что за имена?

— Питер Джордан и Уолкер Хардиджен.

— Умен, мерзавец, — пробормотал Бутби. — И это все?

— Да. Он еще хотел, чтобы я выяснила, нет ли чего-нибудь на слово Брум.

— Насколько широко?

— Имена наших сотрудников. Конспиративные клички агентов, и немецких, и британских. Кодовые названия операций, как текущих, так и завершенных.

— Кровь Христова! — воскликнул Бутби. Он повернулся к окну и некоторое время смотрел на проезжавшие мимо машины. — Вайкери сам пришел к тебе или обратился через Далтона?

— Со мной разговаривал Гарри.

— Когда?

— Минувшей ночью.

Бутби снова повернулся к ней.

— Грейс, ты опять была непослушной девочкой? — с улыбкой пожурил он женщину.

— Что мне сказать ему? — спросила она, не ответив на его вопрос.

— Скажи, что ты искала имена Джордана и Хардиджена во всех картотеках, но так ничего и не нашла. И то же самое насчет Брума. Тебе понятно, Грейс?

Она кивнула.

— Не гляди так мрачно, — сказал Бутби. — Ты вносишь неоценимый вклад в национальную оборону.

Она взглянула на него, в гневе прищурив зеленые глаза:

— Я обманываю человека, который мне очень дорог. И мне это совершенно не нравится.

— Уже скоро все кончится. А тогда я приглашу тебя на хороший обед, как в доброе старое время.

Она немного резче, чем нужно, дернула за ручку двери и выставила ногу наружу.

— Я позволю тебе пригласить меня на дорогой обед, Бэзил. Но больше ничего. Старое время кончилось навсегда.

Она вышла, с силой хлопнула дверью и проводила взглядом быстро растаявший во тьме автомобиль.

* * *

Вайкери ждал на втором этаже, в библиотеке. Машинистки то и дело приносили ему дополнения к сводке наблюдений.

21:15. Стационарный пост в Эрлс-корте видит, как Кэтрин Блэйк покидает свою квартиру. Фотографии обрабатываются.

21:17. Кэтрин Блэйк идет на север в направлении Кромвель-род. Один наблюдатель сопровождает объект пешком. Фургон следует на расстоянии.

21:20. Кэтрин Блэйк садится в такси и направляется на восток. Фургон подбирает пешего наблюдателя и следует за такси.

21:35. Кэтрин Блэйк доезжает до Мраморной арки и выходит из такси. Новый наблюдатель высаживается из фургона и следует за объектом пешком.

21:40. Кэтрин Блэйк садится в другое такси на Оксфорд-стрит. Фургон чуть не упускает ее. Забрать пешего наблюдателя нет возможности.

21:50. Кэтрин Блэйк высаживается из такси на Пиккадилли-серкус. Идет пешком на запад по Пиккадилли в сопровождении пешего наблюдателя. Фургон движется на расстоянии.

21:53. Кэтрин Блэйк садится в автобус. Фургон следует за нею.

21:57. Кэтрин Блэйк выходит из автобуса. Входит в Грин-парк по пешеходной тропинке. Сопровождает один наблюдатель.

Через пять минут в комнату вошел Гарри.

— Мы потеряли ее в Грин-парке. Она сделала вздвойку. Наблюдатель вынужден был пройти мимо нее.

— Ничего, Гарри, мы знаем, куда она идет.

Но на протяжении следующих двадцати минут никто ее не видел. Вайкери спустился вниз и нервно расхаживал по оперативной комнате. Через микрофоны Вайкери мог слышать, как Джордан бродил по своему дому, дожидаясь приезда Кэтрин Блейк. Может быть, она вычислила наблюдателей? Или заметила фургон, из которого за ней следили? Или на нее напали в Грин-парке? Или встретилась с другим агентом? Или попыталась убежать? Снаружи донесся шум подъезжавшего фургона наблюдателей, а потом и они сами с удрученными лицами вошли в комнату. Она снова победила их. Затем позвонил Бутби. Он контролировал операцию из своего кабинета и хотел знать, что, черт возьми, происходит. Когда Вайкери рассказал ему, Бутби невнятно пробормотал что-то и повесил трубку.

В конце концов поступило сообщение от стационарного поста возле дома Джордана.

22:25. Кэтрин Блэйк подошла к двери Джордана. Кэтрин Блэйк нажимает кнопку звонка.

Последнюю фразу можно было и не передавать, поскольку дом Джордана был настолько напичкан проводами и микрофонами, что звонок в дверь, переданный в оперативную комнату, прозвучал здесь едва ли не громче сирены воздушной тревоги.

* * *

Вайкери слушал, закрыв глаза. Голоса звучали то громче, то тише по мере того, как Джордан и Кэтрин переходили из комнаты в комнату, от одного микрофона к следующему. Банальности, которыми они обменивались, напоминали Вайкери диалоги в каком-нибудь из романов Алисы Симпсон: «Тебе добавить капельку джина?», «Нет, этого достаточно», «Хочешь перекусить? Ты, наверно, голодна», «Нет, я недавно поела. Зато я очень хочу кое-чего другого, и чем скорее, тем лучше».

Он слышал звуки поцелуев. Пытался уловить в ее голосе фальшивые нотки. В доме на противоположной стороне улицы ждала группа офицеров. В том случае, если он решит, что события пошли не так, как надо, они могли в любой момент арестовать ее. Он слышал, как она говорила, что очень любит его, и почему-то думал об Элен. Потом разговор прекратился. Звякнул стакан. Зашумела вода в кране. Прозвучали шаги по лестнице. Тишина — они миновали небольшой промежуток, не прикрытый ни одним из микрофонов. Поскрипывание кровати Джордана под тяжестью двух тел. Шорох сбрасываемой одежды. Шепот. Вайкери решил, что услышал вполне достаточно.

— Я иду наверх, — сказал он, обратившись к Гарри. — Сообщите мне, когда она сделает следующий ход.

* * *

Первым это услышал Клайв Роач, а потом Джинджер Брэдшоу. Гарри устроился на кушетке и заснул, перебросив длинные ноги через подлокотник. Роач протянул ногу и пнул Далтона по подошве ботинка. Гарри резко вскочил, не говоря ни слова, прислушался и взбежал вверх по лестнице. Дверь в библиотеку он чуть не вышиб. Вайкери доставил сюда из штаб-квартиры МИ-5 свою любимую раскладушку и сейчас спал, оставив по своей привычке лампу светить прямо себе в лицо. Гарри наклонился и потряс его за плечо. Вайкери открыл глаза и сразу же взглянул на часы: 2:45. Не задавая вопросов, он спустился вслед за Гарри в оперативную комнату. Он в свое время немало экспериментировал с трофейными немецкими фотокамерами и сейчас сразу же узнал звук. Кэтрин Блэйк закрылась в кабинете Джордана и поспешно фотографировала первую партию материалов операции «Литавры». Через минуту щелканье затвора прекратилось. Вайкери услышал шелест складываемых бумаг и звук закрывавшейся двери сейфа. Потом щелкнул выключатель, и Кэтрин Блейк направилась обратно в спальню.

## Глава 40


Лондон

— Что ж, вот и герой дня! — провозгласил Бутби, распахивая заднюю дверь своего «Хамбера». — Садитесь, Альфред, пока вы не успели замерзнуть до смерти. Я только что закончил доклад в Двадцатом комитете. Как и следовало ожидать, они были потрясены. Попросили меня передать вам их поздравления. Итак, Альфред, поздравляю.

— Благодарю вас, — ответил Вайкери, думая о том, что только что услышал от начальника. Когда, интересно, он мог успеть побывать в Двадцатом комитете? Было всего лишь семь утра. С неба сыпался поразительно холодный дождь, Лондон все еще прятался в унылой полутьме зимнего рассвета. Автомобиль тронулся с места и покатил по тихой улице с мерцавшим от воды асфальтом. Вайкери расслабленно обмяк на сиденье, откинул голову назад и на мгновение закрыл глаза. Он был измотан до крайнего предела. От усталости он лишь с трудом заставлял себя шевелиться. Усталость сдавливала ему грудь, как хулиган со школьного двора, испытывающий удовольствие от того, что младшие школьники беспомощно плачут в его невыносимых объятиях. Услышав через динамики звуки, с которыми Кэтрин Блэйк фотографировала подготовленные для нее в ходе операции «Литавры» документы, он больше не заснул. Он так и не смог понять, что помешало ему спать: то ли волнение от того, что он столь умело обманул врага, то ли отвращение к средствам, к которым ему пришлось прибегнуть, чтобы это сделать?

Вайкери открыл глаза. Машина мчалась на восток, через однообразный георгианский пейзаж Белгравии, миновала угол Гайд-парка, затем проехала по Парк-лейн и Бейсуотер-род. Улицы были все еще пустынными: попадались лишь отдельные такси да проехали два-три грузовика. По тротуарам спешили редкие пешеходы; Вайкери почему-то показалось, что у них у всех такой вид, будто они чудом выжили во время эпидемии и теперь спешат вырваться из охваченного чумой района.

— Интересно, куда мы едем? — спросил Вайкери, снова закрыв глаза.

— Помните, я говорил вам, что Двадцатый комитет рассматривал возможность использования некоторых других наших акций «двойного креста» для повышения достоверности «Литавров»?

— Помню, — ответил Вайкери. Он также помнил, что был совершенно ошеломлен той быстротой, с которой было достигнуто это решение. Двадцатый комитет получил печальную известность своим воинствующим бюрократизмом. Каждый текст, используемый в «двойном кресте», должен был получить одобрение Двадцатого комитета, и лишь после этого его можно было отправлять немцам при посредстве включенных в работу агентов. Вайкери иной раз приходилось ждать по нескольку дней, прежде чем комитет давал санкцию на ту информацию, которую он отправлял по «двойному кресту» руками Бекера. Что же могло заставить их шевелиться с такой невероятной скоростью?

Но сейчас он чувствовал себя настолько усталым, что не мог заставить свой мозг продуктивно работать в поисках возможных ответов на этот вопрос. Он снова закрыл глаза.

— Куда мы едем?

— В Восточный Лондон. Если говорить еще точнее, то в Хокстон.

Вайкери чуть-чуть приоткрыл глаза, а потом снова позволил векам сомкнуться.

— Если нам нужно в Восточный Лондон, то почему мы едем на запад по Бейсуотер-род?

— Чтобы убедиться, что нас не сопровождают представители какой-нибудь другой службы, хоть дружественной, хоть враждебной.

— А кому может прийти в голову следить за нами, сэр Бэзил? Американцам?

— Вообще-то, Альфред, меня больше тревожат русские.

Вайкери приподнял голову, медленно повернул ее к Бутби, но тут же снова уронил на кожаную спинку сиденья.

— Я попросил бы вас пояснить мне это замечание, но я слишком утомлен.

— Через несколько минут вам все станет ясно.

— А там будет кофе?

Бутби громко захихикал:

— Что-что, а это я вам могу гарантировать.

— Очень хорошо. Вы не будете возражать, если я воспользуюсь случаем и вздремну несколько минут?

Ответа Бутби Вайкери уже не слышал, так как сразу же погрузился в сон.

* * *

Автомобиль резко затормозил и остановился. Вайкери, погруженный в чуткий сон, почувствовал, как его голова мотнулась вперед, а потом снова откинулась назад. Он услышал металлический звук открывающегося замка дверцы, почувствовал, как его лицо обдало холодным воздухом, и внезапно проснулся, сразу сообразив, где находится. И все же, поглядев налево, он не без удивления увидел сидевшего рядом с собой Бутби. После этого он взглянул на часы. О боже, почти восемь часов! Они целый час колесили по лондонским улицам. Шея болела от неудобной позы — все это время он просидел неподвижно, уткнувшись подбородком в грудь. Пульсирующая головная боль извещала, что ему срочно необходимы хорошие дозы кофеина и никотина. Он схватился за подлокотник, привел свое тело в нормальное сидячее положение и выглянул в окно: да, Восточный Лондон, Хокстон, уродливая улица из тесно прижавшихся один к другому домов, вместе очень похожих на фасад старой фабрики, переживающей трудные времена. Другая сторона улицы перенесла сильную бомбежку — отдельные покосившиеся дома, торчавшие среди груд щебня, походили на обломки гнилых зубов во рту старого бродяги.

— Проснитесь, Альфред, мы уже на месте, — услышал он слова Бутби. — Любопытно было бы узнать, что вы видели во сне.

Вайкери вдруг смутился. Действительно — что ему снилось? Может быть, он разговаривал во сне? Франция ему не снилась с тех самых пор — с каких «тех самых»? — да, с того момента, когда они обложили убежище Кэтрин Блэйк. Не могла ли ему сниться Элен? — спросил он себя. Вылезая из автомобиля, он снова почувствовал накатившую волну усталости и вынужден был, чтобы устоять на ногах, опереться рукой о задний бампер. Бутби, казалось, этого не заметил; стоя на тротуаре и побрякивая в кармане мелочью, он с явным нетерпением оглянулся на Вайкери. Дождь усилился. После того как Вайкери увидел окружающую разруху, погода показалась ему еще холоднее. Впрочем, после того как он выбрался на тротуар и набрал полную грудь сырого холодного воздуха, ему стало лучше.

Бутби распахнул дверь парадного и вошел в вестибюль. Дом, судя по всему, был переделан в многоквартирный — на одной стене было укреплено множество металлических почтовых ящиков. В глубине вестибюля, прямо напротив входной двери, начиналась лестница. Вайкери позволил двери закрыться у себя за спиной, и они оказались в темноте. Подняв руку, он нащупал замеченный выключатель, щелкнул... Безрезультатно.

— Здесь относятся к затемнению более серьезно, чем мы у себя на западе, — сказал Бутби. Вайкери достал из кармана плаща фонарик, вручил его Бутби, и тот затопал вверх по деревянной лестнице.

Вайкери не видел ничего, кроме контура широкой спины Бутби и желтоватого пятна тусклого света от слабенького фонарика. У него, словно у слепца, внезапно обострились все остальные чувства. В здании стоял отвратительный смешанный запах — воняло мочой, несвежим пивом, дезинфекцией, яичницей, жарившейся на прогорклом жире. Почти сразу же к запахам присоединились и звуки: кто-то лупил ребенка, одна пара шумно ссорилась, другая не менее шумно совокуплялась. В эту какофонию влились приглушенные звуки органа и хор мужских голосов. Едва успев удивиться, как это он умудрился не заметить по соседству церковь, Вайкери понял, что слышит передачу Би-би-си. Лишь после этого он сообразил, что сегодня воскресенье. За операцией «Литавры» и поисками Кэтрин Блэйк он совсем утратил ощущение времени.

Они вскарабкались на верхний этаж. Бутби обвел лучом фонарика лестничную площадку. Тощий кот сверкнул на пришельцев желтыми глазами, сердито зашипел и канул в темноту. Бутби двигался на звук радио, транслировавшего воскресную службу. Пение прекратилось, и теперь прихожане нестройным хором произносили Молитву Господу. Бутби извлек из кармана ключ и вставил его в замок. Перед тем как повернуть его и войти в квартиру, он выключил фонарь.

* * *

Они оказались в сильно запущенной небольшой комнате. Там находились незастеленная кровать, не больше, чем та, на которой спал Вайкери в своем кабинете в штаб-квартире МИ-5, крошечный закуток, где размещалась газовая плита с кипевшим на конфорке кофейником, да маленький столик, за которым неподвижно, как статуи, сидели двое мужчин, слушавших радио. Оба курили отвратительные французские сигареты «Голуаз», от дыма которых воздух в помещении был синим. Электрическое освещение было выключено, и в комнате не было иного света, кроме того, который проникал через узкие грязные окна, выходившие на задворки домов, стоявших вдоль следующей улицы. Вайкери подошел к окну и выглянул: внизу протянулся засыпанный мусором переулок. Два маленьких мальчика подбрасывали в воздух мятые консервные банки и били их палками, словно играли в крикет. Усилившийся ветер поднимал с земли обрывки газет, и они кружились над домами, как стая чаек. Бутби сразу же подошел к плите и налил пахнувший горелым кофе в две эмалированные кружки, при взгляде на которые возникало серьезное сомнение в их чистоте. Одну кружку он дал Вайкери, а вторую оставил себе. Кофе был никудышный — горький, несвежий и слишком крепкий, — но все же он был горячим и содержал кофеин.

Размахивая щербатой кружкой, Бутби представил Вайкери людей, находившихся в комнате.

— Альфред Вайкери, это Пеликан, — сказал он, указав на того, который был покрупнее и заметно старше. — Уверяю вас, это не настоящее его имя, а агентурная кличка. Боюсь, что настоящего его имени вы не узнаете. Я не уверен, что даже мне оно известно. — Он ткнул кружкой в сторону второго из сидевших за столом. — А этого парня зовут Хоук. И это вовсе не какой-то псевдоним, а как раз самое настоящее имя. Хоук работает на нас, верно, Хоук?

Но Хоук никак не отреагировал на эти слова, как будто вовсе не слышал их. Фамилия Хоук ему вовсе не подходила[36]. Он скорее походил на палку или, может быть, тростинку, но не свежую, а давно завядшую и даже подгнившую — бледный, как труп, и неестественно тоший. Его дешевый по военному времени костюм болтался на костлявых плечах, как на вешалке. Бледность его была особого рода — такими бывают люди, постоянно работающие по ночам или под землей и почти не показывающиеся на солнце. Хотя он был не старше тех юношей, которых Вайкери учил в университете перед тем, как сменить работу, его белокурые волосы заметно поредели и в них угадывалась обильная седина. Сигарету он держал на французский манер — между кончиками длинного большого и тонкого указательного пальцев. У Вайкери возникло неприятное ощущение, что он уже когда-то видел этого человека, вот только не мог вспомнить, когда и где — то ли в столовой на Сент-Джеймс-стрит, то ли там же в архиве с кипой папок под мышкой. А может быть, он покидал кабинет Бутби через ту не предназначенную для простых смертных дверь, которой в ту ночь воспользовалась Грейс Кларендон? Хоук же не смотрел на Вайкери. Он немного пошевелился, когда Бутби сделал пару шагов в его сторону, — его голова наклонилась в сторону на какую-то долю дюйма и лицо напряглось, как будто он боялся, что Бутби сейчас его ударит.

Затем Вайкери всмотрелся в Пеликана. Он с одинаковым успехом мог быть писателем или докером, немцем или французом. Возможно, он был поляком — они сейчас попадались на каждом шагу. В отличие от Хоука, Пеликан смотрел прямо на Вайкери, пристально, хоть и несколько смущенно. Глаз Пеликана Вайкери не смог рассмотреть, потому что они скрывались за самыми толстыми стеклами очков, какие Вайкери когда-либо видел. К тому же линзы были немного затемненными; вероятно, их обладатель не только плохо видел, но и плохо переносил яркий свет. Под черным кожаным пальто он носил два свитера — серый с высоким воротом и поверх него потертый бежевый кардиган, который выглядел так, будто был связан престарелой родственницей Пеликана со зрением ничуть не лучшим, чем у него. Он домусолил свой «Голуаз» до окурка микроскопической длины и лишь после этого раздавил его корявым ногтем толстого большого пальца.

Бутби снял пальто и выключил радио. После этого он посмотрел на Вайкери и спросил:

— Ну, ладно. Так, с чего же мне начать?

* * *

Хоук работал не на нас, Хоук работал на Бутби.

Бутби был знаком с его отцом. Работал вместе с ним в Индии. Как и сейчас, в контрразведке. С молодым Хоуком он встретился в Великобритании в 1935 году за завтраком, будучи в гостях в их Кентском поместье. Молодой Хоук слишком много пил и болтал, ругал своего отца и Бутби за то, что они занимаются таким грязным делом, цитировал Маркса и Ленина, как нормальные образованные англичане цитируют Шекспира, указывал пальцами на ухоженные садовые деревья, как будто те могли послужить доказательством коррупции английских правящих классов. После завтрака Хоук-старший бессильно улыбнулся Бутби и попросил прощения за отвратительное поведение сына: дети в наше время... вы же знаете... они набираются в школе такой пакости... все расходы на образование пропадают впустую...

Бутби тоже улыбнулся. Но после этого очень долго наблюдал за Хоуком.

* * *

В то время Бутби получил новую обязанность: следить за коммунистами. Особенно в университетах, Оксфорде и Кембридже. Коммунистическая партия Великобритании, пользовавшаяся постоянной заботливой поддержкой со стороны своих русских вдохновителей, стремилась проникнуть в университеты в поисках новых членов. НКВД там же искал шпионов. Хоук согласился работать на Бутби в Оксфорде. Бутби убедил Хоука. Бутби дал ориентиры его сердцу и разуму. Бутби хорошо умел делать такие вещи. Хоук постоянно имел дело с коммунистами: пил с ними, ссорился с ними, играл с ними в теннис, предавался блуду с ними. А когда коммунисты пытались уговорить его вступить в партию, Хоук посылал их куда подальше.

Затем на него вышел Пеликан.

Хоук позвонил Бутби. Хоук был хорошим мальчиком.

* * *

Пеликан был немцем, евреем и коммунистом. Бутби сразу же оценил те возможности, которые давало его появление. Пеликан в двадцатые годы был коммунистическим активистом и скандалил на улицах, но после прихода Гитлера к власти решил, что стоит поискать более безопасный берег.

В 1933 году он эмигрировал в Англию. Пеликан еще со времен берлинских событий был хорошо известен НКВД. Когда советские разведчики узнали, что он обосновался в Англии, они поспешили завербовать его в свои агенты. Впрочем, в его задачи не входил сбор каких либо-данных; они ограничивались одной лишь вербовкой. Первым же талантом, который он разыскал, был Хоук, агент Бутби. Во время следующей встречи Пеликана с новым агентом неожиданно, как черт из табакерки, возник Бутби и нагнал на немца такого страха, что тот без больших раздумий согласился работать на него.

— Вы следите за моим рассказом, Альфред?

Вайкери слушал его, стоя у окна. «О, да, — подумал он. — Я не только слежу, я даже точно знаю, чем этот разговор закончится».

* * *

В августе 1939 года Бутби привел Хоука в МИ-5. По приказу Бутби Пеликан сообщил своим московским хозяевам, что его многообещающий новичок оправдал надежды и теперь работает в британской разведслужбе. Москва пришла в экстаз. Звезда Пеликана стремительно всходила над горизонтом. Бутби через Пеликана направлял русским подлинный, но при этом совершенно безопасный материал, якобы поступивший из его источника в МИ-5, и принимал меры к тому, чтобы они могли проверить его подлинность по другим источникам. Звезда Пеликана поднялась в зенит.

В ноябре 1939 года Бутби направил Пеликана в Нидерланды. Молодой заносчивый офицер разведки СС Вальтер Шелленберг регулярно ездил туда под вымышленным именем для встреч с парой агентов МИ-6.

Шелленберг изображал из себя члена Schwarze Kappelle и просил у британцев помощи. В действительности он хотел, чтобы британцы назвали ему имена настоящих предателей, и он мог бы арестовать их. Пеликан встретился с Шелленбергом в кафе в одном голландском городе у самой границы и вызвался стать его агентом в Великобритании. Он признался, что выполнил несколько заданий НКВД, в частности, завербовал в Оксфорде студента по имени Хоук, который только что поступил на службу в МИ-5, но сохранил с Пеликаном прежние отношения. В качестве дополнительного доказательства своего рвения Пеликан вручил Шелленбергу подарок — коллекцию азиатских эротических миниатюр. Шелленберг, в свою очередь, дал Пеликану тысячу фунтов стерлингов, фотокамеру, рацию и отправил обратно в Великобританию.

* * *

В 1940 году в МИ-5 прошла реорганизация. Черчилль резко и даже грубо уволил генерального директора Вернона Келла, который основал это управление в 1909 году. Его место занял сэр Дэвид Петри. Бутби был хорошо знаком с ним по Индии. Самого Бутби быстро, словно пинком, вынесло наверх. Он передал Пеликана офицеру-оперативнику — такому же любителю, как и вы, Альфред, только адвокату, а не профессору, — но все же ни на минуту не выпускал его из поля зрения.

Пеликан играл слишком важную роль для того, чтобы работу с ним можно было перепоручить человеку, который с трудом находил дорогу в служебную столовую. Кроме того, отношения Пеликана с Шелленбергом становились все интереснее.

Первые сообщения Пеликана произвели на Шелленберга большое впечатление. Поставляемая им информация была весьма добротной, хотя на самом деле не представляла опасности для интересов Соединенного Королевства. Это были сведения о производстве боеприпасов, передвижении войск внутри страны, оценка разрушений после бомбежек. Шелленберг жадно заглатывал эти сведения, невзирая даже на то, что они поступали от еврея-коммуниста, являвшегося вербовщиком для НКВД. Он, как и подавляющая часть офицеров СС, глубоко презирал Канариса и профессиональных разведчиков, служивших в абвере. Руководство СС не доверяло той информации, которую Канарис сообщал фюреру. Шелленберг увидел в этом свой шанс. Он мог создать в Великобритании собственную агентурную сеть, которая поставляла бы сведения непосредственно ему и Генриху Гиммлеру и не имела бы никакого отношения к абверу.

Бутби тоже увидел открывающиеся возможности. Он мог использовать сеть Пеликана для двух целей: подтверждения той дезинформации, которую он направлял Канарису через «двойной крест», и одновременно для возбуждения недоверия между двумя конкурирующими разведывательными службами немцев. Это был хитрый аттракцион, напоминавший цирковые танцы на проволоке. МИ-5 хотела, чтобы Канарис остался на своем месте — в конце концов, его агентство было полностью дезинформировано и, можно сказать, действовало только по подсказке из Лондона, — но небольшая дворцовая интрига никак не могла помешать. Британская разведка получила возможность исподтишка раздувать в Берлине огонек разногласий и предательства. Бутби начат через Пеликана подбрасывать Шелленбергу информацию, которой хватало для того, чтобы возбудить сомнения в лояльности Канариса и, фигурально выражаясь, вложить в руку Шелленберга кинжал, но было недостаточно для того, чтобы он смог нанести «Старому лису» смертельный удар.

В 1942 году Бутби показалось, что игра вышла из-под контроля. Шелленберг составил длинный список грехов Канариса и представил его Гиммлеру. Комитет, руководивший всей работой по «двойному кресту», решил сделать Канарису несколько незначительных уступок, благодаря которым тот получил бы шанс продемонстрировать фюреру эффективность работы абвера и тем самым ослабить давление затягивавшейся вокруг его шеи петли. Трюк удался. Гиммлер решил не давать хода собранному компромату, и «Старый лис» остался на своем посту...

* * *

Бутби налил себе еще одну кружку отравы, носившей гордое имя кофе. Вайкери так и не смог допить свою до конца. Она стояла полупустая на подоконнике рядом с рассыпающейся в пыль дохлой молью. Мальчики, игравшие в переулке, не выдержали непогоды и убежали домой. А ветер налетал яростными шквалами, с грохотом швыряя в стекло дождевые капли. В комнате царила полутьма. Дом после утреннего оживления затих. Единственным звуком был скрип половиц под ногами беспокойно вышагивавшего Бутби. Вайкери отвернулся от окна и наблюдал за своим начальником. Его присутствие здесь, в этой грязной, почти трущобной квартире казалось совершенно неуместным — таким же, как появление священника в публичном доме, — но он, похоже, искренне наслаждался. Даже шпионам иногда хочется поделиться своими тайнами.

Запустив руку в нагрудный карман пиджака, Бутби вынул сложенный вчетверо листок бумаги и протянул его Вайкери. Это был тот самый меморандум с предупреждением об опасности со стороны вновь обнаруженной шпионской сети, который он вручил Бутби несколько недель тому назад. В верхнем левом углу стоял штамп «К ИСПОЛНЕНИЮ», а рядом были неразборчиво нацарапаны две буквы: «ББ». Бутби сразу же забрал бумагу у Вайкери и передал ее Пеликану.

Пеликан впервые пошевелился. Он положил записку Вайкери на стол и включил свет. Вайкери, стоявший рядом, разглядел, как его глаза за затемненными стеклами напряженно прищурились. Пеликан вынул из кармана изготовленную в Германии фотокамеру — ту самую, которую получил от Шелленберга в 1940 году, — и старательно сделал десять фотографий документа, каждый раз меняя экспозицию или ракурс, как это делают профессионалы, чтобы среди десяти снимков наверняка получился хотя бы один. После этого он поднял аппарат и навел объектив на Хоука. Дважды щелкнул затвор, и Пеликан убрал камеру в карман.

— Вечером Пеликан отправляется в Лиссабон, — пояснил Бутби. — Шелленберг и его друзья потребовали встречи. Мы предполагаем, что они собираются серьезно поговорить с ним на интересующие их темы. Но перед тем, как немцы примутся за допрос, Пеликан отдаст им эту пленку. Когда Шелленберг в следующий раз отправится в Тиргартен на прогулку верхом в обществе Канариса, Шелленберг расскажет ему об этом. Канарис и Фогель примут эту информацию за доказательство того, что те данные, которые мы засылаем им через «Литавры», драгоценнее чистого золота и что их агент пребывает в полном здравии и безопасности. Зато британские разведслужбы находятся в панике. Следовательно, присылаемая Анной Штайнер информация об операции «Шелковица» должна быть истинной. Вы успеваете следить за моей мыслью, Альфред?

* * *

Вайкери и Бутби ушли первыми. Бутби двигался впереди, Вайкери — снова за ним. Спускаться по лестнице в темноте оказалось еще труднее, чем подниматься. Вайкери пришлось дважды вытягивать руку и хвататься за облаченное в мягкое кашемировое пальто плечо Бутби. Кот появился на том же самом месте и снова зашипел и зафыркал на них из угла. Вонь стояла та же самая, лишь порядок чередования запахов изменился. В конце концов они добрались до первого этажа. Вайкери ощутил под подошвами ботинок замызганный линолеум вестибюля. Бутби толчком распахнул дверь. Вайкери вышел следом и сразу почувствовал на лице дождевые капли.

Ему не удалось припомнить, когда еще он был настолько счастлив от того, что покинул помещение. Направляясь к автомобилю, он искоса следил за Бутби, который, в свою очередь, следил за ним. Вайкери казалось, что он только что побывал в Зазеркалье. Ему устроили наглядную экскурсию по глубоко секретному миру обмана, о существовании которого он никогда не догадывался. Вайкери забрался в автомобиль. Бутби сел рядом с ним и закрыл дверь. Сначала они ехали по Кингслэнд-род, а потом свернули на юг к реке. Вайкери лишь однажды взглянул на Бутби и быстро отвел глаза. Бутби казался чрезвычайно довольным собой.

— Вы не были обязаны показывать мне все это, — сказал Вайкери. — Почему же вы так поступили?

— Потому что мне так захотелось.

— А как же с вашим принципом необходимого и достаточного информирования? У меня не было никакой необходимости знать об этом. Вы вполне могли переправить мою записку Шелленбергу, ничего не говоря мне об этом.

— Совершенно верно.

— Так все же, зачем вы это сделали? Чтобы произвести на меня впечатление?

— В некотором смысле да, — согласился Бутби. — Своим предложением оставить Кэтрин Блэйк на свободе вы тоже произвели немалое впечатление на очень многих людей, включая меня. Я понял, что недооценил вас, Альфред, — вашу рассудочность и вашу жестокость. Нужно быть мерзавцем с ледяным сердцем, чтобы загнать Питера Джордана обратно в спальню, да еще с портфелем, полным бумаг, сочиненных для «двойного креста». Я хотел показать вам следующий, более высокий уровень игры.

— Вот как, оказывается, вы относитесь к этому, сэр Бэзил. Как к игре?

— Не просто игре, Альфред, а Игре.

Бутби улыбнулся. Улыбку можно было считать его самым могучим оружием. Вайкери, продолжавший всматриваться в лицо шефа, представил себе, как он с точно такой же улыбкой уверяет свою жену Пенелопу, что с его последним мелким любовным увлечением покончено раз и навсегда.

* * *

Операция «Литавры» требовала непрерывного поддержания иллюзий, а для этого Вайкери следовало проводить большую часть времени в своем тесном кабинете на Сент-Джеймс-стрит. Как-никак, они старались убедить абвер, а также и своих собственных соратников в том, что Вайкери все еще продолжает поиски немецкого агента, получившего доступ к сверхсекретным документам. Закрыв дверь, он сел за стол. Ему было крайне необходимо хоть немного поспать. Он положил голову на стол, как это делают во время лекций подгулявшие накануне студенты, и закрыл глаза. И сразу же очутился в грязной квартирке в Хокстоне. Он видел перед собой Пеликана и Хоука. Он видел маленьких мальчиков, играющих в замусоренном переулке, видел их бледные лица и тощие от постоянного недоедания ножки, торчащие из шортов. Он видел дохлую моль, крылышки которой уже рассыпались в пыль, а тельце еще не успело. Он слышал органную музыку, гулко разносившуюся по огромному собору. Он думал о Матильде; чувство вины за то, что он не приехал на ее похороны, снова нахлынуло на него и словно кипятком обожгло шею и щеки.

Проклятье. Почему я не могу выкинуть все это из головы хотя бы на несколько минут и чуть-чуть поспать?

Затем ему представился Бутби, расхаживающий по тесной комнатушке и излагающий историю Хоука и Пеликана и той сложной интриги, в которую он втянул Вальтера Шелленберга. Он понял, что никогда не видел Бутби более счастливым: Бутби, вернувшийся на некоторое время к полевой работе, окруженный своими агентами, Бутби, с удовольствием пьющий мерзкий кофе из захватанной эмалированной кружки. Он понял, что недооценивал Бутби или, что было бы точнее, был введен им в заблуждение. Но точно так же пребывало в заблуждении и все управление. Бутби был выдуманной фигурой. Комический бюрократ, красующийся в своем роскошном кабинете, устанавливающий дурацкие правила, выдумавший красную и зеленую лампы над дверью, больше всего на свете страшащийся влажных кругов от стаканов на его драгоценной мебели, — такого человека на самом деле не было. Бэзил Бутби был вовсе не таким. Бэзил Бутби не был никчемным бумагомарателем, Бэзил Бутби был руководителем сети агентов. Лжец. Манипулятор. Обманщик. Вайкери, медленно погружавшийся в дремоту, подумал, что теперь ненавидит Бутби немного меньше. Впрочем, одна вещь сильно беспокоила его. Почему Бутби решил приоткрыть завесу? И почему он сделал это именно сейчас?

Вайкери чувствовал, что его охватывает сон без всяких сновидений. Издали донесся звон «Большого Бена»[37], пробившего десять часов. Звон стих, и лишь телетайпы стрекотали за закрытой дверью. Он хотел спать, и спать, и спать. Он хотел забыть обо всем этом — пусть даже всего на несколько минут. Но прошло совсем немного времени, и он почувствовал, что его покачивает — сначала мягко и осторожно, а потом посильнее. Затем до его сознания дошел звук молодого девичьего голоса — сначала полушепотом, а потом громче и уже с тревогой.

— Профессор Вайкери... Профессор Вайкери... Проснитесь, пожалуйста... Профессор Вайкери... Вы меня слышите?

Вайкери, не поднимая головы, лежавшей на скрещенных руках, открыл глаза. На мгновение ему представилось, что это Элен. Но это была всего лишь Пруденс, ангелоподобная блондинка из машбюро.

— Простите, пожалуйста, что бужу вас, профессор. Но там звонит Гарри Далтон, и он говорит, что дело срочное. Давайте, я принесу вам горячего чаю, бедный вы наш.

## Глава 41


Лондон

Кэтрин Блэйк вышла из дома без нескольких минут одиннадцать. Шел холодный моросящий дождь, но непроглядно-темное небо предвещало скорое ухудшение погоды. До свидания с Нойманном оставалось еще три часа. В такие мрачные дни, как сегодня, ее часто подмывало отказаться от своих ритуальных путешествий по Лондону и направиться прямо к месту встречи. Эти путешествия представляли собой монотонный изматывающий труд — непрерывно петлять, то и дело останавливаться, проверяя, нет ли «хвоста», вскакивать на ходу и выскакивать из отъезжающих вагонов метро, ездить на такси и в автобусах. Но это было необходимо, особенно теперь.

Она остановилась около двери, якобы завязывая шарф на горле, а на самом деле чтобы окинуть взглядом улицу. Тихое воскресное утро, машин мало, магазины еще не открывались. Работало только кафе на противоположной стороне улицы. За столиком у окна сидел лысый мужчина, читал газету. Он на мгновение поднял голову, перевернул страницу и снова уставился в газету.

Перед кафе с полдюжины человек ждали автобуса. Кэтрин взглянула на лица и подумала, что уже видела одного из них, возможно, на автобусной остановке, возможно, где-нибудь еще. Она обвела взглядом окна квартир противоположного дома. Если они начнут следить за тобой, то будут использовать для этого стационарный пункт, скорее всего квартиру или комнату над магазином. Она повнимательнее всмотрелась в окна, пытаясь заметить какие-нибудь изменения, лица каких-нибудь людей, рассматривающих ее. Но так ничего и не заметила. Покончив с шарфом, она раскрыла зонтик и направилась по улице под дождем.

В первый автобус она села на Кромвель-род. Он был почти пуст: пара престарелых леди; старик, непрерывно что-то бормотавший себе под нос, и какой-то щуплый, плохо выбритый замухрышка в промокшем плаще, читавший газету. Кэтрин вышла на углу Гайд-парка. Человек с газетой вышел тоже. Кэтрин направилась в парк. Мужчина с газетой поплелся в противоположном направлении, в сторону Пиккадилли. Что там Фогель говорил о филерах МИ-5? Люди, мимо которых ты спокойно пройдешь на улице, и даже не обернешься ни разу и через минуту не узнаешь. Если бы Кэтрин пришлось набирать филеров для службы в МИ-5, то она выбрала бы этого мужчину с газетой.

Она прошла на север по неширокой аллее, тянувшейся параллельно Парк-лейн. Дойдя до северного края парка, вдоль которого шла Бейсуотер-род, она развернулась и вновь направилась к углу Гайд-парка. Там она снова изменила направление и еще раз дошла до северного края парка. Теперь она была уверена, что пешком за нею никто не следовал. Пройдя немного по Бейсуотер-род, она остановилась перед почтовым ящиком и бросила в щель пустой неподписанный конверт, чтобы еще раз провериться. Ничего подозрительного. Облака сгустились еще больше, дождь усилился. Она остановила такси и велела водителю ехать в Стоквелл.

Кэтрин расположилась на заднем сиденье и смотрела на струйки дождя, бегущие по стеклам. Когда машина проезжала по мосту Баттерси, ее ощутимо качало от порывов ветра. Машин на улицах было все так же мало. Кэтрин обернулась и посмотрела в маленькое заднее окошко. Позади, на расстоянии ярдов двести, следовал черный фургон. Она разглядела двух человек в кабине.

Кэтрин повернулась вперед и заметила, что таксист смотрел на нее в зеркальце заднего вида. Их глаза на мгновение встретились, и он тут же вновь сосредоточился на дороге. Кэтрин рефлекторным движением запустила руку в сумочку и прикоснулась к рукояти стилета. Такси свернуло в улицу, вдоль которой по обеим сторонам тянулись мрачноватые, похожие, как близнецы, викторианские дома. Здесь почему-то не было ни души: ни машин, ни пешеходов на тротуарах. Кэтрин снова обернулась. Черный фургон исчез.

Она почувствовала, что напряжение отпускает ее. Сегодняшняя встреча была для нее очень важной. Она хотела узнать, что ответил Фогель на ее просьбу об эвакуации из Англии. В глубине души она очень сожалела о том, что ее пришлось послать. Да, она чувствовала, что МИ-5, несомненно, напала на ее след — она допустила несколько ужасных ошибок. Но в то же время она получила доступ к потрясающим документам из сейфа Питера Джордана. Не далее как вчера вечером она сфотографировала документ, украшенный мечом и щитом — эмблемой ГШСЭС — со штампом «ВЫСШАЯ СЕКРЕТНОСТЬ». Было вполне возможно, что ей удалось проникнуть в тайну вторжения. Она не могла быть в этом уверена, поскольку проект, возглавляемый Питером Джорданом, являлся лишь одним из фрагментов гигантской сложной загадки. Но для Берлина, для людей, которые трудились над тем, чтобы собрать воедино все кусочки единой картины, информация, добытая ею в сейфе Питера Джордана, могла оказаться неоценимой, дороже чистого золота. Она чувствовала, что ей хотелось продолжать это занятие, но сама не понимала почему. Это было совершенно нелогично. Она никогда не хотела быть шпионкой; Фогель шантажом заставил ее взяться за эту работу. Она никогда не чувствовала в себе великой преданности Германии. Вообще-то Кэтрин не испытывала никакой преданности ни к кому и ни к чему и сама считала, что именно это и делало ее хорошим агентом. Хотя этим дело не ограничивалось. Фогель всегда называл это игрой. Да, она глубоко втянулась в игру. Ей нравилось противостояние между нею и остальным миром, являвшееся обязательной принадлежностью игры. И она хотела одержать в ней победу. Она хотела выведать тайну вторжения вовсе не для того, чтобы Германия смогла выиграть войну и нацисты захватили власть в Европе на следующее тысячелетие. Это нужно было ей для того, чтобы доказать, что она самая лучшая, лучше, чем все те бездарные идиоты, которых абвер засылал в Англию. Она хотела доказать Фогелю, что умела играть в его игры лучше, чем он сам.

Такси остановилось.

— Вы уверены, что вам нужно именно сюда? — спросил водитель, обернувшись к ней.

Кэтрин посмотрела в окно. Они остановились между двух рядов частично заброшенных и кое-где разбомбленных складов. Улица была пуста. Если кто-то и следил за нею, то он никак не смог бы появиться здесь незамеченным. Она расплатилась с водителем и вышла. Такси уехало. Через несколько секунд на улице появился черный фургон с двумя мужчинами в кабине, проехал мимо нее и скрылся за поворотом. Вход на станцию метрополитена находился совсем рядом. Кэтрин раскрыла зонтик, быстро дошла до станции и купила билет до Лестер-сквер. Когда она спустилась на платформу, поезд уже готов был тронуться. Она вошла в вагон — двери закрылись у нее за спиной — и села на свободное место.

* * *

Хорст Нойманн стоял в парадном дома около Лестер-сквер и ел рыбу с жареным картофелем из газетного кулька. Сунув в рот последний кусок рыбы, он почувствовал, что его подташнивает. И в ту же самую секунду он заметил, что на площади среди небольшой группы пешеходов появилась Кэтрин. Он смял промасленную газету, кинул ее в урну и зашагал следом. Через минуту он поравнялся с нею. Кэтрин глядела прямо перед собой, как будто понятия не имела, что Нойманн идет рядом с нею. Почти не шевеля рукой, она вложила в его ладонь пакетик с кассетами. Он так же безмолвно отдал ей маленький клочок бумаги. После этого они отдалились друг от друга. Нойманн сел на скамью и проводил Кэтрин взглядом.

— И что же потом случилось? — спросил Альфред Вайкери.

— Она вошла на станцию метро «Стоквелл», — сказал Гарри. — Мы послали туда человека, но она уже села в поезд и уехала.

— Проклятье, — пробормотал сквозь зубы Вайкери.

— На станции «Ватерлоо» мы подсадили нашего человека в поезд, и он снова прицепился к ней.

— Сколько времени она оставалась одна?

— Около пяти минут.

— Больше чем достаточно, чтобы встретиться с агентом.

— Боюсь, что так, Альфред.

— И что же дальше?

— Все как обычно. Часа полтора таскала наблюдателей по всему Вест-Энду. В конце концов зашла в кафе и дала нам получасовой перерыв. Оттуда направилась на Лестер-сквер, перешла площадь и отправилась домой, к себе в Эрлс-корт.

— Были контакты с кем-нибудь?

— Если и были, то мы их не зарегистрировали.

— А на Лестер-сквер?

— Наблюдатели тоже ничего не заметили.

— Почтовый ящик на Бейсуотер-род?

— Мы изъяли содержимое. На самом верху лежал пустой конверт без адреса. Она подходила к ящику только для того, чтобы лишний раз проверить, не вырос ли у нее «хвост».

— Черт возьми, она настоящий мастер.

— Да, ведет себя очень профессионально.

Вайкери сложил пальцы домиком и с силой сжал.

— Я не думаю, Гарри, что она бегает по городу только потому, что любит свежий воздух. Она или сделала закладку в каком-то тайнике, или встретилась с агентом.

— Должно быть, пока ехала в поезде, — предположил Гарри.

— Они могли встретиться где угодно, — сказал Вайкери и добавил, с силой стукнув кулаком по столу: — Черт возьми!

— Нам нужно просто таскаться за нею и больше ничего. Рано или поздно она допустит ошибку.

— Я бы не стал на это слишком рассчитывать. К тому же, чем дольше мы будем держать ее под непрерывным наблюдением, тем больше вероятность, что она обнаружит «хвост». А если она его обнаружит...

— ...мы погибли, — сказал Гарри, закончив мысль Вайкери.

— Совершенно верно, Гарри. Мы погибли.

Вайкери еще раз стиснул сложенные пальцы, разнял руки и длинно и громко зевнул.

— Вы говорили с Грейс?

— Да. Она искала эти имена всеми способами, какие только могли прийти ей в голову. Но так ничего и не нашла.

— Что насчет Брума?

— То же самое. Это не кличка какого-нибудь агента и не обозначение операции. — Гарри некоторое время смотрел на Вайкери. — Может быть, вы мне объясните, зачем вам понадобилось, чтобы Грейс проверяла эти имена?

Вайкери поднял голову и встретился взглядом с Гарри.

— Если я это сделаю, вы, скорее всего, сочтете меня сумасшедшим. Всего-навсего подозрение, да к тому же и не оправдавшееся. — Он посмотрел на часы и снова зевнул. — Пора идти докладывать Бутби и получать следующую партию материалов по «Литаврам».

— Значит, мы продолжаем?

— Если Бутби не решит иначе, то да.

— Что вы планируете на сегодняшний вечер?

Вайкери с усилием поднялся на ноги и напялил плащ.

— Я подумал, что обед с танцами в клубе «Четыреста» должен позволить хорошо отвлечься. Мне нужно, чтобы кто-нибудь находился там внутри, чтобы следить за ними. Почему бы вам не попросить Грейс составить вам компанию? По крайней мере, вы сможете приятно провести вечер за казенный счет.

## Глава 42


Берхтесгаден

— Я чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы эти мерзавцы ехали перед нами, а не позади, — мрачно проворчал Вильгельм Канарис, когда большой черный «Мерседес» выкатился на белую бетонную автостраду, ведущую к существовавшей еще с шестнадцатого столетия крошечной деревне Берхтесгаден. Фогель повернулся и взглянул в заднее окно. Следом за ними в таком же автомобиле ехали рейхсфюрер Генрих Гиммлер и бригадефюрер Вальтер Шелленберг.

Фогель отвернулся и уставился в боковое окно. Снег бесшумно сыпался на живописную деревню. В своем мрачном настроении Фогель подумал, что этот вид больше всего похож на дешевую открытку: «Приезжайте в прекрасный Берхтесгаден! Обитель фюрера!» Он был раздражен тем, что его вытащили с Тирпитц-уфер, да еще в такое напряженное время. «Почему Гитлеру нельзя было остаться в Берлине, как всем остальным? — думал он. — Он все время куда-нибудь прячется, то в свое Вольфшанце в Растенбурге, то на баварских горах в Альдернесте».

В конце концов Фогель решил, что попытается извлечь из поездки хоть какую-то пользу: он хотел пообедать и провести ночь с Гертрудой и девочками. Они жили у матери Труды в деревне, находившейся всего в двух часах езды от Берхтесгадена. Мой бог, как же давно он их не видел! Один день на Рождество и перед этим еще два дня в октябре. Она сказала ему, что приготовит на обед тушеную свинину с картофелем и капустой, и своим особым игривым голосом пообещала доставить много телесных радостей на ковре перед камином — когда дети и родители разойдутся по своим кроватям. Труда всегда любила заниматься любовью в каких-нибудь не слишком безопасных местах. Вероятно, мысль о том, что туда могут войти, щекотала ей нервы и усиливала удовольствие. Действительно, двадцать лет тому назад, когда он был студентом и учился в Лейпциге, в этих развлечениях существовала своя прелесть. Но Фогеля они давно уже не забавляли. Виновата в этом была она и сделала это намеренно, чтобы наказать его за то, что он оправил ее в Англию.

Смотри на меня и вспоминай, когда будешь со своей женой.

«Мой бог, — одернул себя Фогель, — зачем мне сейчас думать об этом?» Он умел скрывать свои чувства от Гертруды точно так же, как скрывал и все остальное. Он не был прирожденным лжецом, но сумел хорошо овладеть этим искусством. Гертруда до сих пор считала, что он служит личным юридическим консультантом Канариса. Она понятия не имела, что ее муж руководит самой засекреченной сетью шпионов абвера, внедренных в Великобританию. Как обычно, он солгал ей и о том, что он должен был делать сегодня. Труда думала, что он приехал в Баварию по какому-то из обычных поручений Канариса, и никак не могла даже представить себе, что ему предстояло подняться на гору Келштайн, чтобы лично доложить фюреру о том, как враг планирует вторгнуться во Францию. Фогель боялся, что она захочет расстаться с ним, если узнает правду. Он слишком много лгал ей, слишком долго продолжался этот обман. Она никогда не станет доверять ему снова. Он часто думал, что будет легче рассказать ей об Анне, чем признаться в том, что он был одним из организаторов шпионажа против врагов Гитлера.

Канарис, между тем, кормил бисквитами своих собак. Фогель поглядел на него, затем отвел взгляд. Неужели это и в самом деле возможно? Неужели человек, который оторвал его от ставших бесполезными занятий юриспруденцией и сделал одним из самых умелых шпионов абвера, — предатель? Да, Канарис никогда не делал даже попыток скрыть свое презрение к нацистам — чего стоили его неоднократные отказы вступить в партию и непрерывные саркастические замечания о Гитлере... Но что, если презрение действительно перешло на следующую ступень и превратилось в предательство? Если Канарис действительно был предателем, то последствия для сетей абвера, развернутых в Великобритании, должны были оказаться самыми плачевными: Канарис имел возможность предать всех. «Если Канарис действительно предатель, — размышлял Фогель, — то почему же такая значительная часть сетей абвера в Англии продолжает функционировать?» Это была полная бессмыслица. Если бы Канарис сдал свои сети, то британцы смогли бы выловить всех за одну ночь. Тот простой факт, что значительная часть немецких агентов, направленных в Англию, все еще оставалась на свободе и продолжала работу, мог послужить убедительным доказательством благонадежности Канариса.

Теоретически собственная сеть Фогеля обладала определенным иммунитетом от предательства. Согласно имевшейся между ними договоренности, Канарис получал лишь самую общую и достаточно неопределенную информацию о системе V. Агенты Фогеля не имели контактов с другими агентами. Они пользовались собственным шифром для радиопередач, имели особые процедуры свидания и отдельные линии финансирования. К тому же Фогель сохранил независимость от Гамбурга — центра контроля за работой английских сетей. Он хорошо помнил, каких идиотов сам Канарис и многие из его оперативных работников засылали в Англию, особенно летом 1940 года, когда казалось, что вторжение в Великобританию начнется если не завтра, то послезавтра и Канарис решил плюнуть на все предосторожности. Эти агенты отправлялись туда практически необученными и без денег. Фогель знал, что некоторым из них выдавались сущие гроши — двести фунтов на все про все, — потому что абвер и Генеральный штаб не сомневались, что разгромить Великобританию будет так же легко, как Польшу и Францию. В большинстве своем те агенты были действительно ненормальными, вроде этого ничтожества Карла Бекера — извращенца, обжоры и пьяницы, включившегося в шпионские игры только ради денег и любви к приключениям. Фогель не раз задумывался над тем, как такому человеку удалось не попасть в лапы английской контрразведки. Фогель не любил авантюристов. Он не доверял ни одному из тех, кто высказывал желание оправиться в тыл врага, чтобы заняться там шпионажем: такое желание могло возникнуть только у дурака. А из дураков получаются плохие агенты. Фогель соглашался работать только с теми людьми, которые обладают складом характера и умственными способностями, позволяющими им быть хорошими шпионами. Все остальные составляющие — мотивацию, профессиональную подготовку, готовность и умение при необходимости прибегнуть к насилию — он мог им обеспечить.

По мере того как машина поднималась все выше по извилистой Келштайнштрассе, становилось все холоднее и холоднее. Мотор автомобиля надсадно взревывал, шины то и дело проскальзывали на обледеневшей дороге. Вскоре «Мерседес» остановился перед огромными бронзовыми воротами, преграждавшими въезд в искусственную пещеру, вырытую в основании горы Келштайн. Группа охранников в форме СС быстро проверила документы, потом старший нажал кнопку, и ворота открылись. Автомобиль въехал в длинный туннель. Полированный мрамор, которым были облицованы стены, ярко сверкал в свете ламп декоративных бронзовых фонарей.

Прибывших поджидал знаменитый личный лифт Гитлера. Он больше походил на маленький гостиничный номер с шикарным ковром, глубокими кожаными креслами и столиком с несколькими телефонами. Фогель и Канарис подошли к нему первыми. Канарис сел и поспешно закурил сигарету, чтобы к приходу Гиммлера и Шелленберга кабина заполнилась дымом. Пока лифт возносил гостей фюрера в Оберзальцберг, расположенный на шесть тысяч футов выше Берхтесгадена, все четверо сидели молча, неподвижно глядя перед собой, лишь Гиммлер, плохо переносивший табачный дым, время от времени прикрывал рот затянутой в перчатку рукой и деликатно покашливал.

От быстрого подъема у Фогеля заложило уши. Он украдкой разглядывал своих спутников, троих высших руководителей внешних и внутренних спецслужб Третьего рейха — неудавшегося птицевода, сексуального извращенца и суетливого маленького адмирала, который вполне мог оказаться предателем. И в руках именно этих людей пребывало будущее Германии.

«Да поможет нам Бог», — в который раз подумал Фогель.

* * *

Личный телохранитель Гитлера, одетый в эсэсовскую форму белокурый гигант, являвший собой истинный образец нордической расы сверхчеловеков, проводил их в салон. Фогель, обычно остававшийся безразличным к красотам природы, был на сей раз потрясен великолепием открывшейся панорамы. Внизу были видны шпили соборов раскинувшегося на холмах Зальцбурга, города, в котором родился Моцарт. А рядом с Зальцбургом возвышалась Унтерсберг, гора, в которой, согласно легенде, великий император Фридрих Барбаросса дожидался времени, когда ему нужно будет восстать и вернуть славу Германии. Помещение, в которое они попали, было размерами пятьдесят на шестьдесят футов. К тому моменту, когда Фогель добрался до меблированной части комнаты, размещавшейся рядом с горящим камином, у него уже кружилась голова от высоты. Он пристроился на краешке кушетки и обвел взглядом стены.

Они были сплошь увешаны огромными живописными полотнами и гобеленами. Фогель смотрел на собрание фюрера и восхищался. Он был уверен, что картина с изображением нагой женщины принадлежала кисти Тициана, пейзаж был написан Спицвегом, а древнеримские руины — Паннини. Имелся там и большой бюст Вагнера, и высокие массивные часы, увенчанные бронзовым орлом. Слуга бесшумно налил кофе для гостей и чай для Гитлера. В следующее мгновение двери распахнулись, и в комнату своими торопливыми мелкими шажками вошел, почти вбежал Адольф Гитлер. Канарис, как обычно, последним поднялся на ноги. Фюрер жестом разрешил всем сесть, а сам остался стоять, чтобы иметь возможность по своему обыкновению расхаживать по комнате.

— Капитан Фогель, — без предисловий начал Гитлер, — насколько я понимаю, ваш агент в Лондоне предпринял еще одно удачное действие.

— Мы верим, что это так, мой фюрер.

— В таком случае, прошу вас раскрыть нам эту тайну. Под пристальным взглядом охранника из СС Фогель открыл портфель.

— Наш агент раздобыл еще один замечательный документ. Он дает нам некоторые дополнительные сведения о природе операции «Шелковица». — Фогель замялся на секунду. — Теперь мы можем с намного большей уверенностью предсказать, какую роль операция «Шелковица» должна будет сыграть во время вторжения.

Гитлер кивнул:

— Прошу вас, продолжайте, капитан Фогель.

— Основываясь на вновь полученных данных, мы полагаем, что операция «Шелковица» — это обеспечение дополнительного зенитного прикрытия. Оно будет развернуто вдоль французского побережья для того, чтобы максимально усилить защиту от атак Люфтваффе в первые, самые опасные для противника часы вторжения. — Фогель снова запустил руку в портфель. — Опираясь на эскизы чертежей, имевшиеся во вражеских документах, наши аналитики набросали возможную схему этого сооружения. — Фогель выложил чертеж на стол. Шелленберг и Гиммлер с видимым интересом уставились на лист бумаги.

Гитлер отошел к окну и стоял там, глядя на горы. Он считал, что здесь, в Бергхофе, где он был возвышен над миром, ему лучше всего думается.

— И где же, по вашему мнению, враг намерен разместить эти свои зенитные комплексы, капитан Фогель?

— В планах, добытых нашим агентом, определенных указаний на это не имеется, — ответил Фогель. — Но, исходя из прочих сведений, собранных абвером, было бы логично предположить, что «Шелковица» предназначена для Кале.

— А как же ваша прежняя теория об искусственной гавани в Нормандии?

— Она была, — Фогель снова замялся, подбирая верное слово, — предварительной, моей фюрер. Я поторопился с выводами. Вынес приговор, не располагая полным комплектом доказательств. Я юрист по образованию, мой фюрер, и надеюсь, что вы простите мою метафору.

— Нет, капитан Фогель, я уверен, что вы были правы именно в первый раз. Я уверен, что «Шелковица» — это искусственная гавань. И я уверен, что она предназначена для Нормандии. — Гитлер отвернулся от окна и посмотрел на свою внимательную аудиторию. — Это как раз в духе Черчилля, этого безумца! Грандиозное и столь же грандиозно глупое изобретение, которое выдает его намерения, потому что однозначно говорит нам, где он и его американские друзья собираются нанести удар. Этот человек мнит себя великим мыслителем, великим стратегом! Но, когда доходит до военных вопросов, становится ясно, что он просто дурак! Это подтвердят хотя бы души тех юношей, которых он отправил на убой в Дарданеллы. Нет, капитан Фогель, в первый раз вы нисколько не ошиблись. Это искусственная гавань, и она предназначена для Нормандии. Я знаю это, — Гитлер кулаком стукнул себя в грудь, — здесь.

Вальтер Шелленберг осторожно кашлянул.

— Мой фюрер, у нас имеются дополнительные свидетельства, которые могут служить подтверждением данных, полученных капитаном Фогелем.

— Так давайте послушаем их, герр бригадефюрер.

— Два дня назад в Лиссабоне я допрашивал одного из наших агентов в Англии.

«О, господи, опять эти штуки!» — воскликнул про себя Фогель.

Шелленберг извлек из портфеля документ.

— Это текст меморандума, написанного оперативным сотрудником МИ-5, офицером по имени Альфред Вайкери. Кто-то с инициалами «ББ» завизировал его и направил Черчиллю и Эйзенхауэру. В этом документе Вайкери предупреждает о появлении новой угрозы безопасности страны и предлагает принять дополнительные предосторожности, пока положение не прояснится. Вайкери также предупреждает, что все офицеры союзников должны быть особенно осторожны в отношениях с женщинами. Ваш агент в Лондоне случайно не женщина, капитан Фогель?

— Могу я взглянуть на этот документ? — спросил Фогель вместо ответа.

Шелленберг протянул ему бумагу.

— Альфред Вайкери, — задумчиво сказал Гитлер. — Почему это имя кажется мне знакомым?

— Вайкери личный друг Черчилля, — пояснил Канарис. — Он входил в группу советников, собранную Черчиллем в тридцатых годах. Черчилль направил его в МИ-5, когда в мае 1940 года стал премьер-министром.

— Да, теперь я вспомнил. Это ведь он в тридцатых годах написал целую серию омерзительных статей, направленных против национал-социализма?

«И все, что он тогда писал, оказалось верным до последней запятой», — подумал Канарис.

— Да, тот самый, — произнес он вслух.

— А кто такой ББ?

— Бэзил Бутби. Он возглавляет один из отделов МИ-5.

Гитлер снова зашагал по просторному помещению, но на сей раз намного медленнее. Спокойствие безмолвных Альп всегда оказывало на него умиротворяющее воздействие.

— Что ж, Фогель, Шелленберг и Канарис убеждены. Ну, а я — нет.

* * *

— Интересный поворот событий, вам не кажется, герр рейхсфюрер? — Снегопад прекратился. Гитлер смотрел из своего панорамного окна, как солнце на западе сползало за горизонт; высокогорные сумерки окрашивали пики фиолетовым и розовым цветами. Из всех присутствовавших на совещании остался один Гиммлер. — Сначала капитан Фогель убеждал меня, что операция «Шелковица» — это создание искусственной гавани, а теперь говорит, что зенитный комплекс.

— Очень интересно, мой фюрер. Хотя у меня есть свои теории.

Гитлер отвернулся от окна.

— Так, поделитесь ими со мной.

— Согласно первой теории, он говорит правду. Он получил новую информацию, которой он доверяет, и искренне верит в то, что сказал вам.

— Возможно. Продолжайте.

— Вторая теория основана на том, что те сведения, которые он только что представил вам, полностью сфабрикованы, и Курт Фогель, как и его начальник Вильгельм Канарис, является предателем, преследующим цель погубить фюрера и Германию.

Гитлер скрестил руки на груди и склонил голову в сторону собеседника.

— Но зачем им вводить нас в заблуждение насчет вторжения?

— Если врагу удастся преуспеть во Франции и немецкий народ увидит, что война проиграна, Канарис и другие мерзавцы, сбившиеся в Schwarze Kapelle, выступят против нас и попытаются нас уничтожить. Если заговорщики смогут прийти к власти, они тут же запросят мира, и Германия снова станет такой, какой была после Первой мировой войны — превратится в бессильного кастрата, европейского попрошайку, живущего за счет крошек со столов британцев, французов и американцев. — Гиммлер сделал многозначительную паузу. — И большевиков, мой фюрер.

Глаза Гитлера ярко вспыхнули: сама мысль о том, что немцам, возможно, придется жить, подчиняясь диктату большевиков, казалась ему слишком болезненной для того, чтобы ее можно было допустить.

— Мы никогда не допустим, чтобы такое случилось с Германией! — воскликнул он и добавил, пристально всмотревшись в лицо Гиммлера: — Я вижу по вашим глазам, что у вас есть еще одна теория, герр рейхсфюрер.

— Да, мой фюрер.

— Давайте выслушаем и ее.

— Фогель верит в истинность той информации, которую представляет вам. Но, к сожалению, он почерпнул ее из отравленного источника.

На лице Гитлера вновь появилось заинтересованное выражение.

— Продолжайте, герр рейхсфюрер.

— Мой фюрер, я всегда откровенно говорил вам о своем отношении к адмиралу Канарису. Я убежден в том, что он предатель. Я знаю, что у него были контакты с британскими и американскими агентами. Если мои подозрения насчет адмирала верны, то не будет ли логичным предположить, что он выдал противнику немецкие сети в Великобритании? И столь же логичным будет предположение, что информация, поступающая от агентуры Канариса в Англии, недостоверна? Что, если капитан Фогель сначала действительно обнаружил правду, а адмирал Канарис заставил его замолчать, чтобы тем самым защитить себя?

Гитлер снова беспокойно забегал по комнате.

— Как всегда, блестяще, герр рейхсфюрер. Вы единственный человек, которому я могу доверять.

— Не забывайте, мой фюрер, что ложь — это та же правда, только наоборот. Поднесите ложь к зеркалу, и увидите в стекле чистую правду.

— У вас есть план. Я определенно вижу это.

— Да, мой фюрер. И Курт Фогель — это ключ. Фогель может раскрыть для нас тайну вторжения и одновременно добыть доказательства предательства Канариса.

— Фогель произвел на меня впечатление очень неглупого человека.

— До войны его считали одним из самых многообещающих молодых юристов Германии. Но напоминаю: его привлек к работе лично Канарис. Поэтому у меня имеются серьезные сомнения в его лояльности. С ним необходимо будет очень тщательно поработать.

— Это ведь ваша специальность, не так ли, герр рейхсфюрер?

Гиммлер улыбнулся своей улыбкой мертвеца.

— Да, мой фюрер.

* * *

Когда Фогель подъехал, в доме было темно. Из-за сильнейшего снегопада поездка вместо двух часов заняла четыре. Он вышел из задней двери автомобиля и вынул из багажника свой скромный багаж. Водителя он отправил в деревенскую гостиницу, где был заранее заказан номер. Труда стояла в открытой двери, обхватив себя руками, чтобы не замерзнуть. Она выглядела до нелепого здоровой — бледная кожа порозовела от холода, каштановые волосы выгорели на горном солнце. Она надела толстый лыжный свитер, шерстяные брюки и горные ботинки. Фогель успел заметить, что, несмотря на довольно легкую одежду, она отлично себя чувствует на морозе. Когда же он обнял жену, она воскликнула:

— Мой бог! Курт Фогель, от тебя остались только кожа да кости. Неужели в Берлине так плохо?

Все уже улеглись и успели уснуть. Девочки спали в одной комнате наверху. Пока Труда собирала ему обед, Фогель пошел взглянуть на них. В комнате было холодно. Николь забралась в постель к Лизбет. В темноте он не смог различить, где кто из них. Он стоял и слушал их дыхание, обонял запахи — их дыхания, их волос, их мыла, их теплых тел, наспанного белья. Гертруде это всегда казалось странным, но их запах умилял его больше всего.

Внизу его ждала тарелка с едой и стакан вина. Труда поела, не дождавшись его, часа два назад, и поэтому просто сидела рядом с ним и без умолку говорила, пока он жадно ел вкуснейшую свинину с картофелем. Он сам не знал, что настолько проголодался. Когда он очистил тарелку, Труда положила ему еще одну порцию; на сей раз Фогель заставил себя есть медленнее.

Труда говорила о своих родителях, девочках, о том, как подразделение вермахта приехало в деревню и забрало всех остававшихся мужчин и школьников, и о том, насколько она благодарна Богу за то, что он дал им двух дочерей, а не сыновей. Она не задавала никаких вопросов о его поездке, а он ничего не рассказывал.

Когда он закончил есть, Труда убрала тарелки. Она сварила суррогатный кофе и только подошла к плите, чтобы налить мужу чашку, как в дверь очень тихо постучали. Гертруда подошла к двери, открыла ее и, не веря своим глазам, уставилась на одетую во все черное мужскую фигуру, стоявшую перед нею.

— О, мой бог, — чуть слышно пробормотала она. Чашка и блюдце выпали из ее внезапно ослабевших рук; по полу разлетелись осколки.

— Я до сих пор не могу поверить, что в этом доме на самом деле побывал Генрих Гиммлер. — Гертруда произнесла эти слова негромко, как будто разговаривала сама с собой. Она стояла перед чуть теплившемся огнем камина в их спальне, прямая, как шомпол, скрестив руки на груди. В тусклом свете Фогель видел, что она дрожала всем телом, а ее лицо было покрыто испариной. — В первый момент после того, как я увидела его лицо, я решила, что мне это снится. Потом я подумала, что нас всех сейчас арестуют. И только потом до меня дошло: Генрих Гиммлер явился в дом моих родителей, потому что ему нужно было поговорить с моим мужем.

Она отвернулась от огня и посмотрела на Фогеля.

— Что происходит, Курт? Скажи мне, что ты не работаешь на него. Скажи мне, что ты не один из прихвостней Гиммлера. Скажите мне это, пусть даже тебе придется солгать.

— Я не работаю на Генриха Гиммлера.

— А кто был тот, второй человек?

— Его зовут Вальтер Шелленберг.

— Чем он занимается?

Фогель рассказал.

— А чем занимаешься ты? Только не говори мне, что ты просто личный юрисконсульт Канариса.

— До войны я занимался поиском людей особого сорта. Я обучал их и отправлял в Англию, чтобы они вели там разведку.

Гертруда восприняла эту фразу с таким видом, как будто в глубине души давно подозревала правду.

— Почему же ты не сказал мне об этом раньше?

— Мне запрещено говорить об этом кому бы то ни было, даже тебе. Я обманывал тебя, чтобы защитить. Никакой другой причины у меня не было.

— А где же ты был сегодня?

Продолжать лгать было бесполезно.

— Я был в Берхтесгадене и лично докладывал фюреру.

— Боже всемогущий, — пробормотала Гертруда, качая головой. — О чем еще ты мне лгал, Курт Фогель?

— Я не лгал тебе ни о чем, кроме моей работы.

По выражению ее лица он понял, что она не поверила ему.

— Генрих Гиммлер, в этом доме! Что с тобой случилось, Курт? Ты же мог стать великим юристом. Ты должен был сделаться преемником Германа Хеллера, возможно, даже заседал бы в Верховном суде. Ты же всегда почитал закон.

— В Германии нет никакого закона, Труда. Есть только Гитлер.

— Что хотел Гиммлер? Почему он приехал сюда так поздно ночью?

— Он хочет, чтобы я помог ему убить моего друга.

— Я надеюсь, ты сказал, что не станешь помогать ему. Фогель взглянул ей в лицо.

— Если я откажусь помогать ему, он убьет меня. А потом он убьет тебя и убьет девочек. Он убьет нас всех, Труда.

Часть четвертая

## Глава 43


Лондон, февраль 1944

— Все так же, как и прежде, Альфред. Она три часа без толку водила наблюдателей по городу, а потом возвратилась домой.

— Ерунда, Гарри. Она выходит в город, чтобы встретиться с другим агентом или заложить где-то тайник.

— Если она это и сделала, то мы снова прошляпили.

— Проклятье! — Вайкери прикурил новую сигарету от окурка. Он испытывал к себе страшное отвращение. Курить сигареты было само по себе презренным занятием. А уж прикуривать одну от другой — это просто никуда не годилось. Но непрерывное курение позволяло хоть чуть-чуть ослабить напряжение, которое он испытывал. Операция «Литавры» продолжалась уже третью неделю. Он позволил Кэтрин Блэйк сфотографировать четыре набора документов. Четыре раза она заставляла наблюдателей совершать долгие прогулки по Лондону. И четыре раза им не удавалось увидеть, как и когда она передает свои материалы. Вайкери чувствовал невыносимое раздражение. Чем дольше они будут продолжать в том же духе, тем больше будет возможность ошибки. Наблюдатели совершенно вымотались, а Питер Джордан был готов взбунтоваться.

— Возможно, мы все это время идем по неверному пути, — задумчиво произнес Вайкери.

— Что вы имеете в виду?

— Мы ходим за нею в надежде, что нам удастся заметить момент передачи. А что, если мы изменим тактику и будем искать агента, который принимает груз?

— Но каким образом? Мы же не знаем, кто он такой и как выглядит.

— Пожалуй, мы можем это узнать. Каждый раз, когда Кэтрин выходит на улицу, мы отправляемся вместе с нею.

Вместе с остальными всегда ходит Джинджер Брэдшоу. Он уже сделал чертову прорву снимков. На некоторых из них обязательно должен оказаться наш человек.

— Действительно, это возможно. И, конечно, стоит попробовать.

Гарри возвратился через десять минут с пачкой фотографий, высотой не менее фута.

— Ровно сто пятьдесят фотографий, Альфред.

Вайкери сел за стол и надел свои очки со стеклами в форме полумесяцев. Он брал фотографии по одной и рассматривал лица, одежду, расположение людей — все. Фотографическая память, которую Вайкери, в зависимости от настроения, считал то даром, то проклятием, позволяла ему сохранять каждый снимок в памяти и переходить к следующему. Гарри пил чай и время от времени тихонько прохаживался по комнате.

Два часа спустя Вайкери решил, что ему удалось добиться успеха.

— Взгляните-ка, Гарри, этот снимок сделан на Лестер-сквер. А этот возле станции метро «Истон». Одно и то же лицо. Может быть совпадение, могут быть два похожих человека. Но я очень сомневаюсь в этом.

— Будь я проклят, вы правы! — Гарри внимательно изучал человека, запечатленного на фотографиях: невысокий, темноволосый, с квадратными плечами и в простой одежде. В его внешности не было ничего такого, что могло бы привлечь внимание, — идеальная кандидатура для зачисления в группу наблюдателей.

Вайкери собрал оставшиеся фотографии и разделил их пополам.

— Давайте искать его, Гарри. Только его и никого другого.

Еще через полчаса Гарри отыскал его на фотографии, сделанной на Трафальгар-сквер. Этот снимок оказался удачнее всех остальных.

— Ему нужно кодовое имя, — сказал Вайкери.

— Он выглядит точь-в-точь как Рудольф.

— Отлично, — отозвался Вайкери. — Вот и будет Рудольфом.

## Глава 44


Хэмптон-сэндс, Норфолк

В этот самый момент Хорст Нойманн ехал на велосипеде от дома Догерти в направлении деревни. На нем был толстый, грубой вязки свитер с высоким воротом, полупальто и брюки, заправленные в ботинки-веллингтоны. Стоял ясный солнечный день. Сильный северный ветер гнал по ярко-синему небу стада пухлых белых кучевых облаков. Их тени проносились по лугам, по склонам холмов и исчезали на морском берегу. Это, вероятно, был последний погожий день, на смену которому опять должны были надолго прийти ледяной дождь и пронизывающий холод. Синоптики предсказывали резкое ухудшение погоды на всем Восточном побережье страны, начиная с середины завтрашнего дня и на несколько дней вперед. Нойманну хотелось выйти из дома на несколько часов, пока представилась такая возможность. Ему было необходимо подумать. Ветер налетал резкими порывами, и удержать велосипед на неровной тропинке между глубокими разбитыми колеями было почти невозможно. Нойманн нагнул голову, посильнее налег на педали и оглянулся через плечо. Догерти отказался от борьбы. Он слез с велосипеда и с мрачным видом вел его по тропе.

Нойманн сделал вид, что не заметил этого, и продолжил кросс дальше, в сторону деревни. Он склонился пониже к рулю, растопырил локти и, тяжело налегая на педали, въехал на невысокий холм, откуда уже без всяких усилий покатил вниз. За минувшую ночь истоптанная земля крепко замерзла, и велосипед так подпрыгивал на глубоких рытвинах, что Нойманн боялся, как бы не сломался передний обод. Ветер стих. Впереди показалась деревня. Нойманн преодолел мост, перекинутый через протоку, остановился на противоположной стороне, положил велосипед в высокую траву у дороги, сел рядом с ним и запрокинул голову, чтобы солнце светило в лицо. Оно заметно грело, хотя воздух все равно оставался холодным. Наверху без криков кружила эскадрилья чаек. Нойманн закрыл глаза и прислушался к шуму морского прибоя. Ему в голову вдруг пришла совершенно абсурдная мысль: когда придет время уехать отсюда, он будет скучать по этой жалкой деревушке.

Открыв глаза, он увидел Догерти на вершине холма. Догерти снял кепку, вытер пот со лба и помахал ему.

— Не торопитесь, Шон, — крикнул ему Нойманн и указал на солнце, чтобы его спутник понял, что он развалился здесь, просто чтобы отдохнуть. Догерти забрался на велосипед и, не крутя педали, съехал вниз.

Нойманн некоторое время смотрел на приближавшегося Догерти, а потом повернулся к морю. Его серьезно беспокоила радиограмма, которую он получил от Фогеля сегодня утром перед рассветом. Ему не хотелось думать о ней, но он не мог ничего с собой поделать. Гамбургский радист передал кодовую фразу, которая означала приказ Нойманну провести действия по проверке отсутствия слежки за Кэтрин Блэйк в Лондоне. Суть этих действий состояла в том, что ему предстояло ходить следом за Кэтрин, чтобы удостовериться в том, что за ней нет иного «хвоста», кроме него. У этого приказа могло быть несколько подтекстов. Он мог означать, что Фогель всего-навсего хотел дополнительно удостовериться в том, что информация, добытая Кэтрин, была достоверной. За ним могло также скрываться подозрение в том, что ее засекла другая сторона. Если это так, то Нойманн мог оказаться в чрезвычайно опасном положении. Устроив слежку за Кэтрин одновременно с МИ-5, он мог очутиться бок о бок с агентами британской контрразведки, которые также обучены ведению слежки и контрслежки. То есть ему предстояло направиться прямиком в капкан. «Проклятье! — подумал он. — В какие же игры Фогель играет на сей раз?»

А если она и впрямь находится под наблюдением противной стороны? В этом случае у Нойманна было два варианта поведения. При наличии возможности он должен был связаться с Фогелем по радио и попросить разрешения на вывоз Кэтрин Блэйк из Англии. Если же времени на это не останется... Что ж, у него имелось разрешение Фогеля на действия по собственному усмотрению.

Догерти проехал по мосту и остановился рядом с Нойманном. На солнце наплыло большое облако. Нойманн сразу задрожал от холода, поднялся, и они вместе с Догерти направились к деревне, ведя свои велосипеды за рули. Ветер посвистывал в трещинах старых могильных камней на кладбище. Нойманн поднял воротник пальто.

— Знаете, Шон, весьма вероятно, что мне придется довольно скоро и в большой спешке покинуть вас.

Догерти с окаменевшим лицом посмотрел на Нойманна и снова перевел взгляд на дорогу.

— Расскажите мне о лодке.

— В самом начале войны я получил из Берлина указание организовать на Линкольнширском побережье окно для выхода агента, чтобы он мог добраться до подводной лодки в десятимильной зоне, — ответил Догерти. — Моряка зовут Джек Кинкэйд. У него есть небольшая рыбацкая лодка, он живет в Клиторпсе, это город в устье Хамбера. Я видел эту лодку. Она не в слишком хорошем состоянии, иначе ее отобрали бы для флота, но десять миль пройдет свободно.

— А Кинкэйд? Что ему известно?

— Он думает, что я связан с черным рынком. Кинкэйд не слишком боится участвовать во всяких противозаконных делишках, но, я подозреваю, не согласился бы работать на абвер. Я заплатил ему сто фунтов и велел быть наготове, чтобы сделать дело по первому требованию в любое время дня или ночи. И предупредил, что заблаговременных предупреждений может и не быть.

— Свяжитесь с ним сегодня же, — велел Нойманн. — Скажите, что мы скоро к нему приедем.

Догерти кивнул.

— Мне не поручали делать вам такое предложение, — сказал Нойманн после небольшой паузы, — но я не могу об этом не сказать. Мне кажется, что, когда я уеду, вам и Мэри стоит отправиться вместе со мной.

Догерти усмехнулся.

— И что я, по вашему мнению, буду делать в этом треклятом Берлине?

— Прежде всего, сохраните жизнь, — ответил Нойманн. — Мы слишком сильно наследили здесь, а британцы далеко не такие дураки, какими нам хотелось бы их считать. Они отыщут вас. А тогда вам останется одна дорога — прямиком на виселицу.

— Я уже думал об этом. Много хороших людей отдали свои жизни за правое дело. Мой брат, например. И мне не жалко своей.

— Прекрасная речь, Шон. Но не будьте дураком. Я сказал бы, что вы поставили не на ту лошадь. Вы отдадите жизнь вовсе не за правое дело. Вы умрете из-за того, что занимались шпионажем в пользу врага — нацистской Германии. Гитлеру и его друзьям нет ровным счетом никакого дела до Ирландии. И то, что вы помогаете им, никак не поможет освобождению Северной Ирландии от английского ига — ни сегодня, ни завтра. Вы меня понимаете?

Догерти ничего не ответил.

— И вам стоит спросить себя еще об одной веши. Вы можете пожертвовать своей собственной жизнью, но как насчет Мэри?

Догерти резко повернулся к немцу:

— Что — Мэри?

— Мэри известно, что вы были шпионом абвера, ей известно, что я был засланным агентом. Если британцы узнают об этом, они не слишком обрадуются. Она попадет в тюрьму, причем очень надолго — если ей повезет. А если не повезет, то они повесят и ее вместе с вами.

Догерти махнул рукой:

— Мэри они не тронут. Она ничего не делала.

— Такие вещи обычно называют соучастием, Шон. Мэри была соучастницей вашей шпионской деятельности.

Некоторое время Догерти шел молча, обдумывая слова Нойманна.

— Что, черт возьми, мне делать в Германии? — сказал он наконец. — Не нужна мне никакая Германия.

— Фогель может устроить для вас переезд в третью страну — Португалию или, скажем, Испанию. Ему, может быть, даже удастся вернуть вас в Ирландию.

— Мэри никогда туда не поедет. Она ни за что не согласится оставить Хэмптон-сэндс. Если я отправлюсь с вами, мне придется ехать одному, а ее оставить здесь, одну против всех этих проклятых британцев.

Они добрались до паба «Хэмптон-армз». Нойманн прислонил велосипед к стене, Догерти последовал его примеру.

— Дайте мне время подумать, — сказал Догерти. — Я поговорю с Мэри и дам вам ответ завтра утром.

В пабе не было посетителей; только хозяин стоял за стойкой и от нечего делать перетирал стаканы. В камине пылало сильное пламя. Нойманн и Догерти сняли пальто, повесили их на крючки, приделанные к стене рядом с дверью, и сели за самый ближний к огню столик. В меню сегодня было только одно блюдо — пирог со свининой. Они заказали два пирога и две кружки пива. Огонь был невыносимо жарким. Нойманн сразу снял свитер. Через несколько минут хозяин принес пироги, и они заказали еще пару пива. С утра Нойманн помогал Шону чинить изгороди и сильно проголодался. Он оторвался от тарелки лишь один раз, когда дверь открылась и в паб вошел очень крупный мужчина. Нойманн уже не раз видел его в деревне и знал, кто он такой. Мартин Колвилл, отец Дженни.

Колвилл заказал виски и остался возле стойки. Нойманн доедал последний пирог и время от времени поглядывал на него. Колвилл был высоким массивным мужчиной с черными волосами, падавшими на глаза, и испещренной седыми прядками черной бородой. Одет он был в засаленное и намертво пропитавшееся запахом машинной смазки пальто. Кожа на его огромных, всегда грязных руках была покрыта ссадинами и трещинами. Колвилл одним большим глотком выпил первую дозу виски и заказал вторую. Нойманн доел пирог и закурил сигарету.

Колвилл так же залпом опрокинул второй стакан виски и повернулся к Догерти и Нойманну.

— Я хочу, чтобы ты держался подальше от моей дочери, — сказал он. — Я слышал, что тебя видели в деревне вместе с нею. Так вот, меня это вовсе не радует.

— Не отвечайте ему, — процедил сквозь сжатые зубы Догерти.

— Мы с Дженни иногда проводим время вместе, потому что мы друзья, — сказал Нойманн. — Только и всего.

— Думаешь, я тебе поверю? Ты хочешь задрать ей юбку. Заруби себе на носу — Дженни не из тех девок, с которыми проходят эти штуки.

— Если честно, то мне плевать, во что вы верите, а во что нет.

— Я спускал ей, когда она шлялась к этому вот Пэдди и его бабе, но не потерплю, чтобы вокруг нее ошивались такие, как ты. Она не про тебя, понял? И если я когда-нибудь еще услышу, что ты снова липнешь к ней, — Колвилл ткнул толстым черным пальцем в сторону Нойманна, — я с тобой разберусь по-своему.

— Кивните ему, улыбнитесь, и дело с концом, — шепотом подсказал Догерти.

— Она любит проводить время с Шоном и Мэри, потому что они заботятся о ней. Ей у них приятно и тепло, в их доме она чувствует себя в безопасности. Чего я не могу сказать о ее родном доме.

— Что делается у Дженни дома, тебя ни вот на столечко не касается. Так что не суй туда свой поганый нос! И если в твоей дурной башке есть хоть капля мозгов, ты будешь обходить мою дочь за милю!

Нойманн раздавил недокуренную сигарету в пепельнице. Догерти был прав. Ему следовало спокойно сидеть и держать рот на замке. Меньше всего на свете ему сейчас стоило ввязываться в драку с одним из местных жителей. Он смерил Колвилла взглядом. Он знал этот тип людей. Ублюдок всю свою жизнь терроризировал всех окружающих, включая его собственную дочь. Нойманну очень хотелось, воспользовавшись возможностью, поставить его на место. «Если я покажу ему, как бывает плохо, когда бьют, он, может быть, больше не будет обижать Дженни?» — подумал он.

— Ты что задумал? Хочешь навалять мне тумаков? — Нойманн перешел на тот же вызывающий тон, каким с ним говорил Колвилл. — Ты ведь только так отвечаешь на все, что тебе ни скажут, верно? Как только случается что-то такое, что тебе не по нутру, ты, чтобы отвести душу, бежишь почесать о кого-нибудь кулаки. Потому-то Дженни и проводит столько времени у Догерти. Чтобы не оставаться рядом с тобой.

Лицо Колвилла напряглось.

— Кто ты такой, мать твою? — спросил он. — Не верю ни слову из того, что ты о себе наболтал.

Он несколькими быстрыми шагами пересек паб, схватился за стол, за которым сидели Нойманн и Догерти, и отшвырнул его в сторону.

— Ну, сейчас я из тебя сделаю отбивную!

Нойманн легко вскочил на ноги.

— Может, сделаешь, а может, и нет.

* * *

Вокруг двоих мужчин, затеявших драку, откуда ни возьмись собралась кучка односельчан, чутьем угадавших приближение забавы. Колвилл нанес размашистый хук справа, от которого Нойманн легко уклонился. Колвилл ударил еще дважды. Нойманн так же уклонился, отводя голову всего на несколько дюймов. Кулаками он прикрывал лицо и, не отрывая глаз, следил за Колвиллом, не переходя в атаку. Он понимал, что, при их разнице в росте, он при попытке подойти на дистанцию для удара может дать Колвиллу возможность ухватить его своей ручищей, и тогда ему вряд ли удастся вырваться. Ему следовало ждать, пока Колвилл допустит ошибку. И тогда он перейдет в атаку и как можно быстрее покончит с этой историей.

Колвилл несколько раз еще сильнее махнул кулаками. Он уже запыхался и устал. Нойманн заметил, что на его лице появилась растерянность. Выставив руки вперед, Колвилл, как разъяренный бык, ринулся на противника. Нойманн быстро отступил в сторону и поставил Колвиллу подножку. Тот тяжело рухнул ничком. Нойманн быстро подскочил и, когда Колвилл поднялся на четвереньки, дважды пнул его в лицо. Приняв третий пинок на свое могучее предплечье, Колвилл сумел подняться на ноги.

Нойманн все же смог разбить ему нос. Из обеих ноздрей в рот стекали струйки крови.

— Хватит с тебя, Мартин, — сказал Нойманн. — Давай, остановимся на этом и пойдем пить пиво.

Колвилл ничего не ответил. Шагнув вперед, он выбросил левую руку, целясь в корпус своего противника, и одновременно нанес мощный удар правой наотмашь. Этот удар Нойманн прозевал. Кулак угодил ему в скулу и рассек кожу. Нойманну показалось, будто ему врезали кувалдой. В голове гудело, из глаз потекли слезы, изображение всего окружающего расплылось. Он мотнул головой, чтобы прийти в себя, и сразу вспомнил Париж — как он лежал в грязном переулке возле кафе, его собственная кровь смешивалась в луже с дождевой водой, а эсэсовцы целой толпой избивали его, топтали ногами, пинали куда попало, лупили кулаками, рукоятками пистолетов, винными бутылками, всем, что попадалось под руку.

Колвилл, ободренный успехом, попытался нанести еще один столь же беспощадный удар. Нойманн присел, извернулся и, выбросив ногу вбок, нанес сильный удар точно по правой коленной чашечке Колвилла. Громила закричал от страшной боли. Нойманн быстро пнул его еще три раза. Колвилл захромал; Нойманн подумал, не перестарался ли он — так ведь можно было сместить или вовсе разбить коленную чашечку. А Колвилл явно испугался. Ему, вероятно, никогда еще не приходилось сталкиваться ни с кем, кто дрался бы так же, как его сегодняшний противник.

Нойманн продолжал сдвигаться вправо, вынуждая Кол-вилла опираться на поврежденную ногу. Тот с трудом мог стоять. Нойманн решил, что с его противником покончено.

Однако когда он уже направился к двери паба, Колвилл переместил свой вес на здоровую ногу и метнулся вперед. Потерявший осторожность Нойманн не успел увернуться. Колвилл врезался в него и прижал к стене. Нойманну показалось, что он попал под грузовик, у него перехватило дыхание. А Колвилл яростно боднул его головой, угодив в подбородок. Нойманн прикусил язык и почувствовал, как в рот хлынула кровь.

Прежде чем Колвилл успел нанести следующий удар, Нойманн изо всех сил вогнал колено в его пах. Колвилл сложился вдвое, попытался закричать, но не смог. Нойманн еще раз ударил коленом, на сей раз в лицо Колвилла. Послышался хруст костей. Нойманн шагнул вперед, поднял руку и ударил Колвилла локтем по голове сбоку.

Колени Колвилла подогнулись, и он осел наземь, почти теряя сознание.

— Лучше не пытайся вставать, Мартин, — сказал ему Нойманн. — Если в твоей дурной башке есть хоть капля мозгов, то ты будешь сидеть там, где сидишь.

А потом Нойманн услышал дикий крик. Он вскинул голову и увидел, что к нему со всех ног мчится Дженни.

В ту ночь Нойманн долго лежал с открытыми глазами. Сначала ему удалось заснуть, но вскоре он проснулся от боли, а потом лежал неподвижно, прислушиваясь к ветру, бьющемуся о стены дома. Издали доносился шум волн, накатывавшихся на берег. Он не мог понять, который час. Его часы лежали на крохотном столике рядом с кроватью. Он приподнялся на локте, потянулся, чуть не застонав от боли, и взглянул на светящийся циферблат. Почти полночь.

Он снова упал на подушку и уставился в потолок. Драка с Мартином Колвиллом была глупейшей ошибкой. Он поставил под удар свою легенду и всю операцию. И к тому же напугал Дженни. Вчера она возле паба кричала на него и била его кулачками по груди. Она была в ярости из-за того, что он избил ее отца. Он лишь хотел преподать мерзавцу урок, но все получилось куда хуже, чем он рассчитывал. И сейчас, лежа в постели, прислушиваясь к сбивчивому голосу не прекращавшегося ветра, он спрашивал себя, действительно ли операция провалилась. Он вспоминал о словах Кэтрин на Хэмпстед-хит: «Произошли кое-какие накладки. Я сомневаюсь, что смогу долго продержаться под своим прикрытием». Он думал о приказе Фогеля устроить контрнаблюдение. И еще пытался понять, каким образом всем им — ему самому, Кэтрин, Фогелю — удалось наделать столько грубейших ошибок.

Потом Нойманн сосредоточился на своих травмах. Ему казалось, что у него не осталось ни одного целого места. Ушибленные ребра не позволяли глубоко дышать, каждый вдох отзывался болью, но, похоже, кости были целы. Язык распух; при каждом прикосновении к небу Нойманн ощущал глубокий след от собственных зубов. Подняв руку, он прикоснулся к щеке. Мэри сделала все, что было в ее силах, чтобы свести края раны, не зашивая — об обращении к доктору не могло быть и речи. Он проверил, не сползла ли перевязка. Даже самое легкое прикосновение к щеке отзывалось болью.

Нойманн закрыл глаза и попробовал заставить себя уснуть. Он уже начинал погружаться в дремоту, когда его слуха достиг звук легких шагов на крыльце. Инстинктивным движением он вынул «маузер». Потом входная дверь почти бесшумно открылась, и шаги зазвучали уже внутри дома. Он поднял пистолет и нацелил его на дверь. Чуть слышно скрипнула дверная ручка. «Если это пришли за мной из МИ-5, то они, конечно, не стали бы бесшумно пробираться ночью в мою спальню, — подумал он. — Но если это не МИ-5 и не полиция, то кто же, черт возьми, это может быть?» Дверь открылась, и перед ним возникла маленькая фигурка. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь не задернутые шторами окна, Нойманн узнал Дженни Колвилл и быстро положил «маузер» на пол рядом с кроватью.

— Что ты такое выдумала? — прошептал он.

— Я пришла посмотреть, все ли с вами в порядке.

— А Шон и Мэри знают, что ты здесь?

— Нет, я вошла без стука. — Она села на край узкой кровати. — Как вы себя чувствуете?

— Мне бывало и хуже. У твоего отца чертовски сильный удар. Хотя ты должна знать это лучше, чем кто-либо другой.

— Вам нужно пойти к доктору. На щеке настоящая дыра.

— Мэри очень хорошо ее обработала.

Дженни улыбнулась.

— У нее было много практики с Шоном. Она говорила мне, что, когда Шон был молодым, для него суббота не была субботой, если вечер не заканчивался хорошей потасовкой перед пабом.

— А как твой отец? Мне кажется, что я перестарался с ним.

— С ним все будет нормально. Правда, рожа у него стала страшная, но он и так никогда не был красавцем.

— Мне очень жаль, Дженни. Все получилось совершенно по-дурацки. Я не должен был так себя вести. Нужно было просто не обращать на него внимания.

— Хозяин паба сказал, что отец первым начал задираться. Вот и получил то, чего заслуживал. Он давно уже на это напрашивался.

— Ты больше на меня не сердишься?

— Нет. Никто никогда еще не лез за меня в драку. Вы очень храбрый. Мой отец силен как бык. Он мог убить вас. — Она сняла руку с его лица и провела ладонью по его груди. — Где вы научились так драться?

— В армии.

— Это было просто страшно. Мой бог, да у вас все тело в шрамах.

— Я прожил долгую и очень насыщенную жизнь.

Она придвинулась поближе к нему.

— Кто вы такой, Джеймс Портер? И что вы делаете в Хэмптон-сэндс?

— Я приехал, чтобы защищать тебя.

— Вы мой рыцарь в сверкающих доспехах?

— Нечто в этом роде.

Дженни резко встала и стянула свитер через голову.

— Дженни, ты думаешь, что...

— Ш-ш-ш-ш, вы разбудите Мэри.

— Тебе нельзя здесь оставаться.

— Сейчас первый час ночи. Вы же не станете выгонять меня на улицу в такую погоду, правда?

Прежде, чем он нашелся, что ответить, Дженни сняла веллингтоны, сбросила брюки, забралась в постель и легла рядом с ним, поджав колени.

— Если Мэри найдет тебя здесь, она убьет меня, — прошептал Нойманн.

— Но ведь вы не боитесь Мэри, да?

— С твоим отцом я мог поговорить на кулаках. Но с Мэри — совсем другое дело.

Дженни поцеловала его в щеку и сказала:

— Доброй ночи.

Через несколько минут ее дыхание сделалось ровным. Она заснула. Нойманн наклонил голову, чтобы она лишь чуть-чуть прикасалась к девушке, еще некоторое время прислушивался к ветру, а потом тоже уснул.

## Глава 45


Берлин

«Ланкастеры» налетели в два часа ночи. Фогель, спавший беспокойным сном на раскладушке в своем кабинете, поднялся и подошел к окну. Берлин содрогался от разрывов сыпавшихся градом бомб. Чуть-чуть раздвинув светомаскировочные шторы, Фогель выглянул наружу. Большой черный седан находился на прежнем месте — на противоположной стороне улицы. Он простоял там всю ночь и весь вчерашний день. Фогель знал, что в нем находились по меньшей мере три человека, так как отлично видел в темноте огоньки сигарет. Он знал, что автомобиль все время стоит с включенным мотором, поскольку дымок, поднимавшийся из выхлопной трубы, отчетливо выделялся беловатым облачком в ледяном ночном воздухе. Профессионал в нем изумился никчемной организации наблюдения. Курят, хотя прекрасно знают, насколько далеко по ночам виден огонек сигареты. Держат мотор включенным, чтобы салон не остывал, не думая о том, что даже самый неподготовленный любитель сможет увидеть выхлоп. Впрочем, гестапо не требовалось беспокоиться насчет техники и профессионализма. Они полагались на страх и грубую силу. Не укол шпаги, а удар обухом по лбу.

Фогель в который раз пережевывал в памяти свой разговор с Гиммлером, состоявшийся в доме родителей его жены в Баварии. Против всякого желания он вынужден был признать, что теория Гиммлера имела немалый смысл. Тот факт, что значительная часть немецких разведывательных групп в Великобритании до сих пор продолжала работать, вовсе не служил доказательством лояльности Канариса фюреру. Он был доказательством противоположного — его предательства. Если глава абвера — предатель, то зачем англичанам тратить силы на аресты и публичные казни его шпионов? Почему бы не использовать этих агентов, а вместе с ними и самого Канариса, чтобы подсовывать фюреру массированную дезинформацию?

Фогель думал о том, что такой сценарий следовало считать вполне вероятным. Но, с другой стороны, столь массированная операция по дезинформации не укладывалась в его воображение. Для этого все немецкие агенты должны были находиться в плену или перейти на сторону врага. Англичанам пришлось бы задействовать оперативный штаб из сотен людей, сочиняющих вымышленные сведения для последующей передачи по радио в Гамбург. Возможно ли осуществить такой обман? Это было бы колоссальное и весьма рискованное предприятие, но в конце концов Фогель пришел к выводу, что оно реально.

Сама концепция была блестящей, но Фогель нашел в ней одну явную слабость. Требовалось полностью манипулировать всеми немецкими разведывательными сетями в Великобритании. Следовало выявить всех агентов до одного и заставить работать на себя или изолировать таким образом, чтобы они не могли причинить вреда. Один-единственный агент, оставшийся вне контроля МИ-5, мог отправить донесение, не согласующееся с сообщениями всех остальных, и абвер должен был бы почуять неладное. Да, информация одного подлинного агента давала возможность заключить, что все прочие поступающие разведданные фальшивы. И если все прочие разведданные указывали на Кале, как на точку, избранную врагом для вторжения, то абвер мог сделать вывод, что на самом деле враги будут высаживаться в Нормандии.

Вскоре ему предстояло получить ответ. Если Нойманн обнаружит, что Кэтрин Блэйк находится под наблюдением, то станет ясно, что сведения, присылаемые ею, всего лишь часть дымовой завесы, поставленной британской контрразведкой для прикрытия подлинных намерений англичан.

Он отошел от окна и снова улегся на раскладушку. Его бил озноб. Вероятность того, что он получит свидетельство о грандиозном обмане, затеянном британской разведкой, была очень велика. А это, в свою очередь, не могло не подкрепить предположение о том, что адмирал Вильгельм Канарис, глава немецкой военной разведки, оказался предателем. Во всяком случае, Гиммлер, несомненно, счел бы это неопровержимым доказательством. А за такое преступление существовала только одна кара: рояльная струна на шею и медленное мучительное удушение. Все это будет сниматься на кинокамеру, чтобы Гитлер мог снова и снова изучать подробности процесса гибели своего очередного врага.

А что, если он действительно обнаружит доказательство обмана? Танки вермахта будут ждать англосаксов в намеченном ими пункте вторжения. Враг будет истреблен. Германия выиграет войну, и нацисты в течение многих десятилетий будут править Германией и всей Европой.

«В Германии нет никакого закона, Труда. Есть только Гитлер».

Фогель закрыл глаза и попытался уснуть, но у него ничего не выходило. В нем с новой силой разыгрался конфликт двух несовместимых одна с другой составляющих его личности: Фогеля — шпиона и руководителя шпионов и Фогеля — поборника власти законов в жизни общества. Его раздирало от нетерпимого желания раскрыть злокозненный обман британцев, самому обвести их вокруг пальца и победить их в этой игре. Но при этом он ужасно боялся результатов такой победы. Раскрыть игру британцев — означало погубить своего старого друга Канариса, дать Германии реальную возможность выиграть войну, а значит, позволить нацистам навсегда закрепиться у власти.

Он лежал на своей раскладушке без сна и слушал грохот бомбардировщиков.

«Скажи мне, Курт, что ты не один из прихвостней Гиммлера».

«Я один из них, Труда, — безмолвно ответил Фогель. — Теперь я стал одним из них».

## Глава 46


Лондон

— Привет, Альфред.

— Привет, Элен.

Она улыбнулась и поцеловала его в щеку.

— Я так рада встрече с тобой.

— Мне тоже очень приятно.

Она взяла Вайкери под руку и сунула свою руку в карман его пальто точно так же, как любила делать это в молодости. Они медленно пошли по аллее Сент-Джеймс-парка. Молчание не казалось Вайкери неловким. Больше того, он находил его даже приятным. Тогда, сто лет назад, это было одно из свидетельств того, что он действительно любил ее — то, как он чувствовал себя, когда они молчали, находясь вместе. Он наслаждался ее обществом, когда они разговаривали и смеялись, но точно так же он наслаждался им, и когда она вообще ничего не говорила. Ему нравилось молча сидеть рядом с нею на веранде ее дома, или гулять по лесу, или лежать на берегу озера. Того, что ее тело находится рядом с его телом или ее рука лежит в его руке, было для него вполне достаточно.

Предвечерний воздух был теплым и густым, словно в феврале случился августовский день, темное небо казалось тревожным. Ветер играл ветвями деревьев, рябил поверхность пруда. Флотилия уток покачивалась на волнах, словно корабли, расположившиеся на якорной стоянке.

Вайкери всмотрелся в свою спутницу пристальнее, в первый раз. Возраст нисколько не повредил ей. В чем-то она стала даже красивее, чем в те, прежние годы. Она была высокой и стройной, а ту капельку лишнего веса, которую она набрала, надежно скрывал прекрасно скроенный костюм. Волосы, которые она прежде носила распущенными, были тщательно собраны в пучок, поверх которого она приколола красивой булавкой маленькую серую шляпку без полей.

Вайкери позволил своему взгляду задержаться на ее лице. Ее нос, когда-то казавшийся чуть длинноватым, теперь выглядел идеальным. Щеки немного ввалились с возрастом, подчеркнув форму скул. Повернув голову, она заметила, что Вайкери разглядывает ее. Она улыбнулась ему, но выражение ее глаз при этом не изменилось. В них застыла ставшая уже привычной печаль, как будто у нее недавно умер кто-то близкий.

Первым молчание нарушил все же Вайкери. Он отвел взгляд от своей спутницы и лишь после этого заговорил:

— Прости, что так получилось с ленчем, Элен. Возникли кое-какие сложности на работе, и я не смог не то что уйти оттуда, но даже позвонить тебе.

— Не переживай, Альфред. В результате мне пришлось всего лишь посидеть в одиночестве за столиком в «Коннахте» и напиться вдребадан. — Вайкери резко повернулся к ней. — Ничего, я только смеюсь. Хотя не стану притворяться, что не испытала сильного разочарования. Мне потребовалось очень много времени, чтобы набраться храбрости и обратиться к тебе. Я поступила так ужасно тогда... — Ее голос опустился до неслышного шепота, и фраза осталась незаконченной.

«Да, Элен, именно так оно и было», — подумал Вайкери.

— Это было давным-давно. А как ты смогла разыскать меня?

Она позвонила ему в кабинет двадцать минут назад. Он поднял трубку, ожидая услышать все, что угодно, но только не ее голос: приказ Бутби срочно явиться к нему на ковер и продемонстрировать свои умственные качества, доклад Гарри о том, что Кэтрин Блэйк выстрелила в лицо кому-то еще, злой голос Питера Джордана, сообщающего, что с него хватит и МИ-5 может больше на него не рассчитывать. Услышав голос Элен, он чуть не лишился чувств. «Привет, дорогой, это я, — сказала она; как хороший агент, она не стала называть своего имени. — Может быть, у тебя еще не пропало желание встретиться со мной? Я стою в телефонной будке прямо напротив твоего офиса. О, Альфред, прошу тебя».

— Мой отец дружит с вашим генеральным директором, — прямо ответила она, — а Дэвид и Бэзил Бутби — хорошие друзья. Я уже давно знаю, где ты сейчас работаешь.

— Твой отец, Дэвид и Бэзил Бутби — все это мои самые любимые люди на свете.

— Не беспокойся, Альфред, они не сидят вечерами, обсуждая тебя.

— Что ж, хвала небесам хотя бы за это!

Она сжала его руку.

— Но как ты умудрился угодить в эту организацию?

Вайкери рассказал ей всю историю. О том, как он оказывал поддержку Черчиллю перед войной. Как Черчилль ввел его в круг приближенных советников в Чартуэлле. Как Черчилль вызвал его к себе в мае 1940-го и прямо-таки приказал поступить на службу в МИ-5.

— Неужели он на самом деле говорил все это, лежа в ванне? — удивилась Элен.

Вайкери кивнул, улыбнувшись при этом воспоминании.

— И как же премьер-министр выглядит голым?

— Он необыкновенно розовый. Это вызвало у меня самое настоящее благоговение. Я поймал себя на том, что весь остаток дня напевал «Правь, Британия».

Элен рассмеялась.

— Твоя работа, должно быть, ужасно интересная.

— Иногда. Но бывает и невероятно скучной и утомительной.

— Тебя, наверно, иногда подмывает поделиться с кем-нибудь теми тайнами, которые ты знаешь?

— Элен!

— А все-таки? — настаивала она.

— Нет, конечно, нет.

— А меня — да, — сказала она и отвела взгляд. Выждав мгновение, она снова оглянулась на него. — Ты прекрасно выглядишь, Альфред. Ты стал просто красивым. Такое впечатление, что ты нашел на этой проклятой войне свое место.

— Спасибо.

— Хотя все же мне непривычно видеть тебя без вельвета и твида. Ты теперь стал серым, таким же, как все они.

— Что поделать, это официальная униформа Уайтхолла. Я уже привык. И мне очень нравится перемена образа жизни. Но я буду рад, когда все это закончится и я смогу вернуться в Университетский колледж. Ведь мое место все-таки там.

Несколько мгновений он не мог поверить, что действительно произнес эти слова. Довольно долго он воспринимал МИ-5 как свое спасение. Но теперь он со всей определенностью знал, что это не так. Он наслаждался временем, которое проводил в МИ-5: непрекращающимся напряжением, бессонными дежурствами, несъедобной пищей в столовой, сражениями с Бутби, великолепной группой таких же, как он сам, высокообразованных любителей, включившихся в тайную работу. Он некоторое время намеревался просить, чтобы его оставили здесь и после войны. Но потом сообразил, что это будет нечто совсем другое — не будет непрерывного ощущения угрозы уничтожения нации, висевшей сейчас над ним подобно дамоклову мечу.

Но это было не все и, пожалуй, не главное. Хотя по уровню умственного развития он вполне годился для решения повседневных задач, стоявших перед разведывательным ведомством, сама сущность этой работы была ему глубоко отвратительна. Он был историком. По своей природе и образованию он был предан делу выяснения истины. А деятельность разведки полностью основывалась на лжи. На предательстве. На постулате о цели, оправдывающей средства. На обычае бить врага в спину и готовности ударить в спину даже друга, если возникнет такая необходимость. Он нисколько не был уверен, что тот человек, которым он стал, нравится ему.

— Кстати, как поживает Дэвид? — светски поинтересовался он.

Элен тяжело вздохнула.

— Дэвид это Дэвид, — сказала она с таким выражением, будто никакого другого объяснения не требовалось. — Он отправил меня в провинцию, а сам живет здесь, в Лондоне. Он выправил себе офицерское звание и делает что-то в Адмиралтействе. Я навещаю его раз в несколько недель. Ему нравится, когда меня нет под боком: можно развлекаться, как ему хочется.

Вайкери, почувствовавший себя неловко от откровенности Элен, снова уставился в пространство. Дэвид Линдсей, очень богатый и представительный мужчина, был широко известен как страшный бабник. «Неудивительно, что они с Бутби такие хорошие друзья», — подумал он.

— Не пытайся делать вид, что я раскрываю тебе какие-то новости, Альфред. Я знаю, что о Дэвиде и его любимом времяпрепровождении известно всем на свете. Я привыкла к этому. Дэвид любит женщин, и они любят его. Все ясно и понятно.

— Почему ты не расстанешься с ним?

— О, Альфред... — сказала она и небрежно взмахнула рукой в перчатке, давая понять, что сама эта мысль не имеет права на существование.

— В твоей жизни есть кто-нибудь еще?

— Ты имеешь в виду других мужчин?

Вайкери кивнул.

— Я однажды попробовала, но сделала это с совсем неподходящим человеком. Он оказался тем же Дэвидом, только в другой одежде. Кроме того, я двадцать пять лет назад в одной сельской церкви дала обещание и, похоже, мне не по силам переступить через него.

— Хотел бы я, чтобы ты так же отнеслась к обещанию, которое дала мне, — сказал Вайкери и сразу же пожалел о сказанном и о той горечи, которая все же прозвучала в его голосе. Но Элен лишь взглянула на него и пару раз быстро моргнула.

— Иногда я тоже жалею, что все получилось так, а не иначе. Мой бог, это совершенно не по-английски. Пожалуйста, извини меня. Я думаю, что все это из-за того, что в городе полно этих проклятых американцев.

Вайкери почувствовал, что краснеет.

— Ты все еще встречаешься с Алисой Симпсон? — спросила Элен.

— Помилуй бог, откуда ты знаешь о ней?

— Я знаю все обо всех твоих женщинах, Альфред. Она очень мила. Мне даже нравятся те книжонки, которые она пишет.

— Она от меня ускользнула. Я сказал себе, что это произошло из-за войны, из-за моей работы. Но на самом деле это просто из-за того, что она — это не ты, Элен. Поэтому я не стал удерживать ее. Точно так же, как и всех остальных.

— О, будь ты проклят, Альфред Вайкери! Будь ты проклят за то, что говоришь такие слова.

— Это правда. Кроме того, именно это ты хотела услышать. Ведь именно из-за этого, в первую очередь, ты и искала меня.

— Если честно, то я хотела услышать, что ты счастлив, — сказана она. На ее глаза навернулись слезы. — Я вовсе не хотела услышать от тебя, что я разрушила твою жизнь.

— Не старайся лишний раз польстить себе, Элен. Ты не разрушила мою жизнь. Я не несчастен. Я всего лишь так и не нашел в своем сердце места для кого-нибудь другого. Я не слишком доверяю людям. И полагаю, что должен поблагодарить за это именно тебя.

— Перемирие, — поспешно сказала она. — Прошу тебя, давай объявим перемирие. Я вовсе не хочу, чтобы наша встреча превратилась в продолжение нашей прошлой беседы. Я всего-навсего хотела провести немного времени в твоем обществе. О боже, мне совершенно необходимо выпить! Может быть, ты отведешь меня в какое-нибудь приятное место, дорогой, и дашь мне возможность залить в глотку бутылку вина?

Они пошли к «Дюку». В это время дня там было совсем тихо. Их усадили за угловой столик. Вайкери настроился на то, что в ресторан в любую секунду может войти и увидеть их кто-нибудь из приятелей Элен и Дэвида, но, как ни странно, их никто не беспокоил. Попросив прощения, он вышел к телефону, позвонил Гарри и сказал ему, где находится. Вернувшись, он увидел на столе бутылку до смешного дорогого шампанского, торчавшую из ведерка со льдом.

— Не волнуйся, милый, — проворковала Элен. — Это за счет Дэвида.

Он сел, и они очень быстро ополовинили бутылку. Они говорили о книгах Вайкери и о детях Элен. Они даже несколько раз упомянули Дэвида. Пока она говорила, он почти не отводил глаз от ее лица. В ее глазах застыло выражение затаенной печали — тень страдания, порожденного неудавшимся браком, — из-за которого она казалась ему еще привлекательнее. Она протянула руку и положила ее на руку Вайкери. Он почувствовал, как сердце у него в груди забилось часто-часто — впервые за последние двадцать пять лет.

— Ты когда-нибудь думаешь об этом, Альфред?

— О чем — этом?

— О том утре...

— Элен, что ты...

— Мой бог, Альфред, ты иногда бываешь на удивление толстокожим. О том утре, когда я залезла к тебе в кровать и впервые осквернила твое тело.

Вайкери судорожно проглотил остатки вина и поспешно снова наполнил стаканы.

— Нет. Не то чтобы...

— Боже. Альфред Вайкери, но ты ужасный лгун. Интересно, как это качество сочетается с твоей новой работой.

— Ладно, пусть будет — да. Я действительно думаю об этом.

«А когда же я вспоминал об этом в последний раз? — задумался он. — Утром в Кенте, после того как состряпал для „двойного креста“ донесение от агента по кличке Партридж».

— Я частенько ловлю себя на том, что думаю об этом, когда мне труднее всего.

— Знаешь, я солгала Дэвиду. Я всегда говорила ему, что он был у меня первым. Но я рада, что первым был ты. — Она крутила в пальцах бокал за ножку и смотрела в окно. — Это случилось так быстро — какие-то мгновения... Но когда я вспоминаю об этом теперь, мне кажется, будто это продолжалось много часов.

— Да. Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Она быстро, искоса взглянула на него.

— Твой дом в Челси еще существует?

— Я слышал, что он все еще стоит на месте. Сам-то я не был там с сорокового года, — шутливо добавил Вайкери.

Она отвернулась от окна, долго смотрела Вайкери прямо в глаза, а потом подалась вперед и прошептала:

— Я хочу, чтобы ты сейчас отвез меня туда и мы занялись бы любовью в твоей кровати.

— Мне тоже хотелось бы этого, Элен. Но ты только снова разбила бы мне сердце. Не думаю, чтобы в моем возрасте я смог еще раз выдержать потерю тебя.

Лицо Элен утратило какое бы то ни было выражение. Когда она вновь смогла заговорить, ее голос прозвучал ровно и глухо:

— Мой бог, Альфред, когда ты превратился в такого бессердечного мерзавца?

Эти слова показались ему знакомыми. Потом он вспомнил, что такую же точно фразу произнес Бутби, взяв его под локоть после того, как он закончил допрос Питера Джордана.

Между ними пролегла тень. Она набежала на лицо Элен и с каждой секундой делалась все глубже и глубже. Элен сидела совершенно неподвижно и молчала. На ее глаза навернулись слезы. Моргнув несколько раз, она стряхнула их и восстановила самообладание. Вайкери чувствовал себя идиотом. Ситуация вышла из-под контроля и зашла слишком далеко. Дурак он был, согласившись на эту встречу. Ведь заранее знал, что из нее не могло выйти ничего хорошего. От тишины у него звенело в ушах, как будто он находился посреди огромной грохочущей кузницы. Он рассеянно похлопал себя по нагрудным карманам в поисках очков в форме полумесяца и попытался изобрести предлог для того, чтобы уйти. Элен ощутила его беспокойство.

— Я слишком долго задерживаю тебя, — сказала она, все так же глядя в окно. — Я знаю, что тебе нужно находиться на месте.

— Да. Прости меня, но мне действительно нужно идти. Мне очень жаль.

Элен снова заговорила, обращаясь к отдаленному окну:

— Не позволяй им задурить себе голову. Как только война закончится, уходи от этих ужасных серых костюмов и отправляйся домой к своим книгам. Таким ты мне нравился гораздо больше. — Вайкери ничего не сказал, лишь взглянул ей в лицо. Потом он наклонился, чтобы поцеловать Элен в щеку, но она запрокинула голову и, легонько придержав его пальцами за шею, быстро поцеловала в губы. — Надеюсь, что ты передумаешь — и скоро, — добавила она, слегка улыбнувшись.

— Если честно, то это вполне возможно.

— Вот и хорошо.

— До свидания, Элен.

— До свидания, Альфред.

Когда он уже повернулся, она взяла его за руку:

— Я должна сказать тебе еще одну вещь. Что бы ты ни делал, дорогой, никогда не доверяй Бэзилу Бутби. Он хуже любой отравы. Никогда, ни за что не поворачивайся к нему спиной.

Тут ему на память пришли слова, которые она сказала о герое своей единственной супружеской измены: «Это был тот же Дэвид, только в другой одежде».

«Нет, Элен, — подумал он. — Это был Бутби».

* * *

Он брел по городу. Если бы он был способен бегать, то побежал бы. Он шел без цели, без направления. Он ходил так долго, что его раненое колено разболелось, словно в него вколачивали раскаленный гвоздь. Он ходил так долго и столько курил, что кашлял уже не как курильщик, а как больной застарелой чахоткой. Ветер раскачивал голые ветки деревьев Грин-парка. Полы незастегнутого плаща плескались на ветру, будто плащ норовил улететь. Вайкери застегнул его под горлом, и он теперь развевался, словно мантия. Опустился вечер вместе с затемнением, и все вокруг спряталось за густой темной вуалью. Он столкнулся с каким-то наглым американцем. «Эй, Мак, смотри, куда прешь!» Вайкери пробормотал какие-то извинения, но тут же пожалел об этом: это все-таки наша страна, черт возьми!

У него возникло ощущение, будто он движется не сам по себе, а кто-то или что-то им управляет. Внезапно он вспомнил госпиталь в Сассексе, где оправлялся от ран. Вспомнил молодого солдата, совсем мальчика, которому пулей повредило позвоночник, и он не мог двигать ни руками, ни ногами. То, как этот мальчик описывал те странные чужие ощущения, которые он испытывал, когда доктора перемещали его мертвые члены. Боже мой, Элен! Как ты могла? Бутби! Боже, Элен! Перед его мысленным взором всплывали омерзительные картины любовных ласк. Закрыв глаза, он попытался отогнать их. Адское проклятье! Не кто-то другой, а именно Бэзил Бутби! Он изумился абсурдности того, как одна часть его жизни, которую он считал давно закончившейся, вновь вернулась и соприкоснулась с его нынешней жизнью. Элен и Бутби — абсурдно. Слишком абсурдно для того, чтобы даже говорить об этом. Но он-то знал, что это правда.

Куда же он попал? Он определил запах реки, и ему удалось сориентироваться. Набережная Виктории. Пятна, двигавшиеся по реке, вероятно, представляли собой буксирные пароходы, волочащие баржи; он видел редкие ходовые огни, слышал отдаленные завывания туманного ревуна. Потом он услышал, как совсем рядом стонет от наслаждения какой-то мужчина, и решил, что это вновь шутки разыгравшегося воображения. Но, взглянув влево, он различил в темноте парочку: солдата и шлюху, запустившую обе руки к нему в ширинку. «О, боже! Извините!»

Он брел куда-то дальше. Ему ужасно хотелось ворваться в кабинет Бутби и ударить Бэзила кулаком по лицу. Но, вспомнив габариты Бутби и слухи о его мастерстве в различных боевых искусствах, решил, что из этого выйдет разве что попытка самоубийства. Еще ему хотелось вернуться к «Дюку», застать там Элен, отвести ее к себе домой... и к черту все последствия. А потом в его мозгу вновь стали появляться эпизоды того дела, которое он сейчас вел, — как это было все последнее время. Пустая папка из-под досье Фогеля. Карл Бекер в сырой камере: «Я сказал Бутби». Изуродованное пулей лицо Роз Морли. Грейс Кларендон, выходящая в слезах из кабинета Бутби. Пеликан. Хоук, мальчишка из Оксфорда — шпион Бутби. Он испытывал крайне неприятное ощущение того, что им управляют. «Неужели я тоже такой же Хоук?» — спрашивал себя он.

Куда же его занесло теперь? Нортумберленд-авеню. Он шел теперь медленнее, прислушиваясь к умиротворяющим звукам ослабевшего к вечеру уличного движения. Случайно вскинув голову, он увидел неподалеку привлекательную молодую женщину, которая нетерпеливо глядела на проезжавшие по улице автомобили. Это была Грейс Кларендон, он никак не мог не узнать ее пышные белокурые волосы и выкрашенные ярко-красной помадой губы. К тротуару подъехал большой черный «Хамбер». Машина Бутби! Дверь открылась, и Грейс забралась внутрь. Автомобиль сразу тронулся с места. Вайкери отвернулся и дал «Хамберу» проехать мимо.

* * *

Вайкери ехал в свой штаб на Вест-Халкин-стрит. Опустилась ночь, а с нею пришел и проливной дождь, напомнивший своим буйством весеннюю грозу. Вайкери протер запотевшее стекло и посмотрел наружу. Толпы лондонцев на тротуарах походили на беженцев, спасавшихся от наступающей армии, они двигались, скрючившись, прячась под плащами и зонтами, которые то и дело выворачивало наизнанку ветром; сквозь мрак и дождевую завесу еле-еле проглядывали пятна электрических фонариков. Вайкери думал о странной прихоти судьбы, устроившей его на мягкое заднее сиденье просторного салона служебного автомобиля, вместо того чтобы оставить там, вместе с остальными людьми. Внезапно его мысли перескочили к Элен, к тому, где она сейчас могла находиться. В тепле и безопасности — он надеялся на это. Он думал о Грейс Кларендон, ловко заскочившей в заднюю дверь автомобиля Бутби, и спрашивал себя, что, черт возьми, она там делала. Может быть, ответ был самым простым? Неужели она спала попеременно и с Бутби, и с Гарри? Или за этим крылся какой-то более зловещий смысл? Он хорошо запомнил, как яростно она кричала на Бутби за закрытыми дверями его кабинета: «...Так поступить со мной! Мерзавец! Проклятый ублюдок!» «Расскажи мне, Грейс, что он требовал от тебя, — мысленно взмолился он, — потому что даже для спасения жизни и души я не смогу разгадать этого сам».

Автомобиль остановился перед домом. Вайкери выбрался из машины и, прикрывая голову от дождя портфелем, как щитом, поспешил в дом. Там царило примерно такое же настроение, какое бывает в вест-эндском театре перед премьерой спектакля по пьесе малоизвестного автора. Вайкери почувствовал, что наслаждается этой атмосферой — шумной болтовней наблюдателей, облачавшихся в плащи и галоши для того, чтобы провести ночь на улице, манипуляциями техника, проверяющего качество звука, поступающего из микрофонов, установленных в доме Джордана, запахом пищи, исходящим из кухни.

Вероятно, что-то в облике Вайкери говорило об испытываемом им напряжении, потому что никто не заговорил с ним, пока он пересекал суматошную оперативную комнату и поднимался по лестнице в библиотеку. Там он снял плащ и повесил его на крючок, приделанный за дверью. Положил портфель на стол. И лишь после этого пересек коридор и подошел к открытой двери комнаты, в которой Питер Джордан, стоя перед зеркалом, одевался в военно-морскую форму.

«Если наблюдатели — это мои рабочие сцены, — подумал Вайкери, — то Джордан — это звезда, а флотская форма — его сценический костюм».

Вайкери некоторое время пристально наблюдал за ним. Джордан, определенно, чувствовал себя в форме неловко — очевидно, решил Вайкери, он испытывал то же чувство, которое испытывал он сам, когда ему приходилось, примерно раз в десятилетие, надевать галстук-бабочку и вспоминать, что и как делается. Он негромко кашлянул, чтобы сообщить о своем присутствии. Джордан, повернув голову, взглянул на Вайкери, а потом возвратился к своему отражению в зеркале.

— И когда же это кончится? — спросил он, не глядя на Вайкери.

Это уже стало частью их ежевечернего ритуала. Каждый вечер, перед тем как отправиться на встречу с Кэтрин Блэйк, вооружившись новой партией материалов по операции «Литавры» в портфеле, Джордан задавал один и тот же вопрос. Вайкери каждый раз уклонялся от ответа на него. Но сейчас сказал по-другому:

— Пожалуй, это может закончиться очень скоро.

Джордан резко вскинул голову, потом перевел взгляд на свободное кресло и повелительным тоном произнес:

— Сядьте. У вас такой вид, будто вы прогулялись в ад и вернулись обратно. Скажите, когда вы спали в последний раз?

— Мне кажется, это была ночь в мае сорокового года, — ответил Вайкери и с готовностью опустился в кресло.

— Мне не стоит рассчитывать на то, что вы объясните, почему вы так думаете, верно?

Вайкери медленно покачал головой:

— Боюсь, что не смогу этого сделать.

— Я так и понял.

— А для вас есть какая-то разница?

— Пожалуй, что на самом деле нет.

Джордан закончил одеваться, закурил сигарету и сел напротив Вайкери.

— Имею ли я право задавать вам какие-нибудь вопросы?

— Это зависит только от вопросов.

Джордан улыбнулся с таким видом, будто они находились на приятной вечеринке.

— Я полностью уверен в том, что вы не кадровый офицер разведки. А чем вы занимались до войны?

— Я был профессором европейской истории в Лондонском университетском колледже. — Собственные слова прозвучали для Вайкери странно, как если бы он читал чей-то послужной список. Ему казалось, что это было целую жизнь — нет, две жизни — тому назад.

— И как же вас угораздило попасть на службу в МИ-5?

Вайкери немного поколебался, решил, что не нарушит никаких правил секретности, и рассказал вкратце свою историю.

— И вам нравится ваша работа?

— Иногда. А бывает так, что я ее просто ненавижу и жду не дождусь, когда вернусь в академические стены и запру за собой дверь.

— И когда же так бывает?

— Например, сейчас, — категорически заявил Вайкери.

Джордан не выказал никакой внешней реакции. Как будто он был уверен в том, что ни один офицер разведки, каким бы заматерелым в своей профессии он ни был, не мог получать удовольствие от такой операции, как та, в которой ему пришлось участвовать.

— Женаты?

— Нет.

— Были когда-нибудь?

— Никогда.

— Почему же?

Вайкери подумал, что иногда совпадения, которые устраивает Бог, бывают слишком вульгарными для того, чтобы их можно было принимать всерьез. Тремя часами ранее он отвечал на этот вопрос женщине, которая знала ответ. А теперь тот же самый проклятущий вопрос задает его агент.

— Наверно, просто не встретил подходящей женщины, — ответил он с вымученной улыбкой.

Джордан изучал его. Вайкери чувствовал это, и это ему очень и очень не нравилось. Он привык к отношениям иного рода — и с Джорданом, и с немецкими шпионами, которых он заставил работать на себя. Это он, Вайкери, выпытывал у них все, что считал необходимым, Вайкери раскрывал наглухо запертые хранилища эмоций и ковырял старые раны, пока они не начинали кровоточить, Вайкери выискивал слабые места и вставлял туда ножи. Он предполагал, что это была одна из причин, по которым ему хорошо удавалась работа по «двойному кресту». Служебное положение позволяло ему досконально изучать жизнь посторонних людей и эксплуатировать в своих интересах их личные недостатки, не испытывая необходимости обращаться к своим собственным. Он подумал о Карле Бекере, который сидел в тюремной камере, облаченный в серую тюремную робу. Вайкери сознавал, что ему нравилось быть господином положения, нравилось управлять и обманывать, нравилось дергать за ниточки. «Неужели я стал таким, потому что Элен бросила меня двадцать пять лет назад?» — спросил себя он. Достав из кармана пачку «Плейерс», он рассеянно извлек сигарету и закурил.

Джордан поставил локоть на подлокотник кресла и оперся подбородком на ладонь. Он хмурился и смотрел на Вайкери так, будто Вайкери был ненадежным мостом, который мог в любой момент обрушиться.

— Мне кажется, вы, скорее всего, встретили когда-то подходящую женщину, но она не ответила на ваше чувство.

— Я бы сказал...

— Ну вот, значит, я все же прав.

Вайкери выпустил к потолку большой клуб дыма.

— Вы умный человек. Я всегда это знал.

— И как ее звали?

— Ее звали Элен.

— Что же случилось?

— Извините, Питер...

— Когда-нибудь потом видели ее?

Вайкери покачал головой, а потом сказал:

— Нет.

— Сожалеете об этом?

Вайкери подумал о словах Элен. «Я вовсе не хотела услышать от тебя, что я разрушила твою жизнь». А действительно, разрушила ли она его жизнь? Ему нравилось считать, что это не так. Как и многие одинокие мужчины, он частенько говорил себе, насколько удачно сложилось, что он не обременен женой и детьми. У него была его личная жизнь и его работа, и ему нравилось, что он не должен отвечать ни за одного человека в мире. У него было достаточно денег, чтобы он мог делать все, что взбредет в голову. Его дом был обставлен и оборудован по его собственному вкусу, и ему не приходилось волноваться из-за того, что кто-нибудь будет рыться в его вещах или ворошить бумаги. Но, по правде говоря, ему иногда бывало одиноко — ужасно одиноко. По правде говоря, ему было жаль, что он не имеет никого, кто мог бы разделить с ним его триумфы и его разочарования. Ему было жаль, что никто не хочет разделить их с ним. Когда он делал шаг в сторону и пытался объективно взглянуть на свою жизнь, в ней чего-то не хватало: смеха, нежности, иногда немного шума и беспорядка. Он понимал, что это была половина жизни. Половина жизни, половина дома — в конечном счете, половина человека.

Сожалею ли я?

— Да, я сожалею, — сказал он и сам удивился, услышав свой голос, произносящий эти слова. — Сожалею о том, что несостоявшаяся женитьба лишила меня детей. Я всегда думал, что быть отцом, по-видимому, замечательно. Мне кажется, что из меня получился бы хороший отец, несмотря на все мои причуды и недостатки.

В полутьме он заметил, как на лице Джордана сверкнула улыбка — сверкнула и медленно исчезла.

— Мой сын — это весь мой мир. Он моя связь с прошлым и с будущим. Он — все, что у меня осталось, единственная реальность. Маргарет ушла, Кэтрин оказалась ложью. — Он сделал продолжительную паузу, уставившись на огонек своей сигареты. — Я не могу дождаться, когда это все закончится и я смогу вернуться домой, к нему. Я часто думаю, что же я скажу ему, когда он спросит меня: «Папа, а что ты делал на войне?» Гори оно все огнем — что я смогу ему сказать?

— Правду. Скажете ему, что вы одаренный инженер и построили хитрое сооружение, которое помогло нам выиграть войну.

— Но это же неправда.

Что-то в тоне, каким Джордан это произнес, заставило Вайкери резко вскинуть голову. «Которая же часть сказанного мною — неправда?» — подумал он.

— Вы не возражаете, если теперь я задам вам несколько вопросов? — спросил он у Джордана.

— Мне кажется, что вы имеете право спрашивать меня о чем угодно, невзирая на то, дам я вам разрешение или нет.

— Иная обстановка, да и иные причины для того, чтобы задавать вопросы.

— Валяйте.

— Вы любили ее?

— А вы когда-нибудь видели ее?

Вайкери осознал, что никогда не видел ее в лицо — только на фотографиях, сделанных службой наблюдения.

— Да, я любил ее. Она была красива, она была умна, она была очаровательна и, очевидно, она была невероятно талантливой актрисой. И, хотите верьте, хотите нет, я думал, что она станет хорошей матерью для моего сына.

— Вы все еще любите ее?

Джордан отвел взгляд.

— Я люблю того человека, которого видел в ней. Но не люблю ту женщину, какой, по вашим словам, она является. Часть моего сознания до сих пор не может отрешиться от мысли, что все это какая-то шутка. Поэтому я предполагаю, что у нас с вами в прошлом было нечто общее.

— Что же именно? — спросил Вайкери.

— Мы оба влюбились в неподходящих женщин.

Вайкери рассмеялся. Потом посмотрел на часы.

— Уже довольно поздно.

— Да, — согласился Джордан.

Вайкери поднялся и жестом предложил Джордану пройти в библиотеку. Там он отпер лежавший на столе портфель и извлек пачку бумаг. Он вручил их Джордану, и Джордан сунул бумаги в собственный портфель. Некоторое время они стояли молча, испытывая обоюдную неловкость. Тишину нарушил Вайкери.

— Мне очень жаль. Если бы существовал какой-нибудь способ сделать это по-другому, я воспользовался бы им. Но его нет. По крайней мере, пока что нет.

Джордан не сказал ничего.

— Со времени допроса меня постоянно тревожит одна вещь: почему вы не смогли вспомнить имена тех людей, которые первыми обратились к вам по поводу операции «Шелковица»?

— На той неделе я встречался с множеством людей. Вряд ли я запомнил хотя бы половину из них.

— Вы сказали, что один из них был англичанином.

— Да.

— Его имя, случайно, было не Брум?

— Нет, его звали как-то по-другому, — без колебания сказал Джордан. — Думаю, что такое имя я запомнил бы. А теперь мне, наверно, нужно идти.

Джордан шагнул к двери.

— У меня есть еще один вопрос.

— Ну, что еще? — резко повернувшись, отозвался Джордан.

— Вы действительно Питер Джордан, не так ли?

— Проклятье, что вы хотите этим сказать?

— Всего-навсего задаю довольно простой вопрос. Вы действительно Питер Джордан?

— Конечно, я — Питер Джордан. Знаете, профессор, вам и впрямь следует выспаться.

## Глава 47


Лондон

Клайв Роач сидел за столиком у окна в кафе на противоположной стороне улицы от квартиры Кэтрин Блэйк. Официантка принесла ему чай и булочку. Он сразу же положил несколько монет на стол. Это была привычка, приобретенная за время работы. Ему часто приходилось очень поспешно покидать такие вот забегаловки. Меньше всего на свете ему нужно было привлекать к себе внимание. Он потягивал чай и равнодушно просматривал утреннюю газету. В действительности газетные новости его совершенно не интересовали. Гораздо больше его интересовало парадное на той стороне улицы. Дождь усилился. Ему ужасно не хотелось снова выходить на улицу. Это была, пожалуй, самая неприятная сторона его работы — необходимость постоянно терпеть любые капризы погоды. Ему казалось, что он гораздо чаще бывал простуженным, нежели здоровым.

До войны он был учителем школы для мальчиков из бедных семей. В 1939 году он решил поступить на военную службу. Он мало походил на идеального солдата — тощий, бледный, заметно облысевший, со слабым голосом. Не самая лучшая кандидатура в офицеры. В сборном пункте он заметил, что к нему из угла присматривались двое элегантно одетых мужчин. От его внимания не укрылось и то, что они потребовали себе его документы и с большим вниманием изучили их. Еще через несколько минут они вызвали его из очереди, сказали, что представляют Военную разведку, и предложили ему работать на них.

Роач любил наблюдать. Он был прирожденным мастером слежки за людьми и обладал талантом к запоминанию имен и лиц. Он знал, что не получит никаких медалей за героизм на поле боя, не сможет, когда война закончится, похвастаться в пабе эффектной историей. Но он выполнял важную работу и делал ее хорошо. Он ел булочку, размышляя о Кэтрин Блэйк. Начиная с 1939 года ему приходилось следить за многими немецкими шпионами, но она была лучшей из всех. Настоящим профессионалом. Однажды она обвела его вокруг пальца, и он поклялся себе, что никогда не допустит повторения этого.

Покончив с булочкой и допив последний глоток чая, он в очередной раз вскинул голову и увидел, как открылась дверь и появилась она. Роач в который раз поразился ее навыкам. Она всегда останавливалась на мгновение, совершая при этом какие-то самые обыденные действия, а сама в это время осматривала улицу на предмет признаков слежки. Сегодня она возилась с зонтиком, как будто он был неисправен и плохо раскрывался. «Вы очень хороши, мисс Блэйк, — подумал Роач. — Но я лучше».

Он незаметно смотрел, как в конце концов она заставила зонтик раскрыться и направилась по улице. Роач встал, надел пальто, вышел из кафе и пошел вслед за нею.

* * *

Хорст Нойманн проснулся, когда поезд углубился в северо-восточные предместья Лондона. Он поглядел на часы: 10:30. По расписанию они должны были прибыть на Ливерпуль-стрит в 10:23. Просто чудесно — всего несколько минут опоздания. Он зевнул, потянулся, выпрямился и посмотрел в окно на протянувшиеся вдоль дороги унылые ряды доходных домов, выстроенных в благословенную викторианскую эпоху. Грязные дети махали руками, приветствуя проходящий поезд. Нойманн, ощутив себя, до смешного, настоящим англичанином, помахал им в ответ. В купе, кроме него, ехало еще трое пассажиров: двое солдат и молодая женщина, одетая в комбинезон фабричной работницы. Увидев залепленное пластырями лицо Нойманна, она надолго задержала на нем взгляд, исполненный величайшего неодобрения и одновременно глубокого сочувствия. Теперь Нойманн обвел своих попутчиков ничего не выражавшим взглядом. Он всегда очень боялся, что может заговорить во сне по-немецки, хотя в последние несколько ночей видел сны, в которых все действие сопровождалось разговорами исключительно на английском языке. Убедившись, что все в порядке, он откинул голову на спинку сиденья и снова закрыл глаза. Боже, как же он устал. Проснулся в пять часов, вышел из дома в шесть, чтобы Шон мог подвезти его в Ханстантон к поезду до лондонского вокзала Ливерпуль-стрит, отходящему в 7:12.

Минувшей ночью он спал очень плохо. Ему мешала боль от ушибов и, конечно, присутствие Дженни Колвилл, забравшейся к нему в кровать. Она поднялась вместе с ним до рассвета, беззвучно выскользнула из дома Догерти и отправилась на велосипеде домой под дождем по темной дороге. Нойманн надеялся, что у нее все обошлось благополучно. Он надеялся, что Мартин не стал дожидаться дочери. Было ясно, что он свалял огромного дурака, позволив ей остаться на ночь. Он думал о том, как будет себя чувствовать Дженни, когда он уйдет. Когда он исчезнет и не станет писать ей писем, и она никогда в жизни ничего не услышит о нем. Его тревожило и то, что она будет чувствовать, если вдруг узнает правду о нем — что он вовсе не Джеймс Портер, списанный по ранению британский солдат, искавший мира и покоя в норфолкской деревушке, а Хорст Нойманн, боевой немецкий парашютист, который прибыл в Англию, чтобы шпионить. Который гнусно обманул ее. Но в одном он был с нею совершенно честен. Он тревожился о ней. Пусть не так, как ей самой этого хотелось бы, но он действительно беспокоился о том, что будет с нею.

Поезд замедлил ход, подъезжая к вокзалу. Нойманн поднялся, надел свое полупальто и вышел из купе. В коридоре уже было полно народу. Он протиснулся среди других пассажиров поближе к двери.

Кто-то из стоявших впереди распахнул ее, и Нойманн вышел из не успевшего остановиться поезда. Отдав билет контролеру, он прошел по сырому туннелю к станции метро. Там он купил билет до Тампля и уехал на первом же подошедшем поезде. Уже через несколько минут он поднялся по лестнице и зашагал на север в сторону Стрэнда.

* * *

Кэтрин Блэйк доехала на такси до Черинг-Кросс. Место встречи располагалось поблизости, перед магазином на Стрэнде. Она расплатилась с водителем, раскрыла зонтик и пошла по улице. Зайдя в телефонную будку, она сняла трубку и, сделав вид, будто набирает номер, посмотрела в том направлении, откуда пришла. Сильный дождь затруднял видимость, но она решила, что не видит никаких признаков слежки. Опустив трубку на рычаг, она вышла из будки и зашагала по Стрэнду на восток.

* * *

Клайв Роач выскользнул из задней двери фургона службы наблюдения и направился следом за Кэтрин Блейк по Стрэнду. За время короткой поездки он успел переодеться — сменил макинтош и широкополую шляпу на темно-зеленое клеенчатое пальто и шерстяную кепку. Переодевание изменило его до неузнаваемости — из клерка он сразу превратился в чернорабочего. Вовремя заметив, что Кэтрин Блэйк остановилась, чтобы сымитировать телефонный звонок, Роач помедлил возле подвернувшегося кстати газетчика. Разглядывая заголовки, он восстановил в памяти лицо агента, которому профессор Вайкери дал кличку Рудольф. Задание Роача было простым: сопровождать Кэтрин Блэйк до тех пор, пока она не передаст свои материалы Рудольфу, и переключиться на слежку за ним. Он отвернулся от газетчика как раз вовремя, чтобы заметить, что она повесила трубку и вышла на тротуар. Роач влился в достаточно плотный поток пешеходов и последовал за нею.

* * *

Нойманн издали заметил приближавшуюся к нему Кэтрин Блэйк. Он остановился у витрины магазина, рассматривая в стекле витрины отражения проходивших по тротуару людей, особо присматриваясь к тем, кто шел вслед за нею. Когда она подошла поближе, Нойманн отвернулся от витрины и зашагал ей навстречу. Контакт был кратким — секунда или две, но после того, как он состоялся, кассета с пленкой оказалась у Нойманна в руке, и он незаметным движением сунул ее в карман пальто. Кэтрин шла своей дорогой и сразу же смешалась с толпой. Нойманн сделал еще несколько шагов в противоположном направлении, на ходу откладывая в памяти лица попадавшихся навстречу людей. Затем он резко остановился около следующей витрины, повернулся и последовал за Кэтрин.

* * *

Клайв Роач издалека заметил Рудольфа и видел, как осуществилась передача. Ну, ловкачи, подонки! — восхитился он. Не укрылось от его внимания и то, как Рудольф сделал паузу, после которой направился в обратном направлении, вслед за Кэтрин Блэйк. Начиная с 1939 года, Роач присутствовал при множестве встреч немецких агентов друг с другом, но ни разу на его памяти не было такого, чтобы один из агентов отправлялся следом за своим напарником. Обычно они сразу же расходились по сторонам. Роач поднял повыше воротник своего клеенчатого пальто и осторожно пошел за объектами слежки.

Кэтрин Блэйк сначала шла в восточном направлении по Стрэнду, а потом свернула вниз на набережную Виктории. Именно в тот момент она и заметила Нойманна, шедшего вслед за нею. Первой реакцией на это открытие был гнев. Одним из главных условий стандартной процедуры свидания был разрыв контакта — чем скорее, тем лучше, — как только передача будет осуществлена. Нойманн знал процедуру и каждый раз выполнял ее безупречно. «Почему же сейчас его понесло за мной? — подумала она. — Скорее всего, ему приказал это сделать Фогель».

И все же — почему? Она смогла придумать два возможных объяснения: или Фогель по какой-то причине усомнился в ней и захотел узнать, куда она пойдет после встречи, или же он решил убедиться, что англичане не ведут за ней слежки. Она немного постояла, глядя на воды Темзы, затем обернулась и взглянула назад вдоль набережной. Нойманн не делал никаких попыток скрыть от нее свое присутствие. Кэтрин пошла дальше.

Она шла и вспоминала бесконечные лекции, которые слушала в секретном баварском лагере Фогеля. Он называл это контрнаблюдением — один агент идет вслед за другим, чтобы выяснить, не находится ли тот под наблюдением противной стороны. И Кэтрин задумалась о том, с какой же стати Фогель решил провести такую проверку именно теперь. Возможно, Фогель хотел убедиться в достоверности представляемой ею информации, и одним из подтверждений этой достоверности будет отсутствие слежки со стороны англичан. От одной только мысли об этом втором объяснении у нее болезненно сжался желудок. Нойманн шел следом за нею, потому что Фогель подозревал, что она находится под колпаком МИ-5.

Она снова остановилась и еще некоторое время смотрела на бегущие внизу воды, заставляя себя успокоиться и рассуждать трезво. Вновь окинув взглядом набережную, она увидела Нойманна. Он демонстративно избегал ее взгляда — смотрел то на реку, то назад вдоль набережной, словом, куда угодно, но только не в ее сторону.

Кэтрин пошла дальше. Она явственно чувствовала частое тревожное биение своего сердца. Дойдя до станции метро «Блэкфрайерс», она зашла внутрь и купила билет до «Виктории». Нойманн вошел туда же вскоре после нее, только билет он купил на одну станцию дальше — до «Южного Кенсингтона».

Кэтрин быстро прошла на платформу. Нойманн купил газету и последовал за нею. Она стояла, дожидаясь поезда. Нойманн стоял в двадцати футах от нее, читая газету. Когда подошел поезд, Кэтрин выждала, пока двери откроются, и сразу же вошла в вагон. Нойманн вошел в тот же самый вагон, но через другие двери.

Она села на свободное место. Нойманн остался стоять в противоположном конце вагона. Кэтрин очень не понравилось выражение его лица. Она опустила глаза, приоткрыла сумочку и заглянула внутрь — бумажник, туго набитый банкнотами, стилет, заряженный «маузер» с навинченным глушителем и запасные обоймы к нему. Она защелкнула сумочку и стала ждать, когда Нойманн сделает следующий шаг.

* * *

Нойманн шел за нею более двух часов через Вест-Энд, от Кенсингтона до Челси, от Челси до Бромптона, от Бромпто-на до Белгравии, от Белгравии до Мэйфэйра. К тому времени, когда они добрались до Беркли-сквер, у него не осталось сомнений. Его противники были хороши — чертовски хороши, — но время и его терпение в конце концов вынудили их израсходовать все ресурсы и сделать ошибку. В полусотне футов позади него шел мужчина в макинтоше. Пять минут назад Нойманну удалось как следует рассмотреть его лицо. Это было то же самое лицо, которое он видел на Стрэнде почти три часа назад — когда он получил пленку от Кэтрин. Только тогда этот мужчина был одет в зеленое непромокаемое пальто и шерстяную кепку.

Нойманн почувствовал себя невероятно одиноким. Он прошел через ужасные эпизоды войны — в Польше, в России, на Крите, но здесь ему не мог помочь ни один из тех навыков, благодаря которым он вышел живым из тех страшных сражений. Он подумал о мужчине, шедшем за ним по пятам, — тощем, бледном, одутловатом, вероятно, очень слабом. Нойманн, если бы захотел, мог убить его в считанные секунды. Но старые правила не годились для этой игры. Он не мог вызвать по радио подкрепление, он не мог рассчитывать на поддержку товарищей. Он шел дальше и сам удивлялся своему спокойствию. И неустанно обдумывал происходящее. Они следили за нами на протяжении нескольких часов подряд. Почему же они не арестовали нас обоих? Пожалуй, он знал ответ. Они, конечно, хотели узнать больше. Где и как он переправлял дальше полученную пленку. Где он жил? Входили ли в сеть другие агенты? Пока он не дал им ответов на эти вопросы, они с Кэтрин оставались в относительной безопасности. У них были очень слабые карты, но, если разыграть их умело, Нойманн мог воспользоваться даже малым шансом на спасение для всех своих соратников.

Он ускорил шаг. Кэтрин, державшаяся в нескольких футах перед ним, свернула на Бонд-стрит и подняла руку, останавливая такси. Нойманн пошел еще быстрее, а потом перешел на бег.

— Кэтрин! — позвал он. — Мой бог! Сколько лет прошло! Как вы поживаете?

Она оглянулась на него, на ее лице обозначился откровенный испуг. Нойманн подхватил ее под руку.

— Нам нужно поговорить, — сказал Нойманн. — Давайте отыщем какое-нибудь местечко, где можно выпить чаю.

* * *

Неожиданный поступок Нойманна отозвался в командном пункте на Вест-Халкин-стрит с силой взрыва тысячефунтовой бомбы. Бэзил Бутби быстрым шагом расхаживал по комнате и несколько раз переговаривался по телефону с генеральным директором. Генеральный директор находился в постоянном контакте с Двадцатым комитетом и штабом премьер-министра, расположившимся в правительственном бункере. Вокруг Вайкери образовалась небольшая зона тишины. Он сидел, поставив руки на подлокотники кресла и упершись подбородком в сложенные замком пальцы. Бутби с силой бросил трубку телефона.

— Двадцатый комитет говорит, что мы должны оставить их на свободе.

— Не нравится мне это, — отозвался Вайкери, все так же глядя в стену. — Совершенно ясно, что они заметили наблюдение. А теперь сидят и решают, что делать дальше.

— Вы не можете сказать это наверняка.

Вайкери поднял голову.

— Мы ни разу не видели, чтобы она встречалась с каким-либо другим агентом. А теперь она вдруг отправляется в кафе «Мэйфэйр» с Рудольфом, они сидят там и пьют чай с тостами. Это неспроста!

— Мы лишь недавно взяли ее под наблюдение. Из того, что нам известно, вовсе не следует, что они с Рудольфом не устраивают таких чаепитий регулярно.

— Что-то здесь не так. Я думаю, что они заметили «хвост». Более того, я уверен, что Рудольф именно этим и занимался и именно для этого отправился вслед за нею после свидания на Стрэнде.

— Двадцатый комитет принял решение. Они говорят, чтобы мы оставили их на свободе, значит, мы оставим их на свободе.

— Если они выявили наблюдение, то держать их на свободе нет никакого смысла. Рудольф не станет осуществлять следующую передачу и не войдет в контакт ни с одним из агентов своей сети. Слежка за ними больше не имеет никакого смысла. Все кончено, сэр Бэзил.

— Что вы предлагаете?

— Самим начать действовать. Арестовать их, как только они выйдут из кафе.

Бутби взглянул на Вайкери с таким видом, будто тот произнес какую-то страшную ересь.

— Что, душа в пятки ушла, верно, Альфред?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что это с самого начала была ваша идея. Вы придумали это, вы продали свою идею премьер-министру. Генеральный директор ее поддержал, Двадцатый комитет ее одобрил. На протяжении многих недель группа офицеров трудилась ночь и день, чтобы обеспечить материалы для пресловутого портфеля. А теперь вы хотите вот так, — сэр Бэзил щелкнул своими толстыми пальцами с такой силой, что получившийся звук напоминал выстрел, — все это закончить только потому, что у вас появились опасения.

— Это больше чем опасения, сэр Бэзил. Прочтите эти чертовы донесения наблюдателей. Там все сказано.

Бутби снова принялся расхаживать по комнате, сложив руки за спиной и высоко подняв голову, даже вздернув подбородок, как будто он прислушивался к каким-то дальним неприятным звукам.

— Все будут говорить, что у него неплохо получалась радиоигра, но была кишка тонка для игры с живыми агентами, — вот что будут говорить о вас, когда все это закончится. Скажут: удивляться тут нечему. Ведь он, в конце концов, был всего лишь любителем. Просто способный университетский парень, который вносил посильную лепту в общее дело во время войны, но не сдюжил, когда дошло до серьезного дела. Он был неплох, даже хорош, но у него не хватало духу играть на высокие ставки. Вы хотите, чтобы о вас говорили именно так? Если да, то вот телефон. Позвоните генеральному директору и скажите ему: я считаю, что мы должны немедленно свернуть все дело.

Вайкери некоторое время молча смотрел на Бутби — Бутби, руководителя агентурной сети, Бутби, сохранявшего аристократическое спокойствие под вражеским огнем, — и пытался понять, почему Бутби так старался пристыдить и унизить его, хотя даже слепой не мог не увидеть, что они раскрыты.

— Все кончено, — сказал Вайкери ровным монотонным голосом. — Они выявили слежку. Сейчас они сидят там, обсуждая, как теперь лучше поступить. Кэтрин Блэйк теперь знает, что ее обманывали, и в ближайшее время сообщит об этом Курту Фогелю. Фогель поймет, что операция «Шелковица» представляет собой полную противоположность тому, что мы ему сообщали. И все. Мы погибли.

* * *

— Они повсюду, — сказал Нойманн. — Мужчина в плаще, девушка, ожидающая автобуса, старик, направляющийся в аптеку через площадь. Они использовали разных людей, разные обстоятельства, разную одежду. Но они шли следом за нами с того самого момента, как мы покинул Стрэнд.

Официантка принесла чай. Кэтрин дождалась, пока она не ушла, и лишь после этого снова заговорила:

— Это Фогель приказал вам проследить за мной?

— Да.

— Я полагаю, что он не объяснил причину.

Нойманн кивнул.

Кэтрин дрожащей рукой взяла чашку. Чтобы дрожь не была заметной, ей пришлось помочь себе и второй рукой; лишь так она смогла сделать глоток.

— Что случилось с вашим лицом?

— У меня произошла небольшая неприятность в деревне. Ничего серьезного.

Кэтрин недоверчиво посмотрела на него.

— Почему они до сих пор не арестовали нас?

— По великому множеству причин. Они, вероятно, уже давно знают о вас. И все это время следили за вами. Если это правда, то вся информация, которую вы получили от коммандера Джордана, — фальшивка, дезинформация, состряпанная британцами. И мы с вами перегоняли ее в Берлин, помогая им.

Она опустила чашку, взглянула в окно на улицу, потом снова на Нойманна. Ей пришлось приложить немалое усилие, чтобы не начать высматривать соглядатаев.

— Если Джордан работает на британскую разведку, следует предположить, что все, лежавшее в его портфеле, ложь и что они хотели подсунуть мне эту ложь, чтобы я передала ее дальше и ввела абвер в заблуждение по поводу планов вторжения. Фогель должен об этом узнать. — Она растянула губы в улыбке. — Может быть, эти ублюдки только что выдали нам истинную тайну вторжения.

— Мне кажется, что вы правы. Но есть одна серьезная проблема. Мы должны доложить об этом Фогелю лично. Мы должны также исходить из того, что маршрут через португальское посольство скомпрометирован. А также из того, что нам нельзя пользоваться радиосвязью. Фогель считает, что все старые шифры абвера давно расколоты. Именно поэтому он использует радио так редко и экономно. Если мы по радио сообщим Фогелю то, что выяснили, британцы узнают об этом одновременно с ним.

Кэтрин закурила сигарету; ее руки все еще дрожали. Больше всего она злилась на самое себя. На протяжении многих лет она принимала экстраординарные меры предосторожности, чтобы удостовериться в том, что за ней нет слежки. А когда слежка в конце концов появилась, она ее прошляпила.

— Но каким образом мы выберемся из Лондона?

— Есть кое-что такое, что мы можем использовать в наших интересах. Во-первых, это. — Нойманн легонько хлопнул себя по карману, в котором лежала кассета. — Я, конечно, могу ошибаться, но не думаю, что за мной когда-либо следили. Фогель отлично вышколил меня, и я был очень осторожен. Я не думаю также, что они знают, каким образом я переправляю материалы: что в этом участвуют португальцы, где это происходит, существует ли какой-то сигнал или любое другое средство уведомления. И я абсолютно уверен, что они ничего не знают о Хэмптон-сэндс. Деревушка настолько маленькая, что я не мог бы не заметить появления любой, самой осторожной слежки. Они не знают, где я живу и связан ли я с какими-то другими агентами. Стандартная процедура заключается в том, что они выясняют все элементы сети, а затем внезапно сворачивают ее. Именно так гестапо поступает с Сопротивлением во Франции, точно так же МИ-5 должна вести себя в Лондоне.

— Звучит вполне логично. Что вы предлагаете?

— Вы встречаетесь с Джорданом сегодня вечером?

— Да.

— В какое время?

— В семь часов, у нас запланирован обед.

— Замечательно, — сказал Нойманн. — Теперь слушайте, как нам нужно поступить.

Следующие пять минут Нойманн потратил на подробное объяснение своего плана спасения. Кэтрин слушала внимательно, ни на секунду не отводя от него взгляда, успешно сопротивляясь все более сильному искушению посмотреть на наблюдателей, дожидавшихся перед кафе.

— Что бы вы ни делали, вам нельзя совершать какие-то необычные поступки, — напомнил Нойманн в заключение. — Ничего такого, что заставило бы их подозревать, что вы знаете о слежке. Все это время продолжайте движение. Купите что-нибудь, зайдите в кино, ходите по открытому месту. Пока эта кассета у меня в кармане, вы будете в безопасности. А потом идите к себе домой и заберите рацию. Я приду туда в пять часов — ровно в пять! — и войду через черный ход. Вы меня понимаете?

Кэтрин кивнула.

— Собственно, серьезная проблема только одна. Нет ли у вас каких-нибудь мыслей, где я мог бы раздобыть автомобиль и небольшой запас бензина?

Кэтрин рассмеялась, невзирая даже на одолевавшие ее мрачные мысли.

— Я действительно знаю такое место. Но я не советовала бы ссылаться там на меня.

* * *

Нойманн покинул кафе первым. С полчаса он шлялся по Мэйфэйру в сопровождении самое меньшее двоих филеров — один был в непромокаемом плаще, а второй — в макинтоше.

Дождь усилился, а вдобавок поднялся ветер. Он замерз, промок до костей и изрядно устал. Ему было необходимо зайти куда-нибудь, чтобы присесть, отдохнуть и погреться, а заодно и последить за его новыми друзьями Макинтошем и Клеенкой. Он направился в сторону Портмэн-сквер. Ему было неловко оттого, что он втянет ее в это дело, но он убедил себя, что, когда все кончится, ее допросят, убедятся, что она ни о чем не имеет никакого понятия, и отпустят.

Он остановился перед книжным магазином и заглянул в окно. Сара стояла на своей лесенке; темные волосы девушка собрала на затылке в строгий пучок. Он негромко, чтобы не напугать ее, постучал в стекло. Девушка повернулась, и ее лицо расцвело в приветливой улыбке. Положив стопку книг, она энергичным взмахом руки позвала его зайти внутрь. Когда же он вошел в магазин, она с ужасом взглянула на его лицо.

— Мой бог, у вас кошмарный вид. Что с вами случилось?

Нойманн замялся: до него вдруг дошло, что он не подготовил никакого объяснения приклеенной пластырями повязке на скуле. Он пробормотал что-то о том, что неудачно споткнулся ночью во время затемнения, и Сара, похоже, приняла эту историю за чистую монету. Она помогла ему снять пальто и повесила на радиатор парового отопления, чтобы немного просушить. Он провел с нею два часа: помогал расставлять новые книги на полках, а во время перерыва они вместе пили чай в кафе по соседству. Он заметил, что вместо утренних наблюдателей заступила новая смена. Не укрылся от его внимания и черный фургон, припаркованный на углу. Двое мужчин на переднем сиденье, несомненно, входили в штат МИ-5.

В полпятого, когда сумерки угасли и столица Великобритании погрузилась во мрак затемнения, он взял с радиатора свое почти высохшее пальто и надел его. Сара скорчила игриво-печальную гримасу, а затем, задумавшись на секунду, взяла его за руку и ввела в склад. Там она прислонилась к стене, притянула Нойманна всем телом к себе и поцеловала.

— Я совершенно ничего не знаю о вас, Джеймс Портер, но вы мне очень понравились. Вы чем-то опечалены. Это мне тоже нравится.

Нойманн вышел из книжного магазина, точно зная, что никогда больше не увидит ее. От Портмэн-сквер он направился на север к станции метро «Бекер-стрит», сопровождаемый, по меньшей мере, двумя пешими наблюдателями и черным фургоном. Войдя в метро, он купил билет до «Черинг-кросса» и уехал на ближайшем поезде. На «Черинг-кроссе» он пересел на другой поезд и доехал до станции «Истон». Все так же в обществе двоих филеров он прошел через туннель, соединяющий станцию метро с железнодорожным вокзалом, выждал пятнадцать минут у билетной кассы и купил билет до Ливерпуля. Когда он вышел на платформу, поезд уже стоял там. Вагон был полон. Он поискал купе с одним свободным местом, наконец нашел одно, открыл дверь, вошел внутрь и сел.

Он взглянул на часы: три минуты до отправления. Коридор перед его купе быстро заполнялся пассажирами. В этом не было ничего удивительного: некоторым неудачникам приходилось проводить всю дорогу стоя или сидя в коридоре. Затем Нойманн неожиданно встал и протиснулся к выходу из купе в коридор, пробормотав, что у него живот схватило. Не без труда добравшись до уборной в конце вагона, он постучал в дверь. Никакого ответа. Постучав вторично, он оглянулся через плечо: другие пассажиры загородили его от филера, севшего вместе с ним в поезд.

Все складывалось идеально. Поезд тронулся с места. Нойманн подождал возле уборной, пока скорость не стала заметной. Вот вагон покатился так быстро, что большинство людей решило бы, что прыгать на ходу слишком опасно.

Нойманн выждал еще несколько секунд, затем шагнул к двери, распахнул ее и спрыгнул на платформу.

Приземлился он очень удачно, пробежал несколько шагов и перешел на быстрый шаг. Оглянувшись, он увидел смотревшего на него раздраженного контролера, закрывавшего дверь, из которой он только что выпрыгнул. Нойманн быстро прошел к выходу и растворился во мгле затемнения.

На Истон-род кипел вечерний час пик уличного движения. Нойманн сразу же остановил такси, прыгнул на заднее сиденье. Назвав водителю адрес в Ист-Энде, он настроился передохнуть во время поездки.

## Глава 48


Хэмптон-сэндс, Норфолк

Мэри Догерти была дома одна и ждала. Жилище всегда казалось ей милым и спокойным — теплым, светлым, с чистым воздухом, — но теперь оно показалось ей тесным, словно катакомбы, и вызывало клаустрофобию. Время от времени она беспокойно прохаживалась по комнатам. За окнами разыгрался сильный шторм. Радио давно предсказывало его, а теперь он наконец-то добрался до Норфолкского побережья. Дождь хлестал по окнам так, что стекла дрожали. Ветер, налетавший порывами, тряс карнизы и противно выл. Она услышала, как зашуршала и стукнулась оземь сорванная ветром с крыши черепичная плитка.

Шона не было дома, он уехал в Ханстантон встречать с поезда Нойманна. Мэри отвернулась от окна и снова принялась расхаживать по комнате. В голове у нее вновь и вновь, как заевшая граммофонная пластинка, звучали обрывки их утреннего разговора: подводная лодка... Франция... некоторое время пожить в Берлине... переехать в третью страну... ты должна перебраться в Ирландию... когда война кончится, я к тебе туда приеду...

Это больше всего походило на ночной кошмар, или же на подслушанную чужую беседу, или на диалог героев какой-нибудь книги. Сама мысль об этом была смехотворной: Шон Догерти, никудышный фермер с Норфолкского побережья, втайне сочувствующий ИРА, поплывет в Германию на подводной лодке! Она подумала, что это было бы логическим завершением шпионской деятельности Шона. Она-то, дура, надеялась, что, когда война закончится, все вернется на свои места. Все время она обманывала себя. Шон собирался сбежать и бросить ее на произвол судьбы, разбираться с последствиями. Интересно, как поступят с ней власти? Ты, Мэри, только говори им, что ничего об этом не знала. Стой на своем. А что, если они не поверят ей? Что они сделают? И она, конечно же, не сможет остаться в деревне, где все будут знать, что Шон оказался шпионом. Ей придется бежать с Норфолкского побережья. Ей придется бежать из каждой английской деревни, где она попытается поселиться. Ей придется покинуть Хэмптон-сэндс. Ей придется покинуть Дженни Колвилл. Ей придется возвратиться в Ирландию, в нищую деревню, откуда она сбежала тридцать лет назад. Там все еще жили ее родственники — семья, которая примет ее. Мысль об этом была страшной, просто ужасной, но у нее не будет никакого выбора — после того, как все узнают, что Шон шпионил для немцев против своей страны.

В конце концов она расплакалась. «Будь ты проклят, Шон Догерти! — повторяла она про себя. — Ну как, как ты смог оказаться таким безмозглым дураком?»

Поплакав, Мэри снова подошла к окну. На дороге со стороны деревни она разглядела чуть заметное пятнышко света, слабо пробивавшегося сквозь завесу ливня. Вскоре она разглядела блеск мокрой клеенки и хрупкую фигурку на велосипеде, пригнувшуюся к рулю, чтобы справиться с ветром, локти расставлены, ноги изо всех сил давят на педали. Это была Дженни Колвилл. Она спрыгнула с седла у ворот и покатила велосипед по дорожке. Мэри поспешила открыть дверь. Ветер ударил ей в лицо, швырнул в дом потоки воды. Мэри поспешно втащила Дженни внутрь и помогла ей снять мокрое пальто и шапку.

— Мой бог, Дженни, что за прогулки в такую ужасную погоду?

— О, Мэри, это просто изумительно. Такой большой ветер. Такая красота!

— Ты, наверно, лишилась рассудка, дитя. Садись у огня. Я сейчас налью тебе горячего чая.

Дженни устроилась перед камином, в котором жарко пылали дрова.

— А где Джеймс? — спросила она.

— Его нет, — отозвалась Мэри из кухни. — Он куда-то отправился с Шоном.

— О... — протянула Дженни, и Мэри отчетливо расслышала в ее голосе разочарование. — Он скоро вернется?

Мэри бросила то, чем занималась в кухне, и вернулась в гостиную.

— Почему это ты вдруг так заинтересовалась Джеймсом? — спросила она, в упор взглянув на Дженни.

— Просто захотелось увидеть его. Поздороваться. Немного побыть с ним. Только и всего.

— Только и всего, говоришь? Ну-ка, Дженни, сознавайся, что с тобой творится?

— Просто он мне нравится, Мэри. Он мне очень нравится. И я ему нравлюсь.

— Он нравится тебе, а ты нравишься ему? Интересно, откуда ты выкопала такие мысли?

— Я знаю, Мэри, поверь мне, пожалуйста. Не спрашивай меня, откуда я знаю — знаю, и все.

Мэри схватила ее за плечи.

— Послушай меня, Дженни. — Она встряхнула Дженни и повторила: — Послушай меня.

— Да, Мэри! Мне больно!

— Держись от него подальше. Забудь о нем.

После этих слов Дженни сразу расплакалась.

— Я не могу забыть о нем, Мэри. Я люблю его. И он любит меня. Я знаю, что он меня любит.

— Дженни, он не любит тебя. Не проси, чтобы я тебе все это объяснила, потому что я не могу этого сделать, моя милая. Он — добрый человек, но он совсем не тот, кем кажется. Брось это. Забудь о нем! Ты должна поверить мне, моя маленькая. Он не для тебя.

Дженни вырвалась из рук Мэри, отступила на шаг и решительным движением размазала слезы по лицу.

— Нет, Мэри, он для меня. Я люблю его. Ты так давно сидишь в этой дыре вдвоем с Шоном, что уже забыла, что такое любовь!

С этими словами она подхватила свое пальто и, на ходу засовывая руки в рукава, выскочила из дома, громко хлопнув дверью. Мэри поспешила к окну и увидела, как Дженни снова помчалась на велосипеде через ночной шторм.

* * *

Дженни ехала по извилистой дороге обратно в деревню. Дождь хлестал ей в лицо. Она сказала себе, что не будет больше плакать, но не смогла сдержать свое слово. Слезы смешивались с дождем и текли по лицу. В деревне было совсем темно, магазин и паб уже закрылись на ночь, в домах тщательно задернули светомаскировочные шторы. Фонарик лежал в висевшей на руле корзине, его бледно-желтый луч был устремлен вперед. Света едва-едва хватало на то, чтобы различать дорогу. Она проехала по деревне и свернула к своему дому.

Разговор с Мэри привел ее в такую ярость, какой она за собой прежде не замечала. Да как посмела она встревать между нею и Джеймсом? И что она имела в виду, когда говорила о нем? «Он совсем не тот, кем кажется». Еще Дженни очень сердилась на себя. Ей было ужасно стыдно за то оскорбление, которое она бросила Мэри, выбегая из дома. Они никогда раньше не ссорились. Утром, когда они обе успокоятся, Дженни вернется к ней и попросит прощения.

Вдалеке на фоне темного неба вырисовался еще более темный абрис их дома. Джейн слезла с велосипеда у ворот, прокатила его по дорожке и прислонила к стене дома. Отец раскрыл дверь и стоял на пороге, вытирая руки тряпкой. Его лицо все еще было покрыто страшными отеками от ушибов после драки. Дженни попыталась проскользнуть мимо него, но он схватил ее за руку своими железными пальцами.

— Опять шлялась с ним?

— Нет, папа. — Она вскрикнула от боли. — Прошу тебя... Ты сломаешь мне руку!

Он замахнулся свободной рукой, чтобы ударить ее, его изуродованное синяками лицо перекосилось от гнева.

— Ну, говори правду, Дженни! Опять была с ним?

— Нет, клянусь, — выкрикнула она, вскинув руки, пытаясь защитить лицо от удара, который мог последовать в любую секунду. — Папа, пожалуйста, не бей меня! Я говорю правду!

Мартин Колвилл отпустил ее.

— Иди в дом и приготовь мне что-нибудь пожрать.

Ей хотелось закричать в голос: мог бы и сам приготовить себе свою поганую жратву! Но она отлично знала, чем неминуемо закончится такой бунт. Она бросила быстрый взгляд на лицо отца и на мгновение пожалела, что Джеймс не убил его. Но это последний раз, думала она. Самый распоследний. Она прошла в кухню, сняла мокрое пальто, повесила его на гвоздь и принялась за стряпню.

## Глава 49


Лондон

Клайв Роач понял, что у него возникла серьезная проблема, в тот самый момент, когда Рудольф вошел в переполненный вагон. Все было бы нормально, если бы агент спокойно сидел в своем купе. Но стоило агенту покинуть купе и направиться в уборную, или в вагон-ресторан, или в другой вагон, как у Роача начались бы большие неприятности. Коридоры были забиты людьми; часть из них стояла, часть сидела на полу, тщетно пытаясь вздремнуть во время поездки. Ходить по поезду было настоящим испытанием: нужно было протискиваться между людьми, толкаться, все время говорить: «Извините» и «Прошу прощения». Пройти по вагонам за кем-то и остаться незамеченным было очень трудно и даже невозможно, если агент был хорошим. А все то, что Роач узнал о Рудольфе за время слежки, говорило ему, что этот парень очень хорош.

Подозрение возникло у Роача в тот самый момент, когда Рудольф, схватившись за живот, вышел из купе, когда поезд еще не успел отъехать от платформы вокзала Истон, и принялся протискиваться в конец вагона. Рудольф был невысок ростом, не более пяти футов шести дюймов, и его голова сразу же скрылась в толпе пассажиров. Роач тоже попытался продвинуться в том направлении, не обращая внимания на ругань, ворчание и стоны других пассажиров. Впрочем, подходить вплотную он не решился: Рудольф несколько раз в течение дня «сдваивал след», и Роач опасался, что он мог запомнить его лицо. Коридор вагона был плохо освещен, согласно правилам затемнения, и к тому же там уже клубился густой сигаретный дым. Роач остановился в тени и наблюдал оттуда, как Рудольф дважды постучал в дверь уборной. Потом мимо Роача протиснулся еще один пассажир, на несколько секунд загородив собой немецкого агента. Когда помеха исчезла, Рудольфа на месте не оказалось.

Роач еще минуты три оставался на месте, наблюдая за дверью уборной. К ней подошел какой-то мужчина, постучал, затем вошел и закрыл за собой дверь.

В голове Роача взвыла тревожная сирена.

Он рванулся вперед, растолкав стоявших в коридоре пассажиров, остановился перед дверью уборной и забарабанил по ней кулаком.

— Подождешь, ничего с тобой не случится, — грубо откликнулся изнутри мужской голос.

— Откройте! Полиция!

Через несколько секунд дверь распахнулась. Мужчина одной рукой держался за защелку, а другой еще застегивал ширинку. Роач бросил внутрь лишь один взгляд и понял, что Рудольф исчез. Черт возьми! Он кинулся в переходный тамбур и перебежал в соседний вагон. Там было так же темно, дымно, и проход был безнадежно забит народом. Отыскать здесь Рудольфа, не обыскивая весь поезд — вагон за вагоном, купе за купе, — было просто невозможно.

"Но как ему удалось исчезнуть настолько быстро?" — подумал Роач.

Он поспешно вернулся в свой прежний вагон и почти сразу же увидел контролера, старика в очках с железной оправой, ковыляющего на деревянной ноге. Роач выхватил из кармана фотографию Рудольфа и поднес к носу старика.

— Вы видели этого парня?

— Этакий прыткий коротышка?

— Да, — подтвердил Роач. Его настроение рухнуло куда-то вниз, глубоко под ноги. «Проклятье! Проклятье!» — повторял он про себя.

— Он спрыгнул с поезда, когда мы только-только отъезжали от Истона. Ему еще повезло, что он не сломал ни только свою дурную башку, но даже ногу.

— Господи! Почему вы сразу не сказали? — Не успев договорить, Роач понял, как смешно прозвучала его фраза. Он заставил себя говорить спокойнее. — Где у этого поезда первая остановка?

— В Уотфорде.

— Когда?

— Приблизительно через полчаса.

— Слишком долго. Мне нужно сойти немедленно.

Роач вскинул голову, заметил шнур экстренного торможения и дернул. Поезд сразу же сбавил ход и через несколько секунд остановился.

Старый контролер смерил Роача оценивающим взглядом, его глаза за толстыми стеклами очков несколько раз быстро моргнули.

— Вы ведь не обычный полицейский, верно?

Роач ничего не сказал. Как только поезд остановился, он распахнул дверь, спустился по ступенькам на край полотна и исчез в темноте.

* * *

Нойманн расплатился с таксистом невдалеке от склада Поупа и остаток пути прошел пешком. «Маузер», который обычно торчал за поясным ремнем брюк, он переложил в карман пальто, а потом поднял воротник, что было вполне естественно — дождь не желал слабеть. Первый акт прошел, как по нотам. Его уловка в поезде сработала именно так, как он и рассчитывал. Нойманн был уверен, что после того, как он вышел с Истонского вокзала, за ним не было слежки. Из этого можно было сделать единственный вывод: Макинтош, который влез вместе с ним в поезд, почти наверняка все еще оставался в нем и стремительно удалялся от Лондона в сторону Ливерпуля. Филер, бесспорно, не был идиотом. Он должен был довольно быстро заметить, что Нойманн так и не вернулся в свое купе, и начать поиски. Он будет задавать вопросы. Бегство Нойманна не осталось незамеченным: контролер видел, как он спрыгивал с поезда. Наблюдатель поймет, что Нойманна нет в поезде, выйдет на следующей остановке и позвонит своему начальству в Лондон. Нойманн знал, что запас времени у него очень невелик. Он должен был действовать со всей возможной быстротой.

В складе не горело ни одного огня, он казался пустым. Нойманн нажал на кнопку звонка и подождал. Никакого ответа не последовало. Он позвонил еще раз и теперь услышал за дверью звук шагов. Еще через мгновение дверь открылась. На пороге стоял черноволосый гигант в кожаном пальто.

— Что нужно?

— Я хотел бы, с вашего позволения, увидеть мистера Поупа, — очень вежливо сказал Нойманн. — Мне кое-что нужно, и мне сказали, что здесь я наверняка это найду.

— Мистера Поупа нет, мы не работаем, так что вали отсюда, да поживее.

Гигант начал закрывать дверь. Нойманн проворно подставил ногу.

— Прошу прощения, но у меня действительно довольно срочное дело. Может быть, вы сможете мне помочь?

Гигант теперь рассматривал Нойманна, не скрывая растерянности. Он, по-видимому, пытался сообразить, как сочетается университетское произношение непрошеного посетителя с простонародным полупальто и разбитым лицом.

— Ты, наверно, не слышал, что я сказал, — заявил он, придя к какому-то выводу. — Мы не работаем. Закрыты. — Он схватил Нойманна за плечо. — А теперь топай, по-шустрому!

Нойманн ударил гиганта кулаком в кадык, а потом выхватил «маузер» и всадил пулю ему в ногу. Мужчина грохнулся на пол и лежал, то завывая от боли, то хватая широко раскрытым ртом воздух. Нойманн вошел внутрь и закрыл за собой калитку. Склад оказался точь-в-точь таким, каким его описала Кэтрин: фургоны, автомобили, мотоциклы, штабеля с продуктами, предназначенными для реализации на черном рынке, и множество канистр с бензином.

Нойманн наклонился к раненому.

— Если ты пошевелишься, я выстрелю еще раз, только теперь не в ногу. Ты меня понял?

Гигант что-то промычал.

Нойманн выбрал черный фургон, открыл дверь и включил мотор. Взяв две канистры бензина, он поставил их в фургон. Вообще-то, если подумать, путь предстоял очень долгий. Он взял еще две канистры и поместил их туда же. Забравшись в кабину, он подвел машину к главным воротам, вышел и открыл их.

Перед тем как уехать, он присел на корточки около раненого охранника.

— На твоем месте я направился бы прямехонько в больницу.

Тот смотрел на Нойманна, как будто вообще перестал что-то понимать.

— Черт возьми, парень, кто ты такой?

Нойманн улыбнулся. Он отлично знал, что правда прозвучит настолько чудовищно, что этот бандит ни за что в нее не поверит.

— Я немецкий шпион и удираю от МИ-5.

— Угу, если так, то я долбаный Адольф Гитлер.

Нойманн сел за руль фургона и повел машину по улицам Лондона.

* * *

Гарри Далтон снял с фар маскировочные заслонки и теперь очень быстро гнал по улицам Лондона на запад. Транспортная секция предложила квалифицированного водителя, но Гарри хотел сам сидеть за рулем. Он бросал машину из стороны в сторону, одна рука постоянно нажимала на кнопку клаксона. Вайкери расположился рядом с ним на переднем сиденье, нервно держась за ручку на торпеде. «Дворники» елозили по стеклу, безуспешно пытаясь разогнать воду. Во время поворота на Кромвель-род Гарри так прибавил газу, что машину чуть не развернуло на скользком мокром гудроне. В такой же манере он проехал по этой улице, а потом повернул на юг по Эрлс-корт-род. Там он еще раз свернул в узкий переулок, но и по нему гнал с почти такой же скоростью, притормозив лишь дважды — чтобы объехать мусорный бак и пропустить кошку. Поравнявшись с черным ходом обычного многоквартирного дома, он резко надавил на тормоз. Машина несколько ярдов проползла юзом и остановилась.

Гарри и Вайкери выскочили из машины, вошли в дом через черный ход и поспешно поднялись по лестнице на пятый этаж, где находилась квартира наблюдателей. Вайкери, стараясь не обращать внимания на боль, терзавшую его колено, не отставал от Гарри.

«Если бы только Бутби позволил мне арестовать их несколько часов назад, — думал он, — у нас сейчас не было бы такой суматохи!»

А может быть, правильнее было бы употребить слово «бедствие».

Агент, которому было присвоено кодовое имя Рудольф, только что спрыгнул с поезда на вокзале Истон и скрылся в городе. Вайкери оставалось предполагать, что теперь он попытается выбраться из страны. Ему ничего не оставалось, кроме как арестовать Кэтрин Блэйк; ее необходимо было упрятать в тюрьму, где ей не помогли бы ее навыки и способности. В этом случае можно было рассчитывать на то, что она откроет им, куда направляется Рудольф, как он намерен бежать, входят ли в их сеть другие агенты и где он держит рацию.

Впрочем, Вайкери не испытывал ни малейшего оптимизма. Все, что он знал об этой женщине, подсказывало ему, что она не пойдет на сотрудничество даже под страхом смерти. От нее требовалось лишь протянуть достаточно долго, чтобы Рудольф мог убежать. Если ей это удастся, абвер получит доказательства того, что британская разведка вела против него грандиозную акцию по дезинформации. Последствия были бы настолько ужасны, что их даже трудно было представить. Пошли бы прахом все усилия, потраченные на операцию «Сила духа». Немцы могли без большого труда понять, что союзники запланировали высадку в Нормандии. Вторжение пришлось бы отложить и готовить заново; иначе оно, скорее всего, закончилось бы кровавой катастрофой. Жестокая оккупация Западной Европы Гитлером затянулась бы надолго. Погибло бы бесчисленное множество людей. И все это из-за того, что операция, порученная Вайкери, провалилась. У них теперь оставался один-единственный шанс: арестовать ее, выбить из нее информацию и перехватить Рудольфа, прежде чем тому удастся выбраться из страны или воспользоваться рацией.

Гарри открыл дверь квартиры, и они вошли внутрь. Свет в комнате не горел, занавески на окне были раздвинуты. Вайкери, напрягая зрение, пытался разглядеть фигуры, расположившиеся в комнате и напоминавшие своей неподвижностью скульптуры в затемненном саду: пара усталых наблюдателей, застывших у окна, с полдюжины напряженных в ожидании действия сотрудников Специальной службы, прислонившихся к дальней от окна стене. Командир группы, старший офицер Специальной службы Картер — крупный человек обманчиво добродушного вида с толстенной шеей и рябым лицом. Из угла толстогубого рта свисала погашенная из соображений конспирации сигарета. Когда Гарри представил ему Вайкери, он с силой стиснул протянутую руку и подвел Вайкери к окну, чтобы объяснить свою диспозицию. Говорил он, не вынимая сигарету изо рта, и с нее летел остывший пепел.

— Мы войдем через парадный вход, — сказал Картер с отчетливым акцентом северянина. — Одновременно мы перекроем улицу с обоих концов, а еще пара людей будет ждать за домом. А уж когда мы войдем в дом, ей будет некуда деваться.

— Чрезвычайно важно взять ее живьем, — напомнил Вайкери. — Мертвая она будет абсолютно бесполезна для нас.

— Гарри сказал, что она ловко владеет оружием.

— Верно. У нас имеются все основания полагать, что оружие у нее есть и она с готовностью пустит его в ход.

— Мы возьмем ее так быстро, что она даже не успеет сообразить, что происходит. Мы сможем приступить по первому же вашему слову.

Вайкери отошел от окна, пересек комнату, поднял трубку телефона, набрал номер отдела и велел телефонистке соединить его с кабинетом Бутби.

— Люди из Специальной службы готовы приступить, как только мы дадим команду, — без предисловий сообщил Вайкери, как только услышал в трубке голос своего начальника. — Нам уже дали разрешение?

— Нет. Двадцатый комитет все еще раздумывает. А мы не можем шагу ступить без их разрешения. Ничего не поделать — их подача.

— Мой бог! Неужели никто не может объяснить Двадцатому комитету, что время — это единственное, чем мы сейчас не располагаем? Чтобы у нас появился хоть один шанс изловить этого проклятого Рудольфа, мы должны узнать, куда он намерен отправиться.

— Я понимаю вашу дилемму, — ответил Бутби.

"Вашу? Значит, дилемма из нашей уже превратилась в мою, я вас правильно понял, сэр Бэзил?" — подумал Вайкери.

— Когда они намерены принять решение? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

— В любой момент. Я сразу же позвоню вам.

Вайкери повесил трубку и прошелся по диагонали темной комнаты.

— Давно она вернулась? — спросил он у одного из наблюдателей.

— Минут пятнадцать назад.

— Пятнадцать минут? Почему же она так долго болталась по улицам? Мне это очень не нравится.

Телефон зазвонил. Вайкери поспешно сорвал рубку и поднес к уху. Действительно, это оказался Бэзил Бутби.

— Мы получили разрешение Двадцатого комитета. Можете брать ее, Альфред. И желаю удачи.

Вайкери с сердцем хлопнул трубку на рычаг.

— Пора, джентльмены. — Он взглянул на Гарри. — Живьем. Она нужна нам только живая.

Гарри мрачно кивнул и вместе с людьми из Специальной службы вышел из комнаты. Вайкери прислушался к их быстро затихавшим на лестнице шагам. Уже через несколько секунд он увидел головы своих людей, вышедших из дома и направлявшихся через улицу к подъезду дома Кэтрин Блэйк.

* * *

Хорст Нойманн припарковал фургон в маленьком тихом переулке за углом дома Кэтрин, выбрался из кабины и бесшумно закрыл дверь. Он быстро шел по тротуару, засунув руки глубоко в карман; правая рука сжимала рукоять «маузера».

На улице было темным-темно. Он миновал груду щебня, оставшуюся от нескольких домов, примыкавших к дому Кэтрин. Не зажигая фонаря, он пробрался через преграду из кирпичного крошева, сломанных досок и скрученных труб. Завал закончился у стены высотой около шести футов. По другую сторону этой стены располагался садик, который Нойманн видел из окна комнаты Кэтрин. Он подергал ворота, но они были заперты. Значит, нужно отпереть их изнутри.

Ухватившись за верх стены, он подпрыгнул, подтянулся на руках, оказался на стене верхом, перекинул ноги на другую сторону и повис на руках. Так он провисел несколько секунд, вглядываясь вниз. Увы, земля была невидима в темноте. Можно было спрыгнуть на что-нибудь — спящую собаку или мусорные баки — и устроить ужасный шум. Он подумал даже о том, чтобы посветить вниз фонариком, но не решился, так как свет наверняка привлек бы чье-нибудь внимание. Положившись на удачу, он разжал руки и провалился в темноту. Там не оказалось ни собак, ни мусорных ведер — только какой-то колючий куст, вцепившийся в его пальто и попытавшийся ободрать и без того израненное лицо.

Нойманн выдрался из куста и отпер ворота.

После этого он поспешно прошел через сад к черному ходу. Дернул за ручку — эта дверь тоже оказалась на замке! Но в двери имелось окно. Он вынул из кармана пальто «маузер» и вышиб рукоятью нижнее левое стекло. Шум оказался на удивление громким. Нойманн просунул руку сквозь выбитое окно, отпер дверь, быстро пересек вестибюль и поднялся по лестнице.

Подойдя к двери Кэтрин, он чуть слышно постучал.

— Кто там? — отозвался ему из-за двери приглушенный женский голос.

— Это я.

Кэтрин открыла дверь. Нойманн шагнул внутрь и закрыл ее за собой. Кэтрин была полностью готова — в брюках, свитере и кожаной куртке. Чемодан с рацией стоял около двери. Нойманн взглянул на ее лицо. Оно было пепельно-серым.

— Возможно, мне мерещится, — сказала она, — но, по-моему, внизу происходит что-то не то. Я заметила, что на улице толчется необычно много народа и автомобилей.

В квартире было темно, лишь настольная лампа горела в гостиной. Нойманн несколькими быстрыми шагами пересек комнату, выключил свет, а потом подошел к окну, отогнул край маскировочной шторы и выглянул наружу. Фары проезжавших по улице автомобилей отбрасывали как раз столько света, чтобы он смог разглядеть четверых мужчин, вышедших из противоположного дома и, совершенно определенно, направлявшихся к их парадному.

Нойманн отскочил от окна и выхватил «маузер» из кармана.

— Они идут за нами. Берите рацию и бегом за мной. Живо!

Гарри Далтон рванул на себя дверь и вошел в подъезд. Люди из Специальной службы следовали за ним. Он повернул выключатель как раз вовремя, чтобы увидеть Кэтрин Блэйк, бегущую к черному ходу. В руке она держала чемодан, в котором не могло быть ничего, кроме рации.

* * *

Хорст Нойманн толкнул дверь черного хода и выбежал в сад, слыша за спиной крики. Он огромными шагами мчался сквозь тьму, держа «маузер» в вытянутой руке. Вдруг ворота распахнулись, и перед ним вырисовался силуэт мужчины, державшего в руке пистолет. «Стоять!» — крикнул он. Нойманн дважды выстрелил на бегу. Первая пуля попала мужчине в плечо и развернула его. Вторая перебила позвоночник и убила полицейского на месте.

Тут же в проеме ворот появился второй человек, изготовившийся стрелять. Нойманн, не целясь, нажал на спусковой крючок. «Маузер» дернулся в его руке. Благодаря глушителю, выстрелы были практически беззвучными — слышались только сухие щелчки ударника. Пуля угодила в голову англичанину, и она разлетелась, будто взорвалась.

Нойманн выбежал за ворота, переступив через трупы, и окинул взглядом переулок. За домом больше никого не оказалось. Повернувшись, он увидел в нескольких шагах за собой Кэтрин, тащившую чемодан с рацией. За ней гнались трое мужчин. Нойманн поднял оружие, сделал несколько выстрелов и услышал два вскрика на разные голоса. Кэтрин бежала дальше.

Он отвернулся от своей напарницы и поспешил через кучу щебня к фургону.

* * *

Гарри почувствовал, как пули просвистели мимо его головы. Он услышал крики обоих сотрудников Специальной службы, бежавших вслед за ним. Зато он уже почти догнал немецкую шпионку. Он кинулся в темноту, выставив вперед руки. Ему было прекрасно известно, что он находился в крайне невыгодном положении: он остался один, и у него не было оружия. Он мог остановиться, попытаться подобрать оружие одного из агентов Специальной службы и после этого продолжить погоню за шпионами, но, пока он будет шарить по земле, Рудольф, скорее всего, убьет его. Он мог остановиться, вернуться в дом и подать сигнал наблюдателям, оставшимся в квартире. Но к тому времени Кэтрин Блэйк и Рудольф скроются, и придется начинать эти проклятые поиски с самого начала, а шпионы успеют воспользоваться рацией, сообщат в Берлин о том, что раскрыли игру английской контрразведки, и мы, черт возьми, проиграем эту гребаную войну!

Рация!

«Я не смогу сейчас задержать их, — подумал он, — но могу попытаться отрезать их от Берлина хотя бы на некоторое время».

Гарри, глухо зарычав, прыгнул в темноту и ухватился за чемодан обеими руками. Он попробовал вырвать его у женщины, но она повернулась и с неженской силой потянула чемодан к себе. Подняв голову, Гарри впервые увидел ее лицо: раскрасневшееся, исказившееся от страха, изуродованное гримасой гнева. Он еще раз попытался вырвать у нее чемодан, но не смог: ее пальцы мертвой хваткой вцепились в ручку. Она крикнула своему напарнику, назвав его настоящим именем. Далтону показалось, что оно прозвучало как «куст» или «пусть».

А потом Гарри услышал характерный щелчок. Ему не раз приходилось слышать этот звук до войны на улицах Ист-Сайда — щелчок, с которым встает на место лезвие выкидного ножа. Он увидел, как женщина взмахнула рукой и выбросила кулак с зажатым в нем ножом по дуге, которая должна была закончиться в его горле. Он мог бы отразить удар, вскинув левую руку. Но тогда ей удалось бы вырвать у него чемодан. Поэтому он продолжал держать чемодан обеими руками и лишь отдернул голову в сторону, пытаясь уклониться от удара стилета. Острие ударило ему в щеку. Он чувствовал, как рвалась под ножом его плоть. Боль прибыла на мгновение позже — острая, всепоглощающая, как будто ему на лицо лили расплавленный металл. Гарри закричал, но не выпустил чемодан. Женщина снова подняла руку, на сей раз острие стилета вонзилось ему в предплечье. Гарри опять вскрикнул от боли, но тут же стиснул зубы. Его руки продолжали цепляться за чемодан. Можно было подумать, что они действуют независимо от его воли. Ничто, никакая боль не могла заставить их разжаться.

И в следующую секунду шпионка сдалась.

— Вот это смельчак! — бросила она, выпустив ручку. — Готов умереть за какую-то поганую рацию.

С этими словами она исчезла в темноте.

Гарри остался лежать на мокрой земле. Когда она пропала из виду, он поднял здоровую руку к лицу и его затошнило от прикосновения к теплой кости собственной челюсти. Он терял сознание; боль слабела. Как сквозь вату, он слышал стоны раненных агентов Специальной службы. Чувствовал, как дождь бил в лицо. Он закрыл глаза и вскоре ощутил, что к его лицу что-то приложили. Открыв глаза, он увидел склонившегося над ним Альфреда Вайкери.

— Гарри, я же говорил вам, чтобы вы были осторожнее.

— Она взяла рацию?

— Нет. Вы ей не позволили.

— Они ушли?

— Да. Но мы гонимся за ними.

Внезапно боль резко усилилась. Гарри потряс приступ сильнейшего озноба, он почувствовал спазмы, и ему показалось, что его сейчас вырвет. Затем лицо Вайкери заколебалось, как отражение в воде, и Гарри потерял сознание.

## Глава 50


Лондон

Спустя час после бедствия в Эрлс-корте Альфред Вайкери уже привел в действие крупнейшую в истории Великобритании поисковую операцию. Во все полицейские отделения страны, от Пензанса до Дувра, от Портсмута до Инвернесса, передали описание беглых шпионов. По приказу Вайкери мотоциклисты развозили фотографии во все большие и малые города и деревни в окрестностях Лондона. Большинству полицейских, привлеченных к поискам, сообщили, что беглецы разыскиваются по подозрению в четырех убийствах, совершенных еще в 1938 году. Горстке очень высокопоставленных чинов с предельной осторожностью намекнули, что дело идет о чрезвычайно важном деле, относящемся к безопасности государства, настолько важном, что премьер-министр лично следил за ходом охоты.

Лондонская столичная полиция отреагировала с исключительной оперативностью, и уже через пятнадцать минут после первых обращений Вайкери на всех главных транспортных артериях, ведущих из города, появились контрольно-пропускные пункты. Вайкери пытался перекрыть все возможные маршруты бегства. МИ-5 и железнодорожная полиция патрулировали главные станции. Описание подозреваемых переслали даже пассажирской администрации ирландских паромов.

После этого он связался с Би-би-си и попросил к телефону старшего смены. В девятичасовом выпуске вечерних новостей Би-би-си сообщила о перестрелке в Эрлс-корте, во время которой двое полицейских погибли, а еще трое были ранены. Диктор зачитал описание Кэтрин Блэйк и Рудольфа, а в конце назвал номера телефонов, по которым могли позвонить граждане, желающие сообщить информацию. И через пять минут телефоны начали безостановочно звонить. Машинистки печатали тексты всех сообщений, которые казались им осмысленными, и передавали их Вайкери. Большую часть он сразу же бросал в мусорную корзину, а некоторые направлял для проверки. Но, увы, никаких полезных сведений они так и не получили.

Закончив первоочередные процедуры, он переключился на блокировку возможных путей бегства за пределы страны.

Он обратился к командованию Королевских ВВС и попросил взять под особый контроль полеты легких самолетов. Он связался с Адмиралтейством и попросил особо проследить за подводными лодками, приближающимися к побережью. Он также позвонил в береговую охрану и попросил строго контролировать выход в море всяких маломерных судов. Он переговорил со Службой Y и попросил обращать внимание на все подозрительные радиопередачи.

Лишь через два часа Вайкери впервые за все это время встал из-за стола и вышел из кабинета. Командный пункт на Вест-Хэлкин-стрит уже опустел, и вся его команда без особой спешки вернулась обратно на Сент-Джеймс-стрит. Сейчас они сидели в большой общей комнате рядом с его кабинетом, похожие на оставшихся в живых жертв стихийного бедствия — мокрые, измотанные, подавленные. Клайв Роач сидел в стороне от всех, повесив голову и сложив руки перед собой. Каждую минуту кто-нибудь из наблюдателей подходил к нему, клал руку на плечо, ободряюще шептал что-то на ухо и тихонько отходил. Питер Джордан расхаживал по комнате. Тони Блэр, не отрываясь, сопровождал его убийственным взглядом. Тишину нарушали лишь непрерывное стрекотание телетайпов и голоса девушек, отвечавших на телефонные звонки.

Молчание прервалось на нескольких минут около девяти часов, когда в комнату вошел Гарри Далтон с перевязанными лицом и рукой. Все бросились к нему и обступили со всех сторон. «Отлично, Гарри, старина... Ты заслужил медаль, дружище... Если бы не ты, у нас не осталось бы никакой надежды... Да, Гарри, благодаря тебе мы еще сможем с ними потягаться...»

Вайкери завел его в свой кабинет.

— Вам, наверняка, было бы лучше полежать.

— Да, но я решил, что лучше побуду здесь.

— Как вы себя чувствуете?

— Терпимо. Мне дали какое-то обезболивающее.

— У вас еще остались какие-нибудь сомнения по поводу того, как вы повели бы себя под огнем на поле битвы?

Гарри изогнул губы в чуть заметной улыбке и качнул головой.

— Есть какие-нибудь успехи? — спросил он, поспешно меняя тему.

Вайкери помотал головой.

— Что вы сделали?

Вайкери рассказал ему о предпринятых действиях.

— Но какой же смельчак этот Рудольф! Подумать только: вернуться за ней и увести у нас из-под самого носа! Я вам скажу, у этого парня есть чему поучиться. А как Бутби все это воспринял?

— О, именно так, как и можно было ожидать. Сейчас он заседает наверху с генеральным директором. Вероятно, разрабатывают порядок моей казни. Приказано поддерживать постоянную связь с подземным военным убежищем правительства. Старик требует докладывать ему лично о любых изменениях. Очень жаль, но мне совершенно нечего ему сообщить.

— Вы перекрыли все возможные пути. Теперь остается только сидеть и ждать событий. Рано или поздно они будут вынуждены что-нибудь предпринять. И тогда мы их все же возьмем.

— Хотел бы я разделить ваш оптимизм.

Гарри вдруг сморщился от боли, и вид у него сделался необыкновенно усталый.

— Пожалуй, я и впрямь пойду, прилягу ненадолго. — Он медленно побрел к двери.

— Скажите, а Грейс Кларендон сегодня дежурит? — спросил ему вслед Вайкери.

— Э-э-э... Да, думаю, что дежурит.

Тут же зазвонил телефон.

— Поднимитесь-ка наверх, Альфред. Прямо сейчас, — приказал Бэзил Бутби.

Над дверью Бутби сиял зеленый свет. Вайкери открыл дверь. Сэр Бэзил расхаживал по кабинету без пиджака, в расстегнутом жилете и ослабленном галстуке и, судя по густым облакам табачного дыма, курил без перерывов. Он сердитым жестом указал Вайкери на стул.

— Садитесь, Альфред. Этой ночью никто в Лондоне не спит: ни на Гросвенор-сквер, ни в личном штабе Эйзенхауэра в Хейес-лодж, ни в правительственном бункере. И все они хотят узнать одну вещь. Известно ли Гитлеру, что высадка будет в Нормандии? Можно ли считать вторжение обреченным задолго до его начала?

— Очевидно, в данный момент мы лишены возможности ответить на эти вопросы.

— Мой бог! — Бутби яростно раздавил окурок в пепельнице и тут же закурил новую сигарету. — Два офицера Специальной службы погибли, еще трое ранены. Слава богу, что Гарри уцелел.

— Он сейчас здесь, внизу. Уверен, что ему было бы приятно услышать это от вас.

— У нас нет времени для болтовни, Альфред. Мы должны остановить их и сделать это как можно быстрее. Надеюсь, мне не требуется объяснять вам, насколько высоки ставки.

— Нет, не требуется, сэр Бэзил.

— Премьер-министр хочет, чтобы ему докладывали каждые тридцать минут. У вас есть что-нибудь новое, что я мог бы сообщить ему?

— К сожалению, нет. Мы перекрыли все возможные пути для бегства. Но, как мне ни хотелось бы с уверенностью сказать, что мы поймаем их, я думаю, что было бы неблагоразумно их недооценивать. Они снова и снова доказывают это.

Бутби с новой энергией зашагал по кабинету.

— Двое убитых, трое раненых, и на свободе два шпиона, располагающие сведениями, которые могут свести на нет всю нашу работу по дезинформации, которую мы так долго и тщательно вели. Должен заметить, что худшего бедствия в истории этого отдела еще не было.

— Специальная служба была уверена, что прислала на задержание слишком большие силы. Очевидно, они просчитались.

Бутби резко остановился и уставился на Вайкери пронзительным взглядом убийцы.

— Не пытайтесь свалить вину за случившееся на Специальную службу, Альфред. Вы были там главным. И вы полностью отвечали за эту часть операции «Литавры».

— Я понимаю это, сэр Бэзил.

— Очень рад. Потому что, когда это кончится, мы проведем внутреннее расследование, и я очень сомневаюсь в том, что ваша роль в этих событиях получит благоприятную оценку.

Вайкери поднялся.

— Это все, что вы хотели мне сказать, сэр Бэзил?

— Да.

Вайкери повернулся к нему спиной и пошел к двери.

* * *

Когда Вайкери спускался по лестнице в подвал, где находился архив, сверху донесся приглушенный вой сирен воздушной тревоги. В помещении было полутемно, светилось лишь несколько лампочек в разных углах. Как всегда, Вайкери обратил внимание на здешний запах: прелая бумага, пыль, сырость, отвратительный табак из трубки Николаса Джаго. Прежде всего он взглянул на застекленную будку Джаго. Свет там не горел, и дверь была плотно закрыта. Потом он услышал резкое постукивание женских каблучков и узнал походку Грейс Кларендон, которая всегда казалась ему не то сердитой, не то похожей на строевой парадный шаг. Между стеллажами мелькнула и тут же исчезла ее белокурая головка. Вайкери последовал за женщиной в одну из боковых комнат и издалека, чтобы не напугать, обратился к ней по имени. Она смерила его враждебным взглядом зеленых глаз, отвернулась и принялась перебирать папки.

— Вы здесь по служебной надобности, профессор Вайкери? — спросила она немного погодя. — Если нет, то я буду вынуждена попросить вас уйти отсюда. У меня и так было из-за вас много проблем. Если увидят, что я снова разговариваю с вами, то мне удастся устроиться разве что регулировщицей движения во время затемнения. И это в самом лучшем случае. Прошу вас, профессор, уходите.

— Грейс, мне необходимо посмотреть дело.

— Вы же знаете порядок, профессор. Заполните требование. Если начальство подтвердит ваш запрос, вы получите дело.

— Запрос на то дело, которое мне нужно, начальство не подтвердит.

— Значит, вы его не получите. — В ее голосе прозвучала холодная категоричность директора школы. — Таков порядок.

Упали первые бомбы; судя по сотрясениям, за рекой. Тут же загремели установленные в парках зенитные батареи. Вайкери услышал сквозь перекрытия здания гул «Хейнкелей». Грейс отвлеклась от папок и вскинула голову. Целая серия бомб упала поблизости, чертовски близко, судя по тому, что все здание зашаталось и с полок упало несколько дел.

Грейс, словно в отупении, уставилась на рассыпавшиеся бумаги.

— Проклятый ад, — вырвалось у нее.

— Я знаю, что Бутби заставляет вас много чего делать против воли. Я слышал, как вы бранили его в его кабинете, и видел, как вы садились в его автомобиль на Нортумберленд-авеню вчера вечером. Только не говорите мне, что у вас с ним романтические свидания, потому что я знаю, что вы любите Гарри.

Вайкери заметил, что в ее зеленых глазах блеснули слезы, а папка, которую она держала в руках, мелко задрожала.

— Это вы во всем виноваты! — резко бросила она. — Если бы вы не сказали ему о досье Фогеля, у меня не было бы всех этих неприятностей.

— Что он заставляет вас делать?

Она заколебалась.

— Прошу вас, профессор, пожалуйста, уходите.

— Я не уйду, пока вы не скажете мне, что Бутби хотел от вас.

— Черт вас возьми, профессор Вайкери. Он хотел, чтобы я шпионила за вами! И за Гарри! — Она заметила, что срывается на крик, и заставила себя понизить голос. — Все, что Гарри говорил мне — в постели, на прогулке, где угодно, — все это я должна была передавать ему.

— И что же вы рассказывали ему?

— Все, что Гарри говорил мне о деле и о ходе его расследования. Я рассказала ему и о ваших поисках в архиве. — Она вынула из тележки несколько папок и принялась подшивать в них бумаги. — Я слышала, что Гарри участвовал в том происшествии в Эрлс-корте.

— Да, действительно. Вообще-то он главный герой дня.

— Он ранен?

Вайкери кивнул.

— Он сейчас здесь, наверху. Докторам так и не удалось уложить его в кровать.

— Он, наверно, сотворил какую-нибудь глупость, не иначе. Все пытается что-то доказать себе. Боже, каким глупым, упрямым идиотом он иногда бывает!

— Грейс, я должен увидеть это дело. Бутби вышвырнет меня вон, как только это дело будет закончено, и я должен знать причину.

Сразу помрачнев, Грейс уставилась на него.

— Вы это серьезно, профессор?

— К сожалению, да.

Она еще несколько секунд молча смотрела на него. Здание содрогнулось от новой серии взрывов.

— Какое дело? — спросила она наконец.

— Операция под названием «Литавры».

Грейс растерянно нахмурила брови.

— Разве это не та самая операция, в которой вы участвуете теперь?

— Та самая.

— Минуточку, минуточку... Вы, что же, хотите сказать, что я должна рисковать головой, чтобы показать вам то самое дело, которое вы сами ведете?

— Примерно так, — подтвердил Вайкери. — Кроме того, я хочу, чтобы вы уточнили, не связано ли оно с одним из офицеров.

— С кем же?

Вайкери взглянул в ее зеленые глаза и одними губами произнес две буквы:

— ББ.

* * *

Грейс вернулась через пять минут, держа в руке пустую папку.

— Операция «Литавры», — сказала она. — Закончена.

— А где же ее содержимое?

— Или уничтожено, или находится у руководителя.

— Когда дело было заведено? — спросил Вайкери.

Грейс взглянула на наклейку на крышке папки и тут же перевела удивленный взгляд на Вайкери.

— Знаете, это даже забавно, — сказала она. — Если верить этой надписи, операция «Литавры» началась в октябре 1943 года.

## Глава 51


Кембриджшир, Англия

К тому времени, когда Скотланд-Ярд по требованию Альфреда Вайкери выставил кордоны на дорогах, Хорст Нойманн уже выехал из Лондона и мчался на север по шоссе А10. Судя по всему, прежние хозяева хорошо следили за состоянием фургона. Машина делала шестьдесят миль в час, и мотор работал без малейших перебоев. Шины тоже были вполне приличными и надежно держались на мокрой дороге. У машины было еще одно немалое достоинство: черный фургон не выделялся среди других коммерческих автомобилей, попадавшихся на шоссе. Хотя все равно, с тех пор как нормирование бензина сделало частные поездки практически невозможными, полицейские вполне могли в любой момент остановить любой автомобиль, оказавшийся на дороге, особенно в это время суток, и подвергнуть его осмотру.

Дорога бежала в основном по равнине. Нойманн, пригнувшийся к рулевому колесу, внимательно всматривался в небольшой участок шоссе, освещенный полуприкрытыми фарами. Один раз он подумал было снять с фар маскировочные щитки, но решил, что это будет слишком опасно. Машина проносилась через деревни с забавными названиями — Пакеридж, Бантингфорд, — где не горело ни одного огня, не было видно ни одного человека. Можно было подумать, что время сместилось на две тысячи лет назад. Нойманну пришло в голову, что он нисколько не удивится, если увидит на берегу Кама укрепленный лагерь римского легиона.

Деревни, деревни — Мельбурн, Фокстон, Ньютон, Хокстон... Во время подготовки на сельской базе Фогеля под Берлином Нойманн потратил много времени на изучение старых крупномасштабных карт Великобритании. Он подозревал, что знает дороги и тропы Восточной Англии не хуже большинства англичан и, пожалуй, даже лучше.

Мельбурн, Фокстон, Ньютон, Хокстон...

Они приближались к Кембриджу.

Кембридж грозил неприятностями. МИ-5, несомненно, сразу же известила о случившемся полицию во всех больших и малых городах. Нойманн рассудил, что деревенская полиция не могла представлять для них серьезной опасности. Сельские полицейские совершали свои обходы пешком или на велосипедах, редко имели автомобили, а связь у них была настолько плохой, что, по всей вероятности, они еще ничего не узнали. Он проносился через затемненные деревни с такой скоростью, что полицейские вряд ли могли успеть разглядеть машину. А вот такие города, как Кембридж, — это совсем другое дело. МИ-5, конечно же, поставила на ноги полицию Кембриджа. У них было достаточно народу для того, чтобы расставить посты на таких больших дорогах, как А10. У них также имелись автомобили, так что следовало опасаться и погони. Нойманн имел представление о здешних дорогах и был хорошим водителем, но в соревновании с опытным местным полицейским у него не осталось бы шансов.

И потому, не доезжая Кембриджа, Нойманн свернул на проселочную дорогу, проходившую вдоль подножия гряды холмов Гог-Магог-хиллс. Объезжая город с востока, он даже в темноте смог различить шпили капеллы Королевского колледжа и собора Святого Иоанна. Миновав деревню Хорнингси, он пересек по мосту Кам и оказался в деревне Уотербич, через которую проходило недавно покинутое шоссе А10. Нойманн медленно вел машину по затемненным улицам, пока не доехал до самой широкой. Никакой таблички, извещающей о том, что это именно А10, на перекрестке не оказалось, но он решил, что это могла быть только та дорога, которая ему нужна. Он свернул направо, к северу, и машина помчалась через унылые равнины Фенс.

Фургон без устали глотал милю за милей. Дождь немного утих, но зато ветер на этих просторах, где он мог беспрепятственно налетать с Северного моря, разгулялся вовсю и то и дело встряхивал фургон, как ребенок игрушку. Дорога тянулась вдоль берега Грейт-Уз, а потом устремилась по насыпи через болота Саутери. Беглецы миновали деревни Саутери и Хилгей. Следующим городом был Даунем-маркет — намного меньший, нежели Кембридж, но Нойманн предположил, что там должно иметься свое собственное полицейское управление и, следовательно, существовала опасность. Он повторил тот же маневр, к которому прибегнул в Кембридже: свернул на проселочную дорогу, обогнул город и вновь выехал на А10 к северу от него.

Еще через десять миль они добрались до Кингс-линн, порта на юго-восточном берегу залива Уош и крупнейшего населенного пункта на всем Норфолкском побережье. Нойманн опять свернул с А10 на неприметную дорогу категории В, уходившую на восток от города.

Дорога оказалась обычным проселком — никакого покрытия и местами такая узкая, что, попадись здесь встречная машина, разъехаться было бы очень трудно. Равнина сменилась поросшими лесом холмами. Нойманн остановил машину и залил в бак бензин из двух канистр. Чем ближе они подбирались к побережью, тем хуже становилась погода. Время от времени Нойманн снижал скорость настолько, что машину, пожалуй, мог бы обогнать и пешеход. Он опасался, что совершил ошибку, покинув хорошую дорогу, что повел себя чрезмерно осторожно. Однако через час с небольшим такой натужной езды машина выбралась на берег моря.

Они проехали через Хэмптон-сэндс, пересекли ручей и, прибавив газу, покатили по последнему отрезку пути. Нойманн почувствовал, что у него гора свалилась с плеч — наконец-то знакомая дорога. Вдали появился дом Догерти. Машина въехала на подъездную дорогу. Нойманн увидел, как открылась дверь, и навстречу им поплыл керосиновый фонарь. Затем он различил Шона Догерти в прорезиненном плаще и зюйдвестке; в левой руке он держал фонарь, а в правой дробовик.

* * *

Шон Догерти нисколько не встревожился, когда Нойманн не прибыл в Ханстантон с дневным поездом. Нойманн предупредил, что может задержаться в Лондоне дольше, чем обычно. Догерти решил подождать вечернего поезда. Он вышел с вокзала и направился в близлежащий паб. Там он заказал картофель и морковный пирог и запил все это двумя кружками пива. Чтобы скоротать время, он отправился гулять вдоль берега. До войны Ханстантон был популярным летним курортом, излюбленным местом морских купаний. Одной из причин популярности было расположение города на восточном берегу залива, благодаря чему здесь можно было наблюдать изумительной красоты закаты над водой. Но в этот вечер, как и во все другие на протяжении уже нескольких лет, старые эдвардианские курортные отели стояли, в основном, пустыми и выглядели жалкими под непрекращающимся дождем. Закат представлял собой всего лишь постепенное угасание серого света, с трудом просачивавшегося сквозь штормовые тучи. Когда подошло время, Догерти ушел с пляжа и вернулся на вокзал, чтобы встретить вечерний поезд. Он стоял на платформе, курил и рассматривал горстку высадившихся из вагонов пассажиров. Когда же Нойманна среди них не оказалось, Догерти почувствовал беспокойство.

Он ехал домой в Хэмптон-сэндс и думал о том, что Нойманн сказал ему несколько дней назад: что, возможно, вся операция вот-вот закончится и нужно будет покинуть Англию и перебираться в Берлин. «Но почему же он не приехал на этом проклятом поезде?» — думал Догерти.

Вернувшись, он сразу же прошел в дом. Мэри, сидящая возле камина, обожгла его злым взглядом и, не говоря ни слова, поднялась наверх. Догерти включил радио. Его внимание привлекла сводка новостей: в стране развернулся общенациональный розыск двух подозреваемых в убийствах, которые в начале вечера устроили целое сражение против полиции в лондонском районе Эрлс-корт, а потом сбежали.

Когда диктор принялся зачитывать описание подозреваемых, Догерти увеличил громкость. Первый из преступников, как ни странно, оказался женщиной. А приметы второго в точности подходили к Хорсту Нойманну.

Дослушав, Догерти выключил радио. Неужели действительно в перестрелке в Эрлс-корте подозревались Нойманн и другой агент? Если так, то сейчас за ними гонятся МИ-5 и половина всей полиции Великобритании. Интересно, они будут пробираться в Хэмптон-сэндс или решат бросить его здесь? И тут же мелькнула вторая мысль: «А британцам известно, что я тоже шпион?»

Он поднялся наверх, положил в небольшую парусиновую сумку смену одежды и вернулся вниз. Вышел в сарай, нашел дробовик и зарядил в стволы пару патронов.

Вернувшись домой, Догерти сел у окна и принялся ждать. Он уже почти распростился с надеждой, когда заметил тусклый свет автомобильных фар, приближавшихся по дороге к его дому. Когда автомобиль свернул во двор, он разглядел за рулем Нойманна. На пассажирском месте сидела незнакомая женщина.

Догерти встал, надел пальто и шляпу, зажег керосиновую лампу, взял дробовик и вышел под дождь.

* * *

Мартин Колвилл исследовал свое лицо в зеркале: сломанный нос, большие синяки вокруг обоих глаз, здоровенный отек от ушиба на правой щеке.

Он вошел в кухню и вылил в стакан последние драгоценные капли виски из бутылки. Все инстинкты, существовавшие в теле Колвилла, говорили ему, что с человеком, который называл себя Джеймсом Портером, было что-то не так.

Он не верил, что Портер был раненым британским солдатом. Он не верил, что Портер был старым знакомым Шона Догерти. Он не верил, что Портер приехал в Хэмптон-сэндс, чтобы полечиться морским воздухом.

Он осторожно потрогал изуродованное лицо. «Никогда в жизни, никто не проделывал со мной ничего подобного, — яростно подумал он, — и я не я, если этому ублюдку, этому заморышу это сойдет с рук!»

Колвилл одним глотком выпил виски и положил пустую бутылку и стакан в раковину. В этот момент снаружи до него донеслось ворчание автомобильного мотора. Он подошел к двери и выглянул. Мимо промчался фургон. Колвилл разглядел за рулем Джеймса Портера, а рядом с ним сидела какая-то женщина.

Он закрыл дверь и снова задумался. Что за, черт возьми, поездки среди ночи? И где ублюдок взял этот фургон?

Колвилл решил, что выяснит все это сам. Он прошел в гостиную и снял с каминной доски всегда висевший там старый дробовик двенадцатого калибра. Патроны лежали в ящике кухонного стола. Он выдвинул его и довольно долго рылся, пока не нашел коробку с патронами в самой глубине. Затем он вышел из дома и взгромоздился на велосипед.

Через несколько секунд Колвилл ехал на велосипеде под дождем в сторону дома Догерти. Дробовик лежал на руле.

* * *

Дженни Колвилл, находившаяся на втором этаже в своей спальне, услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Затем до ее слуха донесся звук проезжавшей мимо автомашины — необычный звук для этого времени суток. Когда же дверь открылась и закрылась во второй раз, она забеспокоилась, вскочила с кровати и подбежала к окну. Раздвинув занавески, она посмотрела вниз и увидела своего отца, отъезжавшего на велосипеде во тьму.

Она забарабанила в окно — безрезультатно. Через несколько секунд он скрылся из виду.

Дженни была одета в одну только фланелевую ночную рубашку. Сбросив ее, она натянула прямо на голое тело брюки и свитер и сбежала вниз. Ее ботинки стояли перед дверью. Надев их на босу ногу, она заметила, что ружья, которое всегда висело над камином, нет на месте. Заглянув в кухню, она сразу же увидела, что ящик, в котором хранились патроны, полностью выдвинут. Поспешно надев пальто, она выскочила на улицу.

Дженни шла на ощупь вдоль стены, пока не наткнулась на свой велосипед, так и стоявший там с вечера. Она вывела его на дорожку, вскочила в седло и помчалась, изо всех сил нажимая на педали, вслед за своим отцом к дому Догерти. «Господи, — молилась она про себя, — сделай так, чтобы я смогла остановить его, иначе сегодня ночью обязательно кто-нибудь погибнет!»

* * *

Шон Догерти распахнул дверь сарая и при свете керосинового фонаря провел прибывших внутрь. Там он снял зюйдвестку, расстегнул пальто и лишь после этого посмотрел на Нойманна и женщину.

— Шон Догерти, познакомьтесь с Кэтрин Блэйк, — сказал Нойманн. — Шон входил в организацию под названием Ирландская республиканская армия, но когда началась война, решил оказать нам помощь. Кэтрин тоже работает на Курта Фогеля. Она живет в Англии под глубоким прикрытием с 1938 года.

Кэтрин было очень странно слышать, как кто-то вот так, походя, говорит о ее прошлом и ее работе. После стольких лет конспирации, после всех предосторожностей, после всех тревог ей было трудно представить, что эта жизнь вот-вот кончится.

Догерти посмотрел на нее, потом на Нойманна.

— Би-би-си всю ночь передает сообщения о перестрелке в Эрлс-корте. Я предполагаю, что речь идет именно о вас, верно?

Нойманн кивнул.

— Только это не была обычная лондонская полиция. Готов держать пари, что там были МИ-5 и Специальная служба. Что еще говорит радио?

— Вы убили двоих из них и ранили еще троих. Они развернули общенациональный розыск и обратились за помощью к широкой публике. Сейчас, наверно, уже полстраны шарит по кустам, разыскивая вас. Я удивляюсь, как вам удалось так далеко уехать оттуда.

— Мы объезжали все города. Это, похоже, помогло. И не встретили пока что на дорогах ни одного полицейского.

— Ну, такая благодать долго не продлится. Можете не сомневаться.

Нойманн посмотрел на часы — несколько минут после полуночи. Он взял керосиновый фонарь Шона и переставил его на верстак. После этого снял со шкафа чемодан с рацией и включил питание.

— Субмарина дежурит в Северном море. После получения нашего сигнала она перейдет в точку, находящуюся в десяти милях к востоку от мыса Сперн-хед и останется там до шести утра. Если мы не появимся, она вновь отойдет от побережья и будет ждать следующего сигнала от нас.

— А каким образом мы заберемся в море на десять миль от Сперн-Хед? — спросила Кэтрин, до сих пор не знавшая подробностей плана бегства.

Догерти шагнул вперед.

— Есть такой человек, Джек Кинкэйд. У него имеется маленькая рыбацкая лодка и причал на реке Хамбер. — Догерти вытащил старую довоенную карту. — Лодка находится вот тут, — сказал он, ткнув пальцем в карту, — в Клиторпсе. Это около ста миль вдоль побережья. В такую ненастную ночь, по раскисшим дорогам, в темноте, добраться туда будет непросто. У Кинкэйда квартира над гаражом прямо у воды. Я вчера говорил с ним. Он знает, что мы должны приехать.

Нойманн кивнул.

— Если мы отправимся сейчас же, то у нас будет почти шесть часов в запасе. А это значит, что мы сможем все сделать этой же ночью. Следующая предусмотренная встреча с субмариной — через три дня. Мне не слишком улыбается отсиживаться где-то три дня при том, что нас будут искать все полицейские Великобритании. Так что нужно выбираться сегодня.

Кэтрин кивнула. Нойманн надел наушники, настроил рацию на нужную частоту, отбил на ключе позывные и застыл в ожидании ответа. Уже через несколько секунд радист подводной лодки предложил ему начать передачу. Нойманн глубоко вздохнул, старательно отстучал сообщение, передал сигнал окончания связи и отключил рацию.

— Итак, остается один вопрос, — сказал он, поворачиваясь к Догерти. — Вы едете с нами?

Тот кивнул:

— Я обсудил это с Мэри. Она согласна со мной. Я отправлюсь с вами в Германию, потом Фогель и его друзья смогут помочь мне вернуться в Ирландию. Когда я туда доберусь, Мэри приедет ко мне. У нас там много друзей и родственников; они помогут нам, пока мы не устроимся. Все будет в порядке.

— И все же, как Мэри все это восприняла?

Догерти ничего не сказал, лишь его изуродованное в бесчисленных драках лицо на мгновение окаменело. Нойманн отлично понимал, что, вероятнее всего, Шону и Мэри уже не суждено будет снова увидеться друг с другом. Он снял с верстака лампу, положил руку на плечо Догерти и сказал:

— Пора идти.

* * *

Мартин Колвилл стоял, зажав велосипед ногами, и тяжело дышал. Он хорошо видел свет в сарае Догерти. Положив свой велосипед у обочины дороги, он осторожно пересек луг, присел на корточки около приоткрытой двери и, приложив руку к уху, прислушался к происходившему внутри разговору, который почти наполовину заглушал плеск дождя.

То, что он услышал, было просто невероятно.

Шон Догерти работал на нацистов. Тот парень, который называл себя Джеймсом Портером, — немецкий агент. Здесь, в Хэмптон-сэндс, свили себе гнездо немецкие шпионы!

Колвилл напрягся, чтобы услышать побольше. Оказывается, они собирались проехать вдоль берега в Линкольншир и оттуда выйти на лодке в море, чтобы встретиться с подводной лодкой. Колвилл почувствовал, как у него перехватило дыхание, а сердце в груди быстро заколотилось. Он заставил себя успокоиться.

Он мог поступить двояко: потихоньку уйти, доехать до деревни и сообщить властям о том, что здесь происходит, или же ворваться в сарай и самому арестовать их всех. И у одного, и у другого варианта имелись свои недостатки. Если он уедет за помощью, Догерти и шпионы, скорее всего, успеют смыться. Полиции на Норфолкском побережье было немного, вряд ли достаточно для хорошей облавы. Если он ворвется туда сейчас, то окажется один против троих. Он разглядел у Шона охотничье ружье и был уверен, что двое других тоже вооружены. Однако на его стороне все-таки оставалось такое преимущество, как неожиданность.

Впрочем, была и еще одна причина, по которой второй вариант нравился ему гораздо больше: ему хотелось лично свести счеты с немцем, который называл себя Джеймсом Портером. Колвилл решил, что он должен действовать, и действовать быстро. Он раскрыл коробку с патронами, вынул два и вставил их в стволы своего старого дробовика двенадцатого калибра. Ему никогда в жизни не приходилось наводить ружье на что-нибудь более опасное, чем куропатка или фазан, и сейчас он задумался, хватит ли у него решимости всадить заряд дроби в человека.

Он выпрямился и шагнул к двери.

* * *

Дженни нажимала на педали с такой силой, что, казалось, у нее вот-вот отвалятся ноги. Она промчалась через деревню, мимо церкви и кладбища, по мосту через ручей. Воздух гудел от завываний ветра и шума прибоя. Дождь хлестал ее по лицу и несколько раз чуть не повалил вместе с велосипедом.

Увидев в траве при дороге отцовский велосипед, Дженни остановилась рядом с ним. Почему он оставил его здесь? Почему не подъехал на нем прямо к дому? Впрочем, она решила, что знает ответ. Он хотел подкрасться незамеченным.

И в этот момент в сарае Шона прогремело охотничье ружье. Дженни громко закричала, соскочила с велосипеда — он упал рядом с отцовским, — и, спотыкаясь, побежала по лугу. На бегу она снова молилась: Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы он не погиб. Пусть он останется жив!

## Глава 52


Скарборо, Англия

Примерно в ста милях к северу от Хэмптон-сэндс Шарлотта Эндикотт въехала на велосипеде на небольшую засыпанную гравием огороженную площадку перед входом в здание поста радиопрослушивания Службы Y в Скарборо. Поездка от «норы», как Шарлотта любила называть свою тесную комнатку в городском пансионе, до места службы оказалась прямо-таки зверски трудной: всю дорогу под дождем и против ветра. Чувствуя себя до крайности промокшей и замерзшей, она спешилась и поставила свой велосипед в специальную стойку рядом с несколькими другими.

Налетавший порывами ветер громко завывал в трех огромных прямоугольных антеннах, смонтированных на высоком береговом утесе и обращенных к Северному морю. Шарлотта Эндикотт взглянула на них, заметила, что они совершенно явно качаются, и поспешно перебежала через дворик. Она с усилием открыла дверь домика и влетела внутрь раньше, чем ветер успел захлопнуть ее у нее за спиной.

У нее оставалось еще несколько минут до начала смены. Она сняла промокший плащ, развязала ленты шляпы и повесила и то и другое на стоявшую в углу разлапистую ветхую вешалку, похожую на дерево без листьев. Домишко был щелястым и холодным — построенным не для удобства, а по необходимости. Впрочем, в нем все же имелась отдельная комнатушка, используемая как столовая. Шарлотта зашла туда, налила себе полную чашку горячего чая, села за один из маленьких столиков и закурила сигарету. Она отлично понимала, что это вредная и, что уж там говорить, неприличная привычка, но раз уж она могла выполнять мужскую работу, то кто мог ей запретить курить, как это делают мужчины. Кроме того, ей казалось, что с сигаретой она выглядит более сексуальной, более искушенной, в общем, немного старше своих двадцати трех лет. Сначала она просто баловалась, а теперь уже довольно серьезно пристрастилась к проклятому зелью. Конечно, работа была напряженной, отвлекаться на дежурствах запрещалось, а жизнь в Скарборо была ужасно скучной. Но Шарлотта по-настоящему любила свою работу, каждое ее мгновение.

Впрочем, был один период, когда она ее просто ненавидела. Тогда шло Сражение за Великобританию. Во время непрерывных, продолжительных и ужасных воздушных боев радисткам из Женского вспомогательного корпуса ВМФ в Скарборо приходилось непрерывно слушать переговоры британских и немецких пилотов. Однажды она слышала, как англичанин, судя по голосу, совсем мальчик, звал маму, пока его горящий «Спитфайр» беспомощно падал в море. Когда его голос замолк, Шарлотта выбежала из дома, и ее вырвало прямо на гравий перед входом. Она была очень рада, что эти дни давно миновали.

Шарлотта взглянула на часы. Почти полночь. Пора заступать на вахту. Она встала и расправила свою влажную форменную юбку. Потом затянулась еще раз — курить в «дыре» строго запрещалось — и раздавила сигарету в маленькой металлической пепельнице, из которой во все стороны торчали окурки. После этого она вышла из столовой и направилась на свое рабочее место. По дороге она предъявила часовому свой пропуск. Тот придирчиво осмотрел его, словно видел и девушку, и ее документ впервые, хотя на самом деле пропускал Шарлотту уже раз сто, и вернул с улыбкой, несколько более широкой, чем того требовала простая вежливость. Шарлотта не сомневалась, что она привлекательная девочка, но для всякого рода любезностей здесь было совершенно не место. Она гордо вздернула голову, открыла дверь, вошла в «дыру» и села на свое обычное место.

Как всегда, в первую секунду у нее по спине пробежали мурашки.

Пару секунд она рассматривала светящиеся шкалы своего супергетеродинного радиоприемника RCA AR-88, а потом привычным движением надела наушники. Специальные противопомеховые кристаллы RCA позволяли ей прослушивать немецкие передачи морзянкой по всей Северной Европе. Она настроила шкалы приемника на диапазон, за которым должна была следить этой ночью, и включила прием.

Немецкие радисты работали на ключе едва ли не быстрее всех в мире. Но Шарлотта могла с ходу определить по радиопочерку каждого из них. У нее и других девочек были прозвища для многих из немцев: например, Вагнер, Бетховен, Цеппелин.

Этой ночью Шарлотте не пришлось долго ждать начала работы.

Через несколько минут после полуночи она услышала звуки морзянки. Почерк радиста она не узнала. Ритм передачи был неуверенным, паузы между группами непривычно долгими. Любитель, решила она, человек, которому не часто приходится пользоваться радиопередатчиком. Определенно, не один из профессионалов немецкого военно-морского штаба. Действуя автоматически, она включила запись передачи на осциллографе — устройстве под названием «Тина», предназначенном для фиксации радиопочерка, — и с молниеносной быстротой записала на лежавшем наготове листе бумаги текст передачи. Когда любитель закончил, Шарлотта услышала на той же волне ответную дробь. На сей раз работал не любитель — Шарлотта и другие девочки часто слышали его раньше и дали ему прозвище Фриц. Он был радистом на подводной лодке. Его сообщение Шарлотта тоже быстро записала.

После короткого ответа Фрица последовала довольно длинная передача любителя, после чего оба умолкли. Шарлотта сняла наушники, оторвала диаграмму, нарисованную осциллографом, и прошла в дальний угол комнаты. При обычных обстоятельствах она просто передала бы запись радиограмм курьеру-мотоциклисту, который должен был доставить их в Бетчли-парк для расшифровки. Но в этом сеансе радиосвязи было что-то необычное; она почувствовала это по почерку радистов: Фрица на подводной лодке и любителя, находившегося где-то в другом месте. Она подозревала, что знает, что это были за переговоры, но понимала, что свое подозрение ей придется чертовски убедительно обосновать. Подойдя к столу старшего ночной смены, бледного мужчины болезненного вида по фамилии Лоу, она положила перед ним записи радиограмм и ленту осциллографа. Лоу с шутливым удивлением вскинул голову.

— Я могу быть совершенно не права, сэр, — сказала Шарлотта, постаравшись заставить свой голос звучать со всей возможной внушительностью, — но мне кажется, что я только что перехватила переговоры немецкого шпиона с подводной лодкой, находящейся недалеко от нашего берега.

* * *

Капитан-лейтенант Макс Хоффман за все время службы так и не смог привыкнуть к зловонию, стоявшему на субмарине, которая слишком долго находилась в подводном положении: пот, моча, дизельное топливо, вареный картофель, сперма... Испытание, которому подвергались его ноздри, было настолько жестоким, что он, несмотря даже на шторм, с удовольствием нес вахту в боевой рубке, расположенной в надстройке, и не собирался без крайней необходимости спускаться вниз.

Находясь в центральном посту подлодки U-509, описывавшей монотонные круги в двадцати милях от побережья Британии, он отчетливо ощущал под ногами пульсацию электромоторов. Тонкий туман, висевший в воздухе субмарины, окутывал ореолом все источники света. Все поверхности были прохладными и влажными на ошупь. Хоффману нравилось представлять себе, что это весенняя утренняя роса, но одного взгляда на тесный, вгоняющий в клаустрофобию мирок, в котором он обитал, хватало, чтобы сразу же избавить его от этой фантазии.

Это было очень скучное задание: уже много недель они торчали возле берегов Великобритании, дожидаясь кого-то из шпионов Канариса. Из всей команды истинную цель их похода знал, кроме Хоффмана, только его первый помощник. Остальные, вероятно, строили различные подозрения, поскольку их плавание очень не походило на обычный боевой поход. Впрочем, их судьба была далеко не самой худшей. Учитывая огромные потери в составе Ubootwaffe — почти 90 процентов, — и он сам, и его команда должны были считать, что им подарили несколько дополнительных недель жизни.

В рубку поднялся первый помощник — серое, словно у покойника, лицо, в руке листок бумаги. Хоффман взглянул на него и испытал дополнительное неприятное ощущение от того, что сам, по всей вероятности, выглядел ничуть не лучше своего старшего офицера: ввалившиеся глаза, впалые щеки, особая серая бледность подводника, неопрятная длинная щетина, потому что пресной воды было слишком мало для того, чтобы впустую расходовать ее на бритье.

— Объявился наш человек в Великобритании, — сказал помощник. — Он хочет, чтобы мы подобрали его этой ночью.

Хоффман улыбнулся. «Наконец-то, — подумал он. — Заберем его и бегом назад, во Францию, где будет и нормальная еда, и чистое белье».

— Какая последняя погода? — строгим командирским тоном спросил он.

— Не радует, герр калой, — ответил помощник, используя неуставную сокращенную форму обращения к капитан-лейтенанту. — Сильный дождь, ветер тридцать миль в час с северо-запада, море десять-двенадцать баллов.

— Боже праведный! А ведь он, скорее всего, пойдет на гребной шлюпке — если все сложится удачно. Проинструктируйте спасательную команду и подготовьтесь к всплытию. Пусть радист сообщит в штаб о наших планах. Проложите курс в точку рандеву. Я поднимусь на надстройку и сам поработаю за впередсмотрящего. Плевать, что там штормит. — Хоффман скорчил гримасу. — Я не могу больше выдерживать эту поганую вонь.

— Так точно, герр калой.

Помощник прокричал несколько команд, офицеры и матросы повторяли их друг другу. Через две минуты надстройка U-509 показалась на поверхности среди бурных волн Северного моря.

* * *

По-научному все это называлось системой высокочастотной радиопеленгации, но едва ли не все, связанные с этим занятием, называли его то, ласково, «сеточкой», то, сердито, «драной сеткой». Она действовала по принципу триангуляции. На диаграмме, записанной осциллографом в Скарборо, запечатлелся образец почерка радиста и еще кое-какие данные, позволяющие идентифицировать тип передатчика и его электропитания. Если Y-станции в Фловердауне и в Исландии тоже записали осциллограммы, то, опираясь на эти три записи, можно было бы определить пеленги (специалисты назвали их отрезками), в точке схождения которых и должен был находиться искомый передатчик. Иногда при помощи «сеточки» можно было установить географическое местоположение рации с точностью до десяти миль. Но обычно система давала куда меньшую точность — тридцать-пятьдесят миль.

Коммандер Лоу не считал, что Шарлотта Эндикотт была полностью не права в своем предположении. Больше того, он был уверен, что она наткнулась на что-то весьма серьезное. Девушка, естественно, не могла знать, что за несколько часов до начала ее смены майор Вайкери из МИ-5 передал в Службу Y запрос об особом слежении именно за такого рода вещами.

Следующие несколько минут Лоу потратил на переговоры со своими коллегами в Фловердауне и Исландии, пытаясь выявить точку схождения пеленгов. К сожалению, сеанс связи был коротким и местоположение передатчика определялось весьма приблизительно. Как Лоу ни старался, ему удалось сузить район поиска лишь до весьма обширной территории восточной Англии, охватывавшей весь Норфолк и значительную часть Суффолка, Кембриджшира и Линкольншира. Толку было не слишком много, но и это было кое-что.

Лоу порылся в бумагах, лежавших на его столе, в конце концов откопал лондонский номер Вайкери и снял трубку телефона безопасной линии.

* * *

Из-за атмосферных условий Северной Европы коротковолновая радиосвязь между Британскими островами и Берлином была фактически невозможна. По этой причине радиоцентр абвера разместили в подвальном помещении большого особняка, находившегося в гамбургском пригороде Вольдорф и в 150 милях от столицы Германии.

Через пять минут после того, как радист U-509 закончил передавать сообщение в штаб флотилии подводных лодок, базирующейся на севере Франции, оперативный дежурный приказал сдублировать его для Гамбурга. Его коллегой в Гамбурге был ветеран абвера по имени капитан Шмидт. Он занес текст радиограммы в журнал, сделал срочный звонок по безопасной линии в штаб абвера в Берлине и сообщил лейтенанту Вернеру Ульбрихту о развитии событий. После этого Шмидт покинул особняк, вышел на улицу и дошел до ближайшей гостиницы, откуда заказал еще одни переговоры с Берлином. Ему не хотелось вести этот разговор по непрерывно прослушивавшимся линиям связи абвера, поскольку номер, который он назвал телефонистке, принадлежал аппарату, установленному в одном из помещений службы бригадефюрера Вальтера Шелленберга на Принц-Альбертштрассе. К сожалению для Шмидта, Шелленберг раскопал за ним одно неприятное дельце с шестнадцатилетним мальчиком, имевшее место в Гамбурге. Чтобы избежать кары, Шмидт с готовностью согласился работать на Шелленберга. Когда его соединили, он побеседовал с одним из многочисленных помощников Шелленберга — сам генерал отправился куда-то на обед — и сообщил ему новости.

Как раз сегодня Курт Фогель решил переночевать в своей маленькой квартирке, расположенной в нескольких кварталах от Тирпиц-уфер. Ульбрихт позвонил ему туда и сообщил, что Хорст Нойманн вошел в контакт с подводной лодкой и начинает операцию по выходу с территории Великобритании. Еще через пять минут Фогель закрыл за собой дверь парадного и быстро зашагал под дождем в направлении Тирпиц-уфер.

В ту же самую минуту Вальтер Шелленберг сделал обычный звонок своим подчиненным и был проинформирован о событиях в Великобритании. Он сразу же набрал номер рейхсфюрера Генриха Гиммлера и доложил ему о новостях. Гиммлер приказал Шелленбергу прибыть на Принц-Альбертштрассе — ночь предстояла долгая, и он хотел иметь компанию. По чистой случайности получилось так, что Шелленберг и Фогель чуть ли не в одну и ту же секунду прибыли в свои кабинеты и приготовились к ожиданию.

Выяснения точки высадки союзников во Франции.

Решения участи адмирала Канариса.

И все это зависело от нескольких слов кучки шпионов, спасающихся от преследования МИ-5.

## Глава 53


Хэмптон-сэндс, Норфолк

Дверь сарая Мартин Колвилл распахнул ударом приклада. Нойманн, все еще стоявший возле рации, услышал шум и, не глядя, потянулся за «маузером». Колвилл заметил движение, повернулся, вскинул ружье и выстрелили в Нойманна. Тот за долю секунды до выстрела отпрыгнул в сторону и перекатился по полу. В тесном сарае грохот дробовика показался оглушительным. Рация, в которую угодил весь заряд, разлетелась на части.

Колвилл снова направил оружие на Нойманна. Тот приподнялся на локте, вскинув в протянутой руке «маузер». Шон Догерти метнулся вперед.

— Перестань! — крикнул он Колвиллу.

Мартин резко обернулся, ткнул ружьем в сторону Догерти и нажал на спуск. Заряд крупной дроби попал Догерти в грудь, сбил с ног и швырнул назад, словно тряпичную куклу. Он упал навзничь, из огромной дыры в груди потоком хлынула кровь. Шон Догерти умер через несколько секунд.

Нойманн выстрелил, пуля попала Колвиллу в плечо и развернула его. К тому времени Кэтрин успела достать свой «маузер» и, держа его двумя руками, прицелилась в голову Колвилла. Она выстреляла дважды подряд; благодаря глушителю выстрелы прозвучали, как короткие глухие щелчки. Голова Колвилла словно взорвалась, и он был мертв прежде, чем его тело рухнуло на пол сарая Догерти.

* * *

Мэри Догерти находилась в спальне на втором этаже. Она лежала в своей постели, погрузившись в тревожное полузабытье, из которого ее вырвал громкий ружейный выстрел. Она села, резко выпрямившись, но едва она успела спустить ноги на пол, как ночную тишину разорвал второй выстрел. Она отбросила одеяло и со всех ног побежала вниз.

В доме было темно, гостиная и кухня пусты. Мэри выскочила за дверь. Дождь сразу хлестнул ей в лицо. Только сейчас она сообразила, что одета лишь в свою фланелевую ночную рубашку. Вокруг снова не было слышно никаких звуков, кроме завывания бури. Она окинула взглядом сад: на дорожке стоял незнакомый черный фургон. Повернувшись к сараю, она увидела там свет. Громко крикнув: «Шон!», она помчалась туда.

Мэри выбежала из дома босиком, а земля была холодная и раскисшая от непрерывных дождей. Преодолевая короткое расстояние от дома до сарая, она успела несколько раз выкрикнуть имя Шона. Слабый свет, падавший из приоткрытой двери, осветил валявшуюся на земле коробку, в которой поблескивали торцы гильз охотничьих патронов.

Как только она вошла внутрь, у нее перехватило дыхание. Крик рвался наружу, но она не смогла издать ни звука. Прежде всего она увидела на полу в нескольких футах от себя тело Мартина Колвилла. У него оставалась только половина головы; все вокруг было забрызгано кровью и отвратительными красными и розовыми клочками. Мэри почувствовала резкий спазм в желудке и решила, что ее сейчас вырвет.

Только после этого она заметила второй труп. Он лежал на спине, широко разбросав руки. Каким-то образом он, умирая, смог скрестить лодыжки, будто спал. Лицо было залито кровью. На долю секунды Мэри позволила себе надеяться, что это не Шон лежит здесь мертвый. Но затем она разглядела старые ботинки-веллингтоны и прорезиненный плащ и поняла, что это все-таки он.

Крик, который так долго не мог вырваться из ее горла, наконец раздался.

— Шон! — пронзительно завопила Мэри. — О мой бог, Шон! Что ты наделал?

Вскинув голову, она увидела Хорста Нойманна, который стоял над трупом Шона с оружием в руке. А в нескольких футах от Нойманна стояла женщина, и у нее в руке тоже был пистолет, нацеленный в голову Мэри.

Мэри снова повернулась к Нойманну.

— Ты это сделал? — выкрикнула она. — Ты?!

— Это Колвилл, — ответил Нойманн. — Он ворвался сюда с оружием. Шон оказался у него на дороге. Мэри, мне очень жаль...

— Нет, Хорст. Мартин мог нажать на курок, но убил его ты. Не надейся, что тебе удастся когда-нибудь оправдаться в этом. Ты и твои дружки из Берлина — вот кто его убил.

Нойманн на сей раз ничего не сказал. Кэтрин все так же стояла, держа Мэри под прицелом. Нойманн шагнул к ней, положил руку на пистолет и направил его дуло к земле.

* * *

Дженни Колвилл стояла в темноте, невидимая для всех находившихся в сарае. Прижавшись к стене, не обращая внимания на дождь, стучавший по ее клеенчатому плащу, она вслушивалась в происходивший внутри разговор.

Она услышала голос мужчины, которого знала как Джеймса Портера, хотя Мэри назвала его каким-то другим именем, звучавшим не то как «куст», не то как «трус». «Это Колвилл. Шон оказался у него на дороге. Мэри, мне очень жаль...».

Ему ответила Мэри. Она почти кричала, что было совершенно не похоже на нее, и ее голос дрожал от гнева и горя. «...Убил его ты... Ты и твои дружки из Берлина — вот кто его убил».

Она ждала, когда же раздастся голос отца; когда раздастся голос Шона. Тщетно. Теперь она знала, что они оба мертвы.

«Ты и твои дружки из Берлина».

«Что такое ты говоришь, Мэри?» — подумала она.

А в следующее мгновение все разом сложилось в ее сознании, словно кусочки головоломки, которые совершенно неожиданно начинают выкладываться в нужном порядке: Шон, бродивший по берегу той ночью, внезапное появление человека по имени Джеймс Портер, сегодняшнее предупреждение Мэри: «Он совсем не тот, кем кажется... Он не для тебя, Дженни...»

Дженни тогда не поняла, что пыталась объяснить ей Мэри, но теперь ей все стало ясно. Мужчина, которого она привыкла называть Джеймсом Портером, был немецким шпионом. А это означало, что Шон тоже шпионил для немцев. А отец Дженни, должно быть, узнал правду и попытался им помешать. И теперь лежал мертвым на полу сарая Шона Догерти.

Дженни захотелось кричать. Она чувствовала, как горячие слезы потекли из глаз по щекам. Она поднесла обе руки ко рту, чтобы сдержать крик. Она влюбилась в него, а он лгал ей и использовал ее. Он был немецким шпионом и — теперь она нисколько не сомневалась в этом — только что убил ее отца.

Потом ей почудилось в сарае движение и несколько негромких фраз, которые Дженни понять не смогла. Она услышала голос немецкого шпиона, и она слышала женский голос, не принадлежавший Мэри. В следующую секунду шпион вышел из сарая и спустился по дорожке с электрическим фонариком в руке. Он шел прямиком к велосипедам. А когда он их найдет, то сразу поймет, что она тоже где-то здесь.

И он станет искать ее.

Дженни сделала над собой усилие, чтобы заставить себя дышать медленно, равномерно и думать трезво.

Ее раздирали эмоции. Ей было страшно, ей было дурно от мыслей о смерти ее отца и Шона. Но сильнее этих чувств был гнев. Ей лгали и ее предали. И теперь ею овладело одно всепоглощающее желание: чтобы их поймали и примерно наказали.

Дженни знала, что, если немец найдет ее, она не сможет сделать ровным счетом ничего.

Но что же ей остается? Можно попробовать добежать до деревни. В гостинице и в пабе были телефоны. Нужно всего-навсего позвонить в полицию, полиция приедет и арестует их.

Но шпионы прежде всего будут искать ее в деревне. От дома Догерти туда ведет только один путь: через мост возле церкви Святого Иоанна. Дженни знала, что на этой дороге ее будет очень легко поймать.

Она подумала и о другом варианте. Они, судя по всему, должны вскоре уехать. В конце концов, они же только что убили двух человек. Дженни могла ненадолго спрятаться, пока они не уедут, а потом выбраться и связаться с с полицией.

«А вдруг они заберут Мэри с собой?» — испуганно подумала она.

Все равно Мэри скорее получит помощь, если Дженни останется на свободе и постарается вызвать подмогу.

Дженни провожала взглядом шпиона, быстро шедшего в сторону дороги. Она увидела, что он замедлил шаг, и луч его фонаря заметался по земле, на мгновение задержался на чем-то, а потом нацелился в ее сторону.

Он нашел ее велосипед, в испуге поняла Дженни. Она выпрямилась и пустилась бежать.

* * *

Хорст Нойманн чуть не споткнулся о пару велосипедов, лежавших рядом в траве около края дороги. Он посветил фонариком в сторону луга, луч был настолько слабым, что освещал землю лишь на несколько футов впереди. Он поднял велосипеды, взял их обеими руками за рули, закатил вверх по дорожке и завел за сарай Догерти, чтобы их не было видно с дороги.

А вот Дженни нигде не было. Нойманн попытался представить себе, что и как случилось. Увидев, что отец выбежал их дому с оружием, девушка отправилась за ним и оказалась возле дома Догерти как раз в то время, когда все происходило. Она наверняка спряталась и дожидается их отъезда. Нойманн подумал, что знает, где именно она прячется.

В первый момент он решил, что ее можно отпустить. Но тут же передумал. Дженни была умной девочкой. Она нашла бы способ сообщить в полицию. Полиция немедленно выставила бы кордоны вокруг Хэмптон-сэндс. И без этого добраться до Линкольншира так, чтобы успеть встретиться с субмариной, было достаточно трудным делом. А решение отпустить Дженни и позволить ей известить полицию только еще больше затруднило бы задачу.

Нойманн вошел в сарай. Кэтрин успела прикрыть трупы какими-то старыми тряпками. Мэри сидела на стуле, ее всю трясло. Нойманн старался не смотреть в ее сторону.

— У нас проблема, — сказал он и указал на накрытое тело Мартина Колвилла. — Я нашел велосипед его дочери. Судя по всему, она где-то здесь и знает, что произошло. Мне сдается, что она постарается вызвать помощь.

— В таком случае идите и разыщите ее, — резко бросила Кэтрин.

Нойманн кивнул.

— Отведите Мэри в дом. Свяжите ее, заткните ей рот. У меня есть соображения насчет того, куда могла деться Дженни.

Нойманн вышел из сарая и рысцой добежал под дождем до фургона. Он включил мотор, выехал задним ходом с подъездной дорожки и поехал дальше к берегу.

* * *

Кэтрин закончила привязывать Мэри к деревянному креслу в кухне. Она разорвала пополам посудное полотенце, сложила его половину в тугой комок, засунула его в рот Мэри и туго обвязала вокруг головы другую половину. Конечно, лучше было бы ее убить, и, будь Кэтрин одна, она так и сделала бы — нет ничего хуже, чем оставлять следы для полиции. Но Нойманн, как определенно она почувствовала, испытывал к этой женщине странную симпатию. Кроме того, можно было надеяться, что ее найдут не раньше, чем через несколько часов, а то и день-другой. Дом стоял на отшибе, почти в миле от деревни; когда еще люди заметят отсутствие Колвилла и его девчонки, потом Шона и Мэри, и лишь после этого кто-то может отправиться посмотреть, что здесь происходит. Но инстинкт самосохранения настойчиво возражал против такой мягкости, подсказывал, что лучше всего убить ее и этим избавиться сразу от множества проблем. Нойманн так ничего и не узнает. Она просто солжет ему, скажет, что Мэри жива и невредима, а возможности проверить у него не будет.

Кэтрин еще раз проверила узлы, а потом вынула «маузер» из кармана пальто. Взяв пистолет в руку, она положила палец на спусковой крючок и приставила дуло к виску Мэри. Та сидела совершенно неподвижно, но смотрела на Кэтрин с откровенным вызовом.

— Не забывайте, что Дженни поедет с нами, — холодно произнесла Кэтрин. — Если вы сообщите в полицию, нам это станет известно. И тогда мы убьем ее. Вы понимаете, что я говорю, Мэри?

Мэри коротко кивнула. Кэтрин перехватила «маузер» за ствол, подняла руку и ударила рукоятью Мэри по темени. Женщина обвисла на веревках, потеряв сознание; на волосах сразу выступила кровь, потекла на глаза. Кэтрин стояла перед камином, в котором медленно гасли уголья, дожидаясь Нойманна с девчонкой, дожидаясь возвращения домой.

## Глава 54


Лондон

Примерно в это же время такси затормозило перед приземистым, обвитым густым плющом зданием проходной под аркой Адмиралтейства. Дверь открылась, и под проливной дождь вылез, тяжело опираясь на трость, чрезвычайно неловкий и некрасивый приземистый человек. С первого взгляда было видно, что он калека. Зонтика у него при себе не было: оставалось пройти всего несколько ярдов до входа, перед которым стоял часовой из Королевской морской пехоты. Часовой энергично отдал ему честь, но калека не сделал ответного жеста, поскольку для этого пришлось бы переложить палку из правой руки в левую, что представляло для него серьезную трудность. Кроме того, даже через пять лет после того, как он получил офицерское звание и был зачислен в одну из тыловых служб Королевского флота, Артур Брэйтуэйт все еще не освоился с обычаями и традициями военной жизни.

Вообще-то до заступления на дежурство у Брэйтуэйта оставался еще целый час. Но по своей давней привычке он прибыл в Цитадель на час раньше, чтобы иметь время для спокойной подготовки к дежурству. Брэйтуэйт, страдая сильнейшей хромотой с детства, хорошо усвоил, что ему требуется больше времени на подготовку, чем большинству окружавших его здоровых людей. Таков был его неукоснительный обычай, который так же неукоснительно приносил свои плоды.

Для того чтобы попасть в Отдел контроля за передвижением подводных лодок противника, нужно было преодолеть целый лабиринт коридоров и узких изгибающихся в разные стороны лестниц — непростая задача для человека с так сильно изувеченной ногой. Он миновал Главный отдел торгового судоходства и через дверь, перед которой тоже стоял человек, попал в Отдел подлодок.

Его сразу же, как это бывало каждую ночь, захватила энергичная жизнь этого места. Лишенные окон стены цвета топленых сливок были сплошь увешаны картами, таблицами и фотографиями немецких подводных лодок и их команд. За столами, расставленными вдоль стен просторного помещения, работало несколько дюжин офицеров и машинисток. В центре помещался объемный макет-карта Северной Атлантики от Балтийского моря до Кейп-Кода, где цветными булавками было отмечено местоположение каждого военного корабля, грузового судна и субмарины.

С одной из стен на вошедшего негодующе взглянула большая фотография адмирала Карла Деница, главнокомандующего военно-морским флотом Германии. Брэйтуэйт, как он делал это ежедневно, подмигнул и сказал: «Доброе утро, герр адмирал». Затем открыл дверь своей застекленной кабинки, снял пальто и сел за стол.

Прежде всего он потянулся к стопке расшифрованных радиограмм и срочных документов, как всегда лежавшей на краю стола. «И так каждый день, аж с тридцать девятого года, сынок», — напомнил он себе.

Тогда, в 1939 году, он только-только получил ученые степени сразу по праву и психологии в Кембриджском и Йельском университетах и искал возможности найти себе и своим знаниям практическое применение. Когда разгорелась война, он, зная в совершенстве немецкий язык, вызывался допрашивать немецких военнопленных и произвел настолько прекрасное впечатление на свое начальство, что оно порекомендовало перевести его на службу в Цитадель, где в разгар сражения за Атлантику его, гражданского добровольца, назначили в Отдел слежения за подводными лодками. Интеллект и трудолюбие Брэйтуэйта быстро помогли ему выдвинуться. Он с головой погрузился в работу, изучая всю дополнительную литературу по истории и тактике немецкого военно-морского флота, какую только мог найти. Одаренный замечательной памятью, он запомнил биографии всех старших офицеров немецкого подводного флота вплоть до капитан-лейтенантов. Через несколько месяцев он развил в себе уникальную способность предсказывать передвижения подлодок противника. Его достижения не остались незамеченными. Ему присвоили временное звание коммандера и назначили начальником Отдела подлодок — умопомрачительная карьера для человека, не удостоившегося чести закончить Дартмурский военно-морской колледж.

Адъютант постучал в стеклянную дверь, дождался кивка Брэйтуэйта и лишь после этого позволил себе войти.

— Доброе утро, сэр, — сказал он, опуская на стол поднос с чайником, чашкой и блюдцем с бисквитами.

— Доброе утро, Патрик.

— Благодаря погоде вечер прошел довольно спокойно, сэр. Нигде не обнаружено ни одной всплывшей подлодки. Шторм перемещается на запад. Теперь основной удар приходится на участок от Йоркшира до Суффолка.

Брэйтуэйт кивнул, и адъютант вышел.

Первые документы были обычными радиоперехватами переговоров подводных лодок со своим штабом. Внимание коммандера привлек пятый по счету документ. Это была ориентировка, распространенная от имени майора Альфреда Вайкери из Военного кабинета. В ней сообщалось о том, что властями разыскиваются два человека, мужчина и женщина, которые могут попытаться покинуть страну. Брэйтуэйт улыбнулся шитой белыми нитками хитрости этого Вайкери. Совершенно несомненно, он служил в МИ-5. Мужчина и женщина, так же несомненно, были немецкими агентами, причем агентами чрезвычайно серьезными и опасными, иначе эта бумага просто не попала бы на его стол. Он отложил послание Вайкери в сторону и продолжал чтение.

Просмотрев еще несколько рутинных бумаг, Брэйтуэйт наткнулся на еще одну интересную вещь. Радистка из Женского добровольческого корпуса с Y-станции в Скарборо перехватила переговоры, которые, по ее мнению, происходили между подводной лодкой и береговой слабосильной радиостанцией. Пеленгаторы определили местоположение передатчика где-то на большом — от Линкольншира до Суффолка — участке Восточного побережья. Эту записку Брэйтуэйт положил рядом с ориентировкой Вайкери.

После этого он поднялся, тяжело хромая, вышел из кабинета и остановился перед картой Северной Атлантики с вылепленными из папье-маше островами и даже угадывавшимися волнами. Два офицера из его службы переставляли часть цветных булавок, отмечая выявленные за ночь перемещения кораблей и судов. Брэйтуэйт, казалось, не замечал их. Он с мрачным видом рассматривал воды, раскинувшиеся восточнее Великобритании.

Через несколько секунд он негромко сказал:

— Патрик, принесите мне материалы по U-509.

## Глава 55


Хэмптон-сэндс, Норфолк

Дженни добежала до сосновой рощи, раскинувшейся у подножия дюн, и в изнеможении рухнула на землю. Она прибежала сюда инстинктивно, как перепуганное животное. Она сразу же свернула с дороги и проделала весь путь по болотистым лугам, ставшим почти непроходимыми из-за дождя. Она падала так часто, что давно сбилась со счета. Она была с головы до ног облеплена грязью и чувствовала, что от нее пахнет мокрой землей и гнилыми водорослями. Ее лицо, истерзанное дождем и ледяным ветром, горело, будто ее побили. И еще она замерзла — замерзла сильнее, чем когда-либо в жизни. Ей казалось, что клеенчатое пальто весит добрых сто фунтов. Ее ботинки были полны воды, и ступни закоченели. Только сейчас она вспомнила, что выбежала из дому без носков. В очередной раз рухнув на четвереньки, Дженни не стала подниматься, а осталась в таком положении, хватая воздух широко раскрытым ртом. Гортань болела, и во рту почему-то стоял неприятный вкус ржавчины.

В таком положении она пробыла, наверно, с минуту, пока дыхание не успокоилось немного, а потом заставила себя подняться и войти в лес. Под деревьями стояла кромешная тьма, такая, что ей пришлось идти, выставив перед собой руки, как это делал бы слепец, попавший в незнакомое место. Она ругательски ругала себя за то, что выскочила из дому, не взяв фонарик.

Ветер завывал, волны с грохотом накатывались на отлогий песчаный пляж. Вскоре ей показалось, что она узнает деревья. Теперь Дженни довольно уверенно шла наугад, как человек, разгуливающий в темноте по собственному дому.

Деревья раздвинулись, и перед ней оказалось ее тайное убежище.

Она соскользнула вниз по склону и села, прижавшись спиной к большой скале. Наверху ветер злобно раскачивал сосны, но здесь Дженни была защищена от его ярости. Ей было очень жаль, что нельзя развести огонь, но дым, конечно же, выдаст ее. Она извлекла из кучи сосновой хвои свой сундучок, вынула старое шерстяное одеяло и плотно завернулась в него.

Согрелась она почти сразу же. И только тогда расплакалась. Но и плача она не перестала раздумывать о том, что и как ей делать. Сколько времени ей нужно будет выждать, прежде чем можно будет отправиться за помощью. Десять минут? Двадцать минут? Полчаса? А найдет ли она Мэри в доме, когда вернется? А что, если они убьют и ее? Как наяву, перед нею мелькнуло страшное зрелище мертвого тела ее отца. Дженни встряхнула головой, отгоняя ужасное видение, ее снова затрясло, и она еще плотнее завернулась в одеяло.

Тридцать минут. Она выждет здесь тридцать минут. К тому времени они, скорее всего, уедут, и вернуться будет не опасно.

Нойманн остановил машину в самом конце дороги, взял фонарик, который валялся на сиденье рядом с ним, и выскочил из кабины. Включив фонарь, он рысцой побежал между деревьями, поднялся на гребень дюны и спустился с другой стороны. Там он выключил свет, в темноте пересек пляж и вышел к самому краю воды. Ощутив под ногами твердую поверхность мокрого песка на самом краю прибоя, он снова перешел на бег; правда, здесь ему пришлось пригнуть голову, чтобы пробиваться против ветра.

Он восстановил в памяти то утро, когда бегал здесь, на берегу, и встретил Дженни, спустившуюся с дюн. Он хорошо помнил, что у нее был такой вид, как будто в ту ночь она спала где-то неподалеку, и нисколько не сомневался в том, что у нее было поблизости какое-то потайное место, куда она уходила, когда дома ей становилось совсем уж невмоготу. Сейчас она осталась одна, была перепугана и хотела спрятаться. Наверняка она должна была направиться в какое-то место, которое знала очень хорошо — так всегда поступают дети. Нойманн отыскал на пляже место, которое служило ему воображаемой финишной чертой, затем остановился и направился к дюнам.

Поднявшись наверх, он снова включил фонарь, почти сразу же отыскал чуть заметную тропинку и пошел по ней. Тропа привела его к маленькой ложбинке, прикрытой от ветра деревьями и парой больших валунов. Как только он посветил фонарем в ложбинку, луч выхватил из тьмы лицо Дженни Колвилл.

* * *

— Как же вас зовут на самом деле? — спросила Дженни, когда машина медленно ползла в сторону дома Догерти.

— Мое настоящее имя — лейтенант Хорст Нойманн.

— Почему же вы так хорошо говорите по-английски?

— Мой отец был англичанином, и я родился в Лондоне. Мы с матерью переехали в Германию, когда он умер.

— И вы действительно немецкий шпион?

— Что-то в этом роде.

— Что случилось с Шоном и моим отцом?

— Мы вели радиопередачу из сарая Шона, когда твой отец ворвался туда. Шон попытался остановить его, и твой отец его убил. Тогда Кэтрин и я убили твоего отца. Мне очень жаль, Дженни. Все случилось так быстро...

— Замолчите! Не хочу слышать, что вам чего-то жаль!

Нойманн промолчал.

— А что будет дальше? — спросила Дженни, не выдержав даже секундного молчания.

— Мы поедем вдоль побережья до устья Хамбера. Там мы сядем на маленькую лодку, выйдем в море и встретимся с подводной лодкой.

— Я надеюсь, что вас поймают. И очень надеюсь, что вас убьют.

— Я бы сказал, что такая возможность очень вероятна.

— Вы негодяй! Зачем вам нужно было устраивать ту драку с моим отцом из-за меня?

— Потому что ты очень понравилась мне, Дженни Колвилл. Я лгал тебе насчет всего остального, но это чистая правда. А теперь слушай: если ты будешь в точности выполнять то, что я буду говорить, с тобой не случится ничего плохого. Ты меня понимаешь?

Дженни чуть заметно наклонила голову. Нойманн подвел машину к дому Догерти. Дверь открылась, и оттуда вышла Кэтрин. Она подошла к фургону, взглянула на Дженни, перевела взгляд на Нойманна и сказала по-немецки:

— Свяжите ее и посадите в фургон. Мы возьмем ее с собой. Никогда не знаешь, когда может пригодится заложник.

Нойманн покачал головой.

— Лучше будет просто оставить ее здесь, — ответил он на том же языке. — Толку от нее для нас никакого не будет, а она может пострадать.

— По-моему, вы забыли о воинской субординации, лейтенант!

— Нет, майор, — ответил Нойманн, не скрывая сарказма.

— Вот и хорошо. Свяжите ее, и давайте поскорее выбираться из этой забытой богом дыры.

* * *

За веревкой Нойманну пришлось отправиться в сарай. Там он взял керосиновую лампу и бросил последний взгляд на лежавшее на земле тело Шона Догерти, прикрытое старым мешком. Нойманн не мог не чувствовать своей ответственности за ту цепь событий, которая привела к смерти Шона. Если бы он не подрался с Мартином, Мартин этой ночью не ворвался бы в сарай с дробовиком, Шон отправился бы вместе с ними в Германию, а не лежал бы на полу собственного сарая с дырой в половину груди. Он погасил лампу, оставив трупы в темноте, вышел и плотно закрыл за собой дверь.

Дженни не пыталась сопротивляться и не говорила ему ни единого слова. Нойманн связывал ей руки впереди, чтобы ей было хоть немного удобнее, и не забыл удостовериться в том, что узел не слишком тугой. Затем он связал ей ноги.

Закончив с этим, он взял девушку на руки, донес ее до задней двери фургона, открыл ее и положил Дженни на пол.

После этого он подлил в бак бензина и бросил пустую канистру подальше на луг.

Проезжая от дома к деревне, они не заметили никаких признаков жизни. Очевидно, жители Хэмптон-сэндс не услышали выстрелов. Машина проехала через мост, оставила сбоку шпиль церкви Святого Иоанна и прокатила по затемненной улице. В деревне было так тихо, что можно было подумать, что ее эвакуировали.

Кэтрин молча сидела рядом с ним и перезаряжала свой «маузер».

Нойманн прибавил газу, и Хэмптон-сэндс исчезла в темноте.

## Глава 56


Лондон

Ожидая, пока ему принесут папку с надписью U-509, Артур Брэйтуэйт продолжал рассматривать карту Северной Атлантики. Не то чтобы ему так уж была нужна эта папка — он не сомневался, что и без того знал все, что нужно, о командире этой подводной лодки и обо всех его боевых походах. Он лишь хотел получить подтверждение нескольких своих соображений и только после этого звонить в МИ-5.

Поведение субмарины под номером U-509 озадачивало его уже на протяжении нескольких недель. У него сложилось впечатление, что лодка осуществляет какое-то бесцельное патрулирование в Северном море, не передвигаясь ни по какому определенному курсу и очень редко связываясь со своим командованием. А в редких сеансах связи субмарина неизменно указывала координаты неподалеку от мыса Сперн-Хед. Пару раз лодка появлялась на аэрофотоснимках, сделанных разведчиками, летавшими над базой подводных лодок в южной Норвегии. Но не было зарегистрировано никаких ее надводных переходов, никаких нападений на военные корабли или торговые суда союзников.

«Вы, кажется, хотите, чтобы мы поверили, что вы околачиваетесь там без всякой цели, капитан-лейтенант Хоффман, — мысленно говорил Брэйтуэйт. — Ну так вот, я не верю этому».

Он взглянул на суровое лицо Деница и пробормотал:

— Интересно, с какой это стати вы позволили отличной лодке с опытной командой без толку болтаться по морю?

Через несколько секунд появился адъютант с папкой:

— Вот и я, сэр.

Брэйтуэйт не взял у него документы. Он приказал молодому офицеру открыть папку, а сам стал пересказывать ее содержание.

— Имя капитана — Макс Хоффман, если я не ошибаюсь.

— Верно, сэр.

— Получил Рыцарский крест в 1942 году и Дубовые листья к нему годом позже.

— Фюрер прицепил их ему собственноручно.

— Так, а теперь более важные вещи. Насколько я помню, перед войной он непродолжительное время служил в абвере, в личном аппарате Канариса.

Помощник принялся торопливо листать бумаги.

— Да, вот оно. Хоффман служил в берлинском штабе абвера с тридцать восьмого по тридцать девятый год. Когда началась война, его перевели в действующий флот и назначили на лодку U-509.

Брэйтуэйт снова уставился на рельефную карту.

— Патрик, если бы вам нужно было забрать из Великобритании важного немецкого шпиона, разве не предпочли бы вы обратиться за помощью к старому другу?

— Конечно, сэр.

— Наберите номер Вайкери из МИ-5. Я думаю, что нам найдется о чем поговорить.

## Глава 57


Лондон

Альфред Вайкери стоял перед огромной — восемь футов в вышину — картой Британских островов, беспрерывно курил, пил удивительно невкусный, но невероятно крепкий чай и думал: теперь я представляю, что должен чувствовать Адольф Гитлер. После получения информации от коммандера Лоу, оперативного дежурного станции радиоперехвата Службы Y в Скарборо, можно было с уверенностью предполагать, что шпионы попытаются выскользнуть из Англии и добраться до подводной лодки. А перед Вайкери стояла одна совершенно однозначная, но все же очень серьезная проблема. Он имел самое приблизительное представление о том, когда это случится, и еще хуже представлял себе — где.

Он предполагал, что шпионы должны будут встретиться с субмариной на рассвете, поскольку при свете дня для подводной лодки было бы слишком опасно оставаться на поверхности чуть ли не на расстоянии видимости от побережья. Существовала также вероятность, что подводники направят на берег группу моряков на резиновой лодке — таким образом абвер часто доставлял своих шпионов в Великобританию, — но Вайкери сомневался, что они пойдут на такой риск в условиях серьезного шторма. Украсть лодку шпионам тоже было не так легко, как это могло показаться. Королевский флот прибрал к рукам едва ли не все, что могло держаться на воде. Лов рыбы в Северном море почти не производили, потому что прибрежные воды были сплошь заминированы. Шпионам, скрывавшимся сейчас от всех спецслужб Великобритании и располагающим очень незначительным запасом времени, будет непросто отыскать лодку, которая могла бы выйти ночью в штормовое море.

«А может быть, — подумал он, — шпионы запаслись лодкой заблаговременно».

Еще больше тревожил его вопрос, где это случится. Из какой точки побережья они выйдут в море? Вайкери снова уставился на карту. Служба Y не смогла точно определить местоположение передатчика. В качестве исходной точки Вайкери решил выбрать точный центр той обширной области, на которую ему указали. Он медленно вел указательным пальцем по карте, пока не уткнулся в Норфолкское побережье.

Да, в этом был смысл, и немалый. Вайкери хорошо изучил железнодорожные расписания. Если шпион укрывался в одной из прибрежных деревень, у него была возможность добраться до Лондона за три часа на поезде, выходящем из Ханстантона.

Вайкери предполагал также, что в их распоряжении имелся хороший автомобиль и запас бензина. В таком случае они должны были уехать на изрядное расстояние от Лондона. Зная о том, что и без того внушительный полицейский контроль за железными дорогами еще больше усилился, он нисколько не сомневался в том, что поездом они не поедут.

В таком случае насколько далеко от Норфолкского побережья они могли отъехать, чтобы сохранить реальные шансы сесть в лодку и отплыть далеко в море?

Вряд ли подводная лодка могла подойти к берегу ближе, чем на пять миль. Чтобы преодолеть такое расстояние, шпионам потребуется по меньшей мере час, если не больше. Субмарина должна погрузиться как только рассветет, следовательно, шпионы должны выйти в море не позже шести утра. Радиограмма была отправлена в десять вечера. Итак, у них оставалось всего восемь часов. Насколько далеко они могли уехать? С учетом погоды, затемнения и состояния дорог — сто — сто пятьдесят миль.

Вайкери удрученно рассматривал карту. Для поимки негодяев нужно было обыскать огромный участок британского побережья от устья Темзы на юге до Хамбера на севере. А это было совершенно невыполнимо. Береговая линия буквально пестрела маленькими портами, рыбацкими деревнями и причалами. Вайкери попросил местную полицию направить на охрану побережья как можно больше народу. Командование авиации береговой охраны дало согласие поднять в воздух самолеты, как только рассветет, но Вайкери опасался, что это будет уже слишком поздно. Корветы Королевского военно-морского флота были уже направлены для контроля за выходом в море маломерных судов; флотское начальство не стало отговариваться тем, что заметить маленькую шлюпку или баркас дождливой безлунной ночью в море почти невозможно. Без дополнительного ориентира — лучше всего повторного радиосигнала — надежд на поимку беглецов было очень немного.

Громко затрещал телефон.

— Вайкери.

— С вами говорит коммандер Артур Брэйтуэйт из Отдела контроля за передвижением подводных лодок. Заступая на дежурство, я увидел вашу ориентировку, и я думаю, что смогу оказать вам более или менее ощутимую помощь.

* * *

— Адмиралтейство, точнее их Отдел контроля за передвижением подводных лодок, утверждает, что U-509 уже несколько недель крейсирует вплотную к Линкольнширскому побережью, — сказал Вайкери. Бутби лично спустился вниз и присоединился к бессменной вахте Вайкери перед картой. — Если мы отправим наших людей в Линкольншир, то получим приличный шанс остановить их.

— Все равно участок слишком велик для нас.

Вайкери снова уставился на карту.

— Какой там самый крупный город?

— Если я не ошибаюсь, Гримсби.

— Ничего себе названьице — Гримсби! Как, по-вашему, мне потребуется много времени, чтобы попасть туда?

— Транспортная секция может доставить вас, но это займет несколько часов.

Вайкери поморщился. Транспортная секция имела несколько скоростных автомобилей как раз для таких надобностей. За этими автомобилями были закреплены опытные водители, специализировавшиеся на лихой езде, некоторые из них до войны даже были профессиональными автогонщиками. Вайкери же все время считал, что эти водители, конечно, были замечательными мастерами, но слишком опрометчивыми. Он отлично запомнил ночь, когда арестовал шпиона на корнуэльском пляже. Тогда они мчались сквозь беспросветную ночь на «Ровере» со специально форсированным мотором, и он, то и дело хватаясь за заднее сиденье машины, молил Бога, чтобы тот оставил его в живых еще на несколько часов и дал возможность доехать до места и арестовать агента.

— А как насчет самолета? — спросил он, немного подумав.

— Не сомневаюсь, что смогу договориться об этом с ВВС. Совсем рядом с Гримсби есть небольшая авиабаза истребителей. Вы могли бы попасть туда за какой-нибудь час, а потом использовать базу как командный пост. Вот только... Вы не выглядывали в окно в последние часы? Сейчас далеко не самая лучшая ночь для воздушных путешествий.

— Это я понимаю, но уверен, что смогу эффективнее координировать поиски, находясь там, поближе к месту действия. — Вайкери отвернулся от карты и посмотрел на Бутби. — И у меня появились еще кое-какие соображения. Если нам удастся задержать их до того, как беглецы свяжутся с Берлином, то, возможно, я смогу подсказать им текст следующей радиограммы.

— Выдумать правдоподобное объяснение их решению бежать из Лондона, которое поддержало бы грохот наших «Литавр»?

— Именно так.

— Хорошая мысль, Альфред.

— Я хотел бы взять с собой еще двоих человек: Роача и Далтона, если у него будут силы.

Бутби ответил не сразу:

— Мне кажется, что вы должны взять еще одного помощника.

— Кого же?

— Питера Джордана.

— Джордана?!

— Посмотрите на это вот с какой точки зрения. Джордана обманули и предали. Так неужели ему не захочется оказаться там, чтобы увидеть, как контрразведка разделается с Кэтрин Блэйк? Я уверен, что обязательно захочется. Будь я на его месте, я мечтал бы о том, чтобы приставить пистолет к ее затылку и своей рукой нажать на курок. И немцы должны думать точно так же. Мы должны сделать все возможное, чтобы поддерживать иллюзию, которую внушили им при помощи операции «Литавры».

Вайкери подумал об очередной пустой папке в архиве.

Снова зазвонил телефон.

— Вайкери.

Он услышал голос одной из местных телефонисток.

— Профессор Вайкери, вас вызывает по междугородному телефону главный суперинтендант Перкин из полицейского управления Кингс-Линн, в Норфолке. Он говорит, что у него очень срочное дело.

— Соедините меня с ним.

* * *

Деревушка Хэмптон-сэндс была слишком маленькой, слишком изолированной и слишком тихой для того, чтобы иметь своего собственного констебля. Наряду с ней констебль надзирал за еще четырьмя деревнями на Норфолкском побережье — Холм, Торнтон, Титчелл и Бранкастер. Констебль — его звали Томассон — был уже пожилым человеком, ветераном полиции; он начал работать в Норфолке сразу после окончания Первой мировой войны. Томассон жил в принадлежавшем полицейскому управлению доме в Бранкастере и, благодаря специфике работы, имел собственный телефон.

Часом раньше этот телефон зазвонил, разбудив Томассона, его жену и его английского сеттера Рэгса. Голос в трубке принадлежал суперинтенданту Перкину из Кингс-Линна. Перкинс сообщил Томассону о том, что ему звонили из лондонского Военного кабинета и просили привлечь местную полицию к поискам двоих беглецов, подозреваемых в убийстве.

Через десять минут после разговора Томассон, одетый в свою излюбленную синюю непромокаемую накидку, в кармане которой, как всегда, лежала фляга со сладким чаем, быстро приготовленным Джудит, и в зюйдвестке, туго застегнутой под подбородком, вышел из дома. Он вывел велосипед из-под навеса, пристроенного к дому сзади, и направился в центр деревни. Рэгс, всегда сопровождавший Томассона в его обходах, легко рысил рядом с ним.

Томассону было около пятидесяти пяти лет. Он никогда не курил и очень редко употреблял алкоголь. Тридцать лет ежедневных прогулок на велосипеде вдоль берега моря помогли ему накопить много сил и здоровья. Его толстые мускулистые ноги без усилий нажимали на педали, продвигая тяжелый железный велосипед по главной улице Бранкастера.

Как он и предполагал, в деревне стояла мертвая тишина. Он, конечно, мог постучать в несколько дверей, разбудить несколько человек, но он отлично знал всех обитателей деревни и готов был заявить под присягой, что ни один из них не прятал у себя беглых убийц. Поэтому он спокойно проехал по тихой улице, выехал на дорогу, идущую вдоль морского берега, и покатил в направлении следующей деревни — Хэмптон-сэндс.

Первый дом, расположенный за четверть мили до начала собственно деревни, принадлежал Мартину Колвиллу. Кол-вилла знали все. Его давно бросила жена, он был беспробудным пьяницей, и ему с трудом удавалось наскребать деньги на поддержание своего жалкого хозяйства. Томассон знал, что Колвилл слишком сурово, если не сказать жестоко, обращается со своей дочерью, и Дженни много времени проводит одна в дюнах. Именно Томассон отыскал ее приют после того, как один из местных жителей пожаловался ему на бродяг, поселившихся на побережье. Он остановился и посветил фонариком в сторону дома Колвилла. Там было темно, над трубой не поднимался дым.

Томассон повел велосипед по дорожке и постучал в дверь. Никакого ответа. Встревожившись, что Колвилл мог напиться вдрызг или, хуже того, потерять сознание, он постучал еще раз, посильнее. Опять тишина. Тогда констебль толкнул дверь и вошел. В доме было темно. Он еще раз громко позвал Колвилла и, не услышав ответа, вышел из дома и поехал дальше в Хэмптон-сэндс.

В Хэмптон-сэндс, как и в Бранкастере, было темно и тихо. Томассон проехал через деревню, миновал «Армз», миновал деревенский магазин и церковь Святого Иоанна, пересек ручей по мосту. Шон и Мэри Догерти жили примерно в миле за деревней. Томассон знал, что Дженни Колвилл фактически жила у них. Было вероятно, что и сегодня она решила переночевать в гостях. Но куда мог подеваться Мартин?

Это была самая трудная миля всей его поездки — дорога здесь то взбиралась на пригорки, то круто сбегала вниз. Впереди, в темноте, бежал Рэгс; констебль слышал бодрое шлепанье лап по грязи и ровное дыхание собаки. В конце концов перед ним появился дом Догерти. Томассон доехал до начала подъездной дорожки, спешился и посветил вокруг фонариком.

На лугу что-то блеснуло. Он еще раз провел лучом по траве, и блеск появился опять. Пройдя несколько ярдов по высокой мокрой траве, он нашел предмет, привлекший его внимание. Это была пустая канистра. Томассон понюхал горловину — бензин. Он перевернул канистру вверх дном. На землю упало несколько капель топлива.

Рэгс первым побежал к дому. Констебль увидел старый потрепанный фургон Шона Догерти, стоявший во дворе. Потом заметил два велосипеда, брошенных в траве около сарая. Томассон быстро подошел к дому и постучал в дверь. Как и в доме Колвилла, ему никто не отозвался.

Он не стал утруждаться повторным стуком. Увиденное не на шутку встревожило его. Он распахнул дверь и громко произнес:

— Привет!

Ответом послужил странный звук, похожий на приглушенное хрюканье. Он посветил фонарем в комнату и сразу же увидел Мэри Догерти, привязанную к стулу, с кляпом во рту.

Томассон, сопровождаемый неистово лаявшим Рэгсом, сразу почувствовавшим, что творится что-то неладное, кинулся к женщине и поспешно развязал тряпку, удерживавшую кляп.

— Мэри! Ради бога, что случилось?

Мэри истерически хватала ртом воздух.

— Шон... Мартин... убили... сарай... шпионы... субмарина... Дженни!..

* * *

— Вайкери слушает.

— Это главный суперинтендант Перкин из полиции Кингс-Линна.

— Что у вас случилось?

— Два трупа, женщина в истерике и пропавшая девушка.

— Мой бог! Начните с начала.

— Сразу же после того, как я получил ваш запрос, я разослал всех своих констеблей на проверку территории. Констебль Томассон опекает несколько маленьких деревень на северном побережье Норфолка. Он нашел очень неприятные вещи.

— Продолжайте.

— Это случилось в деревушке под названием Хэмптон-сэндс. Если у вас нет карты самого крупного масштаба, вы вряд ли сможете ее отыскать. А если есть, то найдите Ханстантон на берегу Уоша и проведите пальцем немного на восток вдоль Норфолкского побережья. Там и будет Хэмптон-сэндс.

— Так... есть... Нашел. — Это было чуть ли не то самое место, где, по предположению Вайкери, мог находиться передатчик.

— Томассон нашел два трупа в сарае на ферме рядом с Хэмптон-сэндс. Жертвы — местные жители, Мартин Колвилл и Шон Догерти. Догерти приезжий, ирландец. В доме Томассон отыскал жену Догерти, Мэри, связанную, с заткнутым ртом. Ее стукнули по голове, а когда Томассон обнаружил ее, у нее началась истерика. Она рассказала ему настоящую сказку.

— Никакая сказка меня не удивит, суперинтендант. Пожалуйста, продолжайте.

— Миссис Догерти говорит, что ее муж шпионил для немцев с самого начала войны — он никогда не был активным участником ИРА, но всегда поддерживал связь с этими бандитами. По ее словам, несколько недель назад немцы сбросили у них на берегу агента-парашютиста по имени Хорст Нойманн, и Догерти встретил его. Все это время агент жил у них и регулярно ездил в Лондон.

— Что случилось этой ночью?

— Она не знает точно. Она услышала выстрелы, выбежала в сарай и увидела трупы. Немец сказал ей, что туда ворвался Колвилл и из-за него и началась стрельба.

— С Нойманном была женщина?

— Да.

— Теперь расскажите о пропавшей девушке.

— Это дочь Колвилла, Дженни. Дома ее нет, ее велосипед нашли на участке Догерти. Томассон считает, что она последовала туда за отцом, стала свидетельницей перестрелки или увидела ее последствия и сбежала. Мэри опасается, что немцы отыскали ее и взяли с собой.

— Ей известно, куда они направились?

— Нет, но она говорит, что они должны были уехать на фургоне. По всей видимости, черном.

— Где она сейчас находится?

— Все еще у себя в доме.

— А где констебль Томассон?

— Возле телефона, в деревенском пабе Хэмптон-сэндс.

— Видел ли он в доме или сарае какие-нибудь признаки того, что там была радиоаппаратура?

— Подождите минутку, я сейчас спрошу у него.

Вайкери услышал приглушенный голос Перкина, говорившего по другому телефону.

— Он говорит, что он видел в сарае какую-то хитрую штуку, которая вполне могла оказаться рацией.

— Как эта штука выглядела?

— Чемодан, в котором вместо тряпок циферблаты и рукоятки. Все это разбито прямым попаданием крупной дроби.

— Кто еще знает об этом?

— Я, Томассон и, вероятно, хозяин паба. Я подозреваю, что он стоит рядом с Томассоном и слушает все, что тот говорит.

— Я хочу, чтобы вы не говорили о происшествии в доме Догерти абсолютно никому больше. Ни в каких рапортах об этом деле не должно быть ни одного упоминания о немецких агентах. Это чрезвычайно важное дело национальной безопасности. Вы меня понимаете, суперинтендант?

— Да, понимаю.

— Я немедленно вышлю людей в Норфолк, вам на помощь. Пока что оставьте Мэри Догерти и трупы там, где они были.

— Да, сэр.

Вайкери снова посмотрел на карту.

— Суперинтендант, по имеющейся у меня информации, эти беглецы, скорее всего, направятся в вашу сторону. Мы полагаем, что их главная цель — это побережье Линкольншира.

— Я уже оповестил всех моих людей. Мы перекрываем все главные дороги.

— Держите нас в курсе всех малейших изменений ситуации. Желаю вам удачи.

Вайкери положил трубку и повернулся к Бутби.

— Они убили еще двух человек, взяли, судя по всему, заложницу и направляются на Линкольнширское побережье. — Вайкери оскалил зубы в волчьей ухмылке. — И похоже, что они только что лишились своей второй рации.

## Глава 58


Линкольншир, Англия

Через два часа после отъезда из Хэмптон-сэндс у Хорста Нойманна и Кэтрин Блэйк начали появляться серьезные сомнения по поводу своих шансов вовремя успеть на свидание с субмариной. Чтобы покинуть побережье, Нойманн выбрал путь через холмистую гряду, представляющую собой сердце Норфолка, и далее по узким дорогам, извивавшимся по вересковым пустошам и проходящим сквозь безжизненные из-за ночного времени деревни. Он объехал Кингс-Линн с юго-востока, проехал через целую цепь деревень и пересек реку Грейт-Уз по мосту в деревне со звучным именем Уиггенхолл-Сент-Джерманс.

Поездка вдоль южного берега залива Уош была кошмаром. Ветер, налетавший с просторов Северного моря, беспрепятственно проносился над болотами, дамбами и осушительными каналами. Дождь снова усилился. Время от времени он обрушивался с небес водопадом, ветер подхватывал струи и швырял их в стекло, практически полностью скрывая дорогу от глаз водителя. Нойманн сидел, подавшись над рулем к ветровому стеклу, и, держа баранку обеими руками, гнал фургон по бесприютным равнинам. Порой ему казалось, что они не едут по суше, а уже плывут по морю.

Кэтрин сидела рядом с ним и при свете карманного фонарика изучала взятую у Догерти карту. Они говорили по-немецки, чтобы Дженни не могла их понять. Нойманну немецкий язык Кэтрин казался странным: она не всегда верно употребляла слова, говорила без выражения и без всякого регионального акцента. Так говорят иностранцы, для которых немецкий является вторым или третьим языком. Или же немцы, которым очень долго не доводилось пользоваться своим родным языком.

Нойманн выбирал генеральный курс, а Кэтрин, словно штурман, подсказывала ему, как лучше ехать на отдельных участках маршрута.

Городок Клиторпс, где их ждала лодка, находился рядом с портом Гримсби в заливе, куда впадала река Хамбер. После того как беглецы отъехали от залива Уош, на их пути больше не было ни одного крупного города. Согласно карте, им предстояло проехать по хорошей дороге, уходившей на несколько миль в глубь материка к подножию Линкольнширского нагорья, а оттуда сворачивавшей к Хамберу. Для перестраховки Нойманн запланировал их действия, исходя из самого худшего. Он предположил, что Мэри найдут достаточно скоро, а это значило, что у МИ-5 появится следующая отправная точка и власти перекроют все крупные дороги в районе побережья. Поэтому он решил ехать по шоссе А16 примерно до середины пути, до Клиторпса, а там свернуть на одну из второстепенных дорог, уходящих в сторону моря.

Бостон расположен возле западного берега Уоша. Это был последний крупный город, который им требовалось миновать по пути к Хамберу. Нойманн привычно свернул с главной дороги, машина проползла тихими переулками и снова выехала на шоссе А16 к северу от города. Оказавшись на большой дороге, водитель с силой нажал на педаль акселератора, и машина понеслась сквозь бурю.

Кэтрин выключила фонарик и уставилась вперед, где в тусклом свете фар мелькали дождевые струи.

— Ну, и как сейчас дела в Берлине?

Нойманн, неотрывно следивший за дорогой, не повернул головы.

— Это рай. Мы все счастливы, мы упорно трудимся на фабриках, мы грозим кулаками американским и британским бомбардировщикам и обожаем нашего фюрера.

— Вы говорите точь-в-точь как в одном из пропагандистских фильмов Геббельса.

— Правда не слишком-то привлекательна. В Берлине очень плохо. Американские Б-17 налетают днем, а британские «Ланкастеры» и «Галифаксы» — по ночам. В иные дни кажется, что город бомбардируют непрерывно. Большая часть центра Берлина — это груды щебня.

— Я пережила здесь то, что называют блицкригом, и боюсь, что Германия заслужила то, что сейчас делают с ней американцы и англичане. Именно немцы первыми начали воевать против гражданского населения. Я не собираюсь проливать много слез из-за того, что теперь настала очередь Берлина погибнуть.

— Вы говорите, как англичанка.

— Я и есть наполовину англичанка. Англичанкой была моя мать. Я прожила среди англичан шесть лет без перерыва. Когда оказываешься в такой ситуации, не так уж трудно забыть, на чьей стороне тебе следует воевать. Но расскажите мне еще о Берлине.

— Те, у кого есть деньги или связи, могут прилично питаться. Те, у кого нет ни того, ни другого, такой возможности не имеют. Русские напирают с востока, и что ни день, то сильнее. Я подозреваю, что половина Берлина с нетерпением ожидает начала вторжения, рассчитывая на то, что американцы успеют войти в Берлин раньше, чем Иваны.

— Типично немецкое поведение. Они выбирают своим вождем психопата, дают ему неограниченную власть, а потом начинают рыдать и жаловаться, что он привел их на край гибели.

Нойманн рассмеялся.

— Раз уж вы наделены таким замечательным предвидением, то почему же захотели стать шпионкой?

— А кто вам сказал, что я захотела это сделать?

Они миновали еще пару деревень, сначала Стикни, а потом Стикфорд. Сквозь закрытые окна машины проник запах дыма горящих в домах печей. Нойманн услышал лай собаки, затем еще одной. Он сунул руку в карман, достал пачку сигарет и, не глядя, протянул ее Кэтрин. Она прикурила две, одну оставила себе, а другую дала Нойманну.

— Может быть, поясните мне ваше последнее замечание?

«А стоит ли?» — подумала Кэтрин. Она испытывала очень странное ощущение от того, что после всех этих лет разговаривала по-немецки. Шесть лет она не допускала даже размышлений о себе и своем истинном прошлом. Она стала кем-то другим, полностью стерла в себе все следы той личности, которая когда-то существовала. И, если она и вспоминала о той себе, какой она была до прихода к власти Гитлера и до войны, это было абсолютно то же самое, как если бы она думала о постороннем человеке.

Анна Катарина фон Штайнер погибла в автомобильной аварии неподалеку от Берлина.

— Во всяком случае, я не ходила в местное отделение абвера наниматься к ним на службу, если вы намекаете на это, — сказала она. — Впрочем, я не думаю, чтобы хоть кто-нибудь из занятых на этой работе завербовался таким образом. Они всегда сами приходят за тобой. В моем случае их представлял Курт Фогель.

Она рассказала ему ту историю, о которой прежде даже не упоминала ни одной живой душе. Историю того лета в Испании — лета, когда там вспыхнула гражданская война. Лета, проведенного в estancia Марии. О том, как спала с отцом Марии.

— И таково уж мое счастье, что он оказался фашистом и вербовщиком новых агентов для абвера. Он продал меня Фогелю, и Фогель приехал, чтобы взглянуть на меня.

— А почему же вы не могли просто отказаться?

— Почему никто из нас им не отказывает? В моем случае он угрожал тому единственному в этом мире, что мне дорого, — моему отцу. Ведь что делает хороший штабной офицер разведки? Он проникает в твою голову. Он узнает, как ты думаешь, как ты чувствуешь. Что ты любишь и чего ты боишься. А потом они пользуются всем этим, чтобы заставить тебя делать то, чего они от тебя хотят.

Она молча сделала несколько затяжек, рассматривая деревню, через которую они проезжали в этот момент.

— Он знал, что я, еще будучи ребенком, жила в Лондоне, что я говорю на этом языке, как на родном, что я уже неплохо умею обращаться с оружием и что...

Она снова умолкла. Нойманн не стал ее торопить. Он терпеливо ждал, уже поглощенный ее рассказом.

— Он знал, что я по складу своего характера подхожу для того задания, которое он готовил. Я прожила в Великобритании почти шесть лет, в полном одиночестве, без какого бы то ни было общения с кем бы то ни было: без друзей, без родных, даже без контактов с другими агентами — у меня не было ничего. Это больше походило на тюремное заключение, чем на задание. Я не могу даже сказать вам, сколько раз я мечтала о том, как вернусь в Берлин и убью Фогеля одним из тех замечательных способов, которым он и его друзья меня научили.

— Как вы проникли в страну?

Она рассказала ему — рассказала обо всем, что Фогель заставил ее сделать.

— Господи боже... — пробормотал Нойманн.

— Чисто гестаповский стиль, не правда ли? Весь следующий месяц я занималась подготовкой моей новой личности. Потом устроилась и стала ждать. Мы с Фогелем изредка связывались по радио, не используя никаких определенных позывных, так что британцы не знали о моем существовании и даже не искали меня. Фогель знал, что я нахожусь на месте и готова начать работу. А потом этот идиот дает мне одно-единственное задание и посылает прямо в лапы МИ-5. — Она беззвучно рассмеялась. — Мой бог, я никак не могу поверить, что действительно возвращаюсь туда после всех этих лет. Никогда не думала, что снова увижу Германию.

— Судя по голосу, вы не очень взволнованы перспективой скорого возвращения домой.

— Домой? Мне трудно думать о Германии как о своем доме. Мне трудно воспринимать себя как немку. Фогель избавил меня от этой части моего "я" в своем очаровательном баварском поселке.

— Что вы собираетесь делать?

— Встретиться с Фогелем, убедиться в том, что мой отец еще жив, потом взять свои деньги и исчезнуть. Фогель без труда сможет предоставить мне любой документ, какой я захочу. Я могу выдавать себя за представительницу самое меньшее пяти различных наций. Именно поэтому они сначала решили втянуть меня в игру. Ведь все это большая игра, не так ли? Одна большая игра.

— Куда вы хотите направиться?

— Обратно в Испанию, — не задумываясь, ответила она. — В то самое место, откуда все началось.

— Расскажите мне о нем, — попросил Нойманн. — Я должен думать о чем-нибудь еще, кроме этой треклятой дороги.

— Это место находится в предгорьях Пиренеев. По утрам мы отправляемся на охоту, а днем садимся на лошадей и едем в горы. Там протекает замечательная речка с глубокими, холодными плесами, и мы остаемся там до вечера, попивая ледяное белое вино и обоняя аромат эвкалиптов. Я очень часто представляла себе это место, когда мной особенно сильно овладевало одиночество. Иногда мне казалось, что я вот-вот сойду с ума.

— Судя по вашему описанию, место совершенно восхитительное. Если вам вдруг понадобится конюх, не забудьте обо мне.

Кэтрин взглянула на него и улыбнулась.

— Вы были великолепны. Если бы не вы... — Она не договорила. — Мой бог, я не могу даже представить...

— Не стоит об этом говорить. Рад, что смог оказаться полезным. Но, хотя мне совершенно не хочется портить вам настроение, должен напомнить, что мы все еще в опасности.

— Не сомневайтесь, я это понимаю.

Она докурила сигарету, приоткрыла маленькую щелочку в окне и выпихнула туда окурок. Он ударился о мокрый асфальт, но успел рассыпаться искрами, прежде чем погас. Кэтрин откинулась на сиденье, закрыла глаза. Слишком долго она действовала, повинуясь страху и непрерывному адреналиновому подстегиванию. Теперь изнеможение начало брать верх. Мягкое покачивание фургона убаюкивало ее, и она почувствовала, что проваливается в зыбкую полудрему.

Нойманн снова заговорил.

— Фогель никогда не называл мне вашего настоящего имени. Как вас зовут?

— Мое прежнее имя было Анна Катарина фон Штайнер, — отозвалась она сонным голосом. — Но я предпочла бы, чтобы вы по-прежнему называли меня Кэтрин. Понимаете ли, Курт, перед тем как послать Анну в Англию, Фогель убил ее. Боюсь, что Анны больше не существует. Анна мертва.

Голос Нойманна теперь доносился до нее откуда-то издалека, словно из противоположного конца длинного туннеля.

— Как же получилось, что такая красивая, умная и образованная женщина, как Анна Катарина фон Штайнер, стала такой?

— Это очень хороший вопрос, — пробормотала она, а затем усталость наконец-то взяла верх, и она уснула.

Это сохранилось только в ее снах, которые заботливо уносят ее от реальных забот в далекое прошлое. Теперь она видит это отдельными отрывочными эпизодами — украденные воспоминания. Иногда она видит своими собственными глазами, как будто вновь переживает это, а иногда сон показывает ей происходившее со стороны, и она ощущает себя зрителем на трибуне.

Этой ночью она вновь переживает давние события.

Она лежит у озера. Папа позволяет ей гулять одной. Он знает, что она не полезет в воду — вода слишком холодная для купания, — и знает, что она любит в одиночестве вспоминать о матери.

Уже осень. Она принесла с собой одеяло. Высокая трава на краю озера еще сырая после утреннего дождя. Ветер раскачивает верхушки деревьев. Еще выше с громкими криками кружит большая стая грачей. Деревья сбрасывают оранжевые и алые листья. Она смотрит, как листья плавно летят вниз, словно падающие крошечные воздушные шарики, и опускаются на взволнованную ветром воду.

И тогда, провожая взглядом очередной лист, видит мужчину, стоящего под деревьями на другом берегу озера.

Он очень, очень долго стоит неподвижно, наблюдая за ней, а потом направляется в ее сторону. На нем сапоги и длинная куртка. Под правой рукой он несет двустволку с откинутыми стволами. Волосы и борода у него слишком длинные, а глаза красные и слезящиеся. Когда он подходит ближе, она видит, что висит у него на поясе. Это пара окровавленных кроликов. Мертвые они кажутся до нелепости длинными и тонкими.

Папа называет таких людей одним словом: браконьеры. Они приходят на не принадлежащую им землю и убивают там животных — оленей, кроликов и фазанов. Ей всегда кажется, что это слово очень смешное — браконьер. Ведь браком называют свадьбу. Так можно назвать человека, который часто женится. Теперь она вспоминает об этом, видя приближающегося незнакомца, и ее губы растягиваются в улыбке.

Браконьер спрашивает, можно ли присесть рядом с нею, и она говорит ему: да, можно.

Он садится на корточки и кладет ружье в траву.

— Ты здесь одна? — спрашивает он.

— Да. Мой отец говорит, что можно...

— А где твой отец?

— Он в доме.

— И не придет сюда?

— Нет.

— Я хочу показать тебе одну штуку, — говорит он. — Кое-что такое, что тебе понравится.

Его глаза сделались совсем влажными будто он вот-вот заплачет. Он улыбается; зубы у него черные и гнилые. Ей впервые становится страшно. Она пытается встать, но он хватает ее за плечи и валит на одеяло. Она пытается кричать, но он затыкает ей рот большой волосатой рукой. Внезапно он наваливается на нее всей своей тушей, и она чувствует себя словно парализованной его тяжестью. Одной рукой он задирает ей платье и раздирает нижнее белье.

Боль не похожа ни на что такое, что ей когда-либо доводилось испытывать. Ей кажется, будто ее раздирают пополам. Он держит ее руки за головой одной рукой, а второй продолжает затыкать рот, так что она не может кричать. Она чувствует, как к ее ноге прижимаются еще не остывшие тела убитых кроликов. Потом лицо браконьера искажается, как будто ему самому сделалось больно, и все прекращается так же внезапно, как и началось.

Он снова говорит:

— Видала кролей? Видала, что я сделал с этими кролями?

Она пытается кивнуть, но грязная ручища, зажимающая ей рот, давит с такой силой, что она не может пошевелить головой.

— Если ты когда-нибудь скажешь хоть кому-нибудь о том, что здесь сегодня произошло, я сделаю с тобой то же самое. А потом и с твоим отцом. Я застрелю вас обоих и привешу ваши бошки к своему поясу. Ты меня слышишь, девчонка?

Она начинает плакать.

— Ты очень плохая девчонка, — говорит он. — О да, теперь я это вижу. Я же знаю, что на самом деле тебе это понравилось.

А потом он снова делает с ней то же самое.

Ее начинает трясти. Такого с ней еще никогда не бывало во сне. Кто-то зовет ее по имени: «Кэтрин... Кэтрин... Проснитесь!» "Странно, — думает она, — почему он называет меня Кэтрин? Мое имя — Анна..."

Хорст Нойманн еще раз с силой потряс ее и прокричал:

— Кэтрин, проснитесь, черт возьми! У нас серьезные неприятности!

## Глава 59


Линкольншир, Англия

Ровно в три часа ночи «Лизандер» пробился через плотные облака и совершил посадку на взлетно-посадочной полосе небольшой авиабазы Королевских ВВС, расположенной в двух милях от города Гримсби. Альфреду Вайкери еще никогда не доводилось летать на самолете, и сейчас ему совершенно не хотелось приобретать этот опыт. Сильный ветер на протяжении всего полета из Лондона сотрясал и подбрасывал самолет, и, когда машина подрулила к невзрачному домику, в котором располагались дежурные службы авиабазы, Вайкери почувствовал, что никогда в жизни так не радовался возможности попасть в какое-нибудь казенное помещение, как сейчас.

Пилот выключил мотор, а бортмеханик, не дожидаясь, пока остановится пропеллер, открыл дверь фюзеляжа. Вайкери, Гарри Далтон, Клайв Роач и Питер Джордан поспешно спустились на землю. Их встречали двое: молодой осанистый офицер ВВС и мужчина постарше, грубоватого вида, с рябым лицом, одетый в сильно поношенный плащ.

Офицер первым протянул руку, представился сам и представил своего спутника:

— Командир эскадрильи Эдмунд Хьюз. А это главный суперинтендант полиции графства Линкольншир Роджер Локвуд. Прошу вас, проходите в нашу дежурку. Там не слишком роскошно, но зато сухо. Мы устроили там для вас нечто вроде командного пункта.

Прибывшие прошли внутрь.

— Конечно, здесь будет не так удобно, как в ваших лондонских апартаментах... — продолжал рассыпаться в любезностях гостеприимный летчик.

— Вы удивитесь, но это совсем не так, — отозвался Вайкери. Им выделили небольшую комнатку с окном на летное поле. На одной стене висела крупномасштабная карта Линкольншира, а напротив нее располагался стол с парой видавших виды телефонов. — Замечательное помещение.

— У нас есть также радиосвязь и телетайп, — сообщил Хьюз. — Мы даже в состоянии раздобыть для вас немного чая и сэндвичей с сыром. Как вы смотрите на то, чтобы перекусить?

— Будем благодарны, — искренне произнес Вайкери. — У нас был долгий день.

Хьюз вышел, и инициативу взял на себя суперинтендант Локвуд.

— Мы расставили людей на всех крупных дорогах отсюда до самого Уоша, — сказал он, тыча толстым пальцем в карту. — В мелких деревнях у нас только констебли на велосипедах. Боюсь, они мало что смогут сделать, если даже и увидят их. А вот когда они доберутся до побережья, у них начнутся проблемы. Мы выставили кордоны здесь, здесь, здесь и здесь. Там мои лучшие люди с патрульными автомобилями и фургонами. И все они при оружии.

— Очень хорошо. А как насчет самого берега?

— Я отрядил по человеку в каждый док и на каждый причал по всему Линкольншире кому побережью и устью Хамбера. Если они попытаются угнать лодку, я сразу же узнаю об этом.

— Что вы скажете об открытых берегах?

— Здесь другая история. Мои возможности довольно ограничены. Много моих хороших парней ушло в армию, как, впрочем, и везде. И еще — я знаю эти воды. Я сам моряк, пусть и любитель. И я не хотел бы нынче ночью выйти в море ни на одной из тех лодок, которые был бы в состоянии спустить на воду с пляжа.

— Не исключено, что погода окажется самым лучшим союзником из всех, на кого мы можем рассчитывать.

— Угу. И еще один вопрос, майор Вайкери. Что вы скажете: мы все еще должны делать вид, будто верим, что вы гоняетесь за парой простых уголовников?

— Несомненно, суперинтендант, несомненно. Именно их мы с вами и ловим.

* * *

Перекресток шоссе А16 и одной из второстепенных дорог находился чуть ли не прямо на выезде из городка Лаута. Здесь Нойманн намеревался свернуть с А16 в сторону побережья, добраться до следующего перекрестка и направиться по местной дороге дальше к северу в направлении Клиторпа. Но его план столкнулся с проблемой. На перекрестке стояла половина всех полицейских, имевшихся в Лауте. Нойманн увидел, самое меньшее, четверых. Заметив приближающуюся машину, они принялись светить и мигать фонариками, приказывая ему остановиться.

Кэтрин, наконец-то проснувшаяся, вскинула голову.

— Что происходит?

— Боюсь, что мы приехали на вокзал, — ответил Нойманн, плавно тормозя. — Они, несомненно, ждали именно нас. И нам нужно без лишних разговоров выпутываться из этой кутерьмы.

Кэтрин достала свой «маузер».

— А кто говорит о разговорах?

Один из констеблей — в руке у него было охотничье ружье — шагнул вперед и постучал в водительское окно. Нойманн опустил стекло и высунулся.

— Добрый вечер. Что случилось?

— Потрудитесь выйти из машины, сэр.

— Да я уже выхожу. Правда, уже очень поздно, я устал, погода отвратительная, а мне все же хочется до утра добраться до места.

— И куда же вы едете, сэр?

— В Кингстон, — не задумываясь, ответил Нойманн, хотя ясно видел, что констебль уже засомневался в его истории. Второй констебль подошел к другой дверце машины, у которой сидела Кэтрин. Еще двое стояли сзади по бокам фургона.

Полицейский открыл дверь Нойманна и направил ружье ему прямо в лицо.

— Вот и отлично. Поднимите руки, чтобы я их хорошо видел, и выходите. Медленно и спокойно.

Дженни Колвилл сидела в глубине темного фургона, привалившись к стенке. Руки и ноги у нее были связаны, рот заткнут. Запястья болели. Болела шея. Болела спина. Сколько времени она находится на полу фургона? Два часа? Три часа? А может быть, и все четыре? Когда фургон замедлил ход, она позволила себе краткий проблеск надежды. «Может быть, сейчас все закончится, и я смогу вернуться в Хэмптон-сэндс, и там будут и Мэри, и Шон, и папа, и все будет так же, как было до того, как он там появился, и окажется, что все это был дурной сон, и...» Она одернула себя. Лучше быть реалисткой. Лучше думать о том, что происходит на самом деле.

Она следила за своими похитителями на переднем сиденье. Они долго говорили вполголоса по-немецки, потом женщина заснула, а теперь Нойманн тряс ее за плечо и пытался разбудить. Впереди, сквозь ветровое стекло, Дженни видела свет — метавшиеся из стороны в сторону лучи. Она подумала, что полицейские, если им нужно перегородить дорогу, обязательно возьмут с собой фонарики. Неужели это возможно? Неужели они уже знают, что в машине едут немецкие шпионы, которые похитили ее? Неужели ее уже ищут?

Фургон остановился. Она видела сквозь стекла двоих полицейских, стоявших перед фургоном, и слышала снаружи, совсем недалеко от себя, шаги и голоса еще двоих. Она слышала, как полицейский постучал в окно. Она видела, как Нойманн опустил стекло в окне. Она видела, что в руке он держал пистолет. Дженни перевела взгляд на женщину. У нее тоже было оружие.

В этот момент она вспомнила, что случилось в сарае. На пути у них оказались двое, ее отец и Шон Догерти, и они убили обоих. Вполне возможно, что они убили еще и Мэри. Они не сдадутся только потому, что им так прикажут какие-то сельские полицейские. Они убьют полицейских точно так же, как ее отца и Шона.

Дженни услышала, как открылась дверь, слышала, как полицейский, повысив голос, потребовал, чтобы они вышли. Она знала, что сейчас произойдет. Они не выйдут, а начнут стрелять. И тогда все полицейские погибнут, и она, Дженни, снова останется с ними одна.

Она должна предупредить их!

Но как это сделать? Говорить она не могла, потому что Нойманн туго завязал ей рот.

Она могла сделать только одно.

Она подняла ноги и изо всех сил ударила в стену фургона.

* * *

Хотя поступок Дженни Колвилл не достиг той цели, к которой она стремилась, он хотя бы позволил одному из офицеров — тому, который стоял возле Кэтрин Блэйк, — принять более милосердную смерть. Когда он повернул голову на звук, Кэтрин вскинула «маузер» и выстрелила в него. Превосходный глушитель пистолета пригасил звук выстрела; когда Кэтрин Блейк стреляла из своего оружия, слышался только звук удара бойка по капсюлю гильзы. Пуля, пробив стекло, попала констеблю в челюстной сустав и срикошетировала в мозг. Полицейский умер раньше, чем его тело опустилось на раскисшую обочину дороги.

Вторым умер тот констебль, который разговаривал с Нойманном, но смертельный выстрел сделал не Нойманн. Он лишь с молниеносной быстротой выбросил вперед правую руку и отшвырнул в сторону направленный на него ствол дробовика. Кэтрин развернулась всем телом и выстрелила в открытую дверь. Пуля попала констеблю точно в середину лба и вышла через затылок. Он упал навзничь на шоссе.

Нойманн вывалился из двери и перекатился по дороге. Один из офицеров, стоявших позади, выстрелил, но попал выше его головы, выбив стекло в полуоткрытом окне. Нойманн два раза быстро нажал на спусковой крючок. Первая пуля угодила констеблю в плечо, заставив его развернуться. Вторая попала прямо в сердце.

Кэтрин выскочила из кабины и, перехватив пистолет в обе руки, прицелилась в темноту. С противоположной стороны автомобиля ее действия повторял Нойманн, с той лишь разницей, что он все еще лежал плашмя на асфальте. Оба ждали, не шевелясь, не издавая ни звука, и напряженно вслушивались в темноту.

Четвертый констебль понял, что лучше всего будет бежать за помощью. Он повернулся и кинулся в темноту, но, увы, через несколько шагов оказался в поле зрения Нойманна. Немец тщательно прицелился и выстрелил два раза подряд. Последний из четверых полицейских споткнулся, с грохотом уронил тяжелое ружье на асфальт, упал и умер.

* * *

Нойманн подтаскивал трупы к задней стенке фургона. Кэтрин распахнула грузовую дверь. Дженни с широко раскрывшимися от ужаса глазами вскинула руки, пытаясь прикрыть голову. Кэтрин подняла руку с пистолетом и ткнула дулом прямо в лицо Дженни. Под глазом открылась глубокая рана.

— Если не хочешь, чтобы с тобой случилось то же, что и с ними, — угрожающим тоном заявила Кэтрин, — никогда больше не пытайся делать ничего подобного.

Нойманн поднял Дженни на руки и положил на обочину. Потом они вдвоем с Кэтрин загрузили в фургон тела убитых констеблей. Мысль о том, как поступать дальше, пришла в голову Нойманну, как только он поднялся, сделав последний выстрел. Полицейские приехали сюда на своем собственном фургоне, который стоял на обочине совсем рядом, повернутый носом навстречу их автомобилю. Теперь следовало спрятать трупы и угнанный фургон где-нибудь в лесу, а самим пересесть на полицейскую машину и ехать дальше. До того, как сюда приедут другие полицейские и обнаружат исчезновение выставленного кордона, пройдет не один час. К тому времени они с Кэтрин уже погрузятся на борт подводной лодки и поплывут в Германию.

Подняв Дженни с мокрой земли, Нойманн отнес ее в полицейский фургон. Кэтрин забралась на водительское место и завела мотор. Нойманн вернулся в их прежнюю машину, включил зажигание, сдал назад, развернул машину и не спеша поехал по дороге. Кэтрин ехала следом. Нойманн старался отогнать от себя мысли о четырех мертвых телах, лежавших у него за спиной в считанных дюймах.

Еще через две минуты Нойманн свернул на чуть заметный проселок. Отъехав ярдов на двести, он остановился, заглушил мотор, выскочил и бегом вернулся на дорогу. Кэтрин за это время успела развернуть полицейскую машину и пересесть на пассажирское место. Он запрыгнул в кабину, хлопнул дверью и нажал на газ.

Они миновали то место, где только что расстреляли полицейскую заставу, и свернули на боковую дорогу. Согласно карте, им нужно было проехать около десяти миль в сторону моря, а потом еще двадцать миль вдоль берега до Клиторпса. Нойманн посильнее нажал на газ; фургон прибавил скорости. Впервые с того момента, когда он в Лондоне высмотрел филеров из МИ-5, он позволил себе понадеяться на то, что, в конце концов, им удастся вырваться отсюда.

* * *

Альфред Вайкери расхаживал по отведенной для него комнатушке на базе ВВС близ Гримсби. Гарри Далтон и Питер Джордан сидели за столом и курили. Суперинтендант Локвуд сидел рядом с ними и выкладывал геометрические фигуры из спичек.

— Не нравится мне это, — сказал Вайкери. — К этому времени кто-нибудь обязательно должен был их заметить.

— Все главные дороги перекрыты, — отозвался Гарри. — Рано или поздно они должны наткнуться на один из заслонов.

— А что, если они едут вовсе не сюда? Что, если я допустил ужасный просчет и они отправились из Хэмптон-сэндс на юг? Ведь могло быть и так, что радиограмма на подлодку была дана лишь для отвода глаз, а на самом деле они решили переправиться в Ирландию на пароме.

— Они едут сюда.

— Они могли залечь и переждать суматоху. Возможно, они скрываются в какой-нибудь другой отдаленной деревне, ждут, пока обстановка успокоится, чтобы после этого сделать очередной шаг.

— Они вызвали субмарину. Они должны спешить на рандеву с нею.

— Они ничего не должны. Они могли увидеть наши кордоны, заметили активность полиции, решили выждать. Они могут еще раз связаться с субмариной и предпринять новую попытку встречи, когда снова станет тихо.

— Вы забываете об одной вещи. У них нет радио.

— Мы думаем, что у них нет радио. Вы отобрали у них одну рацию, Томассон нашел еще одну, уничтоженную, в Хэмптон-сэндс. Но мы не можем знать наверняка, что у них нет третьей.

— Мы вообще ничего не знаем наверняка, Альфред. Мы лишь высказываем обоснованные предположения.

Вайкери еще несколько раз прошелся взад-вперед, все время искоса поглядывая на телефоны. Ну, звоните же, звоните, черт возьми! — мысленно взывал он.

В конце концов, отчаявшись, он сам поднял трубку и попросил телефонистку соединить его с Адмиралтейством, с Отделом контроля за передвижением подводных лодок. Когда Артур Брэйтуэйт ответил, его голос звучал так, будто он сидел в трубе торпедного аппарата.

— Есть что-нибудь новенькое, коммандер? — спросил Вайкери.

— Я говорил с флотом и местной береговой охраной. Королевский флот направляет в тот район два корвета: номера 745 и 128. Они отойдут от Сперн-Хед не позже, чем через час, и сразу же начнут прочесывание. Береговая охрана займется своим делом — побережьем. ВВС поднимает самолеты, как только рассветет.

— Когда именно?

— Около семи утра. Возможно, чуть позднее — из-за очень сильной облачности.

— Это может быть слишком поздно.

— Если они взлетят раньше, никакого толку не будет. Чтобы искать, им нужен дневной свет. А если они взлетят сейчас, то будут все равно что слепые. Но есть и кое-какие хорошие новости. На рассвете мы ожидаем кратковременное изменение погоды. Облачность сохранится, но дождь, судя по всему, ослабеет, и ветер тоже стихнет. Это облегчит поиск.

— Я как раз не уверен, что новость такая уж хорошая. Мы рассчитывали, что шторм запрет их на берегу. А улучшение погоды только облегчит жизнь агентам и немецким подводникам.

— Да, тут вы, пожалуй, правы.

— Прошу вас, напомните морякам и авиаторам, чтобы они вели поиск как можно осмотрительнее. Я знаю, что это должно показаться надуманным и излишним, но нужно попытаться сделать так, чтобы вся операция выглядела обычным рейдом. И еще, попросите всех не пользоваться без крайней необходимости радиосвязью. Ведь немцы тоже непрерывно слушают нас. Я прошу простить меня, коммандер Брэйтуэйт, но я не могу объяснять все это более подробно.

— Я понимаю. И передам всем, кому нужно.

— Благодарю вас.

— И попытайтесь немного расслабиться, майор Вайкери. Если ваши шпионы вознамерятся этой ночью добраться до своей субмарины, мы их остановим.

* * *

Полицейские констебли Гарднер и Салливэн бок о бок ехали на велосипедах по темным улицам Лаута. Гарднер был крупным мужчиной средних лет из тех, о которых говорят: типичная деревенщина. Худощавому и стройному Салливэну лишь не так давно исполнилось двадцать лет. Главный суперинтендант Локвуд приказал им добраться до полицейского поста, выставленного невдалеке от выезда из городка, и сменить двоих человек. Гарднер привычно крутил педали и жаловался на судьбу.

— Ну почему лондонские преступники всегда оказываются здесь в самую отвратительную погоду? Нет, ты мне все-таки объясни?

Салливэн, к которому он обращался со своими риторическими вопросами, ничего не мог объяснить, поскольку его трясло от возбуждения. Он впервые в жизни принимал участие в облаве и впервые в жизни держал в руках оружие за пределами стрельбища — за спиной у него висела изготовленная задолго до его рождения, устаревшая тридцать лет назад винтовка, выданная ему в полицейском участке.

Чтобы добраться до перекрестка, где должна была находиться застава, им потребовалось всего пять минут. Но на месте не оказалось ни души. Гарднер остановился на месте, держа велосипед между ног, и принялся медленно осматриваться по сторонам. А его молодой напарник положил велосипед, включил фонарик и прежде всего посветил на дорогу. Сначала он увидел отпечатки шин на обочине, а потом осколки стекла.

— Сюда! Скорее! — крикнул Салливэн.

Гарднер перекинул ногу через раму велосипеда и, держа его за руль, направился к месту, куда падал луч от фонаря молодого констебля.

— Христос всемогущий!

— Посмотрите на следы. Две машины. На одной ехали они, а другая наша. Когда они разворачивались, то порядком испачкали шины на обочине. Вот и отлично: оставили нам заметные следы.

— Точно. Давай, малец, посмотри, куда они ведут. Я сгоняю в участок и предупрежу Локвуда. И, ради всего святого, будь осторожен.

* * *

Салливэн медленно ехал на велосипеде по дороге. В одной руке он держал фонарик и в его свете пытался следовать за отпечатками шин, которые постепенно делались все менее заметными. Через сто ярдов от места, где находился пропавший полицейский кордон, след исчез вовсе. Салливэн проехал еще четверть мили, пытаясь отыскать какие-нибудь признаки пребывания здесь полицейского фургона.

Проехав еще немного, он заметил отпечатки другого комплекта шин. Они отличались от первых. Самое главное, что, чем дальше он ехал, тем заметнее они становились. Очевидно, машина, оставившая эти следы, ехала в противоположном направлении.

Так, следуя за этими отпечатками, он добрался до почти незаметной грунтовой дороги, уходившей прямо в лес. Посветив на дорогу, он увидел на ней совершенно свежие следы шин. Он направил луч в темноту. Фонарик оказался слишком слабым для того, чтобы осветить дорогу на сколько-нибудь значительном расстоянии, но все же было ясно, что по этой раскисшей колее на велосипеде не проехать. Констебль слез, прислонил велосипед к дереву и поплелся по грязи.

Еще через две минуты Салливэн увидел заднюю стенку фургона. Крикнул: «Эй!», но не получил ответа. Тогда он подошел поближе. Машина не принадлежала полиции, она была другой модели и, помимо всего прочего, имела лондонский номерной знак. Чувствуя, как холодеет у него спина, Салливэн подошел вплотную к автомобилю, обошел его с пассажирской стороны и посветил фонарем внутрь. Переднее сиденье было пустым. Он направил луч в глубину фургона.

И сразу же увидел трупы.

* * *

Салливэн бросил фургон там, где нашел его, снова сел на велосипед и со всей возможной скоростью погнал в Лаут. Добравшись до отделения полиции, он сразу же позвонил суперинтенданту Локвуду, находившемуся на авиабазе.

— Все четверо мертвы, — сказал он, еще не отдышавшись после поездки. — Лежат в фургоне, но это не их фургон. Теперь беглецы, похоже, едут на полицейской машине. Если верить следам на дороге, то они, как мне кажется, отправились обратно в сторону Лаута.

— Где сейчас находятся тела? — спросил Локвуд.

— Я оставил их в лесу, сэр.

— Возвращайтесь и ждите там, пока не придет помощь.

— Слушаюсь, сэр. — Локвуд повесил трубку. — Четверо убитых! Мой бог!

— Мне очень жаль, главный суперинтендант. И к тому же, моя теория о том, что они где-нибудь залегли и будут ждать, пошла прахом. Совершенно ясно, что они здесь и готовы на все для того, чтобы выбраться из страны. Даже на хладнокровное убийство четырех полицейских.

— У нас есть и другая проблема — они пересели на полицейский автомобиль. Сообщите об этом нашим офицерам, патрулирующим на дорогах... Это потребует времени. А ваши шпионы уже опасно близко подобрались к побережью. — Локвуд подошел к карте. — Лаут находится здесь, прямо на юг от нас. Теперь они могут выехать к морю по любой из дорог и дорожек.

— Переместите ваших людей. Перебросьте их всех на участок между Лаутом и побережьем.

— Конечно, это необходимо, но в несколько минут этого не сделать. А ваши шпионы пока еще заметно опережают нас.

— Еще одно, — сказал Вайкери. — Нужно доставить убитых сюда, и сделать это как можно тише. Когда все кончится, будет необходимо придумать какое-то другое объяснение их гибели.

— А что я скажу их семьям? — резко бросил Локвуд и, громко хлопнув дверью, выскочил из комнаты.

Вайкери снял телефонную трубку. Телефонистка сразу же соединила его с лондонским коммутатором МИ-5. Ответила знакомая телефонистка. Вайкери попросил связать его с Бутби и некоторое время ждал ответа.

— Приветствую вас, сэр Бэзил. Боюсь, что у нас здесь начинаются большие неприятности.

* * *

Сильный ветер гонял дождевые струи по воде возле причалов Клиторпса. Нойманн замедлил ход и свернул в проезд между рядами складов и гаражей. Там он остановился и заглушил мотор. До рассвета оставалось уже немного. В слабом свете он смог разглядеть маленький деревянный пирс, на котором мокли под дождем несколько вытащенных из воды рыбацких лодок. Еще несколько лодок покачивались на швартовах в черной воде.

Последний отрезок пути они проделали прекрасно. Дважды им попадались полицейские кордоны, и дважды они проезжали мимо, сопровождаемые приветственными взмахами рук одураченных бобби.

Жилище Джека Кинкэйда, как он запомнил, находилось над гаражами. Увидев деревянную наружную лестницу с дверью наверху, Нойманн выскочил из кабины и поднялся по ней. Подойдя к двери, он привычным движением достал «маузер», затем негромко постучал, но не получил ответа. Тогда он подергал ручку. Дверь оказалась незапертой. Он открыл ее и вошел внутрь.

Сразу же ему в нос ударило невыносимое зловоние многодневного мусора, застоявшегося дыма от дрянного табака, давно не мытого тела, а над всем этим преобладал запах алкоголя. Нойманн нащупал выключатель и повернул его, но свет не зажегся. Тогда он вынул из кармана фонарь и включил его. Луч сразу же нащупал крупную фигуру мужчины, спавшего на голом матраце. Нойманн пересек грязную комнату и толкнул хозяина носком ботинка.

— Вы Джек Кинкэйд?

— Я-то Джек. А ты кто такой?

— Меня зовут Джеймс Портер. С вами договаривались, что вы отвезете меня на лодке.

— О, как же, помню... — Кинкэйд попытался сесть, но не смог. Нойманн направил луч света прямо ему в лицо. Мужчине было, по меньшей мере, шестьдесят лет; на его грубом отечном лице имелись все признаки, выдающие застарелого пьяницу.

— Малость выпили на сон грядущий, верно, Джек? — спросил Нойманн.

— Было малость.

— А которая же лодка ваша, Джек?

— «Камилла».

— Где она находится?

— Внизу, у причала. Как пойдешь, так не пройде...

Кинкэйд снова погружался в пьяное забытье.

— Вы не будете возражать, если я позаимствую ее на некоторое время, а, Джек?

Кинкэйд ничего не ответил, а громко захрапел.

— Большое вам спасибо, Джек.

* * *

Нойманн сбежал по лестнице и вернулся к фургону.

— Наш капитан не в состоянии никуда плыть. Допился до полной потери разума.

— А лодка-то есть?

— «Камилла». Он сказал, что она возле этого причала.

— На причале есть и кое-что еще.

— Что именно?

— Сами увидите через минуту.

Нойманн всмотрелся и увидел прохаживавшегося вдоль лодок констебля.

— Они, судя по всему, взяли под контроль все побережье, — заметил Нойманн.

— Просто стыд и срам. Еще одно ненужное убийство.

— Пора бы уже закончить с этим. Со вчерашнего времени я убил чуть ли не больше людей, чем за всю мою службу в Fallschrmjage.

— А зачем, по вашему мнению, Фогель послал вас сюда?

Нойманн не ответил на последнее замечание.

— А как быть с Дженни?

— Она отправится с нами.

— Я хотел бы оставить ее здесь. Теперь нам от нее не может быть никакого проку.

— Не согласна с вами. Если ее быстро найдут, она сможет много чего рассказать. И кроме того, если они будут знать, что мы взяли заложницу, то еще подумают о том, на какие меры можно пойти, чтобы нас остановить.

— Если вы рассчитываете на то, что они не решатся стрелять в нас, потому что на борту находится эта девушка, то вы ошибаетесь. Им известно, что мы представляем для них большую опасность. Они убьют нас всех, если сочтут это нужным.

— Что ж, чему быть, того не миновать. Она отправится с нами. Когда мы доберемся до субмарины, то оставим ее в лодке. Британцы спасут ее, так что за ее участь можно не опасаться.

Было ясно, что продолжение спора выльется в пустую трату времени. Кэтрин обернулась и сказала Дженни по-английски:

— Больше никакого геройства. Сделай хотя бы одно движение, и я всажу тебе пулю прямо между глаз!

Нойманн досадливо помотал головой, включил мотор, и фургон медленно двинулся по направлению к причалу.

* * *

Констебль, дежуривший на пристани, услышал звук автомобильного мотора, остановился и вскинул голову. Даже в темноте он разглядел, что к нему приближается полицейский фургон, и решил, что это странно: смена должна была прийти только к восьми часам. Он видел, как фургон остановился перед входом на пирс, видел, как из кабины вышли два человека. В темноте их было очень плохо видно, но через несколько секунд он понял, что это не полицейские. Это были мужчина и женщина; по всей вероятности, те самые беглецы!

А потом он испытал гнетущее ощущение бессилия. Он был вооружен одним только револьвером, изготовленным до Первой мировой войны, который то и дело заедал. Женщина решительно направилась в его сторону. Потом она вскинула руку. Констебль увидел вспышку, но, как ни странно, не услышал выстрела, а только приглушенный щелчок. Он почувствовал, как пуля ударила его в грудь, ощутил, что теряет равновесие.

Последним, что он видел в своей жизни, были грязные воды Хамбера, смыкавшиеся над ним.

* * *

Старый рыбак Йан Макмэнн был уверен, что, благодаря чистой кельтской крови, текущей в его жилах, обладает качествами, недоступными простым смертным. По его собственным словам, за те шестьдесят лет, которые он прожил на берегу Северного моря, он неоднократно слышал сигналы бедствия до того, как эти сигналы были поданы. Он утверждал, что видел, как призраки людей, пропавших в море, расхаживают по причалам и проплывают над водами гаваней. Он точно знал, что на некоторых судах водятся привидения, и никогда не подходил близко к ним. Все обитатели Клиторпса соглашались, что Йан Макмэнн говорит чистую правду, но про себя многие считали, что старик слишком много времени провел в открытом море.

Макмэнн всегда поднимался в пять утра, пусть даже прогноз обещал такую погоду, при которой малым судам лучше не соваться в открытое море. Вот и сегодня он завтракал овсянкой за столом на своей кухне, когда услышал на причале какой-то шум.

Шум дождя заглушал большую часть звуков, но Макмэнн готов был поклясться, что слышал, как что-то тяжелое упало в воду. Он знал, что на причале дежурит констебль — он сам угостил его чаем и куском пирога перед тем, как пойти спать, — и он знал, почему бобби там находится. Полиция искала двоих убийц, сбежавших из Лондона. Макмэнн предположил, что это не обычные убийцы. Он жил в Клиторпсе добрых двадцать лет и никогда не слышал о том, чтобы местная полиция охраняла побережье.

Из окна кухни Макмэнна открывался превосходный вид на причалы и устье Хамбера. Макмэнн поднялся, раздвинул занавески и выглянул. Констебля на пирсе не было. Макмэнн накинул свою видавшую многие виды клеенчатую куртку, зюйдвестку, взял со стоявшего возле двери столика фонарь и вышел.

Включив фонарик, он направился к воде, но не успел сделать и нескольких шагов, как услышал характерный звук, с каким заводят дизель, а потом ровный стук лодочного мотора. Старый моряк прибавил шагу и вскоре увидел, что это была «Камилла», лодка Джека Кинкэйда.

«Он что, спятил? — спросил себя Макмэнн. — Выходить в море в такой шторм?»

Перейдя на бег, он громко закричал:

— Джек, Джек! Стой! Опомнись! Не сходи с ума!

А потом он понял, что человек, отвязавший швартовы «Камиллы» от причала и легко перепрыгнувший на корму лодки, не был Джеком Кинкэйдом. Кто-то украл его лодку. Он оглянулся, высматривая констебля, но не увидел. Незнакомец вошел в рулевую рубку, мотор сразу затарахтел быстрее, и «Камилла» стала отходить от причала.

Макмэнн пробежал еще немного.

— Эй, вы, там! Ну-ка, вернитесь!

В ответ на его слова из рубки показался второй человек. Макмэнн увидел слабую вспышку, в которой сразу распознал выстрел, но не услышал ни звука. Вернее, он услышал, как пуля просвистела в опасной близости от его головы, и поспешно упал наземь за пару пустых бочек. Тут же в его укрытие ударили еще две пули, а потом стрельба прекратилась.

Выглянув из-за бочек, он увидел корму «Камиллы», направлявшейся в открытое море.

И лишь потом Макмэнн заметил что-то, плававшее в испещренной радужными масляными пятнами воде около причала.

* * *

— Начните сначала, Йан, — сказал Локвуд своему невидимому собеседнику и повернулся к Вайкери. — Мне кажется, что вам следует самому поговорить с ним, майор Вайкери.

Вайкери взял из руки Локвуда телефонную трубку. В штаб операции звонил некий Йан Макмэнн из Клиторпса.

— Два человека только что украли рыбацкую лодку Джека Кинкэйда и выходят в открытое море.

— Мой бог! — Вайкери чуть не поперхнулся. — Откуда вы звоните?

— Из Клиторпса.

Вайкери, скосив глаза, посмотрел на карту.

— Клиторпс? Разве мы не поставили там своего человека?

— Поставили, — подтвердил Макмэнн. — Только сейчас он плавает около причала с пулей в сердце.

Вайкери выругался сквозь зубы и только потом спросил:

— Сколько их было?

— Я видел двоих.

— Мужчину и женщину?

— Было слишком далеко и слишком темно. Кроме того, когда они начали стрелять в меня, я не стал их разглядывать, а поскорее уткнулся носом в грязь.

— Вы не видели с ними молодую девушку?

— Нет.

Вайкери прикрыл микрофон трубки ладонью.

— Может быть, они оставили ее в фургоне. Пошлите туда человека как можно скорее.

Локвуд кивнул.

Вайкери убрал руку и снова обратился к Макмэнну:

— Расскажите мне о той лодке, которую они украли.

— «Камилла», обычный рыбацкий баркас. И в неважном состоянии. Лично я не хотел бы в такую погоду оказаться в море на борту «Камиллы».

— Еще один вопрос. Есть ли на «Камилле» радио?

— Нет. По крайней мере, я никогда об этом не слышал. "Слава богу! — подумал Вайкери.

— Большое спасибо вам за помощь. — Он повесил трубку. Локвуд стоял перед картой.

— Что ж, хорошо хотя бы то, что мы теперь точно знаем, где они находятся. Им нужно выйти из устья Хамбера, и они сразу окажутся в море. От причала это примерно миля. Помешать им сделать это мы никак не сможем. Но если обещанные корветы займут позицию в районе Сперн-Хед, то преступники не смогут прорваться. Никакая рыбацкая лодка не сможет потягаться с патрульным кораблем.

— Я чувствовал бы себя значительно лучше, если у нас тоже была лодка.

— Вообще-то это не так трудно устроить.

— Вы серьезно?

— У линкольнширской полиции есть на реке собственный небольшой катер — «Ребекка». Сейчас «Ребекка» как раз находится в Гримсби. Она не предназначена для открытого моря, но вполне выдержит несколько часов плавания в шторм. Кроме того, она намного быстроходнее, чем та старая рухлядь, которую украли преступники. Если мы отплывем немедленно, то должны успеть перехватить их.

— На «Ребекке» есть радио?

— Так точно. Вы сможете переговариваться с ней прямо отсюда.

— Как насчет оружия?

— Я могу взять несколько старых винтовок из управления полиции Гримсби. У них оружие всегда в хорошем состоянии.

— Теперь вам не хватает только команды. Возьмите с собой моих людей. Я останусь здесь, чтобы поддерживать контакт с Лондоном. Трудно придумать что-нибудь, что было бы вам меньше нужно на борту лодки, чем я. Тем более в такую погоду.

Локвуд криво улыбнулся, хлопнул Вайкери по спине и вышел. Клайв Роач, Гарри Далтон и Питер Джордан последовали за ним. Вайкери поднял трубку, чтобы сообщить последние новости Бутби.

* * *

Нойманн вел «Камиллу» между бакенами, отмечавшими фарватер в своенравных водах устья Хамбера. Лодка была около сорока футов в длину, казалась чрезмерно широкой и отчаянно нуждалась в покраске. В корме имелась маленькая каюта, куда Нойманн положил Дженни. Кэтрин стояла рядом с ним в рулевой рубке. Небо на востоке начало понемногу светлеть. Дождь барабанил в стекло. С левого борта он видел, как волны разбиваются о мыс Сперн-Хед. Маяк на мысе не горел. Компас помещался на заменявшей нактоуз тумбе рядом со штурвалом. Нойманн повернул нос лодки точно на восток, дал полный газ, и суденышко устремилось в морской простор.

## Глава 60


Северное море, на траверзе мыса Сперн-Хед

Подводная лодка немецкого военно-морского флота U-509 держалась возле самой поверхности моря. Хронометр показывал 5:30 утра. Капитан-лейтенант Макс Хоффман стоял в боевой рубке, смотрел в перископ и прихлебывал кофе. Он всю ночь разглядывал черную морскую воду, и сейчас у него ужасно болели глаза и раскалывалась голова. Ему было необходимо несколько часов сна.

На мостик поднялся первый помощник:

— У нас остается всего тридцать минут, герр калой.

— Я слежу за временем, первый.

— Мы больше не получали никаких сигналов от агентов абвера, герр калой. Я думаю, что нам следует считать их попавшими в плен или убитыми.

— Я подумал о такой возможности, первый.

— Скоро будет светло, герр калой.

— Да, первый. Это явление происходит постоянно — каждый день и в одно и то же время. Причем даже в Великобритании.

— Я просто думаю, что для нас небезопасно оставаться так близко к английскому побережью. На таких малых глубинах нам будет очень трудно укрыться от английских wabos. — Первый помощник командира подлодки явно нервничал; обычно он в разговоре с командиром избегал употребления матросского жаргона и, в частности, этого слова, которым немецкие моряки называли глубинные бомбы.

— Я очень хорошо представляю себе риск, с которым связано наше положение, первый. Но мы останемся здесь, в точке встречи, до тех пор, пока не истечет условленный срок. А потом, если я сочту, что нам не угрожает опасность, мы задержимся еще немного.

— Но, герр калой...

— Они подали совершенно определенный радиосигнал, сообщив нам о том, что производят выход из страны. Мы должны исходить из того, что они выйдут на каком-нибудь украденном суденышке, вероятно, не слишком мореходном. Можно также ожидать, что они сильно измучены или даже ранены. Мы останемся здесь, пока они не прибудут или пока у меня не появится уверенность в том, что ждать их бесполезно. Вам понятно?

— Так точно, герр калой.

Первый помощник спустился по трапу и покинул рубку. «Ну, не офицер, а просто заноза в заднице», — подумал Хоффман.

* * *

«Ребекка», полицейский катер, а вернее, лодка с неглубокой осадкой, со стационарным мотором и крошечной рулевой рубкой посреди палубы, в которой едва-едва могли поместиться плечом к плечу два человека, имела в длину около тридцати футов. Локвуд заранее предупредил персонал на причале, и ко времени приезда команды мотор «Ребекки» уже успел как следует прогреться.

На борт поднялись четверо: Локвуд, Гарри, Джордан и Роач. Мальчик, выполнявший обязанности швартовщика, отдал чалку, и Локвуд направил судно на фарватер.

Он сразу дал полный газ. Мотор быстро стучал, стройный нос поднялся из воды и бодро разрезал волны, которые ветер поднял даже здесь, в защищенном доке. Небо на востоке начало светлеть. С левого борта отчетливо вырисовался силуэт маяка на мысе Сперн-Хед. Море впереди было пустынно.

Гарри наклонился, схватил трубку радиотелефонного аппарата и сообщил Вайкери, который оставался на своем командном пункте в Гримсби, о начале нового этапа операции.

* * *

На пять миль восточнее нынешнего положения «Ребекки» штормовую волну резал корвет с бортовым номером 745. Капитан и первый помощник стояли на мостике и озирали в бинокли море, затянутое пеленой дождя. Впрочем, толку от биноклей не было никакого. К темноте и дождю прибавился предутренний туман, который еще сильнее уменьшил видимость. В таких условиях можно было пройти в ста ярдах от субмарины, так и не заметив ее. Капитан шагнул к столику, за которым штурман сделал на карте прокладку следующей перемены курса. По приказу капитана корвет, увалившись на левый борт, повернул на 90 градусов и устремился в сторону открытого моря. Одновременно радист отбил в Отдел слежения за подводными лодками радиограмму, в которой капитан извещал об очередном маневре.

* * *

В Лондоне Артур Брэйтуэйт, тяжело опираясь на трость, стоял около стола с картой-макетом. Он дополнительно приказал всем кораблям и самолетам, привлеченным к охоте на беглых шпионов, как можно чаще информировать его о своих действиях. Ему было совершенно ясно, что шансы на обнаружение субмарины при такой погоде и при такой освещенности не так уж велики, даже если лодка находится в надводном положении. Если же она уйдет под воду, то заметить ее перископ будет почти невозможно.

Адъютант принес ему очередную радиограмму. Корвет номер 745 только что изменил курс и двигался теперь точно в восточном направлении. Второй корвет, под номером 128, находился в двух милях от него и направлялся на юг. Брэйтуэйт склонился к столу, закрыл глаза, и попытался мысленно представить себе эту картину. «Будь ты проклят, Макс Хоффман! — воскликнул он про себя. — Куда же ты, черт тебя возьми, запропастился?»

* * *

Хотя Хорст Нойманн и не знал об этом, «Камилла» находилась на расстоянии ровно в семь миль к востоку от мыса Сперн-Хед. Погода, похоже, ухудшалась с каждой минутой. Дождь уже не просто лил, а низвергался с небес целыми водопадами, то и дело полностью закрывая видимость во всех направлениях. Ветер и течение, оба направленные на юг, дружно старались сбить лодку с курса. Руководствуясь показаниями плохонького компаса, Нойманн изо всех сил старался держать точно на восток.

Самой большой проблемой для него являлось море. Последние полчаса представляли собой непрерывное повторение одного и того же коротенького и в самом буквальном смысле тошнотворного цикла. Лодка взмывала на гребень волны, балансировала мгновение на вершине, а затем ныряла в очередную ложбину между двумя валами. Пока суденышко находилось в нижней точке, Нойманну каждый раз казалось, что «Камилла» вместе со всеми находившимися на борту сейчас будет поглощена зеленовато-серой пастью моря. По палубе постоянно перекатывалась вода. Ноги Ной-манна успели так закоченеть, что он почти не чувствовал их. Когда же он впервые взглянул вниз, то оказалось, что он стоит больше, чем по щиколотку, в ледяной воде.

Однако, как ни странно, он все больше проникался уверенностью, что им удастся сделать то, к чему они стремились. Лодка вроде бы успешно отбивалась от всех нападений обрушивавшегося на нее моря. Часы показывали 5:30 утра — у них еще оставалось тридцать минут до окончания того времени, на протяжении которого подлодка должна была их ждать. Ему удавалось держать лодку на верном курсе, и он чувствовал полную уверенность в том, что они приближались к нужному месту. И, пожалуй, самое главное, он не видел никаких признаков погони.

Проблема была только одна, но зато очень серьезная: у них не было радиосвязи. Рацию Кэтрин они потеряли в Лондоне, а вторую расстрелял из своего дробовика злосчастный Мартин Колвилл в Хэмптон-сэндс. Нойманн рассчитывал на то, что рация окажется на лодке, но его надежда не оправдалась. Теперь у них не было никакой возможности связаться с подводной лодкой.

У Нойманна остался только один выход: включить ходовые огни лодки.

Это была опасная, но необходимая игра. Подводная лодка могла узнать об их присутствии в точке рандеву, только увидев их. А иных средств просигналить, кроме как включив ходовые огни, у них не имелось. Но с таким же успехом, как и подводная лодка, их могли увидеть любые военные корабли британского ВМФ или береговой охраны, если бы они оказались поблизости.

Нойманн решил, что они находятся не более чем в паре миль от точки встречи с субмариной. Он выждал еще пять минут, а потом наклонился и щелкнул выключателем. «Камилла» озарилась огнями.

Дженни Колвилл наклонилась над ведром. Ее вырвало уже в третий раз. Несмотря на всю отчаянность своего положения, она не могла не удивляться тому, что из ее живота еще могло что-то выходить. Она попыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Вчера она легла спать натощак, потому что была очень зла на отца. Ленча у нее тоже не было. Правда, она вчера позавтракала, но всего лишь чашкой чая с ломтиком бисквита.

Ее желудок снова сжало спазмом, но внутри у нее уже совсем ничего не оставалось. Дженни всю жизнь прожила возле моря, но в лодке была лишь однажды — когда отец школьной подружки взял ее вместе со своей дочерью на прогулку по заливу Уош, — и, конечно же, никогда не испытывала ничего, подобного сегодняшнему шторму.

От морской болезни она лишилась последних сил. Ей казалось, что даже смерть будет лучше тех мук, которые она испытывала. Она мечтала о глотке свежего воздуха. Она была лишена всякой возможности сопротивляться беспорядочной качке судна. Ее руки и ноги отчаянно болели от постоянных ушибов. И еще она страшно устала от шума — непрерывного оглушительного грохота лодочного мотора.

Судя по всему, этот грохот раздавался прямо под нею.

Больше всего на свете ей хотелось оказаться на берегу. Она много раз повторяла себе, что, если переживет эту ночь, то больше никогда, ни за что не войдет в лодку. А потом ей в голову пришла еще одна мысль: что будет, когда они доберутся до того места, куда плывут? Что они сделают с ней? Не могут же они рассчитывать приплыть на этой лодке прямо в Германию. Они, вероятно, хотят всего лишь встретиться с каким-нибудь другим судном. И что же будет потом? Они и дальше потащат ее с собой или бросят одну на лодке? Если они оставят ее здесь, то ее никогда никто не найдет. Она просто погибнет тут, посреди штормового Северного моря.

Лодка в очередной раз соскользнула с гребня огромной волны. Дженни швырнуло вперед, и она больно ударилась головой.

С каждой стороны каюты имелось по иллюминатору. Связанными руками она протерла запотевшее стекло иллюминатора правого борта и выглянула. Вид моря испугал ее еще сильнее: сплошные зеленые перекатывающиеся горы.

И среди этих гор появилось что-то еще. Море еще сильнее вскипело, и среди волн вдруг возник какой-то поблескивающий темный предмет. Из глубины возникло что-то огромное, похожее на морское чудовище из детской сказки; вода стекала с темно-серой кожи чудовища, волны разбивались о его тушу.

* * *

Капитан-лейтенант Макс Хоффман, которому надоело ползать на границе десятимильной зоны, решил рискнуть и подойти на пару миль поближе к берегу. Выйдя в новое место, он подождал еще немного, и вдруг в перископе засверкали ходовые огни маленького рыбацкого судна. Хоффман скомандовал экстренное всплытие, и уже через две минуты стоял под проливным дождем на мостике надстройки и, прижимая к глазам окуляры превосходного цейссовского бинокля, с наслаждением вдыхал холодный чистый воздух.

* * *

В первый момент Нойманн решил, что у него галлюцинация. Настолько быстро промелькнуло перед ним видение подводной лодки перед тем, как «Камилла» вновь устремилась в пропасть между штормовыми валами, сразу заслонившими от его глаз весь мир.

Нос глубоко зарылся в волну, словно лопата в жидкую глину, и несколько следующих секунд весь бак был полон воды. Но «Камилла» вновь сумела выправиться и поползла на следующую водяную гору. Когда же судно оказалось наверху, очередной порыв шквала швырнул на стекло массу дождевой воды, полностью закрыв все окружающее.

Лодка опять нырнула вниз и опять поднялась наверх. А когда «Камилла» вновь на несколько секунд застыла на гребне водяной горы, Хорст Нойманн наконец-то разглядел безошибочно узнаваемый силуэт немецкой подводной лодки.

* * *

Питер Джордан, стоявший на корме «Ребекки», первым заметил подводную лодку. Локвуд увидел ее на несколько секунд позже, но зато почти в то же мгновение он разглядел ходовые огни «Камиллы», находившейся ярдах в четырехстах от правого борта субмарины и быстро приближавшейся к ней. Он закрутил штурвал, и «Ребекка» устремилась направо, пытаясь пересечь курс «Камиллы». Одновременно суперинтендант схватил трубку радиотелефона, чтобы поставить в известность Альфреда Вайкери.

* * *

Вайкери, в свою очередь, схватился за трубку телефона. У него на связи по открытой линии находился Отдел слежения за подводными лодками.

— Коммандер Брэйтуэйт, вы меня слышите?

— Да. Я слышу вас и слышал по линии весь доклад.

— Ну, и?..

— Боюсь, что у нас серьезная проблема. Корвет номер 745 находится в миле к югу от подлодки. Я уже передал приказ капитану, и корабль спешит туда. Но если «Камилле» осталось пройти всего четыре сотни ярдов, она, пожалуй, успеет раньше.

— Проклятье!

— Так что, мистер Вайкери, у вас осталось только одно средство — «Ребекка». Я предлагаю вам воспользоваться им. Ваши люди должны что-нибудь сделать, чтобы заставить лодку снизить скорость. Тогда корвет сможет успеть вмешаться.

Вайкери положил трубку обычного телефона и снова заговорил по радиотелефону:

— Суперинтендант Локвуд, это Гримсби, прием.

— Локвуд слушает, прием.

— Суперинтендант, слушайте меня внимательно. Помощь к вам идет, но сейчас я хочу, чтобы вы протаранили эту лодку.

* * *

Это слышали все — и Локвуд, и Гарри, и Роач, и Джордан, — поскольку все они жались к каюте, пытаясь хоть немного укрыться от дождя и ветра.

— Он что, спятил? — крикнул Локвуд, стараясь перекричать рев ветра и шум мотора.

— Нет, — отозвался Гарри, — это всего лишь отчаяние. Вы сможете успеть сделать это?

— Возможно... только вот мы премся прямо на палубную пушку этих подводников.

Мужчины молча переглянулись.

— В том рундуке — ну, шкафчике, — позади вас, есть спасательные жилеты. И еще, достаньте винтовки. У меня такое ощущение, что они могут нам понадобиться.

Локвуд снова вскинул голову, нашел взглядом «Камиллу», еще немного изменил курс и перевел регулятор газа в крайнее положение.

* * *

Макс Хоффман, стоявший на мостике U-509, заметил быстро приближавшуюся «Ребекку».

— Первый, у нас, оказывается, появилась компания. Гражданское судно, три или четыре человека на борту.

— Я вижу их, герр калой.

— Судя по скорости и направлению, это наверняка наши противники.

— Мне кажется, что они безоружны, герр калой.

— Да. Прикажите дать предупредительный выстрел из носового орудия. Пусть выстрелят поперек их курса. Я не хочу ненужного кровопролития. Если же они будут упорствовать, стреляйте по судну. Но по ватерлинии, первый, а не по каюте.

— Слушаюсь, герр калой, — отозвался первый помощник. Хоффман услышал крики орудийного расчета, и уже через тридцать секунд первый снаряд, выпущенный из носового палубного орудия U-509, поднял водяной фонтан перед носом «Ребекки».

* * *

Подводные лодки редко принимают участие в надводных артиллерийских дуэлях. Но 105-миллиметровый снаряд носового палубного орудия вполне способен пустить ко дну даже более крупное судно, чем полицейский катер. Первый выстрел был нацелен на изрядное расстояние перед носом «Ребекки». Второй снаряд, выпущенный через десять секунд, лег намного ближе.

— Это последнее предупреждение, больше не будет! — крикнул Локвуд, повернувшись к Гарри. — Следующим снарядом они нас утопят. Вам решать, но если мы потонем тут зря, лучше никому не будет!

— Отворачивайте! — крикнул в ответ Гарри.

Локвуд вывернул штурвал, и «Ребекка» круто отвалила влево. Гарри оглянулся на подводную лодку. «Камиллу» уже отделяли от нее какие-то жалкие двести ярдов, и они ничего не могли поделать, чтобы остановить шпионов. «Черт возьми, где же этот корвет?!» — простонал он мысленно.

Потом он взял телефонную трубку и сообщил Вайкери, что теперь они уже ничего не в состоянии сделать.

* * *

Дженни услышала, как прогремела маленькая пушка, стоявшая на носу подводной лодки, и видела, как разрывом выкинуло высоченный столб воды прямо перед второй лодкой. «Слава богу! — сказала себе она, — я теперь не одна». Но пушка выстрелила еще раз, и Дженни увидела, как подошедшая совсем близко небольшая лодка стала поворачивать. Поднявшееся было настроение сразу ухнуло вниз.

Но Дженни тут же заставила себя собраться с духом. «Это немецкие шпионы, — думала она. — За эту ночь они убили моего отца и еще шесть человек. Неужели это сойдет им с рук? Я должна что-то сделать, чтобы остановить их».

Но что она могла сделать одна, да еще со связанными руками и ногами. Она подумала, что, наверно, нужно постараться освободиться, выбраться на палубу и ударить немцев чем-нибудь по головам. Но если они увидят ее, то убьют, не задумываясь. Можно попробовать устроить пожар, но она задохнется здесь в дыму, сгорит, а этим ничего не будет...

Думай, Дженни! Думай!

Непрекращающийся оглушительный рев двигателя мешал думать, сводил с ума.

А потом ее осенило.

Да, вот именно!

Если ей удастся каким-то образом вывести из строя мотор, пусть хотя бы на минуточку, это, наверно, поможет. Вряд ли за ними гонится только одна лодка, ведь должны быть и другие, большие корабли, которые сами смогут начать стрелять по немецкой субмарине.

Мотор гремел так, будто находился прямо под нею. Дженни ухитрилась подняться на связанные ноги и отодвинуть в сторону беспорядочно сваленные бухты канатов и скомканные куски брезента, на которых она сидела. И под ними оказался он — люк в полу.

Она открыла люк и была поражена оглушительным громом и жаром, исходившим от двигателя «Камиллы».

Дженни всмотрелась в него. Она ровным счетом ничего не знала о двигателях внутреннего сгорания. Шон как-то раз попробовал объяснить ей, что он делал, когда ремонтировал свой драндулет. В этой благословенной рухляди всегда что-то портилось и ломалось, но что же случилось в тот раз? Что-то с бензопроводом и топливным насосом. Конечно, этот двигатель отличался от мотора в фургоне Шона. Этот был дизельным, а машина Шона ездила на бензине. Но Дженни твердо знала одно: какой бы ни был мотор, он не станет работать без топлива. Прекрати подачу топлива, и мотор остановится.

Но как это сделать? Она уставилась на двигатель. К его вершине подходило несколько черных металлических трубочек, сходившихся в одной точке Может быть, по этим трубочкам и подается топливо? А то место, куда они подключены, это топливный насос?

Она оглянулась. Ей были необходимы инструменты. У моряков они обязательно должны быть. В конце концов, ведь может же мотор испортиться прямо посреди моря! Увидев в углу помещения металлический ящик, очень похожий на те, какие стояли в мастерской ее отца и под верстаком в сарае Шона, девушка поползла вперед. Вскинув голову к иллюминатору, она увидела, что подводная лодка уже заполнила собой все поле зрения. До нее было уже совсем недалеко. Видела Дженни и другую лодку. Она удалялась. Дженни открыла ящик и обнаружила, что он и в самом деле доверху заполнен грязными замасленными инструментами.

Оттуда она с трудом вытащила большие кусачки-бокорезы и тяжелый молоток.

Взяв кусачки в руки, она развернула их носом к запястьям и принялась кромсать веревку. Чтобы освободить руки, ей потребовалось около минуты. Затем она теми же кусачками перерезала веревку, стягивавшую ее лодыжки.

И поползла на четвереньках к мотору.

Кусачки она положила на пол и прикрыла их мотком каната. Потом склонилась над люком, подняла молоток и перебила первую трубочку. Оттуда закапала вонючая жидкость. Дженни быстро ударила молотком еще несколько раз, и вскоре все трубопроводы были перебиты.

Двигатель умолк.

В наступившей тишине Дженни наконец-то услышала рев моря и ветра. Она закрыла люк над поврежденным дизелем и села. Молоток лежал у нее под правой рукой.

Она знала, что уже через несколько секунд Нойманн или женщина спустятся сюда, чтобы посмотреть, что случилось. И сразу поймут, что Дженни испортила двигатель.

Дверь резко распахнулась, и по трапу сбежал Нойманн. На его липе было написано ожесточение, точь-в-точь как в тот раз, когда Дженни увидела его бегущим по берегу. Взглянув на Дженни, он увидел, что ее руки и ноги свободны. И тут же заметил, что хлам, сваленный на полу, сдвинут в сторону.

— Дженни, что ты наделала! — воскликнул он.

Потерявшая ход лодка беспомощно сползла в провал между водяными горами.

Нойманн присел на корточки и открыл люк.

Дженни схватила молоток, встала на колени, высоко подняла свое оружие и изо всей силы ударила Нойманна по затылку. Немец упал на пол, из раны сразу хлынула кровь.

Дженни отвернулась. Ее опять вырвало.

* * *

Капитан-лейтенант Макс Хоффман увидел, что «Камилла» начала беспомощно переваливаться в волнах, и сразу понял, что у нее заглох двигатель. Он знал, что нужно действовать очень быстро. Без хода лодка должна была очень скоро утонуть. Ее могло даже перевернуть вверх дном. Если агенты попадут в ледяные воды Северного моря, то проживут лишь считанные минуты.

— Первый! Начните подход к лодке и приготовьтесь перейти на нее.

— Слушаюсь, герр калой!

Хоффман почувствовал, как палуба у него под ногами завибрировала в такт работе дизелей, и субмарина медленно поползла вперед.

* * *

Дженни испугалась, что убила его. Несколько секунд он лежал неподвижно, но потом пошевелился и с большим усилием заставил себя подняться. Было заметно, что он с трудом держится на ногах. Она, пожалуй, могла бы без труда стукнуть его молотком еще раз, но у нее не было ни сил, ни смелости, чтобы сделать это. Он был беспомощен и стоял, опираясь на стенку каюты. Кровь текла из раны ему на лицо, на шею. Он поднял руку, стер кровь с глаз, а потом сказал:

— Оставайся здесь. Если ты покажешься на палубе, она сразу убьет тебя. Делай, как я тебе сказал, Дженни.

С этими словами Нойманн вскарабкался по трапу. Кэтрин взглянула на него, и на ее лице обозначилась тревога.

— Упал и ударился головой, когда лодку швырнуло. Мотор заглох.

Фонарик, который Нойманн всегда носил в кармане, лежал сейчас рядом со штурвалом. Он поднял его, вышел на палубу, направил в сторону мостика подводной лодки и начал мигать, передавая сигнал бедствия. Субмарина приближалась невероятно медленно. Повернувшись, он махнул рукой Кэтрин, чтобы та шла к нему на нос лодки. Дождь смыл кровь с его лица. Нойманн задрал голову к небу, почувствовал лицом тяжелые удары ливня и принялся размахивать руками, поторапливая подводников.

Кэтрин встала рядом с ним. Она еще не могла до конца поверить в происходящее. Только вчера они сидели в кафе «Мэйфэйр», окруженные людьми из МИ-5, а теперь, всего через несколько минут, им предстояло взойти на палубу подводной лодки и уплыть из этой страны. Шесть долгих одиноких лет закончились! Она никогда не верила до конца, что этот день настанет. Никогда не смела вообразить его себе. Ее переполняли давно подавлявшиеся эмоции. Она издала восторженный, почти детский крик и, как Нойманн, подставила лицо дождю, одновременно размахивая руками, призывая долгожданную субмарину.

Стальной форштевень субмарины почти прикоснулся к носу «Камиллы». Моряки из спасательной команды уже бежали к ним по громко гудевшей под их ногами стальной палубе подлодки. Она обняла Нойманна обеими руками и крепко прижала к себе.

— Мы это сделали, — сказала она. — Сделали. Мы возвращаемся домой.

* * *

Гарри Далтон, стоявший в рулевой рубке «Ребекки», докладывал Вайкери, находившемуся в Гримсби, о том, что происходило. Вайкери, в свою очередь, повторял доклад Артуру Брэйтуэйту, сидевшему в своем застекленном лондонском кабинетике.

— Черт возьми, коммандер! Где же этот корвет?

— Совсем рядом с ними. Только там ничего не видят из-за погоды.

— Ну, так прикажите капитану сделать хоть что-нибудь! Мои люди не в состоянии их задержать.

— Что именно я должен приказать капитану?

— Открыть огонь по лодке и убить шпионов.

— Майор Вайкери, я позволю себе напомнить вам, что на борту находится ни в чем не повинная девочка.

— Бог мне судья за то, что это скажу, но боюсь, что сейчас мы не имеем права думать о ее судьбе, коммандер Брэйтуэйт. Прикажите капитану корвета ударить по «Камилле» из всего, что у него есть.

— Я вас понял.

Вайкери положил трубку.

«Боже мой, я же стал совершенным негодяем», — подумал он.

* * *

Ветер на мгновение разорвал занавес дождя и тумана. Капитан корвета 745, стоявший на мостике, увидел в просвете U-5O9 и «Камиллу» в ста пятидесяти ярдах от своего форштевня. В бинокль он ясно видел двоих человек на крохотном полубаке «Камиллы» и спасательную партию, бежавшую к ним по палубе немецкой подлодки. Он выкрикнул команду открыть огонь, и через несколько секунд загрохотали крупнокалиберные пулеметы корвета.

Нойманн услышал выстрелы. Пули, выпущенные первой длинной очередью, просвистели у него над головой. Вторая очередь хлестнула по обшивке подводной лодки. Матросы спасательной партии, как по команде, попадали на палубу, спасаясь от пуль, но пулеметы тут же перевели огонь на «Камиллу». На полубаке рыбацкой лодки было негде укрыться от стрельбы. Уже следующая очередь нашла Кэтрин. Ее тело буквально развалилось на части; одна пуля попала в голову и разбросала ее брызгами крови и мозга.

Нойманн ринулся вперед, пытаясь перебежать на подлодку. Первая пуля перебила ему ногу в колене. Он закричал и пополз дальше. Вторая пуля угодила в спину, перебив позвоночник. Следующая попала в голову, и для него наступила блаженная темнота.

Макс Хоффман, наблюдавший за происходившим с мостика надстройки, приказал первому помощнику дать полный ход и начать экстренное погружение, как только закроется люк. Через несколько секунд U-509 уже мчалась прочь от приближавшегося корвета. Еще через две минуты надстройка исчезла под мрачными водами Северного моря.

«Камилла», болтавшаяся в море без хода и команды, с залитой кровью палубой, начала черпать воду.

* * *

На борту «Ребекки» ликовали. При виде того, как подлодка дала полный ход и бросилась наутек, четверо мужчин, совершенно не склонных к сентиментальности, кинулись обниматься. Гарри Далтон вызвал Вайкери и сообщил ему последние новости. Вайкери сделал два звонка, первый в Отдел слежения за подводными лодками, чтобы поблагодарить Артура Брэтуэйта, а второй сэру Бэзилу Бутби, чтобы доложить, что все наконец закончилось.

* * *

Дженни Колвилл чувствовала, как содрогалась под пулями «Камилла». Девушка кинулась ничком на пол каюты и закрыла голову руками. Стрельба прекратилась так же внезапно, как началась. Но Дженни была настолько перепугана, что не могла пошевелиться. И тут лодка качнулась особенно резко и сильно. «Наверно, это из-за того, что мотор не работает», — сообразила Дженни. Без мотора, толкавшего ее вперед, лодка потеряла возможность сопротивляться ярости волн. Ей нужно было скорее подняться на ноги и вылезти наружу, чтобы те, кто был на других лодках и кораблях, увидели, что она здесь и все еще жива.

Усилием воли она заставила себя подняться, тут же снова свалилась и снова встала. Подняться по трапу оказалось задачей сверхчеловеческой трудности. В конце концов ей все же удалось выбраться на палубу. Ветер был просто страшным. Сбоку хлестал дождь. Лодка, как ей показалось, болталась сразу в нескольких направлениях: вверх и вниз, назад и вперед, да еще и переваливалась с боку на бок. Стоять было невозможно. Джейн взглянула на нос и увидела трупы. Людей не просто застрелили. Их изувечили, искромсали пулеметным огнем. Палуба сделалась розовой от крови. Желудок Дженни болезненно сжался и вытолкнул крохотную порцию желчи — больше рвать было нечем. Девушка поспешно отвела взгляд. Невдалеке торчала страшная башня подводной лодки, быстро погружавшаяся в бурлящее море. По другую сторону своей лодки она увидела приближавшийся серый, не слишком большой военный корабль. И вторая лодка — та, которую она видела через иллюминатор, — тоже неслась к ней.

Дженни принялась размахивать руками, кричать и визжать, из глаз у нее ручьем хлынули слезы. Ей хотелось сказать этим людям, что все это сделала она. Это она испортила мотор, так что лодка остановилась и шпионы не смогли перебраться на подводную лодку. Ее переполняла мощная жестокая гордость.

«Камилла» взлетела на гигантскую водяную гору, но уже в следующий момент скользнула вниз и сильно накренилась на левый борт. Оказавшись в провале между волнами, суденышко на мгновение выровнялось и тут же легло на правый борт. У Дженни не хватило сил, чтобы удержаться на трапе. Она прокатилась по палубе и вылетела в море.

Холод не походил ни на что из того, что ей приходилось испытывать за всю жизнь — немыслимый, сверхъестественный, парализующий холод. Она рванулась вверх и попыталась вдохнуть, но вместо воздуха набрала полный рот морской воды. Тут же ее накрыло волной, вода хлынула в рот, попала в желудок и легкие. Отчаянно дергаясь, Дженни устремилась к поверхности и успела сделать маленький глоток воздуха, прежде чем море снова накрыло ее с головой. А потом она начала медленно погружаться, и ей делалось все приятнее, все легче. Ей уже не было холодно. Она ничего не чувствовала, ничего не видела. Вокруг была только кромешная тьма.

* * *

«Ребекка» успела первой. Локвуд и Роач находились у руля, Гарри и Питер Джордан — на баке. Гарри поспешно привязал линь, прикрепленный к спасательному кругу, к утке на самом носу и кинул круг за борт. Они увидели, как Дженни во второй раз появилась на поверхности, ушла под воду и скрылась из виду. Локвуд вел «Ребекку» прямо как по ниточке, а когда до «Камиллы» осталось несколько ярдов, дал «полный назад», и лодка заплясала на волнах.

Джордан перевесился через фальшборт, высматривая девушку в воде. Через две-три секунды он выпрямился и без предупреждения прыгнул за борт.

— Джордан в воде! — проорал Гарри Локвуду. — Не подходите ближе!

Джордан всплыл и быстрыми движениями сбросил спасательный жилет.

— Что вы делаете? — крикнул ему Гарри.

— Эта дрянь мешает мне нырять!

Джордан набрал полную грудь воздуха и снова нырнул. Гарри показалось, что его не было целую минуту. Волны били «Камиллу» в левый борт, заставляя ее сильно раскачиваться с боку на бок и подгоняя все ближе к «Ребекке». Гарри быстро повернул голову, махнул рукой и крикнул стоявшему у руля Локвуду:

— Дайте несколько футов назад. «Камиллу» несет прямо на нас!

В конце концов Джордан появился на поверхности, держа в руках Дженни. Судя по тому, как бессильно голова девушки свешивалась набок, она была без сознания. Джордан отвязал линь от спасательного круга, обвязал Дженни под мышками и двумя поднятыми пальцами — сигналом, какой стропальщик подает крановщику, — приказал Гарри тянуть. Клайв Роач примчался на нос «Ребекки» и помог Гарри поднять спасенную на палубу.

Джордан отчаянно колотил руками и ногами по воде, волны хлестали ему в лицо. Было заметно, что он быстро теряет силы. Гарри молниеносными движениями развязал тонкий канат и бросил его американцу, но в это самое мгновение «Камилла» наконец опрокинулась, накрыла Питера Джордана и увлекла его с собой на дно.

Часть пятая

## Глава 61


Берлин, апрель 1944

Курт Фогель прохлаждался в роскошной приемной Вальтера Шелленберга, наблюдая за тем, как целый эскадрон молодых помощников стремительно перемещался из кабинета патрона в глубины здания и обратно. Стройные голубоглазые блондины, они все выглядели так, будто только что сошли прямиком с пропагандистского плаката национал-социалистов. Прошло уже три часа с тех пор, как Шелленберг вызвал Фогеля для срочной консультации по поводу «того неудачного дельца в Великобритании», как он обычно называл провалившуюся операцию Фогеля. Фогель не имел ничего против ожидания: все равно ему больше нечего было делать. С того дня, как его шефа Канариса уволили в отставку и абвер вошел в состав СС, немецкая военная разведка превратилась в судно, болтавшееся без руля и ветрил в штормовом море. И это случилось как раз в то время, когда Гитлер как никогда нуждался в этом ведомстве. В старых домах на Тирпиц-уфер воцарилась затхлая атмосфера богадельни, доедающей последние припасы. Моральный дух упал настолько, что многие офицеры добровольно просились на русский фронт.

Но у Фогеля были другие планы.

Один из адъютантов Шелленберга вышел, ткнул указательным пальцем в сторону Фогеля и, не говоря ни слова, махнул рукой в сторону двери. Огромный, почти как готический собор, кабинет с великолепной живописью маслом и гобеленами на стенах ничуть не походил на подчеркнуто скромную нору «Старого лиса» Канариса на Тирпиц-уфер. Через высокие окна в помещение вливался солнечный свет. Фогель скосил глаза в сторону окна. На Унтер-ден-Линден все еще горели пожары после утреннего воздушного налета, клочья пепла, как черный снег, медленно опускались на Тиргартен.

Шелленберг приветливо улыбнулся, встряхнул костлявую руку Фогеля и жестом пригласил его сесть. Фогель, естественно, знал о пулеметах, вмонтированных в стол Шелленберга, и поэтому сидел почти неподвижно, держа руки на виду. Двери закрылись, и они остались вдвоем. Фогель чувствовал, как взгляд Шелленберга чуть ли не физически ощупывает его.

Хотя козни, которые Гиммлер и Шелленберг строили против Канариса на протяжении уже нескольких лет, никак не давали нужного им результата, целая серия недавних неудач «Старого лиса» все же позволила руководителям СС свалить своего давнего противника. Адмирал прохлопал подготовку Аргентины к разрыву всех отношений с Германией, потерял несколько жизненно важных резидентур абвера в испанском Марокко, не раскусил вовремя измены нескольких резидентов абвера в Турции, Касабланке, Лиссабоне и Стокгольме. Но роль последней соломинки, переломившей-таки спину верблюда, сыграл трагический провал лондонской операции Фогеля. Два агента абвера — Хорст Нойманн и Кэтрин Блэйк — погибли, не дойдя, в самом буквальном смысле, нескольких шагов до подводной лодки. Им не удалось передать последнюю информацию, которая объяснила бы, почему они решили бежать из Англии, лишив тем самым Фогеля возможности проверить подлинность добытых Кэтрин Блэйк сведений об операции «Шелковица». Узнав об этой неудаче, Гитлер пришел в неистовство. Он немедленно уволил Канариса и передал абвер и шестнадцать тысяч его агентов в руки Шелленберга.

Но Фогелю удалось пережить эту катастрофу. Шелленберг и Гиммлер подозревали, что к провалу операции приложил руку Канарис, а Фогель, так же как Кэтрин Блэйк и Хорст Нойманн, оказался невинной жертвой предательства «Старого лиса».

У Фогеля имелась другая теория. Он подозревал, что вся информация, добытая Кэтрин Блэйк, была подкинута ей британской контрразведкой. Он подозревал, что они с Нойманном попытались бежать из Великобритании, когда Нойманн, следуя его приказу, обнаружил за Кэтрин слежку. Он подозревал, что операция «Шелковица» предусматривала создание вовсе не зенитных комплексов для Па-де-Кале, а искусственной гавани, предназначенной для использования у берега Нормандии. Он также подозревал, что все остальные агенты, направленные в Великобританию, провалились, были схвачены и принуждены сотрудничать с британскими спецслужбами. И, вероятно, такое положение сложилось с самого начала войны.

Однако у Фогеля недоставало доказательств, которыми он мог бы эту теорию подтвердить. Будучи очень знающим юристом, он никогда не согласился бы выдвигать обвинения, которые не мог доказать. Кроме того, он не был уверен, что, если бы даже он располагал нужными доказательствами, он предоставил бы их Шелленбергу, Гиммлеру и их подручным.

Один из телефонов на столе Шелленберга зазвонил. Этот звонок был из тех, на которые бригадефюрер должен был отвечать лично и немедленно. Минут пять он то поддакивал, то что-то коротко говорил вполголоса, а Фогель опять ждал. Пепла в воздухе становилось все меньше и меньше. Апрельское солнце вновь заливало ярким светом развалины Берлина. Осколки стекол искрились в этом свете, как ледяные кристаллы.

В том, что Фогель не только остался в абвере, но пользовался определенным расположением нового начальства, были немалые преимущества. Ему удалось потихоньку переправить Гертруду, Николь и Лизбет из Баварии в Швейцарию. Как и подобает хорошему оперативному сотруднику штаба разведки, он финансировал свои операции очень сложным путем, понемногу перемещая деньги с тайных счетов абвера в Швейцарии на личный счет Гертруды, а потом частично маскировал недостачи, докладывая свои собственные деньги. В результате этих махинаций он обеспечил своей семье безбедное житье на несколько лет после окончания войны. Он обладал еще одним немаловажным активом — информацией, которую хранил в своей голове и за которую британцы и американцы наверняка щедро заплатят и деньгами, и поддержкой.

Шелленберг повесил трубку и скорчил такую гримасу, как будто у него разболелся живот.

— Итак, — сказал он, — пора все-таки сообщить вам, капитан Фогель, почему я пригласил вас сегодня к себе. Дело в том, что мы получили кое-какие прекрасные новости из Лондона.

— О? — подыграл ему Фогель, приподняв для большего эффекта бровь.

— Да. Наш источник в МИ-5 получил весьма и весьма интересную информацию.

Шелленберг картинно помахал в воздухе бланком радиограммы и протянул его Фогелю. «Замечательно, — подумал Фогель, читая. — До чего изящное использование дезинформации». Закончив, он медленно приподнялся и вернул листок Шелленбергу.

— То, что МИ-5 применяет столь строгие дисциплинарные санкции не просто к одному из своих сотрудников, а к личному другу и доверенному лицу Уинстона Черчилля, это беспрецедентный факт, — сказал Шелленберг. — Источник безупречен. Я завербовал его лично. Он не из лакеев Канариса. Я полагаю, это доказывает, что информация, добытая вашим агентом, капитан Фогель, была подлинной.

— Да, уверен, что вы правы, герр бригадефюрер.

— Нужно немедленно доложить об этом фюреру. Сегодня вечером он встречается в Берхтесгадене с японским послом, чтобы лично проинформировать его о том, как идет наша подготовка к вражескому вторжению. Я уверен, что он захочет сослаться и на эти сведения.

Фогель кивнул.

— Через час я вылетаю на самолете из Темпельхофа. Я хотел бы, чтобы вы отправились вместе со мной и лично сообщили фюреру новости. В конце концов, все началось с вашей операции. И, кроме того, он относится к вам с симпатией. Перед вами открывается блестящее будущее, капитан Фогель.

— Я очень благодарен вам за предложение, герр бригадефюрер, но я думаю, что будет лучше, если столь важные новости сообщите фюреру вы.

— Вы уверены в этом, капитан Фогель?

— Да, герр бригадефюрер, я совершенно уверен.

## Глава 62


Ойстер-Бей, Нью-Йорк

Это был первый хороший — теплый и светлый — день весны. С Саунда тянул приятный легкий ветерок. Еще накануне было холодно и дождливо, и Дороти Лаутербах опасалась, что погода испортит заупокойную службу и прием. Она распорядилась, чтобы все камины в доме заблаговременно растопили и снабдили дровами, и особо приказала нанятому дворецкому приготовить непосредственно к прибытию гостей побольше горячего кофе. Но уже к середине утра солнце сожгло остатки облаков и ярко озарило остров. Дороти сразу же сориентировалась и перенесла прием из дома на лужайку, обращенную к Саунду.

Шеперд Рэмси привез из Лондона вещи Питера: его одежду, его книги, его письма, личные бумаги, которые не изъяли сотрудники службы безопасности. Во время перелета на транспортном самолете из Лондона Рэмси пролистал письма, желая дополнительно удостовериться в том, что там нет никаких упоминаний о той женщине, с которой Питера видели в Лондоне в последние дни перед смертью.

Церемония оказалась очень краткой. После смерти Питера в морской пучине не осталось тела, которое можно было схоронить, но все же рядом с памятником Маргарет положили небольшую могильную плиту с именем Питера Джордана. Присутствовали все сотрудники банка Браттона и почти весь персонал Северо-Восточной мостостроительной компании. В полном составе прибыло население Северного берега — Блэйкморы и Бранденберги, Карлайлы и Даттоны, Робинсоны и Тетлинджеры. Билли стоял рядом с Джейн, и Джейн опиралась на руку Уолкера Хардиджена. Представитель флота вручил Браттону американский флаг. Ветер срывал с деревьев лепестки цветов и сыпал их на толпу, как конфетти.

Один из мужчин стоял немного в стороне от всех остальных, сложив руки за спиной и почтительно склонив голову. Он был высок и очень худ, и его серый шерстяной двубортный костюм был чрезмерно плотным для теплой весенней погоды.

Единственным, кто узнал этого человека, был Уолкер Хардиджен. Но и он не знал его настоящего имени. Он всегда пользовался псевдонимом — настолько смешным, что Хардиджен всякий раз, употребляя его, был вынужден делать усилие, чтобы удержаться от смеха.

Мужчина был офицером разведки, руководившим действиями Хардиджена, и использовал псевдоним Брум.

* * *

Шеперд Рэмси привез письмо от некоего человека из Лондона. Дороти и Браттон, не дожидаясь конца приема, незаметно прошли в библиотеку и прочли его. Первой читала Дороти; ее руки заметно дрожали. Она заметно постарела и сделалась совсем седой. В декабре она сломала бедро, поскользнувшись на обледеневшей ступеньке своего манхэттенского дома. Оставшаяся после перелома хромота лишила ее значительной части обычной энергии. Когда она закончила чтение, ее глаза были полны слез, но она так и не расплакалась. Дороти всегда служила образцом сдержанности. Она вручила письмо Браттону, который, в отличие от жены, открыто плакат во время чтения.

Дорогой Билли!

Я пишу это письмо с чувством глубочайшей скорби. Хотя я лишь очень непродолжительное время имел удовольствие работать вместе с Вашим отцом, но он остался в моей памяти как один из самых замечательных людей, которых мне доводилось встречать. Он сыграл видную роль в разработке одного из самых важных для хода войны инженерных проектов, однако не исключено, что из-за требований безопасности Вы никогда не сможете точно узнать, что именно сделал Ваш отец.

Могу сказать лишь то, что работа Вашего отца поможет спасти бесчисленное множество жизней и позволит обитателям Европы раз и навсегда избавиться от Гитлера и нацистов. Ваш отец был настоящим героем и отдал свою жизнь за то, чтобы другие могли жить.

Но ничего из блестящих достижений Вашего отца не давало ему такого счастья, как Вы, Билли. Когда Ваш отец говорил о Вас, его лицо менялось. Каким бы усталым он в этот момент ни был, его глаза начинали светиться, и лицо украшала улыбка.

Бог не наградил меня сыном, но лишь после знакомства с Вашим отцом я понял, насколько сильно мне не повезло.

Искренне Ваш, Альфред Вайкери

Браттон вернул письмо Дороти, а та уложила его в конверт, который убрала в верхний ящик письменного стола мужа. Потом она подошла к окну и выглянула.

Все ели, пили и, похоже, хорошо проводили время. В стороне от толпы она разглядела Билли, Джейн и Уолкера, сидевших на траве неподалеку от причала. Джейн и Уолкер некоторое время назад стали больше чем друзьями. Их общение приобрело откровенно романтический характер, и Джейн уже несколько раз намекала на возможное замужество. «Разве не прекрасно, — подумала Дороти, — что у Билли снова появится настоящая семья».

В этой перспективе имелись респектабельность и завершенность, которые всегда умиротворяюще действовал на Дороти. Снова вернулось тепло, и скоро наступит лето. Во всех летних домах появятся обитатели, начнутся приемы. «Жизнь продолжается, — сказала она себе. — Маргарет и Питер покинули нас. Они ушли, но жизнь все же продолжается».

## Глава 63


Глостершир, Англия, сентябрь 1944

Даже Альфред Вайкери был удивлен тем, насколько быстро его вышвырнули со службы. Официально это называлось административным отпуском, предоставленным ему на время проведения внутреннего расследования. Но и Вайкери, и большинство окружавших его отлично понимали, что все это лишь дымовая завеса, призванная прикрыть неминуемое увольнение.

Овладевшая им апатия была настолько сильна, что он даже послушался совета сэра Бэзила Бутби (впрочем, вполне здравого) и уехал в дом тети Матильды — он никак не мог привыкнуть называть его своим домом, — чтобы находиться подальше от всего этого. Первые дни изгнания показались ему невероятно тяжелыми. Ему не хватало духа товарищества, царившего почти во всех помещениях дома 58 по Сент-Джеймс-стрит, кроме, разве что, кабинетов высшего начальства. Он скучал по своей жалкой комнатушке без окон. Ему отчаянно не хватало даже продавленной раскладушки, поскольку он утратил способность спать в нормальных условиях. Он винил в этом удобную мягкую двуспальную кровать Матильды, на которой было слишком много места, позволявшего ворочаться с боку на бок от уколов беспокойных мыслей. Повинуясь одному из ставших столь редкими озарений, он отправился в деревенский магазин и купил новую раскладушку. Он установил ее в гостиной возле камина, поскольку никак не рассчитывал принимать гостей. И, начиная с той ночи, спал прекрасно.

Он терпел тягостную бездеятельность до конца зимы. Но весной, когда стало тепло, он обратил свою накопившуюся, пропадавшую впустую энергию на новый дом. Наблюдатели, наносившие ему без предупреждения и, предположительно, втайне от него редкие визиты, с неподдельным ужасом наблюдали, как Вайкери с огромными ножницами и серпом, в своих очках-полумесяцах атаковал запущенный сад. Не меньшее удивление вызвала у них его активность по перекрашиванию дома изнутри. Вернувшись в штаб-квартиру МИ-5, наблюдатели потом подолгу дискутировали между собой по поводу избранной им краски — чистейших белил. Они не могли понять: то ли у него улучшается настроение, то ли он превращал свой дом в подобие больницы и готовился к длительному пребыванию там.

Его образ жизни вызывал много пересудов в деревне. Пул, продавец местного магазина, утверждал, что такое состояние, как у Вайкери, может быть только следствием тяжелой утраты. «Чушь это все, — возражал Плендерлейт, работник плодового питомника, к которому Вайкери обращался за советами по поводу сада. — Он и женат-то никогда не был, да и, наверно, даже не влюблялся». Мисс Лазенби из магазина одежды сказала, что они оба неправы. «Это же несчастный влюбленный; любой дурак, кроме вас, конечно, понял бы это с первого взгляда. И, судя по его виду, предмет воздыханий не отвечает ему взаимностью».

Вайкери, если бы даже знал об этих разговорах, вряд ли смог бы дать ответы на вопросы, занимавшие его знакомых и соседей, потому что владевшие им эмоции были так же непонятны ему самому, как и окружавшим его. Декан его факультета в Университетском колледже прислал ему письмо. До него дошли слухи, что Вайкери больше не работает в Военном кабинете, и потому он хотел бы знать, когда следует ожидать возвращения уважаемого профессора в лоно университета. Вайкери медленно разорвал письмо на две части и сжег в камине.

* * *

С Лондоном его не связывало ничего, кроме дурных воспоминаний, так что он держался подальше от города. Он побывал там лишь однажды, на первой неделе июня, когда сэр Бэзил вызвал его, чтобы сообщить о результатах внутреннего расследования.

— Привет, Альфред! — бодро воскликнул сэр Бэзил, когда Вайкери вступил в его кабинет. Помещение было озарено изумительным оранжево-желтым утренним светом. Бутби стоял точно посередине комнаты, словно хотел иметь возможность двигаться в любом направлении. Он был одет в идеально скроенный и сшитый серый костюм и показался Вайкери еще выше ростом, чем прежде. Генеральный директор сидел на прекрасном антикварном диване, сложив руки, как будто молился, и разглядывал что-то, ведомое лишь ему самому, на роскошном персидском ковре. Бутби двинулся навстречу Вайкери, выставив правую руку, как штык. Глядя на его странную улыбку, Вайкери не мог понять, что собирался сделать сэр Бэзил: то ли обнять его, то ли ударить. Причем он не знал, чего следует опасаться больше.

Но Бутби лишь пожал Вайкери руку — немного энергичнее, чем это было в его привычках, — и положил свою огромную лапу ему на плечо. Ладонь была горячей и влажной, как будто он только что сыграл партию в теннис. Он собственноручно налил Вайкери чай и вел светскую беседу, пока Вайкери курил предложенную сигарету. И лишь после этого он все с той же подчеркнутой церемонностью взял со своего стола заключение наблюдательного совета и положил его на кофейный столик. Вайкери лишь бегло просмотрел эту бумагу, не вникая в подробности.

Затем Бутби с явным удовольствием объяснил Вайкери, что ознакомиться с материалами по его собственной операции ему не разрешено. Вместо этого Бутби показал Вайкери еще одно заключение — одну страничку машинописного текста, содержавшую «краткое изложение» многотомного дела. Вайкери читал документ, держа его обеими руками и напрягшись всем телом, чтобы, не дай бог, не выдать дрожи. Это был омерзительный, непристойный документ, но он знал, что если возьмется оспаривать его, результат будет еще хуже. Он возвратил бумагу Бутби, пожал ему руку, пожал руку генеральному директору и вышел из кабинета.

Он спустился по лестнице. Его кабинет уже занимал кто-то другой. Гарри находился на своем месте в общей комнате; на щеке у него был большой уродливый шрам. Вайкери не любил долгих прощаний. Он сообщил Гарри, что его уволили, поблагодарил за все и пожелал всего наилучшего.

Снова шел дождь, и погода была очень холодной для июня. Начальник транспортного отдела предложил Вайкери автомобиль. Вайкери вежливо отказался. Он раскрыл зонтик и под проливным дождем пошел пешком в Челси.

Эту ночь он провел в своем старом городском доме. Когда он проснулся на рассвете, по стеклам все так же грохотал ливень. Было 6 июня. Он включил Би-би-си, чтобы послушать новости, и узнал о начале вторжения.

Вайкери вышел в полдень, ожидая увидеть возбужденные толпы и услышать взволнованные разговоры, но в Лондоне стояла кладбищенская тишина. Лишь очень немногие люди шли с сумками, решившись выйти за покупками, кое-кто направлялся в церкви, чтобы помолиться. Такси ездили пустыми по пустынным улицам, тщетно разыскивая пассажиров.

Весь этот день Вайкери наблюдал за лондонцами. Ему хотелось подойти к каждому из них, встряхнуть его и сказать: неужели вы не понимаете, что происходит? Неужели вы не представляете, чего это стоило? Неужели вы не знаете о тех злостных кознях, которые мы строили, чтобы обмануть их? Неужели вы не знаете, что они сделали со мной?

Он поужинал в пабе на углу; по радио передавали бодрые бюллетени с места боев. Ночью, снова в одиночестве, он выслушал обращение короля к народу, а потом лег спать. Утром он взял такси, доехал до Паддингтонского вокзала и уехал первым поездом обратно в Глостершир.

Лето шло, и постепенно у него начал складываться устойчивый ритм жизни.

Он рано вставал и читал вплоть до ленча, который ел в деревенском пабе «Эйт беллз»: печеные пирожки с овощами, пиво, мясо, когда оно было в меню. Потом он при любой погоде отправлялся на ежедневную прогулку по извилистым дорожкам вокруг деревни. С каждым днем ему требовалось немного меньше времени для того, чтобы больное колено начало нормально, без боли, сгибаться, и к началу августа он уже проходил по десять миль в день. Он отказался от сигарет и перешел на трубку. Ритуал, связанный с курением трубки — набивание, прочистка, раскуривание и повторное раскуривание, когда трубка гасла, — прекрасно подходил к его новой жизни.

Он не заметил точной даты, когда это случилось — того дня, когда все это ушло из его мыслей в область воспоминаний: его тесный кабинетик, грохот телетайпов, отвратительная еда в столовой, безумный жаргон — «двойной крест»... «Шелковица»... «Феникс»... «Литавры»... Даже Элен скрылась за запечатанной дверью памяти, откуда она больше не могла причинить ему вреда. Алиса Симпсон начала приезжать к нему по уик-эндам, и в начале августа осталась на целую неделю.

В последний день лета его охватила та легкая меланхолия, которая посещает деревенских жителей с окончанием теплого времени года. Сумерки были прекрасными: горизонт светился лиловым и оранжевым, в воздухе ощущалась первая осенняя прохлада. Примулы и колокольчики давно отцвели. Он вспомнил точно такой же вечер, бывший полжизни тому назад, когда Брендан Эванс учил его ездить на мотоцикле по тропам Фенса. Было еще достаточно тепло для того, чтобы можно было обходиться без огня в каминах, но со своего наблюдательного пункта на вершине холма он видел, что над трубами деревенских домиков вьются дымки, и обонял резкий запах горящих сырых поленьев.

И в этот момент то, что он видел на склонах холмов, каким-то образом сложилось для него в картину, не имевшую никакого отношения к мирному сельскому пейзажу. Словно при решении шахматного этюда, он увидел направление атаки, отвлекающий ход, хитрую ловушку. Все было совсем не так, как ему казалось.

Вайкери рысцой вбежал в дом, набрал номер штаб-квартиры МИ-5 и попросил соединить его с Бутби. И лишь потом до него дошло, что уже поздно, что сегодня пятница — дни недели давно уже не имели для него никакого значения. Но благодаря какому-то чуду Бутби оказался на месте и снял трубку телефона.

Вайкери представился. Бутби сказал, что очень рад слышать его голос. Вайкери заверил своего бывшего начальника, что у него все прекрасно.

— Я хотел бы поговорить с вами, — сказал Вайкери. — По поводу «Литавр».

Некоторое время в трубке молчали, но Вайкери знал, что Бутби не бросил трубку, потому что слышал поскрипывание кресла под тяжестью начальника отдела МИ-5.

— Вам больше нельзя приходить сюда, Альфред. Вы персона нон грата. Так что, полагаю, я должен буду сам приехать к вам.

— Прекрасно. Только не пытайтесь делать вид, что не знаете, как меня найти, — я много раз видел здесь ваших наблюдателей.

— Завтра в полдень, — сказал Бутби и повесил трубку.

Бутби приехал точно в полдень на служебном «Хамбере», одетый ради выезда в сельскую местность в твидовую рубашку с расстегнутым воротом и удобный кардиган крупной вязки. Поскольку ночью прошел дождь, Вайкери отыскал в подвале для Бутби пару огромных сапог, и они, словно старые приятели, отправились на прогулку по лугам, где тут и там паслись стада стриженых овец. Бутби болтал о новых сплетнях, ходивших в отделе, а Вайкери притворялся, будто слушает его с интересом, для чего ему требовались немалые усилия.

Через некоторое время Вайкери остановился и уставился куда-то вдаль.

— Всего этого на самом деле не было, не так ли? — проговорил он. — Джордан, Кэтрин Блэйк... Эта история с самого начала была разыграна.

Бутби улыбнулся с таким видом, будто выслушал прекрасный комплимент.

— Не совсем так, Альфред. Но действительно что-то в этом роде.

С этими словами он повернулся и пошел дальше; его длинное тело перечеркивало горизонт вертикальной чертой. Сделав несколько шагов, он приостановился и жестом пригласил Вайкери следовать за собой. Вайкери двинулся вслед за Бутби своей неровной, механической из-за хромоты походкой, нащупывая в карманах очки-полумесяцы.

* * *

— Самая суть операции «Шелковица» поставила нас перед сложнейшей проблемой, — без предисловий начал Бутби. — В работе участвовали десятки тысяч людей. Конечно, огромное большинство понятия не имели, чем они занимаются. Однако угроза утечки информации была колоссальной. Конструктивные элементы были настолько огромными, что их можно было строить только на открытом месте. Строительные участки были разбросаны по всей стране, но часть работы проводилась прямо в лондонских доках. Как только нам сообщили о проекте, мы поняли масштаб проблемы. Мы знали, что немцы смогут сфотографировать строительные участки с воздуха. Мы знали, что даже один приличный шпион, побродив вокруг строительства, вполне мог выяснить, для чего предназначено то, что там делается. Мы отправили человека в Челси, чтобы проверить, как там поставлена охрана. Он напился чаю в столовой и поговорил с несколькими рабочими, но никто так и не проверил у него документы.

Бутби негромко рассмеялся. Пока он говорил, Вайкери рассматривал его. От привычной напыщенности и аффектации не осталось и следа. Сэр Бэзил был спокоен, собран и любезен. Вайкери подумал, что при иных обстоятельствах этот человек, вероятно, понравился бы ему. Он также с величайшим недовольством собой понял, что с самого начала сильно недооценил интеллект Бутби. Он был также поражен тем, как Бутби использовал местоимения «мы» и «наши». Сэр Бэзил был членом закрытого клуба, а ему, Вайкери, лишь разрешили ненадолго прижаться носом к оконному стеклу.

— Самая большая проблема состояла в том, что «Шелковица» выдавала наши намерения, — продолжил Бутби после недолгой паузы. — Если бы немцы выяснили, что мы строили искусственные гавани, они вполне могли бы сделать вывод, что мы собираемся нанести удар в Нормандии, не связываясь с чрезвычайно сильно укрепленными портами Кале. Поскольку проект из-за его масштаба было невозможно осуществить втайне, мы должны были предположить, что немцы рано или поздно выяснят его предназначение. Наше решение состояло в том, чтобы выкрасть для них тайну «Шелковицы» и постараться взять в свои руки весь ход игры. — Бутби посмотрел на Вайкери сверху вниз. — Что ж, Альфред, теперь ваша очередь. Я хочу узнать, много ли вам удалось вычислить.

— Уолкер Хардиджен, — сказал Вайкери. — Я бы сказал, что все началось с Уолкера Хардиджена.

— Очень хорошо, Альфред. Но как именно?

— Уолкер Хардиджен — богатый банкир, бизнесмен, ультраконсерватор, антикоммунист и, вероятно, немного антисемит. Входит в Лигу Плюща и знаком с половиной Вашингтона. Учился с ними в одной или в соседних школах. Американцы мало отличаются от нас в этом отношении. По своим делам часто ездил в Берлин. Когда такие люди, как Хардиджен, бывали в Берлине, то посещали там обеды и приемы, которые устраивались в посольстве. Они обедали с главами крупнейших немецких компаний и деятелями нацистской партии и государства. Хардиджен идеально говорит по-немецки. Он, вероятно, восхищался кое-чем из того, что делали нацисты. Он верил, что Гитлер и его нацисты служат мощным буфером между большевиками и остальной Европой. Я думаю, что во время одного из своих визитов он привлек внимание абвера или СД.

— Браво, Альфред. Это был именно абвер, а конкретно Пауль Мюллер, координировавший все операции абвера в Америке.

— Ладно, значит, Мюллер завербовал его. О, вероятно, это было сделано предельно осторожно. Хардиджена заверили, что он работает вовсе не на нацистов, а помогает в борьбе против международного коммунизма. Они просили Хардиджена сообщать им информацию о состоянии промышленного производства в США, настроениях в Вашингтоне и тому подобных вещах. Хардиджен согласился и стал агентом. Но у меня есть вопрос. В тот момент Хардиджен уже был агентом американской разведки?

— Нет, — сказал Бутби и улыбнулся. — Не забывайте, что все это происходило в самом начале игры, в 1937 году. Американцы тогда были ужасно неискушенными. Хотя они знали, что абвер активно действует в Соединенных Штатах, особенно в Нью-Йорке. Годом раньше в портфеле шпиона абвера Николауса Риттера из страны уплыли чертежи бомбардировочного прицела фирмы «Норден». Рузвельт приказал Гуверу принять меры против шпионажа. В 1939 году Хардиджена сфотографировали во время встречи в Нью-Йорке с известным агентом абвера. Еще через два месяца его застукали с другим агентом абвера в Панама-сити. Гувер хотел арестовать его и отдать под суд. Мой бог, американцы были тогда совершенными новичками в игре. К счастью, к тому времени в Нью-Йорке появилось представительство МИ-6. Они вмешались и убедили Гувера, что Хардиджен, оставаясь на свободе, будет куда полезнее для игры. Если же его упрячут за решетку, это принесет только вред.

— Так кто же его вел: мы или американцы?

— Это с самого начала был совместный проект. Через Хардиджена мы направляли немцам непрерывный поток превосходных, умопомрачительных материалов. Акции Хардиджена в Берлине взлетели до потолка. Тем временем мы тщательнейшим образом изучали все подробности жизни Уолкера Хардиджена, включая его отношения с семейством Лаутербахов и с блестящим инженером по имени Питер Джордан.

— И в 1943 году, когда было принято решение о проведении высадки войск в Нормандии с помощью искусственной гавани, британские и американские разведчики обратились к Питеру Джордану с просьбой взяться за это дело.

— Да. Если уж быть точными, то в октябре сорок третьего.

— Его кандидатура оказалась идеальной для всего плана, — сказан Вайкери. — Это был инженер как раз такого сорта, какой необходим для столь крупного проекта. Он был широко известен и пользовался большим уважением в своей области. Все нацисты, я думаю, сразу кинулись в библиотеки, чтобы прочитать о его достижениях. Смерть жены повысила его уязвимость. Значит, в конце 1943 года вы направили Хардиджена на встречу с контролирующим офицером абвера, чтобы тот рассказал о Питере Джордане. И много ли вы тогда им сообщили?

— Только то, что Джордан участвует в работе над большим строительным проектом, связанным с вторжением. Мы также намекнули на его «уязвимость», как вы выразились. Абвер проглотил наживку. Мюллер выложил ее Канарису, и Канарис передал Фогелю.

— Выходит, что это было всего лишь сложной интригой, направленной на то, чтобы всучить абверу фальшивые сведения. А Питер Джордан оказался тем самым хрестоматийным козленком, которого привязывают в джунглях, чтобы приманить тигра.

— Совершенно верно. Первые документы, связанные с проектом, были специально сделаны неоднозначными. Они предоставляли возможность для различных интерпретаций и дебатов. Элементы «Фениксы» могли быть и деталями искусственной гавани, и плавучими островами для размещения зенитных батарей. Мы хотели, чтобы они заспорили, передрались, вцепились друг другу в глотки. Помните, что говорил ваш Сун-цзу?

— «Смутить, развратить, посеять внутренние разногласия среди предводителей врага...»

— Совершенно верно. Мы рассчитывали усилить трения между СД и абвером. При этом мы не хотели слишком уж облегчать их задачи. Постепенно документы операции «Литавры» кусочек за кусочком проясняли картину, а ведь эту картину разворачивали перед Гитлером лично.

— Но зачем были нужны такие большие хлопоты? Почему нельзя было просто использовать одного из тех агентов, которые уже работали на нас? Или одного из фиктивных агентов? Зачем понадобился живой инженер? Ведь вполне можно было обойтись тряпичной куклой.

— По двум причинам, — с готовностью отозвался Бутби. — Во-первых, это было бы слишком легко. Мы хотели заставить их хорошенько потрудиться. Нужно было исподволь подталкивать их мысли в определенном направлении. Мы хотели, чтобы они не сомневались в том, что сами приняли решение начать разработку Джордана. Вы же знаете главную мантру «двойного креста»: то, что слишком легко дается, может быть с той же легкостью отвергнуто. Поэтому была выстроена длинная цепь, по которой, звено за звеном, и шла запушенная нами информация: от Хардиджена к Мюллеру, от Мюллера к Канарису, от Канариса к Фогелю и от Фогеля к Кэтрин Блэйк.

— Впечатляет, — признался Вайкери. — А какова же вторая причина?

— Вторая причина состоит в том, что мы в конце 1943 года узнали, что переловили не всех немецких шпионов, работавших в Великобритании. Мы узнали о существовании Курта Фогеля, узнали о его сети и узнали, что один из его агентов — женщина. Но перед нами стояла серьезная проблема. Фогель предпринимал такие меры предосторожности, внедряя к нам своих агентов, что мы не могли не только накрыть их, но даже определить их местонахождение. Вы ведь помните, что нам нужно было раскочегарить на полные обороты операцию «Конвой» и обрушить на немцев целую лавину дезинформации. Но мы не могли чувствовать себя спокойно, зная о том, что в стране продолжают работу неизвестные нам агенты. Было необходимо выявить всех до единого. В противном случае у нас не было бы уверенности, что немцы не будут получать сведений, противоречащих целям «Конвоя».

— Как вы узнали о сети Фогеля?

— Нам о ней сообщили.

— Кто же?

Бутби сделал несколько шагов молча, с величайшим любопытством рассматривая испачканные грязью носки своих сапог.

— Нам сообщил об этой сети адмирал Вильгельм Канарис, — сказал он наконец.

— Канарис?!

— Естественно, через одного из своих эмиссаров. Это было в сорок третьем, в конце лета. Возможно, это вас сильно удивит, но Канарис был одним из предводителей Schwarze Kapelle. Он хотел получить от Мензайса и Интеллидженс Сервис поддержку, чтобы свергнуть Гитлера и закончить войну. В знак своей доброй воли он сообщил Мензайсу о существовании сети Фогеля. Мензайс проинформировал об этом Службу безопасности, и уже вместе мы придумали схему «Литавры».

— Начальник разведки Гитлера — предатель. Замечательно. И вы, естественно, все это знали. Знали уже тогда, когда меня назначили вести это дело. Та ваша речь о предстоящем вторжении и планах дезинформации... Она была заблаговременно подготовлена для того, чтобы гарантировать мою слепую лояльность. Дать мне дополнительную мотивацию и сориентировать в нужном вам направлении.

— Да, боюсь, что так.

— Выходит, у операции было две цели: обмануть их насчет целей «Шелковицы» и одновременно вытащить на свет божий агентов Фогеля, чтобы мы могли их нейтрализовать.

— Да, — согласился Бутби. — Была еще и третья цель: подбросить Канарису хороший материал, чтобы его не потащили на плаху. Нам меньше всего было нужно, чтобы разведка перешла в руки Шелленберга и Гиммлера. Ведь абвер был полностью парализован, и его работа фактически направлялась нами. Мы знали, что, если организацию возглавит Шелленберг, он прежде всего займется проверкой всего, что делал Канарис. Но тут мы, увы, оплошали. Канариса сбросили, и Шелленберг наконец-то подчинил себе абвер.

— Если так, то почему же операции «двойной крест» и «Конвой» не пошли прахом с падением Канариса?

— О, Шелленберга куда больше интересовало наведение порядка в своей новой империи, чем засылка в Англию новых агентов. Он был занят организационными перестановками, реорганизацией отделов, изучением личных дел сотрудников и тому подобными вещами. За пределами страны он сместил, а в значительной части уничтожил опытных офицеров разведки, верных Канарису, и заменял их неопытными ищейками, преданными национал-социалистической партии и СС. Тем временем офицеры-оперативники в штабе абвера шли на все, чтобы доказать, что агенты, действующие в Великобритании, живы, здоровы, свободны и поставляют подлинную информацию. Причина проста: это был для них вопрос жизни и смерти. Если бы они признались, что их агенты работают на противника, то отправились бы с первым поездом на восток. Или куда похуже.

Некоторое время они шли молча. Вайкери поспешно приводил в порядок всю новую для него информацию. У него кружилась голова. У него возникла тысяча вопросов, и он боялся, что Бутби в любую секунду может замкнуться и оборвать этот разговор. Поэтому он выстроил вопросы в порядке важности, обуздав свои кипящие эмоции. На солнце набежало облако, и сразу сделалось прохладно.

— И это сработало? — спросил он.

— Да, причем блестяще.

— А как же радиовыступление лорда Гав-Гав? — Вайкери слышал его своими ушами, сидя в гостиной дома Матильды, и от того, что он тогда услышал, его кинуло в дрожь. «Мы точно знаем, для чего вам нужны эти бетонные коробки. Вы думаете, что вам удастся затопить их у наших берегов и напасть на нас. Что ж, мы хотим помочь вам, парни...»

— Оно вызвало панику в Верховном командовании союзников. По крайней мере, так это выглядело, — самодовольно добавил Бутби. — Лишь очень узкому кругу офицеров было известно о дезинформационной операции «Литавры», и они поняли, что это всего лишь заключительный акт нашего спектакля. Эйзенхауэр телеграфировал в Вашингтон и попросил прислать пятьдесят конвойных судов, чтобы спасать команды в том случае, если наши «Шелковицы» будут потоплены во время переправы через Канал. Мы удостоверились в том, что немцы знают об этом. Тэйт, наш двойной агент с фиктивным источником в ГШСЭС, передал информацию о запросе Эйзенхауэра своему диспетчеру из абвера. Через несколько дней японский посол совершил поездку по побережью Франции, осматривая сооружения береговой обороны, и имел беседу с Рундштедтом. Рундштедт рассказал ему о «Шелковице» и объяснил, что агент абвера, дескать, выяснил, что это плавучие зенитные дивизионы. Посол переслал эту информацию своему правительству в Токио. Эта радиограмма, как и все остальные сообщения японского посольства, была перехвачена и расшифрована. И тогда мы узнали точно, что наши «Литавры» гремят вовсю.

— Кто руководил всей операцией?

— МИ-6, естественно. Они ее задумали, они ее начали, и у нас не было никаких оснований пытаться вырвать ее у них.

— Кто знал о ней в отделе?

— Я, генеральный и Мастермэн из Комитета «двойного креста».

— А кто занимался координацией?

Бутби посмотрел на Вайкери:

— Брум, конечно.

— Кто такой Брум?

— Брум это Брум, Альфред.

— Но есть все-таки еще одна вещь, которую я никак не пойму. Зачем нужно было обманывать собственного сотрудника?

Бутби чуть заметно улыбнулся, словно его встревожило какое-то давнее, не слишком приятное воспоминание. Пара фазанов взметнулась из-под живой изгороди и устремилась поперек оловянно-серого неба. Бутби остановился и уставился на облака.

— Кажется, собирается дождь, — заметил он. — Пожалуй, лучше будет потихоньку возвращаться.

Они повернулись и пошли обратно.

— Мы обманули вас, Альфред, потому что хотели, чтобы другая сторона восприняла все за самую чистую монету. Мы хотели, чтобы вы предпринимали все те шаги, которые делали бы при обычном расследовании. Вам также совершенно не нужно было знать, что Джордан все это время работал на нас. В этом не было необходимости.

— Мой бог! — воскликнул Вайкери. — Так значит, вы вертели мной, как любым рядовым агентом. Вы использовали меня втемную!

— Можно сказать, что так.

— Но почему для этого выбрали именно меня? Почему не кого-то другого?

— Потому что вы, как и Питер Джордан, идеально подходили для этой роли.

— Не могли бы вы это объяснить?

— Мы выбрали вас, потому что вы умны и находчивы и при нормальных обстоятельствах заставили бы агентов абвера хорошенько побегать для того, чтобы они могли отработать свое жалованье. Мой бог, да вы же чуть не разгадали обман, причем как раз тогда, когда операция уже шла полным ходом. Мы выбрали вас еще и потому, что неприязнь между нами достигла легендарных масштабов. — Бутби приостановился и в упор взглянул на Вайкери. — Вы были не слишком осторожны, высказывая свое крайне невысокое мнение обо мне остальным сотрудникам. Но прежде всего мы выбрали вас потому, что вы были личным другом премьер-министра, и абвер об этом был осведомлен.

— А когда вы вышвырнули меня вон, то сообщили об этом немцам через Хоука и Пеликана. Вы рассчитывали на то, что увольнение личного друга Уинстона Черчилля поддержит их веру в подлинность информации «Литавр».

— Вы правы. Это входило в первоначальный сценарий. И, кстати, сработало.

— А Черчилль об этом знал?

— Да, знал. И лично одобрил. Ваш старый друг предал вас. Он любит закулисные игры, наш Уинстон. Если бы он не был премьер-министром, то, думаю, был бы прекрасным деятелем спецслужб. Я думаю, что ваша история, скорее всего, доставила ему немалое удовольствие. Я слышал, что последняя накачка, которую он устраивал вам в своей подземной спальне, была просто шедевром.

— Подонки, — пробормотал Вайкери. — Лживые подонки. Зато теперь, как я понимаю, я должен считать себя счастливым. Я ведь мог погибнуть, как и все остальные. Мой бог! Вы хотя бы понимаете, сколько народу погибло ради успеха вашей интрижки? Поуп, его любовница, Роз Морли, двое сотрудников Специальной службы в Эрлс-корте, четверо полицейских в Лауте и еще один в Клиторпсе, Шон Догерти, Мартин Кол вилл.

— Вы забыли Питера Джордана.

— Помилуй бог, вы же убили своего собственного агента.

— Нет, Альфред, это вы убили его. Ведь это вы отправили его на ту лодку. Хотя, должен признаться, что мне вся эта коллизия скорее понравилась. Человек, из-за преступной неосторожности которого мы чуть не проиграли войну, умирает, спасая жизнь совершенно незнакомой ему молодой девушки, и тем самым искупает свои грехи. Во всяком случае, Голливуд представил бы это именно так. Что важнее, именно так это восприняли немцы. И, кроме того, что значат жизни нескольких человек по сравнению с той резней, которую устроил бы нам Роммель, если бы поджидал нас в Нормандии.

— Значит, дело только в кредите и дебете? Вы так это рассматриваете? Словно одну гигантскую приходно-расходную ведомость? Я рад, что меня выгнали! Я не хочу быть причастным к этому! Если это означает — делать такие вещи, то ни за что! Боже мой, да ведь вас давно следовало бы привязать к столбу и сжечь.

Они поднялись на вершину последнего холма. Вдали появился дом Вайкери. Вдоль крепкой стены, сложенной из местного известняка, вились выращенные Матильдой пышные виноградные лозы. Вайкери хотелось вернуться туда, захлопнуть дверь, сесть у огня и никогда больше не думать обо всем этом. Но он знал, что теперь это невозможно. И еще он хотел избавиться от общества Бутби. Он ускорил шаг и захромал вниз с холма, временами почти теряя равновесие. Бутби, с его длинными ногами и спортивной фигурой, с трудом поспевал за ним.

— Но на самом деле вы так не считаете, Альфред, ведь правда? Вам все это нравилось. Вы глубоко увлеклись этим. Вам понравилось манипулировать людьми и обманывать их. Ваш колледж приглашает вас назад, но вы не уверены в том, что хотите туда вернуться, потому что понимаете: все, во что вы когда-то верили, это ложь, а этот мир, мой мир — истинная реальность.

— Вы — не реальный мир. Я не знаю точно, что вы такое, но только не реальность.

— Вы можете сейчас говорить что угодно, но я-то знаю, что вам отчаянно не хватает всего этого. Та работа, которой мы занимаемся... она, пожалуй, все равно что любовница. Иногда вы ее ненавидите и презираете себя, когда бываете с нею. Мгновения, когда вам с нею бывает хорошо, довольно редки и мимолетны. Но когда вы пытаетесь расстаться с нею, вас всегда что-то удерживает.

— Боюсь, что эта метафора не доходит до меня, сэр Бэзил.

— Ну вот, вы снова пытаетесь притвориться, будто вы лучше, выше нас, остальных. Но мне хотелось бы думать, что вы уже успели усвоить урок. Вам нужны такие люди, как мы. Мы нужны стране.

Они миновали ворота и теперь шли по ведущей к дому подъездной дороге. Гравий похрустывал под ногами. Это напомнило Вайкери тот день, когда его вызвали в Чартуэлл и поручили пойти работать в МИ-5. Он хорошо помнил и то утро, когда его потребовали в подземное убежище премьер-министра, помнил наизусть слова, сказанные ему тогда Черчиллем: «Вы должны отрешиться от любых моральных принципов, которые у вас еще остались, от самой обычной человеческой доброты, которой обладаете, и делать все, что требуется для победы».

По крайней мере, хоть кто-то был честен с ним, несмотря даже на то, что лгал, произнося эти слова.

Они остановились возле «Хамбера» Бутби.

— Надеюсь, вы поймете, почему я не предлагаю вам войти в дом и отдохнуть, — сказал Вайкери. — Я хотел бы пойти и омыть руки от крови[38].

— В этом тоже есть своя красота, Альфред. — Бутби согнул руки в локтях и повернул свои огромные ладони к Вайкери, чтобы тот мог хорошо их видеть. — И на моих руках тоже много крови. Но я не могу увидеть ее, равно как и никто другой. Это тайные пятна.

Как только Бутби открыл дверь, мотор автомобиля загудел.

— Кто такой Брум? — снова спросил Вайкери.

Лицо Бутби потемнело, словно на него набежало облако.

— Брума зовут Брендан Эванс, это ваш старый друг по Кембриджу. Он рассказал нам о том трюке, который вы проделали, чтобы попасть в Разведывательный корпус во время Первой войны. Он рассказал и о том, что случилось с вами во Франции. Мы знали, какие соображения движут вашими действиями и что служит для вас мотивом. Нам это было необходимо: ведь мы же манипулировали вами.

Вайкери почувствовал в голове пульсирующую боль.

— У меня есть еще один вопрос.

— Вы хотели бы знать, участвовала ли во всем этом Элен, или же она пришла к вам по собственной инициативе?

Вайкери стоял неподвижно, молча дожидаясь ответа.

— Почему бы вам не обратиться к ней самой и не спросить ее об этом?

С этими словами Бутби ловко влез в автомобиль и захлопнул за собой дверь.

## Глава 64


Лондон, май 1945

В шесть часов вечера Лилиан Уолфорд заранее откашлялась, негромко постучала в дверь и вошла, не дожидаясь ответа. Профессор сидел за своим столом у окна, выходившего на Гордон-сквер. Рядом с громоздким древним манускриптом, лежавшим на столе, он казался особенно маленьким и хрупким.

— Я хотела бы уйти, профессор, если у вас нет для меня каких-то поручений, — сказала она, приступив к своим ритуальным действиям, выражавшимся в закрывании книг и укладывании бумаг; этот ритуал всегда сопровождал их беседы в пятничные вечера.

— Нет, благодарю вас, мне ничего не нужно.

Она смотрела на него и думала: нет, я очень даже сомневаюсь в этом, профессор. В чем-то он изменился за это время. Конечно, он никогда не был болтлив, никогда не заводил разговоров, если без них можно было обойтись. Но теперь он стал еще больше не от мира сего, чем когда-либо, бедный ягненочек. И по прошествии времени, которое, как надеялась она, должно было все вылечить, ему становилось только хуже, а не лучше. По колледжу ходили сплетни, досужие домыслы, предположения. Кое-кто поговаривал, что он посылал людей на смерть, отдавал приказы убивать. Трудно было представить себе профессора, занимающегося такими вещами, но мисс Уолфорд не могла не признать, что эти разговоры, вероятно, содержали в себе крупицу истины. Было нечто, заставившее его принять обет молчания.

— Вам тоже не стоило бы сильно задерживаться, профессор, если вы хотите успеть на свой поезд.

— Я, пожалуй, останусь в Лондоне на уик-энд, — ответил Вайкери, не поднимая глаз от своей работы. — Хотелось бы посмотреть, как город выглядит ночью, когда в нем снова появился свет.

— Да, очень надеюсь, что мне никогда больше не придется увидеть этого проклятого затемнения.

— Что-то мне подсказывает, что его больше не будет.

Она сняла его плащ с вешалки за дверью и положила на спинку стула, стоявшего возле стола. Вайкери отложил карандаш и взглянул на секретаршу. Ее следующее движение застало их обоих врасплох. Рука Лилиан Уолфорд, без всякой на то ее воли, поднялась и погладила его по щеке — тем автоматическим движением, каким любой взрослый гладит ушибшегося маленького ребенка.

— С вами все в порядке, профессор?

Он резко отодвинулся и снова уткнулся взглядом в рукописную книгу.

— Да, все в порядке, — ответил он. Но в его тоне прозвучала резкая нотка, какой Лилиан прежде не слышала. Чуть помолчав, он еле слышно пробормотал: — Никогда не чувствовал себя лучше.

Лилиан Уолфорд повернулась и направилась к двери.

— Желаю приятного уик-энда, — сказала она.

— Спасибо, я тоже надеюсь на это.

— Доброй ночи, профессор Вайкери.

— Доброй ночи, мисс Уолфорд.

* * *

Вечер был теплым. Дойдя до Лейстер-сквер, Вайкери снял плащ и нес его, перекинув через руку. Сумерки гасли, огни Лондона постепенно разгорались. Подумать только: Лилиан Уолфорд с материнской жалостью гладит его по щеке! Он-то всегда считал, что достиг вершины в искусстве лицемерия и отлично умеет скрывать свои чувства. «Неужели мое состояние настолько очевидно для окружающих?» — спросил он себя.

Дальше он пошел через Гайд-парк. Слева от аллеи кучка американцев пыталась в полутьме играть в софтбол[39]. Справа, на более просторном газоне, англичане и канадцы шумно сражались в регби. Он миновал то место, где всего несколько дней назад стояло зенитное орудие. Орудие убрали, но мешки с песком еще оставались на месте, напоминая развалины древних строений.

Войдя в Белгравию, он инстинктивно направился к дому Элен.

«Надеюсь, что ты передумаешь — и скоро».

Маскировочные шторы были убраны, и из окон лились потоки яркого света. В гостиной, помимо хозяев, было еще две пары. Дэвид был одет в военную форму. Элен держала его под руку, почти висела на нем. Потом Вайкери не мог поверить тому, что так долго простоял там, глядя на них — глядя на нее. К своему большому удивлению — а может быть, это было облегчение, — он не испытывал к ней никаких чувств. Ее призрак наконец оставил его, на сей раз навсегда.

И он ушел оттуда. С Кингс-род он вышел на Слоан-сквер, а оттуда в тихие переулки Челси. Посмотрев на часы, он убедился в том, что еще может успеть на поезд. Он остановил такси, попросил водителя отвезти его на Пэддингтонский вокзал и привычно выбрал заднее сиденье. Опустив окно, он почувствовал, как теплый ветер овевает его лицо. Впервые за много месяцев он испытал нечто похожее на удовлетворение, больше того — похожее на умиротворение.

Из привокзального телефона-автомата он позвонил Алисе Симпсон, и она согласилась приехать к нему за город на следующее утро. Он повесил трубку и быстрым шагом помчался на перрон. Вагон был полон, но ему все же удалось найти место у окна в купе с двумя старухами и солдатом с совсем детским лицом, сжимавшим в руке трость.

Взглянув на солдата, он разглядел у него петлицы 2-го Восточно-Йоркского полка. Вайкери знал, что этот мальчик побывал в Нормандии — если точнее, то на Сворд-бич, — и что ему очень посчастливилось остаться в живых. Восточно-Йоркский полк понес тяжелые потери в самые первые минуты высадки.

Солдат заметил взгляд Вайкери и смущенно улыбнулся в ответ.

— Это в Нормандии. Едва-едва успел выбраться на землю. — Он приподнял трость. — Доктора говорят, что теперь я всю жизнь буду ходить с этой штукой. А с вами как случилось? Я о вашей ноге.

— Первая мировая, Франция, — расплывчато пояснил Вайкери.

— А нынче вас тоже запрягли куда-нибудь, а?

Вайкери кивнул:

— Просиживал штаны в одном пыльном отделе Военного кабинета. Если честно, то ничего важного.

Через несколько минут солдат уснул. Вайкери смотрел в окно и однажды на мгновение увидел среди темных полей улыбнувшееся ему ее лицо. Затем ее сменил Бутби. А потом, когда темнота сгустилась еще сильнее, рядом с ним в стекле осталось лишь его собственное молчаливое и неподвижное отражение...

Дэниель Силва

Сезон Маршей

Предисловие

Йону Тревину — за дружбу и веру –

и, как всегда, моей жене, Джейми, и детям, Лили и Николасу.


Нынешний период насилия в Северной Ирландии начался в августе 1969-го года. В широком смысле речь идет о конфликте между республиканцами, преимущественно католиками, добивающимися воссоединения с Ирландской республикой, и юнионистами, преимущественно протестантами, выступающими за сохранение союза между Ольстером и Соединенным Королевством. Интересы каждой стороны отстаивают самые разнообразные полувоенные группировки и откровенно террористические организации. Наибольшую известность получила, разумеется, Временная Ирландская Республиканская Армия, ИРА. На ее счету сотни убийств и тысячи взрывов, совершенных как в Северной Ирландии, так и на непосредственно британской территории. В 1994 году ИРА совершила покушение на премьер-министра Маргарет Тэтчер и ее министров, взорвав бомбу в отеле в Брайтоне. В 1991 году минометному обстрелу подверглась Даунинг-стрит, средоточие исполнительной власти Великобритании. У лоялистов тоже есть свои боевики и бомбисты — достаточно назвать Добровольческие силы Ольстера и Ассоциацию защиты Ольстера, — которые также исполнили немало отвратительных актов терроризма. В целом, со времени начала последних беспорядков погибло 3500 человек, в большинстве своем католиков.

Но насилие началось вовсе не в 1969. На севере Ирландии католики и протестанты убивали друг друга не десятилетиями, а веками. Зафиксировать исторические вехи нелегко, но протестанты считают началом своего господства на севере 1690 год, когда Вильгельм Оранский разгромил короля Якова II, сторонника римско-католической церкви, в битве на реке Бойн. По сей день протестанты празднуют победу Вильгельма над католиками, устраивая шумные и порой откровенно конфронтационные парады. В Северной Ирландии это время называют «сезоном маршей».

22 мая 1998 жители Северной Ирландии проголосовали за принятие мирных договоренностей, известных как договоренности страстной пятницы, в которых содержится призыв к разделу власти между протестантами и католиками. Но прошлое в Ольстере живуче, и ни одна из сторон еще не готова объявить о подлинном прекращении гражданской войны. Период после выборов был отмечен несколькими гнусными актами террора, включая взрыв в городе Оме, жертвами которого стали двадцать восемь человек, и пожар в Баллимине, когда в огне сгорели трое детей-католиков. Сторонники насилия есть по обе стороны разделительной линии, как среди католиков-республиканцев, так и среди протестантов-юнионистов; и одни, и другие не могут забыть и не готовы простить. Некоторые из них активно противодействуют мирному протесту.

События могли бы развиваться и так…

Глава первая

ЯНВАРЬ

Белфаст — Дублин — Лондон


Имонну Диллону, члену Шин фейн,[1] выпало умереть первым и лишь потому, что он решил выпить пинту лагера в баре «Селтик» и только потом отправиться по Фоллз-роуд на встречу в Андерсонтауне. За двадцать минут до смерти Диллона его убийца, находившийся в тот момент чуть восточнее, спешил к назначенному месту по одной из центральных улиц Белфаста под холодным проливным дождем. На убийце было темно-зеленое пальто из плащевой ткани с поднятым вельветовым воротником. Кодовое имя убийцы было Черная Овца.

В воздухе стоял запах моря и ржавчины — неподалеку находилась судоверфь «Белфаст Лок». Часы показывали начало пятого, но уже стемнело. Зимние ночи в Белфасте наступают рано, а вот рассвета приходится ждать долго. Центр города купался в желтоватом свете натриевых фонарей, но Черная Овца знал — в Западном Белфасте, пункте его назначения, будет как в войну при затемнении.

Он шел на север по Грейт-Виктория-стрит, мимо причудливого сплава старого и нового, составляющего лицо центрального Белфаста и служащего постоянным напоминанием о том, что дома здесь неоднократно взрывались и перестраивались. Он миновал сияющий фасад отеля «Европа», заслужившего печальную славу самого «взрывоопасного» на планете. Он прошел рядом с новым зданием оперы, удивляясь тому, что в Белфасте еще находятся желающие слушать музыку чужих трагедий. Он бросил взгляд на отвратительную американскую пирожковую, заполненную смеющимися школьниками-протестантами в форменных блейзерах. Я делаю это ради вас, сказал он себе. Я делаю это для того, чтобы вам не пришлось жить под властью гребаных католиков.

Чем дальше от центра, тем меньше становились дома, тем реже встречались пешеходы. Вскоре он заметил, что идет по пустому тротуару. Примерно через четверть мили Черная Овца пересек автостраду М1 неподалеку от высоченных Дивис Флэтс. Мостик покрывали наспех нанесенные надписи: Голосуйте за Шин фейн; Британские войска — вон из северной Ирландии; Свободу военнопленным. Даже если бы Черная Овца ничего не знал о сложной сектантской географии города — а он знал ее отлично, — не заметить эти очевидные знаки было невозможно. Он только что перешел границу и вступил на вражескую территорию — территорию католического Западного Белфаста.

Фоллз напоминает раскрытый веер; узкий в устье, возле центра, он расширяется на запад, уходя в тень Черной горы. Фоллз-роуд — или просто «роуд» на языке католического Западного Белфаста — прорубает городские кварталы, как река, многочисленные притоки которой уходят в гущу домов ленточной застройки, где на протяжении трех десятилетий не утихает герилья с участием британских солдат и католиков. Торговый центр Фоллз находится на пересечении Спрингфилд-роуд и Гросвенор-роуд. Здесь есть все: рынки, магазины верхней и нижней одежды, скобяные лавки и пабы. По улице снуют такси. Внешне самый обычный рабочий район, как почти в любом британском городе, если не считать того, что дверные проемы заключены в черные стальные клетки, а такси никогда не сворачивают с Фоллз-роуд из-за протестантских боевых групп. На западной окраине Фоллз в глаза бросаются обветшалые белые террасы жилого массива Боллимерфи. Боллимерфи — идеологический центр Западного Белфаста, источник, многие годы исправно поставляющий рекрутов для ИРА. Воинственные фрески на Уайтрок-роуд как будто указывают путь к пологим зеленым холмам городского кладбища, под нехитрыми надгробными камнями которого покоится немало тех, кто вышел из Боллимерфи. Севернее, за Спрингфилд-роуд, протянулась огромная армейская казарма с примыкающим к ней полицейским участком, более похожие на осажденную крепость в глубине вражеской территории, что, в общем, недалеко от истины. Чужаков в Мерфи не любят, даже если они католики. Британские солдаты выходят за пределы казармы только в сопровождении бронетранспортеров, прозванных сарацинами — местные окрестили их «свиньями».

Приближаться к Боллимерфи Черная Овца вовсе и не собирался. Пункт его назначения лежал дальше к востоку — штаб-квартира Шин фейн, политического крыла Ирландской Республиканской Армии, располагалась по адресу Фоллз-роуд, 51–55. Он шел по улице, глядя под ноги, не замечая даже устремившихся в небо слева от него шпилей собора Святого Петра. По безобразной, укатанной асфальтом площади перед собором прохаживались трое британских солдат. Иногда они останавливались и вскидывали винтовки, всматриваясь в инфракрасные прицелы, или резко разворачивались поворачивались, чтобы проверить, не наблюдает ли кто за ними. Не разговаривай с ними, инструктировали Черную Овцу те, кто отправлял его на задание. Даже не смотри на них. Если посмотришь, они поймут, что ты чужой. Вот почему он шел, засунув руки в карманы и не поднимая головы.

Свернув в Данвиль-Парк, Черная Овца сел на скамейку. В жидком свете уличных фонарей, несмотря на холодный дождь, школьники играли в футбол. Из-за воображаемой боковой линии за ними внимательно следили собравшиеся в кучку женщины — по виду, старшие сестры и матери. Двое британских солдат разгуливали по площадке, но мальчишки как будто и не замечали их присутствия. Черная Овца опустил руку в карман пальто и достал пачку сигарет «Бенсон&Хеджиз» — такие и могли позволить себе работяги Западного Белфаста. Прикурив, он убрал пачку в карман. Ребро ладони коснулось рукоятки автоматического «вальтера».

Со скамейки ему открывался отличный вид на Фоллз-роуд: штаб-квартира Шин фейн, куда ежедневно приходил на работу его «объект», и бар «Селтик», куда тот заглядывал после работы выпить пива.

В пять часов Диллон выступает на собрании в Андерсонтауне, сказали Черной Овце те, кто посылал его на задание. Значит, времени у него будет мало. Он выйдет из штаб-квартиры в половине пятого и по пути ненадолго зайдет в «Селтик».

Дверь штаб-квартиры распахнулась. На темный от дождя тротуар пролилась изнутри лужица света. Черная Овца сразу узнал человека, которого ему предстояло убить: Имонн Диллон, третий по рангу, после Джерри Адамса и Мартина Макгиннесса, руководитель Шин фейн, участник мирных переговоров. И к тому же примерный семьянин, муж и отец двух сыновей. Последнюю мысль Черная Овца тут же отогнал — сейчас об этом думать не время. Диллона сопровождал всего лишь один телохранитель. Дверь закрылась, и мужчины, повернув на запад, зашагали по Фоллз-роуд.

Черная Овца бросил на землю недокуренную сигарету, поднялся и быстро пересек парк. Поднявшись по ступенькам, он остановился на пересечении Фоллз-роуд и Гросвенор-роуд. Нажал кнопку на пешеходном переходе. Спокойно подождал, пока красный сменится на зеленый. Диллон и его телохранитель находились примерно в сотне ярдов от «Селтика». Светофор мигнул. Британских солдат на Фоллз-роуд не было, только те двое, что остались в парке. Перейдя на другую сторону, Черная Овца повернул на восток. Теперь он и Диллон с телохранителем двигались навстречу друг другу.

Киллер прибавил шагу и убрал руку за пазуху, сжав рукоятку «вальтера». В какой-то момент он поднял голову, оценил расстояние до «объекта» и снова опустил глаза. Тридцать ярдов, самое большое тридцать пять. Убрать предохранитель. Ему вспомнились дети в пирожковой на Грейт-Виктория-стрит.

Я делаю это ради вас. Во славу Господа и Ольстера.

Черная Овца выхватил «вальтер», прицелился в телохранителя и, прежде чем тот успел вытащить оружие из плечевой кобуры под плащом, дважды потянул за спусковой крючок. Обе пули попали в грудь, и охранник свалился на мокрый асфальт.

Черная Овца направил пистолет в лицо Диллону и на мгновение заколебался. Он не мог это сделать. Не мог выстрелить человеку в лицо. Киллер опустил руку и выстрелил еще два раза.

Пули попали в сердце.

Диллон, раскинув руки, завалился на спину. Правая рука упала на окровавленную грудь телохранителя. Черная Овца наклонился, прижал дуло пистолета к виску «объекта» и выстрелил еще раз.


Второй акт трагедии разворачивался в это же самое время в сотне миль к югу от Белфаста, в Дублине, где невысокого роста мужчина, прихрамывая, шел под проливным дождем через Сент-Стефен-Грин. Его кодовое имя было Мастер. Со стороны его можно было принять за студента расположенного поблизости Тринити-колледжа, на что он и рассчитывал. На нем были куртка из твида с поднятым воротником и потертые на коленях вельветовые брюки. Темные глаза и слегка растрепанная бородка выдавали правоверного мусульманина, что не соответствовало действительности. В правой руке он нес кейс, настолько старый, что от него пахло не столько кожей, сколько сыростью и плесенью.

Выйдя на Кильдейр-стрит, он прошел мимо отеля «Шелбурн», вход в который украшали статуи нубийских принцесс и их рабов, и, опустив голову, пробился сквозь толпу туристов, направлявшихся на чай в «Лорд-Мэйр Лонж».

К тому времени, когда Мастер вышел на Молсуорт-стрит, притворяться, что кейс в правой руке ничего не весит, стало уже невозможно. Мышцы правого плеча горели, подмышками было мокро от пота. За поворотом открылась Национальная библиотека. Он быстро вошел внутрь, пересек вестибюль, миновав выставку рукописей Джорджа Бернарда Шоу, перекинул кейс из правой руки в левую и приблизился к дежурному.

— Будьте любезны, мне нужен пропуск в читальный зал, — сказал посетитель, переходя с резкого акцента Западного Белфаста на более мягкий говор юга.

Мастер поднялся по лестнице на третий этаж, вошел в знаменитый читальный зал и, осмотревшись, нашел свободное место рядом с нервного вида мужчиной, от которого пахло камфарными шариками от моли и льняным маслом. Он откинул боковой клапан кейса, вынул тоненький томик кельтской поэзии и бережно положил на обитый кожей стол. Включил лампу под зеленым абажуром. Нервный сосед вскинул голову, нахмурился и вернулся к работе.

Несколько минут Мастер делал вид, что читает книгу, хотя притворство давалось нелегко: в голове назойливо, как записанные на пленку объявления на железнодорожном вокзале, крутились полученные инструкции. Таймер установлен на пять минут, сказал тот, кто проводил последний инструктаж. Вам вполне хватит времени, чтобы покинуть библиотеку, а если кейс обнаружат, охрана уже не успеет ничего предпринять.

Мастер сидел, опустив голову, приклеившись взглядом к тексту. Время от времени он поднимал руку и делал короткую запись в дешевом, на пружинках блокноте. Слух улавливал тихие шаги, шелест переворачиваемых страниц, поскрипывание карандашей, приглушенное покашливание, сопение и прочие побочные продукты вечной сырости дублинской зимы. Он хотел, чтобы они, эти звуки, оставались безликими, отстраненными. Ирландцы не сделали ему ничего плохо; его врагом было правительство Ирландии. И мысль о том, что здесь прольется невинная кровь, не доставляла радости.

Мастер посмотрел на часы — 4:45. Пора. Он опустил руку к стоящему между ног кейсу, сделав вид, что достает второй том, но в кейсе пальцы нащупали маленький пластмассовый переключатель, который должен был привести в действие детонатор. Он осторожно и медленно сдвинул его, чтобы не было слышно щелчка. Вынул руку из-под стола. Положил второй томик рядом с первым. Снова посмотрел на часы — аналоговые, в корпусе из нержавеющей стали и секундной стрелкой, — чтобы запомнить время установки детонатора.

Оставалось пять минут.

Он повернулся и посмотрел на сидящего за соседним столом мужчину. Тот ответил сердитым взглядом, как будто поймал его на занятиях гимнастикой.

— Не скажете, где здесь туалет? — прошептал Мастер.

— Что? — Нервный сосед оттопырил ухо пожеванным желтым карандашом.

— Туалет, — повторил Мастер чуть громче, но по-прежнему шепотом.

Мужчина снова нахмурился и ткнул карандашом в сторону двери в дальнем конце зала.

Мастер бросил взгляд на часы, поднялся и направился к выходу. На ходу он снова посмотрел на часы и прибавил шагу, но уже через пять секунд услышал оглушающий, похожий на удар грома взрыв и почувствовал толчок в спину. Волна горячего воздуха сбила его и швырнула через зал, как порыв осеннего ветра швыряет оторвавшийся от ветки листок.


Высокая женщина в джинсах, походных ботинках и черной кожаной куртке пробивалась через толпу, запрудившую тротуар на лондонской Бромптон-роуд. За собой она катила черный нейлоновый чемодан на колесиках. Ее кодовое имя было Дама.

Дожди, прошедшие над Шотландией и Белфастом, еще не достигли юга, и предвечернее небо было чистым и бурливым: розовым и оранжевым на западе, над Ноттинг-Хиллом и Кенсингтоном, голубым и черным над Сити. Воздух дышал теплом и сыростью. Дама быстро прошла мимо сияющих витрин «Хэрродса» и остановилась с кучкой других пешеходов на Ханс-Кресент.

Свет сменился, и она перешла через улочку, разрезав орду шумных японских туристов, стремящихся к «Хэрродсу», и оказалась у входа на станцию метро Кенсингтон. Здесь она остановилась перед ступеньками к билетным кассам, посмотрела вниз и, словно отбросив сомнения, сделала шаг вперед. Чемодан скатился с первой ступеньки, качнулся и с глухим, тяжелым стуком завалился набок.

Дама протащила его за собой еще на две ступеньки, когда к ней подошел молодой человек с жидкими блондинистыми волосами.

— Вы не против, если я вам помогу? — кокетливо предложил он.

Акцент выдавал в нем уроженца Скандинавии или средней Европы: немца, голландца или, может быть, датчанина. Дама колебалась. Принять предложение незнакомца? А если не принять, не покажется ли отказ подозрительным?

— Большое спасибо, — решилась наконец она. Ее акцент был американским, плоским и невыразительным. Дама много месяцев прожила в Нью-Йорке и ей не составляло труда скрыть родной, ольстерский.

Молодой человек взял чемодан за ручку и поднял.

— Боже, что же у вас там, камни?

— Вообще-то золотые слитки, — сказала она, и они оба рассмеялись.

Он отнес чемодан вниз и поставил на землю.

— Спасибо. — Дама взялась за ручку, повернулась и пошла дальше. Молодой человек держался за спиной — она ощущала его присутствие. Дама прибавила шагу, демонстративно посматривая на часики и давая понять, что спешит. В кассовом зале она подошла к свободному автомату, опустила в щель три фунта, тридцать пенсов и нажала соответствующую кнопку. Рядом, у соседнего автомата появился ее добровольный помощник и, не глядя на нее, бросил в слот несколько монет. Он взял билет за фунт и двадцать пенсов — это означало короткую поездку, вероятно, в пределах центрального Лондона. Взяв билет, молодой человек растворился в обычной для часа пик толпе.

Дама миновала турникет и спустилась по эскалатору на платформу. Почти тут же из туннеля дохнуло ветром, и тут же послышался шум приближающегося поезда. Удивительно, но в вагоне нашлось несколько свободных мест. Дама оставила чемодан у двери и села. На Эрлс-Корт пассажиров заметно прибавилось, и чемодан потерялся из виду. Поезд вынырнул из туннеля и понесся через западные пригороды Лондона. Десятки уставших людей высыпали из вагонов на продуваемые ветром платформы Бостон Мэнор, Остерли и Хаунслоу Ист.

Поезд подходил к первой остановке в Хитроу, и Дама обвела взглядом сидящих рядом — двое молодых англичан-бизнесменов, от которых так и несло преуспеянием, кучка хмурых немецких туристов, четверо американцев, шумно обсуждающих достоинства и недостатки лондонской постановки «Мисс Сайгон» в сравнении с бродвейской. Дама отвернулась.

План был прост. Согласно инструкциям, ей нужно сойти на Четвертом терминале, оставив чемодан в вагоне и нажав кнопку лежавшего в кармане крошечного передатчика. Передатчик, замаскированный под дистанционный пульт от шикарной японской машины, приводит в действие детонатор. В случае, если поезд идет по расписанию, взрыв прогремит через несколько секунд после прибытия к платформе, обслуживающей первый, второй и третий терминалы. Результат — многомесячные неудобства для тысяч людей, пользующихся этими ветками метро, и убытки в сотни миллионов фунтов, которые потребуются для ремонта.

Приближаясь к четвертому терминалу, поезд начал замедлять ход и наконец вырвался из мрака туннеля. В глаза ударил ослепительный свет. Женщина поднялась и продвинулась к выходу. Когда двери открылись, она опустила руку в карман и нажала кнопку передатчика. Двери закрылись, и Дама быстро зашагала по платформе. В окно вагона постучали. Она повернулась и увидела одного из бизнесменов-англичанин, пытающегося привлечь ее внимание. Услышать, что он говорит, было невозможно, но по движению губ она поняла. Чемодан! — кричал англичанин. — Вы забыли свой чемодан!

Дама никак не отреагировала, и выражение на лице пассажира внезапно изменилось: легкое беспокойство сменилось ужасом — он понял, что чемодан оставлен умышленно. Англичанин метнулся к двери и попытался раздвинуть створки руками. Впрочем, даже если бы ему удалось привлечь внимание машиниста и остановить поезд, предотвратить взрыв за оставшееся время — минуту и пятнадцать секунд — было уже невозможно.

Поезд медленно тронулся. Дама проводила его взглядом и уже отвернулась, когда туннель содрогнулся. Вагоны подбросило, и в нее ударил поток горячего воздуха. Женщина инстинктивно вскинула руки, защищая лицо. По потолку станции пробежали трещины. Взрывная волна подбросила Даму вверх, и в этот момент она ясно увидела все: огонь, осыпающуюся штукатурку, падающие куски бетона и людей, подобно ей захваченных убийственным водоворотом взрыва.

Кончилось все очень быстро. Дама не знала, куда ее отбросило и что остановило; как дайвер, слишком долго находившийся под водой, она уже не понимала, где верх, а где низ, и лишь смутно сознавала, что погребена под грудой обломков, что не может дышать и не чувствует ни рук, ни ног. Она попыталась что-то сказать, но не издала даже звука. Рот ее начал наполняться кровью.

Мозг, однако, нисколько не пострадал и работал с удивительной ясностью. Первой ее мыслью было, что изготовители бомбы каким-то невероятным образом просчитались, допустили грубейшую ошибку, и лишь затем, в последние мгновения перед смертью, Дама осознала, что никакой ошибки могло и не быть.

Глава вторая

Лондон


Уже через час после атак террористов правительства в Лондоне и Дублине начали одно из крупнейших уголовных расследований в истории Британских островов. В Великобритании ход следствия координировался непосредственно из резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, где Тони Блэр проводил бесконечные совещания с ключевыми министрами кабинета, руководителями британской полиции и секретных служб. Около девяти часов вечера премьер-министр вышел к ожидавшим под проливным дождем журналистам и телекамерам, чтобы сообщить миру свое мнение. Помощник попытался было прикрыть голову шефа зонтиком, но тот мягко отстранил его, и через минуту волосы и плечи пиджака главы правительства уже потемнели от влаги. Тони Блэр выразил глубокое сожаление по поводу большого числа погибших — шестьдесят четыре жертвы в Хитроу, двадцать восемь в Дублине, двое в Белфасте — и заявил, что правительство не успокоится до тех пор, пока преступники не предстанут перед судом.

В Белфасте лидеры всех главных политических партий — католики и протестанты, республиканцы и лоялисты — выразили свое возмущение и осудили действия террористов. Публично политики отказались высказать свое мнение о принадлежности террористов к той или иной организации до получения дополнительной, точной информации, но в частных разговорах обе стороны указывали пальцем друг на друга. Все призывали к спокойствию, но с наступлением ночи возмущенная католическая молодежь заполнила едва ли не всю Фоллз-роуд, а на протестантской Шанкилл-роуд подвергся обстрелу британский военный патруль.

К утру следующего дня следователям удалось установить несколько важных фактов. В Лондоне специалисты-взрывотехники пришли к заключению, что бомба была заложена в шестой вагон поезда, следовавшего в направлении Хитроу, что террористы использовали «семтекс»[2] и что количество взрывного вещества составляло от пятидесяти до ста фунтов. Судя по обрывкам материала, найденным в зоне поражения, бомба находилась в черном нейлоном чемодане. Ранним утром десятки детективов вышли на станции линии Пикадилли, от Хитроу на западе до Кокфостерс на северо-востоке, и приступили к опросу первых пассажиров. В результате полиция получила около трехсот сообщений о неизвестных, замеченных накануне с черными чемоданами, причем, около сотни свидетелей упоминали о чемодане на колесиках.

Удача улыбнулась следователям незадолго до полудня, когда голландский турист по имени Йакко Крайчек завил, что помогал одной женщине с черным нейлоновым чемоданом на колесиках войти в метро на станции Найтсбридж. Он дал подробное описание ее внешности и одежды, упомянув две детали, которые вызвали особый интерес следователей. По словам Крайчека, женщина вела себя с уверенностью человека, ежедневно пользующегося метро и хорошо знающего, как пользоваться автоматической билетной кассой, но при этом она, похоже, не знала, что перед входом в станцию Найтсбридж есть две ступеньки — иначе зачем было тащить тяжелый чемодан? Свидетель также заметил, что подозрительная незнакомка разговаривала с американским акцентом, но сам акцент был лишь маскировкой. На вопрос детектива, почему он пришел к такому заключению, Крайчек ответил, что является лингвистом, специалистом по речевой терапии и владеет несколькими языками.

С помощью голландца детективы составили фоторобот женщины из метро, который отослали в специальное подразделение королевской полиции Ольстера, а также в МИ5 и МИ6.[3] Были просмотрены десятки файлов с фотографиями известных членов как республиканских, так и лоялистских полувоенных формирований. Не получив положительного результата, следователи пустили фоторобот уже по более широкому кругу. Полиция предполагала, что выполнив задание, женщина, скорее всего, добралась до международного аэропорта Хитроу и вылетела за границу. Ее портрет показывали билетным кассирам, носильщикам, работникам службы безопасности аэропорта. Были проверены списки пассажиров всех рейсов, отправившихся из Хитроу накануне вечером, опрошены стюардессы и члены экипажей. Детективы по несколько раз просматривали видеозаписи, сделанные камерами наблюдения. Фоторобот подозреваемой разослали всем дружественным спецслужбам стран Западной Европы и Израиля.

В семь часов вечера поиски были внезапно приостановлены — в руинах на месте взрыва обнаружили еще одно тело. Лицо погибшей не пострадало, и черты его удивительным образом совпали с чертами подозреваемой. Крайчека незамедлительно отвезли для опознания. Увидев ее, голландец молча кивнул и отвернулся. Погибшая была той самой женщиной, которой он помог с чемоданом на станции Найтсбридж.

Тем временем нечто похожее происходило и по другую сторону Ирландского моря, в Дублине. Сразу несколько человек показали, что видели бородатого прихрамывающего мужчину, вошедшего в библиотеку с тяжелым кейсом за несколько минут до взрыва. Уже через два часа после теракта детальное описание неизвестного подозреваемого дал двум детективам портье отеля «Шелбрун».

Служащий библиотеки, выдавший бородатому мужчине пропуск в читальный зал, пережил взрыв и отделался всего лишь несколькими царапинами и синяками. С его помощью детективы нашли подозреваемого на видеозаписи камеры внутреннего наблюдения. Фоторобот и сомнительного качества снимок были разосланы по полицейским участкам и отправлены факсом в Лондон. Однако уже вечером работавшие на месте взрыва спасатели нашли тело мужчины, подходящее под описание террориста. Проводивший вскрытие патологоанатом обнаружил на правом колене погибшего металлическую скобу. Детективы распорядились провести рентгеноскопию, однако никаких повреждений кости, сухожилий или хрящей, которые требовали применения такого рода скобы, найдено не было.

— Думаю, он носил ее лишь для маскировки, для хромоты, а не для поддержки поврежденного колена, — высказал свое мнение патологоанатом, рассматривая ногу лежащего на столе тела. — А еще вынужден констатировать, что единственного подозреваемого по делу следует официально признать умершим.

Одновременно в Ольстере детективы специального подразделения королевской полиции вышли на контакт со своими источниками и информаторами, собиравшими слухи в барах и на улицах Западного Белфаста и на фермах в районах вокруг Портадауна и Арма. Ничего ценного обнаружить в них не удалось. Камера армейского наблюдения зафиксировала убийство Имонна Диллона, а камера над входом в бар «Селтик» бегство киллера с места преступления. Однако четкого изображения лица преступника они не дали. Королевская полиция Ольстера открыла «горячую» линию телефонной связи для тех, кто пожелал бы анонимно поделиться любой относящейся к делу информацией, но ни одно из 450 принятых сообщений не содержало сколь либо ценных сведений. Двенадцать заявлений, в которых те или иные лица брали на себя ответственность за теракт, были тщательно изучены и признаны необоснованными. В отделах технического наблюдения спешно прослушивали и просматривали последние записи в надежде отыскать скрытые намеки на готовившееся нападение. И снова ничего.

Теракты вызвали немало споров относительно того, кто скрывается за ними. Сколько групп действует, одна или две? Были нападения скоординированы или совпали случайно? Кто их подготовил, некая уже известная полувоенная организация или новая, только что появившаяся? Республиканцы или лоялисты? Убийство Имонна Диллона и взрыв в Национальной библиотеке в Дублине вроде бы указывали на протестантских лоялистов. И, напротив, теракт в лондонском метро давал основание предположить, что за преступлением стоят республиканцы, поскольку их противники редко нападали на британских солдат и никогда еще не устраивали взрывов на территории Великобритании. Детективы наведались к известным членам Ирландской Республиканской Армии и Протестантских Добровольных Сил Ольстера. Все они категорически отрицали свою причастность к случившемуся.

В восемь часов вечера министры и руководители спецслужб собрались в доме 10 на Даунинг-стрит для совещания с премьер-министром. Все они неохотно признали, что не располагают вескими доказательствами в пользу виновности той или иной организации или лица. Короче, они все оконфузились.

В 8:45 ситуация изменилась.


В редакции теленовостей Би-Би-Си негромко зазвонил телефон. До главного, девятичасового, вечернего выпуска оставалось около пятнадцати минут. Исполнительный продюсер уже спланировал посвятить первую часть программы атакам террористов. Репортеры в Белфасте, Дублине, Хитроу и на Даунинг-стрит готовились к прямому включению. Из-за царящей в комнате суеты телефон успел прозвонить десять раз, прежде чем трубку сняла младший помощник продюсера, которую все звали просто Джинджер.

— Я звоню, чтобы сделать заявление об ответственности за убийство Имонна Диллона в Белфасте и взрывы в аэропорту Хитроу и Дублине. — Голос принадлежал мужчине и звучал уверенно и бесстрастно. Судя по акценту, решила Джинджер, звонивший был ирландцем, скорее всего, уроженцем Северного Белфаста. — Вы готовы записать?

— Знаете, голубчик, мы здесь немного заняты, — ответила Джинджер, — так что придется вам подождать. Приятно было поболтать…

— Если положишь трубку, совершишь самую большую ошибку в карьере, — сказал незнакомец. — Так что, принимаешь заявление или мне позвонить в Ай-Ти-Эн?

— Принимаю, — согласилась Джинджер, наматывая на палец длинную прядь рыжих волос.

— Ручка есть?

На груди у Джинджер болтались целых три.

— Конечно.

— Казнь террориста ИРА Имонна Диллона, а также взрывы в Национальной библиотеке в Дублине и на станции метро Хитроу были осуществлены по приказу военного совета Бригады Освобождения Ольстера. Бригада Освобождения Ольстера — это новая протестантская организация, а не псевдоним одной из уже существующих. Ни Добровольческие Силы Ольстера, ни Ассоциация Защиты Ольстера не имеют к проведенным акциям никакого отношения.

— Подождите, я не успеваю, — спокойно сказала Джинджер, поспешно дописывая последнюю фразу. Человек, которого она едва не приняла за сумасшедшего, похоже, не шутил. — Есть, записала. Говорите.

— Бригада Освобождения Ольстера выступает за сохранение как протестантского образа жизни в Северной Ирландии, так и британского правления в провинции. Мы не намерены безучастно наблюдать за тем, как британское правительство предает протестантское население, и не потерпим аннексии Северной Ирландии югом. Бригада Освобождения Ольстера продолжит кампанию вооруженного сопротивления до тех пор, пока мирные договоренности, так называемые договоренности страстной пятницы, не будут аннулированы. Все те, кто поддерживает предательство протестантской общины Ольстера, должны принять данное заявление как открытое предупреждение. — Мужчина сделал паузу и спросил: — Все записала?

— Да, вроде бы.

— Хорошо, — сказал он, и в трубке послышались гудки.

Алан Рамси, исполнительный продюсер компании, сидел за заваленным бумагами столом, слушая одновременно две телефонные трубки. Подойдя к нему, Джинджер помахала рукой. Рамси поднял голову, угрюмо посмотрел на нее и мрачно прорычал:

— У меня на одной линии Белфаст, на другой Дублин. Надеюсь, у тебя что-то не менее важное?

— Да.

— Минутку, — крикнул в обе трубки Рамси и снова повернулся к Джинджер. — Говори.

— Только что позвонил какой-то мужчина. Сделал заявление насчет ответственности за взрывы.

— Какой-нибудь придурок.

— Не похоже. Говорил он, как настоящий террорист.

— А ты слышала, как говорят настоящие террористы?

— Нет, но…

— Тогда почему ты так решила?

— Что-то было в его голосе… что-то такое… — Она пожала плечами. — Не знаю, как сказать, но поверь, Алан, мне даже страшно стало.

Шеф протянул руку, и Джинджер подала листок. Рамси пробежал взгляд по наспех нацарапанным строчкам, нахмурился и вернул ей бумажку.

— Ради Бога, расшифруй эту чертовщину.

Она прочитала заявление незнакомца.

— Акцент был? — спросил Рамси.

Джинджер кивнула.

— Да.

— Ирландский?

— Северо-ирландский. Западный Белфаст.

— Откуда ты знаешь?

— Я там родилась. В Белфасте. Наша семья жила там, пока мне не исполнилось десять. Этот акцент такая штука: стоит подхватить — потом уже не избавишься.

Рамси бросил взгляд на настенные часы — до эфира оставалась десять минут.

— Сколько тебе надо времени, чтобы это напечатать?

— Ровно пятнадцать секунд.

— У тебя есть десять.

— Ладно, — бросила Джинджер, садясь за компьютер.

Рамси достал из кармана пиджака электронный органайзер и ввел фамилию друга, с которым учился в Кэмбридже и который работал теперь в МИ5. Потом он снял трубку, набрал номер и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу в ожидании ответа.

— Привет, Грэм, это Алан Рамси. Послушай, мы только что приняли довольно интересный звонок, и я решил обратиться к тебе.

Джинджер положила на стол отпечатанное заявление, и Рамси прочитал его вслух. Потом, схватив со стола ручку, принялся торопливо что-то записывать.

— Понял, большое спасибо. Понадобится что-то, звони без всяких колебаний.

Он швырнул трубку на рычаг и стремительно поднялся.

— Слушайте все! — крикнул Рамси, и в редакции мгновенно стало тихо. — Мы получили, похоже, заявление тех, кто совершил нападения в Белфасте, Дублине и Хитроу. Это новая группа, называющая себя Бригадой Освобождения Ольстера. Начнем выпуск с него. Всем сесть на телефоны. Найти мне экспертов по ирландскому терроризму. Особенно по протестантскому терроризму. У нас пять минут, леди и джентльмены.

Глава третья

Портадаун, Северная Ирландия


Один из тех, розысками кого занималась полиция, сидел в гостиной своей квартиры в Портадауне и смотрел телевизор. Обитатели жилого микрорайона Браунстоун ясно давали понять, на чьей стороне их симпатии. Выцветшие британские флаги развевались едва ли над каждым домом, а тротуары были исчерчены красными, белыми и голубыми полосами. Что касается Кайла Блейка, то он вовсе не стремился демонстрировать преданность. Если уж на то пошло, он вообще стремился держать свои политические убеждения — как и все прочее, что считал важным — при себе. Кайл не принадлежал ни к какой юнионистской организации, редко посещал церковь и никогда публично не рассуждал о политике. И все же за стенами Браунстоуна о нем знали многое. Или, по крайней мере, о многом догадывались. Крутой парень, некогда занимавший видное место в Добровольческих Силах Ольстера, человек, проведший несколько лет в Мейзе[4] за убийство католика.


Кайл Блейк смотрел «Девятичасовые новости».

Несколько минут назад в редакцию Би-Би-Си позвонил неизвестный, заявивший о том, что ответственность за террористические акты берет на себя протестантская группировка под названием Бригада Освобождения Ольстера. Группировка решительно выступает против мирных договоренностей страстной пятницы и заявляет о намерении продолжать террористическую кампанию до тех пор, пока соглашения не будут аннулированы.

Дальнейшее его не интересовало, поэтому Кайл поднялся, подошел к открытой двери, ведущей в запущенной сад, и закурил очередную сигарету. В воздухе стоял запах мокрой травы. Блейк бросил окурок в заросшую сорняками цветочную клумбу, выслушал комментарий эксперта по Северной Ирландии из Лондонского университета, закрыл дверь и выключил телевизор.

Пройдя в кухню, он сделал несколько звонков по телефону, пока его двадцатилетняя супруга, Розмари, мыла оставшуюся после ужина посуда. Она знала, чем занимался муж — между ними не было секретов, если не считать деталей операций, — поэтому не воспринимала нашпигованные зашифрованными фразами разговоры как что-то странное.

— Я прогуляюсь.

Розмари сняла с вешалки шарф и повязала мужу на шею, внимательно, словно видела в первый раз, всматриваясь в его лицо. Кайл был невысок, чуть выше самой Розмари, и из-за постоянного курения худ, как бегун на дальние дистанции. На сухощавом, с впалыми щеками и бледными, обтянутыми кожей скулами лице выделялись настороженные, глубоко посаженные серые глаза. Однако его едва ли не тщедушное тело таило в себе невероятную силу — обнимая мужа, она чувствовала стальные узлы мускулов.

— Будь осторожен, — прошептала она ему на ухо.

Блейк натянул плащ и поцеловал ее в щеку.

— Запри дверь. Меня не жди.


По профессии Кайл Блейк был печатником, так что на единственной в семье машине, маленьком фургончике, значилось название его мастерской. Он по привычке проверил, нет ли под днищем взрывного устройства, и лишь затем сел за руль и повернул ключ зажигания. Путь его лежал через микрорайон Браунстоун. С торцевой стены соседнего дома на него смотрело огромное лицо Билли Райта, фанатика-протестанта и киллера, убитого в тюрьме Мейз боевиками-католиками. Свернув на Арма-роуд, Кайл поехал за британским бронетранспортером, следующим в направлении центра Портадауна.

Он переключился на «Радио-Ольстер», посвятившего специальный выпуск заявлению Бригады Освобождения Ольстера. В графствах Антрим и Даун были усилены дорожные контрольно-пропускные пункты. Водителей предупреждали о возможных пробках. Блейк выключил радио, слушая шорох «дворников», скребущих по мокрому от непрекращающегося дождя ветровому стеклу.

Кайл Блейк не учился в университете, но хорошо знал историю Северной Ирландии. Он лишь негромко рассмеялся, когда прочитал в газете, что волнения в провинции начались в 1969 году; протестанты и католики убивали друг друга на севере графства Арма уже несколько столетий. Поднимались и падали империи, прогремели две мировые войны, люди успели слетать на луну и вернуться, но здесь, среди пологих холмов и узких гленов между реками Банн и Каллон, мало что изменилось.

Кайл Блейк мог проследить свои корни на четыре столетия назад. Его предки пришли сюда из Шотландии во время великой колонизации Ольстера, начавшейся в 1609 году. Они сражались вместе с Оливером Кромвелем, когда тот прибыл в Ольстер на подавление католических восстаний. Они принимали участие в избиении католиков в Дрогхеде и Уэксфорде. Когда Кромвель изгнал католиков с их земель, предки Блейка засеяли опустевшие поля и сделали их своими. В восемнадцатом и девятнадцатом столетиях, когда сектантская неприязнь вылилась в жестокое насилие, раздиравшее Армаг на части, члены клана Блейков вступали в ряды «Приходящих на рассвете», экстремистских протестантских групп, называвших себя так потому, что для нападения на дома католиков их члены выбирали чаще всего ранние, предрассветные часы. В 1795 Блейки помогли организовать Орден оранжистов.

На протяжении почти двух веков, каждое последнее воскресенье июня оранжисты Портадауна совершали марш к приходской церкви в Драмкри, отмечая таким образом очередную годовщину победы Вильгельма Оранского над Яковом II в сражении на реке Бойн в 1690. Однако год назад, после достижения мирных договоренностей, правительство, уступая нажиму католиков, запретило оранжистам возвращаться в Портадаун по Гарваги-роуд. Запрет вызвал недовольство и спровоцировал новый всплеск насилия по всему Ольстеру, кульминацией чего стала гибель трех подростков-католиков в огне пожара, вызванного брошенной лоялистами в окно их дома на Боллимони зажигательной бомбой.

Кайл Блейк уже не был оранжистом — он вышел из Ордена несколькими годами ранее, когда только-только связался с протестантскими боевиками, — но видя, как британские солдаты преграждают путь марширующим лоялистам, преисполнился негодованием. Он твердо верил, что протестанты имеют полное право проходить маршем по любой дороге во владениях королевы, независимо от того, нравится это кому-то или нет. Он считал, что ежегодные марши являются законным средством выражения протестантами своего отношения к историческому и культурному наследию Северной Ирландии. И еще он полагал, что попытка ущемить протестантов в их праве на проведение парада есть очередная уступка проклятым тайгам.

На взгляд Блейка, запрет на прохождение марширующих по Гарваги-роуд указывал на зловещие изменения в политическом ландшафте Северной Ирландии: поражение протестантов и победу католиков.

Тридцать лет Блейк наблюдал за тем, как британцы одну за другой сдают позиции под натиском католиков и ИРА, но соглашения Страстной пятницы положили конец его терпению. Он уже не сомневался, что следующим шагом станет вывод британских войск и объединение Ольстера с Ирландской республикой. Две предыдущие попытки установить в провинции мир — Саннингдейлское соглашение и Англо-ирландское соглашение — не достигли успеха из-за противодействия протестантов. Теперь Кайл Блейк поклялся сорвать и договоренности Страстной пятницы.

Накануне он сделал первый шаг, нанеся одновременный удар по Шин фейн, ирландскому правительству и британцам. Такой впечатляющей демонстрации сил и возможностей современного терроризма мир еще видел.

Впереди, возвышаясь над Маркет-Хай-стрит, проступили из темноты шпили церкви Святого Марка. Хотя до места назначения оставалось еще несколько кварталов, Блейк припарковал машину возле типографии и, проверив, нет ли слежки, зашагал по улице мимо спрятавшихся за закрытыми ставнями магазинчиков и темных витрин.

Как ни странно, в террористической войне Блейк пользовался опытом не протестантских военизированных формирований прошлого, но тех, кто снова и снова, раз за разом устраивал взрывы в его родном Портадауне. С самого начала нынешнего раунда противостояния, т. е. с 1969, ИРА вступила в схватку со своими врагами, солдатами британской армии и Королевской полицией Ольстера, и провела несколько громких террористических операций. ИРА убивала английских военнослужащих, осуществила успешное покушение на лорда Маунтбеттена[5] и даже попыталась взорвать весь британский кабинет министров, но при всем этом ей удавалось поддерживать имидж защитника угнетенных.

Кайл Блейк хотел коренным образом изменить такое положение и показать миру, что здесь, в Северной Ирландии, наступление идет не на католический, а на протестантский образ жизни. И ради достижения своей цели он был готов разыграть карту терроризма. Разыграть лучше, чем это делала сама ИРА. Разыграть так, как ИРА не смела и мечтать.


Блейк свернул в переулок и поднялся по ступенькам к двери бара «Макконвиллс». В помещении было темно и тесно, в воздухе висела голубоватая дымка сигаретного дыма. Вдоль обшитых панелями стен расположились кабинки, за высокими дверцами которых вполне поместилось бы с полдюжины человек.

Стоявший за стойкой бармен поднял голову и посмотрел на нового клиента.

— Слышал новости, Кайл?

Блейк покачал головой.

— Что за новости?

— Какая-то протестантская группа взяла ответственность за последние взрывы. Называет себя Бригадой Освобождения Ольстера.

— Что ты говоришь, Джимми.

Бармен наклонил голову и едва заметно кивнул в сторону дальней угловой кабинки.

— Тебя ждут. Там Гэвин и Ребекка.

Блейк подмигнул в ответ и, повернувшись, прошел через зал, коротко постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверцу. За маленьким столом сидели двое: крупный мужчина в черном, грубой вязки свитере и сером вельветовом пиджаке спортивного покроя и привлекательная женщина в бежевом шерстяном пуловере. Мужчина, Гэвин Спенсер, возглавлял оперативный отдел Бригады. Женщина, Ребекка Уэллс, была шефом разведывательного отдела.

Блейк снял плащ и повесил его на крючок рядом с дверью. В кабинку заглянул бармен.

— Три «гиннеса», Джимми, — сказал Блейк.

— Если хотите перекусить, я могу сбегать к соседям за сандвичами.

— Хорошая мысль.

Блейк протянул бармену бумажку в десять фунтов, запер дверь на крючок и опустился на стул. Некоторое время все сидели молча, поглядывая друг на друга. Впервые после взрывов они рискнули собраться вместе. К радости по поводу успеха операции примешивалось беспокойство. Каждый понимал, что теперь пути назад нет.

— Как твои люди? — спросил Блейк, повернувшись к Гэвину Спенсеру.

— Готовы на большее, — ответил Спенсер. Тяжелое, крепкое тело докера сочеталось у него с некоей романтической растрепанностью, свойственной, скорее, драматургу. Черные волосы подернула седина, а на лоб постоянно падала густая прядь, ложившаяся между пронзительными голубыми глазами. Как и Блейк, он служил когда-то в британской армии и был членом Добровольческих Сил Ольстера. — Но, разумеется, все немного встревожены по поводу часовых механизмов на детонаторах.

Блейк достал сигарету, закурил и потер глаза. Решение пожертвовать бомбистами в Лондоне и Дублине, слегка подкорректировав работы часовых механизмов, принял он сам. При этом Блейк руководствовался принципом, провозглашенным еще Макиавелли. Ему противостояли британская разведка и служба безопасности, одна из самых эффективных и беспощадных организаций подобного рода в Европе. Чтобы выжить, чтобы продолжать кампанию насилия, Бригаде Освобождения Ольстера приходилось идти на жертвы. Если бы кто-то из бомбистов попал в руки полиции, Бригада оказалась бы в серьезной опасности.

— Обвиним тех, кто готовил взрывные устройства, — сказал он. — Объясним, что в этой игре мы пока новички. У ИРА есть свой особый инженерный отдел, который ничем другим, кроме изготовления бомб, и не занимается. Но и у них бывают ошибки. В девяносто шестом, когда они объявили о прекращении перемирия, с их первыми бомбами тоже случались накладки. Практика — большое дело.

— Я им так и скажу, — кивнул Гэвин. — На первый раз они поверят, но если что-то похожее повторится, у парней зашевелятся подозрения. Если мы хотим победить, то нам нужны такие, кто готов и спустить курок, и заложить бомбу.

Блейк уже собрался было ответить, но тут в дверь тихонько постучали, и он, оборвав себя на полуслове, поднялся и откинул крючок. Бармен переступил порог и положил на стол сверток с сандвичами.

— Что с Бейтсом? — спросил Блейк, когда дверь закрылась.

— Могут быть проблемы, — сказала Ребекка Уэллс.

Оба мужчины посмотрели на нее. Она была высокая, стройная, и даже бесформенный шерстяной пуловер не мог скрыть ее прямые, гордо расправленные плечи. Черные волосы обрамляли лицо и шею, подчеркивая широкие скулы. Глаза у нее были овальной формы и цвета хмурого зимнего неба. Подобно многим женщинам в Северной Ирландии, она рано овдовела. Ее муж работал в разведывательном отделе Добровольческих Сил Ольстера, пока не погиб от пули боевика ИРА. Ребекка в то время была беременна, и при известии о смерти мужа у нее случился выкидыш. Оправившись от двойной потери, она вступила в ДСО и продолжила дело супруга. После того, как ДСО объявили о прекращении огня, Ребекка вышла из организации и несколько месяцев спустя тайно присоединилась к создаваемой Кайлом Блейком Бригаде.

Именно ей принадлежала решающая роль в планировании убийства Имонна Диллона. Она терпеливо разрабатывала источник в штаб-квартире Шин фейн на Фоллз-роуд, довольно невзрачную молодую женщину, выполнявшую там функции секретарши. Ребекка познакомилась с ней и, добившись доверия, сблизилась. Они нередко вместе выпивали, знакомились с мужчинами. Через несколько месяцев дружба начала приносить плоды. Ни о чем не подозревая, девушка делилась с подругой своими проблемами, рассказывала о работе, охотно делилась фактами и слухами, касавшимися руководителей Шин фейн. Постепенно Ребекка узнавала о планах противника, спорах среди руководства партии, привычках, сексуальных пристрастиях, передвижениях и охране ее лидеров. Информация передавалась Гэвину Спенсеру, который занимался непосредственной разработкой и подготовкой убийства Имонна Диллона.

— У полиции есть его фоторобот, — сказала Ребекка. — Фотографии розданы всем полицейским в провинции. Вывезти его сейчас невозможно — придется подождать, пока все немного не утихнет.

— Здесь уже не утихнет, — заметил Блейк.

— Чем дольше он скрывается, тем больше шансов на то, что его найдут. А если его найдут, нас всех ждут большие неприятности.

Блейк посмотрел на Спенсера.

— Где сейчас Бейтс?


Человека, убившего на Фоллз-роуд Имонна Диллона, уже несколько раз перевозили с места на место. Теперь его спрятали в каменном амбаре неподалеку от Хиллсборо. Ему не разрешали иметь при себе радиоприемник — элитные части британской военной разведки располагали первоклассной аппаратурой и могли засечь источник звука. Ему не разрешили пользоваться плитой — армейские инфракрасные сенсоры могли обнаружить наличие необычного источника тепла. Он спал на жестком как камень армейском матрасе, накрывался суровым шерстяным одеялом и вместо подушки клал под голову то самое темно-зеленое пальто из плащевки, которое было на нем в день убийства. Питаться приходилось всухомятку — печеньем, крекерами, орехами, консервами. Курить разрешалось, но только с соблюдением всех мер предосторожности, чтобы не поджечь хранящееся в амбаре сено. Большую и малую нужду он справлял в металлический бак. Поначалу вонь казалась невыносимой, но постепенно он привык и уже почти не замечал ее. Опорожнять бак не разрешалось — его строго-настрого предупредили не выходить из амбара ни днем, ни даже ночью.

Книги, которые ему принесли, не отличались жанровым разнообразием: биографии Уолфа Тона, Имона Де Валеры и Майкла Коллинза[6] и пара томиков сердитой республиканской поэзии. В одном обнаружилась рукописная записка: Сунь-цзы сказал, узнай врага. Читай и учись. Впрочем, большую часть времени человек, застреливший Имонна Диллона, лежал на тюфяке, смотрел в темноту, курил сигареты и воспроизводил в памяти детали случившегося на Фоллз-роуд.

Издалека донеслось тарахтенье мотора. Бейтс поднялся и выглянул в маленькое квадратное окошко. По неровной грунтовой дороге медленно, подпрыгивая, катился фургон с потушенными фарами. Не доехав до амбара, машина остановилась. Из нее вышли двое: водитель, рослый и крупный, и пассажир, поменьше ростом и легкий на ногу. Через несколько секунд в дверь постучали.

— Подойдите к матрасу и лягте лицом вниз, — приказал мужской голос.

Бейтс сделал, как было приказано. В сарай вошли двое. Тот же голос приказал ему сесть. Гость побольше устроился на мешках с продуктами, другой, помельче, расхаживал у него за спиной, как неспокойная совесть.

— Извините за запах, — чувствуя себя виноватым, сказал Бейтс. — Курю, чтобы не так воняло. Вы не против?

Вспыхнувшая спичка позволила увидеть только то, что оба гостя носят балаклаву. Бейтс поднес огонек к сигарете, затянулся и задул пламя. В амбаре снова стало темно.

— Когда уезжать? — спросил он.

Раньше, еще до убийства Диллона, Бейтсу говорили, что его вывезут из Северной Ирландии при первой же возможности, как только напряжение разрядится и внимание полиции ослабнет. Ему говорили о неких «друзьях» в шотландской глубинке, где его никогда не найдут никакие секретные службы.

— Переезжать пока еще рано, — сказал тот, что покрупнее. — У полиции есть ваше описание. Придется еще немного подождать. Как только ситуация успокоится…

Неожиданно для самого себя Бейтс вскочил. Швырнул на грязный пол окурок. Растоптал его сапогом.

— А как же остальные? Агенты, которых послали в Дублин и Лондон?

— Скрываются в надежных местах. Это все, что я могу сказать.

— Кто-нибудь уже взял на себя ответственность?

— Мы сделали это вчера. Там сейчас черт знает что творится; контрольно-пропускные пункты, блок-посты на дорогах. И так от Антрима до границы. В таких условиях о переезде не может быть и речи.

Бейтс снова чиркнул спичкой. На мгновение дрожащее пламя осветило сцену: двух людей в балаклавах, один сидит, второй замер, как статуя в парке. Он прикурил и потушил спичку.

— Мы можем вам чем-то помочь? Вам что-нибудь нужно?

— Меня бы устроила девица с непрочными моральными устоями, — усмехнулся Бейтс.

Ремарка осталась без ответа.

— Лягте на матрас, — снова приказал тот, что сидел. — Лицом вниз.

Чарльз Бейтс сделал так, как ему велели. Зашуршали бумажные мешки с продуктами — мужчина с татуировками на руках поднялся на ноги. Дверь амбара распахнулась.

Бейтс почувствовал, как что-то холодное и твердое прижалось к основанию черепа. Он услышал негромкий щелчок и увидел яркую вспышку. Потом остался только мрак.


Садясь в кабину, Ребекка Уэллс опустила «вальтер» с навинченным на ствол глушителем в карман пальто. Гэвин Спенсер повернул ключ зажигания, развернул фургон, и машина вперевалку покатилась по ухабистой дороге к шоссе В177. Отъехав от амбара на приличное расстояние, они сняли балаклавы. Ребекка Уэллс отвернулась к окну, Гэвин Спенсер крутил «баранку» — дорога вилась между невысокими холмами.

— Не стоило тебе это делать, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Я бы и сам…

— Хочешь сказать, что я не в состоянии выполнять свою работу?

— Нет, я лишь хочу сказать, что это не твое дело. Нельзя так.

— Почему? Что нельзя?

— Нельзя, чтобы женщина убивала. Это неправильно.

— А как же Дама? — спросила Ребекка, назвав кодовым именем женщину, доставившую чемодан с взрывчаткой в лондонское метро. — Она-то убила куда как больше народу, чем я сегодня. И сама погибла.

— Не буду спорить.

— Я отвечаю за разведку и внутреннюю безопасность. Кайл хотел, чтобы Бейтс исчез. Моя работа сделать так, чтобы он исчез.

Спенсер промолчал и, чтобы заполнить тишину, включил радио. Через несколько минут машина свернула на автостраду А1 по направлению к Бэнбриджу.

Ребекка вдруг застонала.

— Притормози.

Спенсер съехал на обочину и остановил фургон. Ребекка открыла дверцу и выпрыгнула из кабины под дождь. В следующий момент она рухнула на колени и схватилась за живот. Ее вырвало.

Глава четвертая

Вашингтон


Дату встречи британского премьер-министра Тони Блэра с президентом Соединенных Штатов Джеймсом Бекуитом стороны определили заранее, и то, что она состоялась ровно через неделю после террористических ударов Бригады Освобождения Ольстера, было всего лишь совпадением. Более того, оба лидера сделали все возможное, чтобы подать ее как самое обычное, рутинное мероприятие консультационного характера. Во многих отношениях так оно и было. Встретив премьер-министра, прибывшего в Белый Дом из гостевой резиденции Блэр-Хаус, расположенной на другой стороне улицы, президент шутливо заявил британскому коллеге, что особняк назван так именно в его честь. Премьер-министр продемонстрировал всем присутствующим свою знаменитую открытую улыбку и заверил президента, что Лондон в долгу не останется.

Разговор двух руководителей в присутствии советников и помощников проходил в Зале Рузвельта и продолжался более двух часов. Стороны обсуждали широкий круг вопросов: координацию внешней политики и мер безопасности, денежную и торговую политику, напряженную ситуацию на Балканах, ход мирного процесса на Ближнем востоке и, конечно, проблемы Северной Ирландии. После полудня президент и премьер-министр удалились в Овальный кабинет для разговора с глазу на глаз.

Над Южной лужайкой кружился снег. Оба лидера стояли у окна за письменным столом Бекуита и любовались видом. В большом камине горел огонь; стол перед ним уже был накрыт к ланчу. Взяв гостя за локоть, Бекуит повел его через комнату. Отдав политике едва ли не всю жизнь, президент прекрасно чувствовал себя при исполнении обязательных церемониальных обрядов, сопутствовавших его должности. Все аккредитованные в Вашингтоне журналисты сходились на том, что никогда еще, со времен Рональда Рейгана, Овальный кабинет не занимал столь талантливый актер.

И все же даже он начал уставать от нелегкой роли. Бекуит с трудом добился избрания на повторный срок; на протяжении всей предвыборной кампании он отставал от своего соперника, сенатора-демократа Эндрю Стерлинга из Небраски. Так продолжалось до тех пор, пока арабские террористы не сбили реактивный пассажирский самолет в небе над Лонг-Айлендом. Четкое, умелое и решительное руководство страной в дни кризиса и быстрые ответные удары по врагу помогли ему вернуть доверие граждан.

Теперь президент пребывал в статусе «подбитой утки», как говорят в Америке, и чувствовал себя в нем не так уж плохо. Находящийся под контролем демократов Сенат не позволил ему осуществить главный план второго срока, создать национальную систему противоракетной защиты. Он удовлетворялся тем, что проводил в жизнь незначительные инициативы консервативного характера, не требовавшие одобрения Сената. Два члена его кабинета предстали перед независимыми комиссиями по обвинению в финансовых нарушениях. Вечерами, после обеда, Бекуит и его жена, Анна, старались как можно меньше говорить о политике и как можно больше о том, чем станут заниматься после истечения срока в своем калифорнийском поместье. Он даже согласился исполнить давнее желание Анны и провести летний отпуск в горах на севере Италии. В предыдущие годы советники постоянно предупреждали, что отдых за границей может иметь непоправимые политические последствия. Теперь Бекуит решил, что не станет больше принимать во внимание какие бы то ни было предупреждения. Ему просто ни до чего не было дела. Близкие друзья объясняли перемену тяжелой утратой, смертью друга и главы администрации Белого Дома, Пола Ванденберга, по всей вероятности покончившего с собой на острове Рузвельта годом раньше.

Мужчины приступили к ланчу. Тони Блэр не любил засиживаться над едой — сей факт был отражен в президентском «напоминальнике», — так что он быстро расправился с поджаренной на гриле куриной грудкой и пловом, оставив президента далеко позади. Бекуит, изрядно проголодавшись после утренних напряженных дискуссий, не спешил, и британскому лидеру ничего не оставалось, как терпеливо ждать.

Отношения между ними серьезно испортились за последний год, когда Блэр публично покритиковал Бекуита за ракетные удары по базе «Меча Газы», палестинской террористической группировки, ответственной за уничтожение пассажирского самолета «Трансатлантик Эйрлайнс», взорванного над Лонг-Айлендом. Через несколько недель «Меч Газы» отомстил, взорвав бомбу у билетных касс «Трансатлантик Эйрлайнс» в лондонском аэропорту Хитроу, в результате чего погибло более десятка человек, в основном американцев и британцев. Бекуит не забыл высказанного премьер-министром упрека. Обращаясь к большинству мировых лидеров по имени, он намеренно называл Блэра «мистером премьер-министром». Британец ответил тем же, так что в его речах Бекуит фигурировал не иначе, как «мистер президент».

Бекуит доедал рис под наводящие скуку рассуждения гостя о «действительно захватывающем» учебнике по экономике, который он читал во время полета. Блэр никогда не уставал от чтения, проглатывал все, что попадалось под руку, и Бекуит искренне уважал его за могучий интеллект. Боже, думал он, я ведь и «напоминальник» едва дочитываю до конца.

Стюард ловко убрал со стола остатки ланча. Бекуит попросил чаю. Блэр — кофе. В разговоре возникла пауза. В камине потрескивали поленья. Прежде чем прервать затянувшееся молчание, премьер-министр сделал вид, что смотрит из окна на монумент Джорджу Вашингтону.

— Буду откровенен с вами, мистер президент, — сказал Блэр, отворачиваясь от окна и глядя в бледно-голубые глаза собеседника. — Понимаю, в последнее время наши отношения складывались не так хорошо, как следовало бы, но я хочу попросить вас об очень серьезной услуге.

— Наши отношения не столь хороши, как могли бы быть, мистер премьер-министр, потому что вы публично дистанцировались от Соединенных Штатов, когда я отдал приказ нанести ракетный удар по тренировочным лагерям террористов. Мне была нужна ваша поддержка, но вы за меня не вступились.

Стюард вошел в комнату с десертом, но, почувствовав, что разговор принял серьезный оборот, поспешно ретировался. Блэр опустил голову, сдерживая эмоции, потом снова посмотрел на Бекуита.

— Мистер президент, я сказал то, что сказал, потому что считал это правильным. Я полагал, что ракетные удары есть мера преждевременная, неадекватная и неоправданная в виду отсутствия прямых доказательств. На мой взгляд, они могли лишь усилить напряженность и серьезно повредить процессу мирного урегулирования на Ближнем Востоке. Последующие события доказали мою правоту.

Бекуит знал, что собеседник намекает на взрыв, устроенный «Мечом Газы» в лондонском аэропорту.

— Мистер премьер-министр, если у вас были какие-то сомнения, вам бы следовало снять трубку и позвонить мне, а не излагать их первому встречному репортеру. Союзники всегда стоят плечом к плечу, даже если их лидеры относятся к противоположным краям политического спектра.

Холодный взгляд, брошенный Блэром на американца, ясно давал понять, что ему не по душе лекция об основах государственного управления. Тем не менее он промолчал и лишь отпил кофе, давая Бекуиту возможность продолжить.

— Откровенно говоря, я считаю, что если террористы и выбрали Британию объектом мщения, то лишь только потому, что рассчитывали вбить клин между старыми союзниками.

Блэр вскинул голову и слегка поморщился, как будто его ударили.

— Вы же не хотите сказать, что это я несу ответственность за взрыв в Хитроу.

— Разумеется, нет, мистер премьер-министр. Такого рода намеки недостойны хороших друзей.

Блэр поставил чашку на блюдечко и отодвинул его на пару дюймов в сторону.

— Мистер президент, я хочу поговорить о предстоящей замене посла Хэтуэя.

— Понимаю, — сказал Бекуит.

— Я видел список предлагаемых к рассмотрению кандидатур и, скажу прямо, ни одно из имен не произвело на меня сильного впечатления. — Кровь бросилась в лицо президенту, но Блэр не остановился. — Я надеялся на человека более способного.

Пока Блэр излагал свою позицию, Бекуит молчал. В начале недели «Нью-Йорк Таймс» опубликовала список из полудюжины кандидатов на освобождающееся в скором времени место американского посла в Лондоне. В приведенном газетой списке значились имена как крупных спонсоров республиканской партии, так и профессиональных дипломатов, включенных туда ради равновесия. По традиции, пост посла в Великобритании рассматривался как политический, и президент испытывал немалое давление со стороны Национального комитета партии, требующего вознаградить почетным и краткосрочным назначением одного из самых щедрых жертвователей.

— Мистер президент, вам знакомо американское выражение дать по зубам?

Бекуит кивнул, хотя, судя по выражению, сам к такого рода крепким фразам никогда не прибегал.

— Так вот. Группа, называющая себя Бригадой Освобождения Ольстера, развязала кампанию террора, рассчитанную на то, чтобы повернуть вспять начатый нами процесс движения к миру в Северной Ирландии. Я хочу показать этим трусливым террористам и заодно всему миру, что у них ничего не выйдет. Я хочу дать им по зубам, и в этом, мистер президент, мне нужна ваша помощь.

Впервые за время разговора Бекуит улыбнулся.

— Чем же я могу помочь вам?

— Назначьте такого человека, который пользуется уважением всех сторон. Такого, чье имя знают все. Мне бы не хотелось, чтобы послом стал временщик, греющий кресло для того, кто придет на смену. Мне нужен человек, способный помочь нам в достижении цели, урегулирования конфликта и установления прочного и постоянного мира в Северной Ирландии.

Искренность, откровенность и аргументация собеседника впечатляли. Но Бекуит достаточно долго пробыл в политике, чтобы постичь простую истину: никогда не отдавай ничего, не получив что-то взамен.

— Если я найду и назначу такого человека, что получу от вас?

Блэр широко улыбнулся.

— Вы получите мою безусловную поддержку в любых торговых инициативах, касающихся Европы.

— Договорились, — сказал Бекуит, изобразив минутное раздумье.

В комнату вошел стюард.

— Два бренди, пожалуйста, — попросил президент. Напитки не заставили себя ждать. Бекуит поднял стакан. — За дружбу.

— За дружбу.

Блэр пригубил бренди с осторожностью редко пьющего человека и, поставив стакан на стол, сказал:

— У вас есть на примете достойная кандидатура, мистер президент?

— Думаю, Тони, у меня есть как раз такой, кто вам нужен.

Глава пятая

Шелтер-Айленд, Нью-Йорк


На протяжении многих лет почти ничего не указывало на то, что внушительный белый особняк с видом на бухту Деринг и пролив Шелтер-Айленд принадлежит сенатору Дугласу Кэннону. Иногда здесь появлялись гости, чью охрану обеспечивали секретные службы, время от времени, когда Дуглас добивался переизбрания и нуждался в деньгах, здесь устраивались приемы и вечеринки. Но в целом дом походил на другие растянувшиеся вдоль Шор-роуд дома, разве что был чуть побольше и выглядел чуть поухоженнее. После отставки и смерти жены сенатор куда больше времени проводил в Кэннон-Пойнт, чем в своих просторных апартаментах на Пятой авеню в Манхеттене. От своих соседей он требовал, чтобы они называли его Дугласом, и те, преодолевая некоторую робость, в конце концов уступили. Кэннон-Пойнт стал более открытым, чем прежде. Иногда, когда забредшие сюда туристы останавливались, чтобы поглазеть на особняк и сделать пару снимков, на идеально подстриженной лужайке появлялся в сопровождении охотничьих собак и сам сенатор. Случалось, он даже вступал с ними в разговор.

Потом сюда пришли чужие, и все изменилось.


Недели через две после инцидента полиция разрешила сенатору заняться ремонтом и таким образом уничтожить последние физические свидетельства произошедшего. За работу взялся посторонний подрядчик, о котором никто не слышал и название фирмы которого не присутствовало в телефонном справочнике.

По острову поползли слухи о немалом ущербе, причиненном дому неизвестными. Гарри Харп, краснощекий владелец скобяного магазина, слышал о дюжине пулевых отверстий в стенах гостиной и кухни. Пэтти Маклин, кассирша в магазине «Мидайленд Маркет», прознала о пятнах крови в коттедже для гостей; пятнах столь больших, что ремонтникам пришлось заменить весь пол и перекрасить стены. Марта Крейтон, крупнейший на острове агент по недвижимости, высказала осторожное мнение, что не пройдет и полгода, как Кэннон-Пойнт будет выставлен на продажу. В узком дружеском кругу, за чашечкой капуччино в местном кафетерии Марта предположила, что сенатор и его семья несомненно пожелают перебраться в более безопасное место, чтобы начать жизнь с чистого листа.

Но сенатор, а также его дочь, Элизабет, и зять, Майкл, решили остаться. Некогда открытый и доступный, Кэннон-Пойнт преобразился, сделавшись похожим на поселение на оккупированной территории. В поместье появился еще один никому не известный контрактор, на этот раз, чтобы возвести десятифутовую кирпичную стену и небольшую будку для круглосуточно дежурящей охраны. По завершении работ, команда специалистов нашпиговала поместье камерами наблюдения и детекторами движения. Соседи жаловались, что принятые сенатором меры безопасности портят вид с бухты Деринг и пролива. Поговаривали о петиции, некоторые вполголоса требовали созыва городского совета, а «Шелтер-Айленд рипортер» даже опубликовал парочку гневных писем. Но со временем к новому забору все привыкли, и вскоре никто уже не помнил, кто и чем был вообще недоволен.

— Их вряд ли стоит винить, — сказала Марта Крейтон. — Раз ему нужен этот хренов забор, пусть так и будет. Понадобится ров — черт с ним, пусть роет ров.


О Майкле Осборне на острове знали мало. По общему мнению, он занимался каким-то бизнесом, то ли в сфере международной торговли, то ли в мутном мире консалтинговых услуг. Приезжая с женой на выходные, Майкл обычно держался обособленно. Завтракая в аптеке «Хайтс» или заходя выпить пива в «Дори», он всегда приносил с собой пару газет, отгораживаясь ими от остального мира. Попытки завязать вежливый разговор встречали мягкий отпор; казалось, что-то невероятно важное притягивает его взгляд к газетной странице. Женская половина острова находила его «красавчиком» и прощала холодность как проявление некоей глубинной застенчивости. Гарри Харп, славившийся талантом облекать простые мысли в простые выражения, обычно отзывался об Осборне так: «этот хренов сукин сын из города».

После нападения на Кэннон-Пойнт отношение к Майклу смягчилось. Подобрел даже Гарри Харп. По слухам, в ту ночь он лишь чудом избежал смерти после огнестрельного ранения — сначала на причале, потом в вертолете и наконец на операционном столе в госпитале Стоуни Брук. После выписки Майкл некоторое время оставался в доме, но потом начал выходить — его видели медленно, осторожно бродящим по усадьбе, со спрятанной под поношенную кожаную куртку-бомбер загипсованной правой рукой. Иногда он стоял на причале, глядя вдаль, через пролив. Порой, особенно вечерами, Майкл Осборн, словно забыв обо всем на свете, оставался там до самых сумерек — неподвижный, одинокий, как Гэтсби, любила говаривать Марта Крейтон.


— Просто не понимаю, почему в середине января на дорогах так много машин, — сказала Элизабет Осборн, постукивая пальцем по обтянутому кожей подлокотнику кресла. Они медленно двигались на восток по скоростному шоссе Лонг-Айленда через городок Ислип со скоростью тридцать миль в час.

Год назад Майкл, служивший в Центральном Разведывательном Управлении, вышел в отставку, так что время значило для него мало — даже время, потраченное на томительное ожидание в пробке.

— Сегодня же пятница, — заметил он, — а по пятницам здесь всегда так.

Машин стало поменьше, когда они вырвались из пригорода. Вечер выдался ясный, с сильным, пронизывающим ветром. Над восточным горизонтом висела белая как кость луна. Дорога расчистилась, и Майкл добавил газу. Мотор моментально взревел, и через несколько секунд стрелка спидометра неохотно качнулась к семидесяти. Став отцом, он в силу необходимости сменил проворный серебристый «ягуар» на более практичный автомобиль.

Близнецы, закутанные в розовое и голубое одеяльца, мирно дремали сзади. Сидевшая рядом с ними няня-англичанка тоже посапывала. Скрытая темнотой, Элизабет взяла мужа за руку. Она лишь на этой неделе вернулась на работу после трехмесячного декретного отпуска. Дома Элизабет носила исключительно фланелевые рубашки и мешковатые тренировочные брюки — сейчас же на ней была стандартная униформа высокооплачиваемого нью-йоркского адвоката: темно-серый костюм, модные золотые часы, сережки с жемчугом. С набранным за время беременности лишним весом она боролась, предпринимая часовые прогулки на велотренажере в их апартаментах на Пятой авеню. Теперь под четкими линиями костюма от Кальвина Кляйна скрывалось стройное тело модели. И все же напряжение и усталость, вызванные резким переходом к статусу работающей матери, давали о себе знать: пепельные волосы слегка растрепались, а глаза покраснели так, что ей пришлось отказаться от контактных линз в пользу очков в черепаховой оправе. Майклу она напоминала готовящуюся к экзамену студентку.

— И как оно, вернуться? — спросил он.

— Что-то совершенно новое. Прижмись к обочине, я хочу покурить. В машине дети…

— Мне бы не хотелось останавливаться без необходимости.

— Перестань, Майкл!

— Нам еще придется остановиться на заправочной в Риверхеде. Тогда и покуришь. Эта штука съедает галлон за пять миль. Боюсь, до острова на одном баке не дотянем.

— О, Господи, тебе так жалко свой «ягуар»?

— Просто не понимаю, почему тебе можно было оставить «мерседес», а меня вынудили пересесть на это чудовище. Я чувствую себя бабушкой.

— Нам была нужна вместительная машина, и к тому же с твоим «ягуаром» все время возился механик.

— И все равно мне без него плохо.

— Переживешь, дорогой.

— Будешь так со мной разговаривать, в постель не заманишь.

— Пустые угрозы.

Скоростное шоссе закончилось в городке Риверхед. Майкл остановился у работающей круглосуточно заправочной и залил целый бак. Элизабет, отойдя в сторонку, закурила. Было холодно, и она пританцовывала, чтобы согреться. От сигарет она отказалась, узнав о беременности, но через две недели после рождения близнецов вернулись кошмары, и рука сама потянулась к пачке.

Теперь за окном тянулись бесконечные унылые поля и сонные виноградники. То и дело слева от шоссе мелькали воды пролива Лонг-Айленд — черные, отливающие лунным светом. Они проехали по тихим улочкам Гринпорта и свернули к съезду на паром Норт Ферри.

Элизабет уснула. Майкл накинул на плечи кожаную куртку и вышел из машины. Увенчанные белыми гребешками волны бились о нос парома. Стало еще холоднее, но капот машины еще дышал теплом двигателя. Майкл уселся на него и засунул руки в карманы. Впереди, прямо по ходу парома, лежал Шелтер-Айленд. Остров слился с темнотой, растворился в ней, и только большая летняя беседка на берегу бухты Деринг манила к себе ясным белым светом. Кэннон-Пойнт.

Паром причалил. Майкл забрался в машину и завел двигатель.

— Я наблюдала за тобой, — не открывая глаз, сказала Элизабет. — Ты ведь думал о чем-то, да?

Лгать ей не имело смысла. Он действительно думал… о той ночи, когда бывший киллер КГБ с кодовым именем Октябрь пытался убить их обоих в Кэннон-Пойнте.

— И часто с тобой такое? — спросила Элизабет, расценив молчание как подтверждение.

— Каждый раз, когда бываю на пароме. Стоит увидеть дом твоего отца… Ничего не могу с собой поделать.

— Я думаю об этом постоянно, — тихо, как-то отстраненно сказала она. — Каждое утро, просыпаясь, я спрашиваю себя, может быть, сегодня все наконец уйдет. Не уходит.

— Уйдет… со временем.

— Как ты думаешь, он действительно погиб тогда?

— Кто? Октябрь?

— Да.

— В Управлении считают, что да.

— В Управлении… а ты?

— Я бы спал крепче, если бы нашлось тело, но его никто не видел.

Они проехали мимо старых викторианских коттеджей и коттеджей и дощатых магазинчиков, пронеслись по Уинтроп-роуд. Лунный свет заливал пустую бухту Деринг, где стоял только баркас Кэннона, «Афина». Повернутое носом к ветру, суденышко прыгало на волнах, натягивая швартовы. Майкл свернул на Шор-роуд и уже через минуту остановился у ворот Кэннон-Пойнт.

Ночной охранник вышел из будки и посветил на машину фонариком. После случившегося год назад нападения Дуглас ежемесячно тратил несколько тысяч долларов на обеспечение безопасности. ЦРУ предложило взять на себя часть расходов, но Дуглас, всегда относившийся к спецслужбам с подозрением, от помощи отказался. Проехав по гравиевой дорожке, Майкл остановился у передней двери. Сенатор в накинутом на плечи пожелтевшем от старости плаще с капюшоном уже ждал их на ступеньках.


Первым Дугласа Кэннона сравнил с Периклом журнал «Нью-Йоркер». Обычно сенатор изображал легкое смущение, когда его примеряли к древнегреческому герою, но не протестовал. Унаследовав огромное состояние, он еще в юности решил, что перспектива простого увеличения капитала нисколько его не увлекает, а потому посвятил себя своей первой любви, коей была история. Кэннон преподавал в Колумбийском университете и писал книги. В его доме на Пятой авеню часто собирались писатели, художники, поэты и музыканты. В детстве Элизабет видела немало знаменитостей, например, Джека Керуака, Хью Ньютона и странного маленького человечка по имени Энди с блондинистыми волосами и солнцезащитными очками. Только несколько лет спустя она поняла, что то был Энди Уорхол.

Во время Уотергейта Дуглас пришел к выводу, что не может больше оставаться только зрителем. В 1974 он выставил свою кандидатуру в Конгресс и прошел в Палату представителей как реформатор новой волны. Еще через два года его избрали в Сенат. Пробыв там четыре срока подряд, Кэннон успел поработать в комитете по делам вооруженных сил, комитете по иностранным делам и специальном комитете по разведке.

Дуглас всегда был кем-то вроде борца с предрассудками, но после выхода в отставку его неортодоксальность стала проявляться прежде всего в одежде и манерах, вызывая удивление, любопытство и недоумение. Он носил потертые вельветовые брюки, старые ботинки на толстой подошве и свитера, которые, как и их владелец, выказывали признаки почтенного возраста. Твердо веря в магическую силу холодного морского воздуха, таящего в себе секрет долголетия, Дуглас постоянно подвергал себя опасности бронхиальной инфекции: ходил зимой под парусом и без устали вышагивал по обледенелым тропинкам заповедника Машомак.

Выйдя из машины, Элизабет сначала поднесла палец к губам, а уже потом поцеловала отца в щеку.

— Не шуми, папа, — прошептала она, — дети спят.

Комнаты Майкла и Элизабет находились на той стороне дома, окна которой выходили к воде. В их распоряжении были спальня, ванная и небольшая гостиная с телевизором. Вторую спальню пришлось превратить в детскую. Будучи в некоторых отношениях суеверной, Элизабет ничего не планировала заранее, до рождения близнецов, так что обстановку детской можно было назвать спартанской: пара колыбелек и столик для пеленания. Стены оставались бледно-серыми, пол голым. Стремясь добавить уюта, сенатор принес с веранды старое плетеное кресло-качалку. Пока женщины укладывали детей спать, Майкл и Дуглас уселись внизу у камина с бутылкой «мерло». Элизабет спустилась к ним через несколько минут.

— Как они? — спросил Майкл.

— Все хорошо. Мэгги еще немного посидит с ними. — Элизабет хлопнулась на диван. — Налей-ка мне стаканчик, Майкл, да побольше.

— Тяжело, милая? — спросил Дуглас.

— Мне и в голову не приходило, что будет так тяжело. — Она приложилась к бокалу и, откинув голову, закрыла глаза. — Без Мэгги я бы просто свалилась с ног.

— В этом нет ничего плохого. У тебя тоже была няня, и твоя мать не работала.

— Работала, папа! Заботилась обо мне да еще разрывалась между тремя домами, пока ты был в Вашингтоне!

— Неудачный ход, Дуглас, — пробормотал Майкл.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Да, твоя мать работала, но не в офисе. Откровенно говоря, я вовсе не уверен, что матери должны работать. Они нужны детям.

— Что я слышу! Поверить не могу! — всплеснула руками Элизабет. — Дуглас Кэннон, великий либерал, считает, что матери должны сидеть дома с детьми и не работать. Жаль, этого не слышит Национальная организация женщин. Боже мой, под безнадежно либеральным экстерьером бьется сердце консерватора, хранителя семейных ценностей.

— А как же Майкл? — спросил Дуглас. — Он ведь в отставке. Разве он тебе не помогает?

— Некогда, — подал голос Майкл. — По вечерам мы с парнями катаем шары в клубе.

— Майкл очень мне помогает, — сказала Элизабет. — Но — простите, что так говорю — отцы только на это и способны.

— Как тебя понимать? — недоуменно спросил Дуглас.

Прежде чем Элизабет успела ответить, на столике зазвонил телефон.

— Почти как в пословице, — усмехнулся Майкл, — спасен гонгом.

Элизабет подняла трубку.

— Алло? — Секунду-другую она молча слушала, потом сказала: — Да, он здесь. Подождите, пожалуйста. — И, повернувшись к отцу, добавила: — Это тебя, папа. Белый Дом.

— Белый дом? И что же им понадобилось от меня в десять часов вечера да еще в пятницу?

— С тобой хочет поговорить президент.

Лицо Дугласа отобразило нечто среднее между раздражением и недоумением. Тем не менее он поднялся и, прихватив бокал с вином, подошел к Элизабет и взял у нее трубку.

— Дуглас Кэннон… Да, подожду…

Он прикрыл трубку.

— Зовут этого сукина сына.

Элизабет и Майкл тихонько хихикнули. О вражде между Кэнноном и Бекуитом в Вашингтоне знали все. На протяжении нескольких лет они были самыми крупными фигурами сенатского комитета по вооруженным силам. Кэннон занимал место председателя, Бекуит возглавлял республиканское меньшинство. Когда контроль над Сенатом перешел в руки ВСП,[7] они поменялись ролями. К тому времени, когда Дуглас решил уйти в отставку, мужчины практически не разговаривали.

— Добрый вечер, мистер президент, — громким и бодрым голосом строевого офицера прокричал Кэннон.

На верхней площадке лестницы появилась Мэгги.

— Потише, пожалуйста, — укоризненно прошептала она. — Детей разбудите.

— Он разговаривает с президентом, — также шепотом ответила Элизабет и беспомощно развела руками.

— Тогда скажите, чтобы разговаривал чуть потише. — Мэгги повернулась и исчезла за дверью детской.

— Да, мистер президент, у меня все в порядке, — говорил Дуглас. — Чем могу вам помочь?

С полминуты он ничего не говорил, только слушал, хмурясь и рассеянно водя ладонью по седым, но еще густым волосам.

— Нет, мистер президент, никаких проблем не возникнет… Скорее, наоборот, даже рад… Конечно… Да, мистер президент… Очень хорошо… До встречи.

Дуглас положил трубку и задумчиво покачал головой.

— Бекуит хочет поговорить.

— О чем? — спросил Майкл.

— Не изволил сказать. Всегда был таким.

— И когда ты собираешься в Вашингтон? — поинтересовалась Элизабет.

— Я никуда не собираюсь, — усмехнулся Дуглас. — Этот хрен самолично заявится сюда утром в воскресенье.

Глава шестая

Тафрут, Марокко


Вереница черных «рейджроверов» пронеслась по каменистой, ухабистой дороге к новой вилле у входа в долину, зажатую с обеих сторон заснеженными горами Атласа. Все автомобили выглядели одинаково: черные, с тонированными стеклами, не позволявшими рассмотреть тех, кто находился в машинах. Эти люди прибыли в Марокко из разных мест: Латинской Америки, Соединенных Штатов, Ближнего Востока, Западной Европы. И всем предстояло уехать из страны через тридцать шесть часов, после окончания конференции. Приезжих в Тафруте в это время года было мало — команда альпинистов из Новой Зеландии да кучка немолодых хиппи, устроившихся на склоне, чтобы помолиться и покурить гашиш, — а потому появление в долине каравана «рейнджроверов» не могло не привлечь к нему любопытных взглядов. Стоящие по обочинам детишки в пестрых одеждах радостно махали руками с ревом проносящимся в облаке рыжей пыли мощным автомобилям. Им в ответ не помахал никто.


Общество международного развития и сотрудничества было частной организацией, не принимавшей ни спонсорской помощи со стороны, ни новых членов, за исключением тех, которые были отобраны после самой тщательной и строгой проверки. Официально штаб-квартира Общества находилась в Женеве, где занимала небольшой офис с золотой табличкой над скромной дверью. Сочетание скромности, достоинства и вкуса было причиной того, что офис Общества нередко принимали за один из славящихся своей неприметностью швейцарских банков.

Вопреки названию, в котором слышался отзвук благотворительности, Общество вовсе не было орденом филантропов и альтруистов, о чем прекрасно знали его члены. Организация возникла в первые годы после коллапса Советского Союза и окончания «холодной» войны. В ее нынешнем составе были несколько действующих и бывших руководителей западных спецслужб, производители и торговцы оружием, а также главы организованных преступных группировок, представляющие русскую и сицилийскую мафии, южноамериканские наркокартели и азиатские криминальные сообщества.

Руководящим органом Общества являлся состоящий из восьми членов исполнительный совет. Его директором был бывший шеф британской разведки, легендарный «С» из МИ6. Внутри организации его называли просто «Директором», никогда не упоминая настоящего имени. Опытный оперативник, человек, съевший зубы на службе в МИ6 и много лет проработавший в Москве и Берлине, Директор контролировал деятельность администрации Общества и руководил его операциями из старинного, в георгианском стиле особняка, расположенного в лондонском районе Сент-Джонс Вуд.

Заявленное Обществом кредо сводилось к тому, что мир в отсутствие конфликта между Востоком и Западом стал более опасным местом, чем прежде. «Холодная» война обеспечивала стабильность и ясность, новый же мировой порядок означал смятение и неуверенность. Великие нации погрузились в тину самодовольства и благодушия; великие армии подверглись кастрации. Исходя из этого, Общество ставило своей целью поддержание постоянной, контролируемой глобальной напряженности посредством проведения тайных операций. При этом оно еще и ухищрялось зарабатывать очень большие деньги для своих членов и инвесторов.

В последнее время Директор предпринимал усилия по расширению роли и масштабов деятельности организации. Ему удалось превратить ее в разведывательную службу для разведывательных служб, сверхсекретное оперативное подразделение, способное выполнить любое задание, которое, в силу разных причин, представлялось слишком рискованным или грязным легально существующим службам.


Все необходимые меры безопасности были приняты, об этом позаботились люди Директора. Вилла, окруженная электрифицированным забором, находилась на краю небольшой долины. Прилегающий к ней участок каменистой пустыни, прикрывали десятки камер наблюдения и детекторов движения. Подступы патрулировались вооруженными до зубов охранниками, каждый из которых имел за спиной опыт службы в элитном подразделении британских коммандос, САС.[8] Радиоглушилки подавляли любые сигналы микрофонов дальнего действия. На заседаниях совета никогда не произносились подлинные имена его членов, каждый скрывался за кодовым: Роден, Моне, Ван Гог, Рембрандт, Ротко,[9] Микеланджело, Пикассо.

День гости провели у большого бассейна, отдыхая, наслаждаясь теплом и прохладным сухим ветром пустыни. На закате они собрались на полукруглой каменной террасе, где уже были расставлены газовые обогреватели, призванные отгонять ночную прохладу. Подали вино и традиционный марокканский кус-кус.[10]

Ровно в полночь Директор объявил заседание открытым.


Первый час ушел на обсуждение финансового состояния Общества. Директор отстаивал принятое им решение о трансформировании организации, служившей прежде лишь катализатором глобальной нестабильности, в полномасштабную и постоянно действующую тайную армию. Да, ему пришлось отступить от первоначальных договоренностей, закрепленных в уставе Общества, но вместе с тем за короткий период времени казна организации пополнилась миллионами долларов, которые можно было теперь использовать с выгодой и пользой.

Члены исполнительного совета вежливо поаплодировали. За столом сидели торговцы оружием и оптовые покупатели, с тревогой наблюдавшие за сокращением рынков, владельцы химических и ядерных технологий, мечтавшие сбыть свой товар военным режимам третьего мира, шефы спецслужб, озабоченные сокращением бюджетов, утерей влияния и власти.

Второй час Директор предложил посвятить дискуссии по теме глобальных конфликтов. И действительно, мир как будто не желал сотрудничать с ними в этой сфере. Да, в Западной Африке продолжалась многолетняя гражданская война. Да, Эфиопия и Эритрея снова взялись за оружие. Да, в Южной Африке просматривались неплохие перспективы. Однако, мирный процесс на Ближнем Востоке худо-бедно двигался вперед. Иран и Америка возобновили переговоры о восстановлении дипломатических отношений. И даже протестанты и католики в Северной Ирландии, похоже, отложили в сторону свои разногласия.

— Считаю, пришло время заняться инвестициями, — сказал в заключение Директор. — Считаю, пришло время вложить часть капитала в бизнес. Думаю, долг каждого из присутствующих подыскать перспективную сферу приложения наших усилий.

И снова аплодисменты, и снова звон серебра и стекла. Подождав, пока шум стихнет, Директор оторвался от созерцания собственных лежащих на столе рук и предложил высказываться.

Рембрандт, один из крупнейших в мире производителей стрелкового оружия, деликатно прочистил горло и заговорил:

— Полагаю, мы могли бы изыскать способ раздуть тлеющее в Северной Ирландии пламя.

Директор едва заметно шевельнул бровью и провел пальцем по идеальной стрелке брюк. Работая в МИ6, ему, разумеется, приходилось иметь дело с проблемами Северной Ирландии. Как и большинство коллег по разведслужбе, он считал ИРА достойным противником, профессиональной и дисциплинированной партизанской армией. Что касается протестантских полувоенных формирований, то к ним у него было совсем другое отношение: в основном, гангстеры и головорезы, развязавшие кампанию террора против католиков. На их фоне недавно возникшая Бригада Освобождения Ольстера выглядела заслуживающим внимания новичком.

— Для людей, занятых в моем бизнесе, Северная Ирландия никогда не представляла большого интереса, — продолжал Рембрандт. — Прежде всего, из-за ограниченных масштабов конфликта. Что меня беспокоит, так это недвусмысленное послание, адресованное всему миру участниками последнего мирного соглашения. Если уж католики и протестанты научатся жить без вражды после четырехсотлетнего кровавого соперничества… В общем, вы меня понимаете.

— Могу добавить, что их голос не остался не услышанным, — заговорил Роден, один из высших офицеров французской разведки. — Баскская сепаратистская группировка ЭТА только что объявила о прекращении огня в Испании. По их словам, примером им послужили договоренности в Северной Ирландии.

— Что вы предлагаете, Рембрандт? — спросил Директор.

— Может быть, нам стоит выйти на связь с Бригадой Освобождения Ольстера, предложить им помощь и содействие. Опыт прошлого подсказывает, что Бригада это, скорее всего, маленькая группа, со слабой финансовой базой и ограниченным арсеналом стрелкового оружия и взрывчатки. Если они намерены продолжать начатую кампанию, им понадобится спонсор.

— Полагаю, связь уже установлена, — подал голос Моне.

Директор и Моне работали вместе против палестинских боевиков, в 1970-е превративших Лондон в арену террористических актов. Настоящее имя Моне было Ари Шамрон, и он возглавлял оперативный отдел израильского Моссада.

— В прошлом месяце наши агенты в Бейруте доложили о человеке по имени Гэвин Спенсер, который прибыл в Ливан из Северной Ирландии для закупки партии оружия. Он даже встретился с одним из наших людей, выдававшим себя за торговца оружием.

— И что же ваш агент, продал он что-нибудь Спенсеру? — негромко спросил Директор.

— Переговоры продолжаются, — ответил Моне.

— Вы поделились этой информацией с британскими коллегами?

Моне покачал головой.

— Предположим, вы найдете способ передать партию оружия людям из Бригады Освобождения Ольстера. Предположим, вы, используя свои контакты в банковском сообществе, сможете профинансировать еще более крупную сделку на благоприятных для покупателя условиях…

— Думаю, это было бы нетрудно устроить, — кивнул Моне.

— Очень хорошо, — сказал Директор. — Прошу голосовать. Те, кто согласен с возможностью разработки контактов с Бригадой Освобождения Ольстера, пусть скажут «да».

«За» высказались единогласно.

— Еще вопросы, прежде чем мы перейдем к следующему пункту повестки дня?

Снова заговорил Моне.

— Вы не могли бы рассказать нам, как продвигается дело Ахмеда Хусейна?

Ахмед Хусейн был руководителем мусульманской фундаменталистской группировки «Хамас» и организатором серии взрывов в Тель-Авиве и Иерусалиме. Моссад жаждал его крови, но Моне пока не принял окончательного решения и не отдал своим людям приказ на уничтожения врага. В сентябре 1997 Моссад уже пытался убить в Аммане одного из лидеров «Хамаса», Халеда Мешаля. Покушение провалилось, два израильских агента попали в руки иорданской полиции. Не желая рисковать репутацией своего ведомства, Моне обратился к Обществу с просьбой ликвидировать Ахмеда Хусейна.

— Я отдал соответствующее поручение тому же оперативнику, который выполнил контракты по Колину Ярдли и Эрику Штолтенбергу после того случая с рейсом «Трансатлантик». Он готов отправиться в Каир, и я надеюсь, что через несколько дней Ахмед Хусейн перестанет быть причиной вашего беспокойства.

— Отлично, — сказал Моне. — Имеющаяся в нашем распоряжении информация указывает на то, что ближневосточный мирный процесс вряд ли переживет еще один серьезный удар. В случае успеха операции, оккупированные территории взорвутся. Арафату не останется ничего другого, как выйти из переговоров. Думаю, к концу зимы обо всем этом урегулировании останется лишь недобрая память.

Сдержанные аплодисменты.

— Следующий пункт нашего заседания — поддержание конфликта между Индией и Пакистаном, — заглянув в бумаги, сообщил Директор. — У пакистанцев возникли некоторые проблемы с ракетами средней дальности, и они обратились к нам за помощью.


Заседание закончилось уже на рассвете. Член совета с кодовым именем Пикассо ехал в своем «рейнджровере» по уныло-однообразной, окрашенной в розовый цвет пустыне, отделяющий горы Атлас от Марракеша. Пикассо въехал в Марокко по фальшивому паспорту, выданному на имя Лизы Бэнкрофт. Настоящий паспорт лежал в сейфе номера пятизвездочного отеля «Мамуния». Войдя в комнату, она набрала шифр, и дверца моментально открылась. Внутри лежали паспорт, деньги и украшения. До рейса оставалось еще шесть часов — вполне достаточно времени, чтобы принять ванну и соснуть часок-другой. Пикассо достала вещи из сейфа, разделась и легла на кровать. Потом открыла паспорт и посмотрела на фотографию.

Смешно, подумала она. У нас с Пикассо так мало общего.

Глава седьмая

Шелтер-Айленд, Нью-Йорк


Передовой отряд Белого дома прибыл в субботу утром и сразу же занял все наличные номера в «Мэнхенсет Инн», похожем на свадебный торт викторианском отеле с видом на бухту Деринг. Джейка Эшкрофта, прожженного банкира-инвестора, купившего отель с годичным бонусом, вежливо попросили держать язык за зубами. Визит президента, объяснили ему люди из администрации, носит чисто приватный характер, и глава государства не хочет привлекать к нему излишнего внимания. Но Шелтер-Айленд, как ни крути, все-таки остров, а у островитян особый аппетит на сплетни, так что к ланчу половина населения уже знала, что городок посетит сам президент.

Прошло еще немного времени, и Джеку Эшкрофту начало казаться, что он попал в кошмар. Дорогая его сердцу гостиница оказалась перевернутой с ног на голову и вывернутой наизнанку. Обеденный зал, отмеченный в свое время специальной премией, превратился в нечто, обозванное «информационным центром». Чудесные дубовые столы уступили место ужасным банкетным, отделанным к тому же белым пластиком. Команда телефонистов, присланных телефонной компанией, провела пятьдесят временных линий. Другая команда опустошила каминную гостиную и устроила в ней теле- и радиоцентр. Через роскошные холлы пролегли похожие на змей толстые кабели, а переднюю лужайку изуродовала тарелка спутниковой антенны.

Ближе к вечеру появились телевизионщики — из Нью-Йорка и Вашингтона. И такое зло взяло Джека Эшкрофта, что он удалился в свой кабинет и остался там, приняв позу йоги и повторяя про себя Молитву о ниспослании покоя. Он не желал больше их видеть. Раздраженных продюсеров с затуманенными глазами. Смахивающих на рыбаков из Гринпорта операторов — толстых, бородатых, одетых в обноски, которыми побрезговала бы и Армия Спасения. И все они ночь напролет дулись в покер и лакали пиво.

С первым светом дня по острову рассыпались агенты секретной службы. На паромной переправе и всех ведущих к Кэннон-Пойнту дорогах появились контрольно-пропускные пункты. На крыше старого дома заняли позиции снайперы, а по широким лужайкам зашныряли, распугивая белок и прочую живность, немецкие овчарки-нюхачи, натасканные на поиск взрывчатки. Пристань бухты Коклс подверглась нападению пиратов, выдававших себя за телерепортеров и захвативших все суда, какие только оказались на месте. Цены моментально взлетели до небес. Бригаде Си-Эн-Эн пришлось довольствоваться двенадцатифутовым «зодиаком» с незаделанной дыркой в днище, за который они выложили сумасшедшую сумму — 500 (пятьсот) долларов. Наблюдение за проливом вели два катера береговой охраны. В половине десятого к отелю «Мэнхетсет Инн» подъехал чартерный автобус с пресс-корпусом Белого дома. Репортеры ринулись в и без того разграбленную столовую Джека Эшкрофта, как толпа беженцев в регистрационный центр.

В общем, все было так, как и должно быть, когда в начале одиннадцатого шум рассекающих воздух лопастей заставил всех повернуться в направлении залива Пеконик. Небо с утра хмурилось и угрожало дождем, но потом тучи рассеялись, и восточная окраина Лонг-Айленда засверкала под яркими лучами зимнего солнца. Над Чекит-Пойнт захлопал на ветру американский флаг. Громадный баннер со словами ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ПРЕЗИДЕНТ БЕКУИТ украшал крышу яхт-клуба, так что находившиеся на борту пролетевшего вертолета без труда прочитали приветствие. Толпы островитян растянулись вдоль Шор-роуд, а школьный оркестр исполнил — не совсем гладко, но с большим воодушевлением — «Салют Командиру».[11]


Борт номер Один прошел над Нассау-Пойнт и Грейт-Хог-Нек и, развернувшись на небольшой высоте над водами залива Саутхолд, устремился к Конклин-Пойнт. Первой зависший над Шелтер-Айленд президентский вертолет увидела толпа на Шор-роуд. Облепившие катера и яхты операторы навели камеры на цель и начали снимать. Борт номер Один проплыл над бухтой Деринг и плавно опустился на лужайку Кэннон-Пойнт.

Дуглас вместе с Элизабет, Майклом и двумя гончими уже ждал гостя. Джеймс и Анна Бекуит сошли по короткому трапу — в загородных костюмах и темно-зеленых непромокаемых куртках.

Удостоверить прибытие высокого гостя была допущена небольшая группа репортеров, так называемый ближний пул.

— Почему вы здесь? — крикнул, перекрывая затихающий шум двигателей, корреспондент из «Эй-би-си Ньюс».

— Мы просто решили немного отдохнуть у старого друга, — крикнул в ответ президент и улыбнулся.

— Куда вы сейчас пойдете?

Дуглас Кэннон сделал шаг вперед.

— В церковь.

Реплика сенатора явно застигла врасплох первую леди, Анну Бекуит. Как и ее муж, она была атеистом и с трудом переносила обязательные еженедельные походы в епископальную церковь Святого Иоанна, где проводила целый час в неискренних молитвах и притворных размышлениях. Однако же час спустя вереница машин с ревом пронеслась по Манхенсет-роуд к церкви Святой Марии. И вскоре два заклятых противника стояли плечом к плечу перед кафедрой — Бекуит в синем блейзере, Кэннон в потертом твидовом пиджаке с дырками на локтях — и вовсю горланили «Господь наш — твердыня».

В полдень мужчины решили пройтись под парусом, хотя погода никак не благоприятствовала таким прогулкам — температура едва достигала сорока градусов по Фаренгейту,[12] а ветер носился над проливом Шелтер-Айленд со скоростью пятнадцать миль в час. К большому неудовольствию агентов секретной службы два упрямца взошли на борт «Афины» и отдали швартовы.

Сначала суденышко шло на моторной тяге, но потом, миновав узкую часть канала, отделяющего Шелтер-Айленд от мыса Норт Форк Лонг-Айленда, над ним затрепетал парус, и «Афина» вошла в открытые воды залива Гардинер. Чуть поотстав, за ней двигались катер береговой охраны, два «Бостонских китобоя» с агентами секретной службы и с полдюжины разношерстных плавсредств, битком набитых репортерами и операторами. Не обошлось и без приключений: арендованный Си-Эн-Эн дырявый «Зодиак» дал течь и затонул неподалеку от скал Корнелиус-Пойнт.


— Итак, мистер президент, — сказал Дуглас Кэннон, — теперь, когда мы покрасовались перед публикой, почему бы вам не открыть секрет: какого черта это все значит?

Как раз в это время «Афина» совершала плавный разворот в сторону Плам-Айленд, грациозно накренившись на правый борт. Кэннон сидел за штурвалом, Бекуит расположился за его спиной.

— Мы с вами, мистер президент, никогда не были большими друзьями. Более того, единственное непротокольное мероприятие, на котором мы присутствовали вместе, это похороны моей жены.

— Да, в Сенате нам приходилось соперничать, — согласился Бекуит. — С тех пор много воды утекло. И перестань называть меня мистером президентом, Дуглас. Мы слишком давно знаем друг друга, так что вполне можем обходиться без подобной ерунды.

— Соперничества у нас не получилось, Джим. Вы с Анной, едва появившись в Вашингтоне, сразу нацелились на Белый дом. А мне нравилось работать в Сенате, заниматься законами. Мне нравилось быть законодателем.

— И ты был чертовски хорошим законодателем. Одним из лучших за всю историю.

— Спасибо, Джим. — Кэннон поднял голову, посмотрел на парус и нахмурился. — Кливер немного провис, мистер президент. Как насчет того, чтобы немного поработать руками?

Позади слева остался Ориент-Пойнт. С берега им протрубили сирены. Впереди, прямо по курсу, показался Плам-Айленд. Кэннон повернул на юг, к Гардинер-Айленд.

— Хочу, чтобы ты поработал на меня, — внезапно сказал Бекуит. — Ты нужен мне и нужен стране.

— Чем заниматься?

— Я хочу, чтобы ты отправился моим послом в Лондон. Не могу стоять в стороне и смотреть, как шайка протестантских головорезов подрывает мирный процесс. Мне нужен надежный человек. Того же хочет и Тони Блэр.

— Джим, мне семьдесят один год. Я в отставке и всем доволен.

— Если нам не удастся установить в Северной Ирландии мир, насилие там достигнет уровня семидесятых. Я не хочу брать такую ответственность и не прощу себе, если все пойдет по старому сценарию. Думаю, тебе такой вариант тоже не по вкусу.

— Но почему именно я?

— Потому что ты видный и уважаемый государственный деятель. Потому что твои предки приехали сюда из Северной Ирландии. Потому что в публичных заявлениях от тебя одинаково доставалось и ИРА, и протестантскому большинству. Потому что обе стороны верят в твою честность и непредвзятость. — Бекуит немного помолчал, глядя на воду, мимо Кэннона. — И потому что твой президент просит тебя сделать это для твоей страны. В Вашингтоне такое кое-что да значило. Думаю, ты не забыл. И не заставляй меня просить дважды.

— Ты кое-что забываешь, Джим.

— О покушении на твоего зятя в прошлом году?

— И на мою дочь. Полагаю копия докладной записки Майкла дошла до Овального кабинета. Майкл считает, что за взрывом самолета «Трансатлантик» стоит один из ваших спонсоров. И, откровенно говоря, я ему верю.

— Я читал его докладную. — Бекуит нахмурился. — Майкл был отличным офицером, но его выводы бьют мимо цели. Предполагать, что такой человек, как Митчел Эллиотт, имеет какое-то отношение к теракту просто смешно. Поверь, будь против него хоть что-то, я бы использовал всю свою власть. Эллиотт не ушел бы от наказания. Но ничего нет, Дуглас. Самолет сбили палестинцы из «Меча Газы».

— Стоит тебе внести мою кандидатуру, как все ваши денежные мешки поднимут жуткий крик. Лондон всегда достается самому крупному меценату.

— Знаешь, в чем одно из преимуществ быть подбитой уткой? Мне теперь наплевать, что говорят денежные мешки.

— Думаешь, я пройду утверждение?

— Пройдешь, как под парусом.

— Я бы на твоем месте не был так уверен. Сенат сильно изменился с нашего времени. Твоя партия посадила там кучку сердитых молодых людей, и они ведут себя так, словно собираются спалить все дотла.

— С ними я разберусь.

— Не хочу получать по яйцам только за то, что пару раз покурил травки. Черт возьми, я был тогда профессором в колледже, а в шестидесятые и семидесятые в Нью-Йорке все баловались марихуаной.

— Я не баловался.

— Что ж, это многое объясняет.

Бекуит рассмеялся.

— Я лично поговорю с председателем комитета по иностранным делам. Ему будут даны ясные и недвусмысленные указания. Уверен, единодушная поддержка твоей кандидатуры будет обеспечена.

Кэннон принял задумчивый вид и даже покачал головой, но оба уже знали, что решение принято.

— Мне нужно время. Надо поговорить с Элизабет и Майклом. У меня двое внуков. Переезд в Лондон в моем нынешнем положении дело нелегкое.

— Тебя никто не торопит, Дуглас. Думай сколько надо.

Кэннон оглянулся на преследующую их небольшую флотилию и вздохнул.

— Когда надо, эта береговая охрана шастает черт знает где. А пару лет назад такой катер был бы мне кстати.

— А, да, — кивнул президент. — Читал о твоем несчастье. Ты вроде бы едва не утонул у маяка Монтаук? Не понимаю, как столь опытный моряк мог выйти в море, не подготовившись к шторму!

— Каприз природы! Летом никаких штормов здесь не бывает.

— Каприз природы? Это что-то новенькое. Надо было слушать радио да почаще посматривать на небо. И где только тебя учили навигации?

— Я вел полный мониторинг погодных данных. Говорю тебе, каприз природы.

— Какой, на хрен, каприз. Думаю, все дело в том, что в свое время ты слишком глубоко затягивался травкой.

Оба рассмеялись.

— Пожалуй, нам пора возвращаться, — сказал Кэннон. — Приготовьтесь к развороту, мистер президент.


— Он хочет, чтобы я отправился в Лондон на смену Эдварду Хэтуэю в качестве посла, — торжественно объявил Кэннон, поднимаясь из винного подвала с пыльной бутылкой «бордо». Президент и первая леди уже отбыли восвояси; дети уснули наверху. Майкл и Элизабет устроились на пышных кушетках поближе к огню. Кэннон открыл бутылку и разлил вино по трем бокалам.

— И что ты ему сказал? — спросила Элизабет.

— Сказал, что мне надо обсудить все с семьей.

— Но почему ты? — удивился Майкл. — Джеймса Бекуита и Дугласа Кэннона друзьями назвать трудно.

Кэннон повторил аргументы президента.

Майкл согласно кивнул.

— Бекуит прав. Ты ругал всех участников конфликта — ИРА, протестантских боевиков, даже британцев. Тебя знают по работе в Сенате. Ты пользуешься всеобщим уважением. Я бы сказал, лучшей кандидатуры на должность посла при Сент-Джеймсском дворе президенту не найти.

Элизабет нахмурилась — слова мужа явно пришлись ей не по вкусу.

— Но ему семьдесят один год, он в отставке и у него два внука, — напомнила она. — Не самое лучшее время отправляться послом за океан.

— Президенту не отказывают, — сказал Кэннон.

— Прежде чем обращаться к тебе с таким предложением, президенту следовало бы как следует обо всем подумать, — резко возразила Элизабет. — К тому же должность посла в Лондоне всегда считалась политической. Пусть Бекуит отправляет туда кого-нибудь из своих спонсоров.

— Блэр попросил Бекуита не присылать постороннего человека. Ему нужен либо карьерный дипломат, либо политик с определенным статусом… кто-то вроде твоего отца, — с ноткой обиды заметил Кэннон и, подойдя к камину, принялся ворошить кочергой угли. — Ты права, Элизабет, мне семьдесят один, и я, наверно, слишком стар, чтобы взваливать на плечи такой груз ответственности. Но ко мне обратился мой президент, и, черт возьми, я сам хочу поехать туда. Если мне удастся помочь мирному урегулированию в Северной Ирландии, это намного превзойдет все мои достижения в Сенате.

— Ты так говоришь, папа, как будто уже все решил.

— Решил, но мне нужно ваше благословение.

— А как же твои внуки?

— Следующие шесть месяцев моим внукам будет все равно, кто перед ними прыгает — я или мои собачки.

— Есть еще кое-что, Дуглас, — сказал Майкл. — В прошлом месяце некая новая протестантская организация вполне убедительно продемонстрировала, что готова и способна атаковать едва ли не любые цели.

— Понимаю, работа не лишена риска. Откровенно говоря, я бы хотел понять природу угрозы и получить такую ее оценку, которой мой бы доверять.

— Что ты такое говоришь, папа? — встревожилась Элизабет.

— А вот что. Мой зять работал в Центральном Разведывательном Управлении и занимался террористическими группировками. Дело ему знакомое да и контакты у него кое-какие есть. Я бы хотел, чтобы он использовал эти контакты и дал мне свое заключение по интересующему нас вопросу.

— Я пробуду в Лондоне не больше двух-трех дней, — сказал Майкл. — Туда и обратно.

Элизабет взяла сигарету, щелкнула зажигалкой и глубоко затянулась.

— Да, конечно. Помнится, в последний раз ты тоже так говорил.

Глава восьмая

Миконос — Каир


Белая оштукатуренная вилла, казалось, вцепилась в скалы мыса Маврос, прикрывающего вход в бухту Панормос. Вилла пустовала пять лет, лишь летом ее ненадолго снимала компания сильно пьющих английских брокеров. Предыдущие владельцы, американский романист с потрясающе красивой женой-мексиканкой, покинули здешние места из-за непрекращающихся ветров. Поручив виллу заботам Ставроса, самому известному агенту по недвижимости в северной половине острова, они улетели в Тоскану.

Француз по имени Делярош — по крайней мере Ставрос считал его французом — ничего не имел против ветров. На Миконосе он появился прошлой зимой, с перевязанной правой рукой, и дом купил после пятиминутного осмотра. В тот вечер Ставрос отпраздновал сделку в таверне Ано Мера, щедро угостив всех завсегдатаев вином и узо. Пили, разумеется, за здоровье француза. С тех пор загадочный мсье Делярош стал самым популярным человеком в северной части Миконоса, хотя никто, за исключением Ставроса, так и не увидел его лица.


Уже через несколько недель странный француз сделался главным объектом досужих спекуляций жителей Миконоса. Всех интересовало, чем он зарабатывает на жизнь. Делярош писал картины, но когда Ставрос предложил устроить выставку его работ в галерее одного хорошего знакомого, он отказался, заявив, что никогда не продает свои работы. Делярош отлично водил мотоцикл, но когда Критос, хозяин таверны в Ано Мера, попытался привлечь его в местный клуб, он ответил, сказав, что предпочитает кататься в одиночку. Некоторые полагали, что француз — богатый наследник и деньги ему ни к чему, но весь ремонт на вилле он произвел сам, собственными руками, а в местных лавках его знали как бережливого покупателя. К нему никто не приезжал, он не устраивал вечеринок и даже не приводил женщин, хотя многие из местных девушек охотно предоставили бы ему свои услуги. Дни его были похожи один на другой: он гонял на итальянском спортивном мотоцикле, писал картины и занимался ремонтом виллы. Вечерами его часто видели сидящим на скалах в Линосе, неподвижным, с устремленным в море взглядом. Именно там, если верить мифу, Посейдон утопил Аякса, изнасиловавшего Кассандру.


Весь день Делярош провел на Сиросе, а вечером, когда солнце погрузилось в море и работать стало невозможно, вернулся паромом на Миконос. Когда судно вошло в залив Корфос и причалило в Коре, он отошел в сторонку, закурил сигарету и стал ждать, пока все сойдут на берег.

Погода не всегда располагала к поездкам на мотоцикле, и для холодных и дождливых дней Делярош заранее купил «вольво»-фургон. Машина стояла на пустынной стоянке у паромного терминала. Делярош открыл заднюю дверцу и положил в багажное отделение вещи: большой, плоский ящик с холстами и палитрой и чемоданчик с кистями и красками. Потом он сел за руль и повернул ключ.

Путь до мыса Маврос занял несколько минут — Миконос маленький остров, примерно десять на шесть миль, и автомобилей здесь немного, тем более зимой. Пейзаж в желтоватом свете придорожных фонарей напоминал лунный: голый, каменистый, безлесный, с резкими чертами, сглаженными тысячами лет человеческого присутствия.

Делярош свернул на гравийную дорогу к вилле и уже через минуту вышел из машины. Дул сильный ветер, и ему пришлось приложить силу, чтобы захлопнуть дверцу. По заливу Панормас шли волны. Делярош прошел к двери и вставил ключ в замок, но прежде чем войти, вынул из плечевой кобуры под кожаной курткой автоматическую «беретту». Он шагнул через порог, и в тот же момент сработала охранная система. Делярош выключил звонок, зажег свет и обошел виллу, методично проверяя каждую комнату.

Проведя на воздухе целый день, он проголодался, а потому первым делом приготовил себе ужин: омлет с луком, грибами и сыром, пармскую ветчину, перец и поджаренный в оливковом масле с чесноком хлеб.

Перенеся еду на деревянный обеденный стол, Делярош включил компьютер, вошел в Интернет и почитал газету. В доме было тихо, и только в окна, выходившие на залив, стучал ветер.

Просмотрев газеты, он проверил электронную почту. Сообщение было только одно, и на экране оно выглядело как бессмысленная серия цифр. Делярош ввел пароль, и цифры преобразовались в текст. Он закончил ужин, изучая досье человека, которого ему предстояло убить.


Большую часть жизни Жан-Поль Делярош провел во Франции, но при этом он совсем не был французом. Делярош работал на КГБ, где значился под кодовым именем Октябрь. Зона его оперативной деятельности охватывала Западную Европу и Ближний Восток; его задача формулировалась просто: сеять хаос в НАТО, содействуя росту напряжения во входящих в его состав странах. После крушения Советского Союза, когда преемник КГБ, Служба внешней разведки, стараясь произвести благоприятное впечатление на мир, отказался от услуг таких, как Делярош, последнему ничего не оставалось, как заняться частной практикой. В самом скором времени он стал самым успешным и самым высокооплачиваемым из работающих по контракту киллеров. Теперь Делярош работал только на одного человека, называвшего себя Директором и платившего ему миллион долларов в год.


Над скалами еще висел туман, когда Делярош, оседлав маленький итальянский мотороллер, уже катил по узкой дороге, вьющейся вдоль берега над заливом Панормос. Он позавтракал в таверне в Ано Мера — рыба, рис, хлеб и салат с оливками и вареным яйцом, — после чего отправился на расположенный в центре деревни рынок. Несколько арбузов поместились в большой бумажный пакет, который Делярош, продолжив путь, держал между ногами.

Пустынная дорога привела его в безлюдные холмы над заливом Мердиас. Делярош остановился у громадного, вросшего в землю камня. Достав из пакета первый арбуз, он поставил его на камень примерно на высоте человеческого роста, а еще три арбуза разложил на дороге с промежутком в двадцать метров. Проехав по дороге метров двести, Делярош развернулся и остановился. «Беретта» лежала в кобуре под левой рукой. Он натянул черные кожаные перчатки, лежавшие во внутреннем кармане и огляделся. Годом раньше человек, которого ему поручили убить, прострелил Делярошу правую руку. Впервые за всю свою карьеру профессионального киллера он не выполнил условия контракта. Пуля оставила на руке уродливый шрам. Ему не составляло труда изменить внешность — отрастить бороду, носить солнцезащитные очки и шляпу, перекрасить волосы, но шрам на руке можно было только спрятать.

Мотороллер вдруг сердито рыкнул, сорвался с места и понесся по дороге, оставляя за собой облако пыли. Ловко маневрируя между камнями и выбоинами, Делярош снял с руля правую руку, достал пистолет и навел на приближающуюся мишень. Три выстрела прозвучали один за другим.

Он остановился, развернулся и вернулся, чтобы взглянуть на мишень.

Все три пули прошли мимо.

Делярош тихонько выругался и попытался проанализировать ситуацию, чтобы найти ошибку. Посмотрел на руки. Никогда раньше он не надевал перчатки — они мешали ощущать оружие, снижали чувствительность ладони и пальцев. Делярош снял их, сунул «беретту» в кобуру, вернулся к исходному месту и развернулся.

Лавируя между арбузами, он пронесся по дороге, выхватил пистолет и выстрелил в мишень. Арбуз разлетелся ярко-красными брызгами.

Не останавливаясь, Делярош поехал дальше.


Ахмед Хусейн снимал квартиру в приземистом четырехэтажном доме в Ма’ади, грязном, растянувшемся вдоль берега Нила южном пригороде Каира. Хусейн был мал ростом, меньше пяти с половиной футов, и не отличался крупным телосложением. Волосы он носил короткие, бороде предоставлял полную свободу расти так, как ей вздумается. Еду ему приносили в квартиру, там же Хусейн принимал посетителей, а из дому выходил пять раз в день только для того, чтобы помолиться в находящейся через улицу мечети. Лишь изредка он захаживал выпить чаю в соседнюю с мечетью кофейню, чем вызывал недовольство охранников, предпочитавших, чтобы их подопечный сразу возвращался в квартиру. Иногда, отправляясь в мечеть, вся толпа — секьюрити не были профессионалами — усаживалась в синий «фиат», но чаще они шли туда пешком.

Все это было в досье.

В Каир Делярош отправился через три дня после получения заказа, хмурым безветренным утром. Он выпил кофе на террасе над выступающим в тихое море мысом Маврос, потом доехал на «вольво» до Коры, где и оставил машину на парковочной стоянке. В Афины можно было отправиться и прямым рейсом, но Делярош решил сначала добраться паромом до Пароса, а уже оттуда вылететь в столицу. Спешить было некуда, и ему хотелось удостовериться в отсутствии «хвоста». Когда судно, выйдя из залива Корфос, обогнуло островок Делос, Делярош прогулялся по палубам, запоминая лица пассажиров.

Сойдя на берег в Паросе, он сразу взял такси до аэропорта, где сначала заскочил в телефонную будку, потом остановился у газетного киоска и наконец посидел в кафе. Не обнаружив ни знакомых лиц, ни каких-либо других признаков слежки, Делярош купил билет до Афин и сел в самолет. Удостоверившись, что среди пассажиров нет никого, кто путешествовал с ним на пароме, он облегченно откинулся на спинку кресла и до конца недолгого полета смотрел на раскинувшееся далеко внизу серо-зеленое зимнее море.

Оставшуюся часть дня Делярош провел, посещая исторические места столицы, а вечером сел на самолет, отправляющийся в Рим. Перейдя на ломаный английский с голландским акцентом, он зарегистрировался под именем Карела ван дер Стадта в маленькой гостинице неподалеку от Виа Венето.

Рим встретил его холодом и сыростью, но голод заставил выйти из отеля и пройтись под начавшим накрапывать мелким противным дождиком до знакомого по прежним визитам в Вечный город ресторана на Виа Боргезе. Официанты принесли красное вино и заставили стол многочисленными закусками: помидорами и моццареллой, тушеными баклажанами и маринованными в оливковом масле со специями перцами, омлетом и ветчиной. Когда с закусками было покончено, официант просто спросил:

— Мясо или рыба?

Делярош выбрал рыбу и съел морского окуня с вареной картошкой.

После обеда он вернулся в отель, сел за маленький письменный стол, включил ноутбук, вошел в Интернет и скачал зашифрованный файл. После ввода пароля бессмысленный набор цифр снова преобразовался в текст, содержавший последний отчет тех, кто вел наблюдение за Ахмедом Хусейном в Каире. В свое время Октябрь работал на профессиональную спецслужбу, одну из лучших в мире разведки, так что прочитав отчет, он сразу понял, что Хусейна ведут мастера высокого класса, скорее всего, агенты израильского Моссада.

Утром следующего дня Делярош взял такси до аэропорта Леонардо да Винчи и купил билет на рейс египетской компании до Каира. Там он поселился в неприметной гостинице в центре города и первым делом переоделся. Приближался вечер, когда такси доставило его в Ма’ади. Машина промчалась по Корнишу, объезжая запряженными мулами повозки и избегая встреч с бесшабашными мотоциклистами. В лучах опускающегося за горизонт солнца Нил превратился в широкую золотистую ленту.

На закате Делярош поужинал сладким горошком и выпечкой в кофейне напротив дома, где жил «объект». Муэдзин созывал правоверных к вечерней молитве, и к мечети стекались десятки людей. Был среди них и Ахмед Хуссейн, окруженный пестрой толпой телохранителей. Проводив его взглядом, киллер заказал еще чаю — план убийства уже вырисовывался.


На следующий день в назначенное время Делярош сидел на залитой солнцем террасе кафе отеля «Нил-Хилтон». Среди расположившихся неподалеку туристов и богатых египтян взгляд его выбрал светловолосого мужчину в темных очках, перед которым стояла большая бутылка пива «Стелла» и полупустой стакан. Рядом со стулом стоял черный «дипломат».

Делярош подошел к столику.

— Вы не возражаете? — спросил он по-английски с голландским акцентом.

— Вообще-то я уже ухожу, — ответил мужчина, поднимаясь.

Делярош сел и заказал ланч.

Потом переставил «дипломат» поближе.


После ланча он украл мотороллер. Хозяин оставил свою игрушку возле отеля, рядом с шумной, если не сказать сумасшедшей, площадью Тахрир, и Делярошу понадобилось несколько секунд, чтобы вскрыть замок зажигания и завести мотор. Темно-синий, покрытый слоем мелкой каирской пыли, мотороллер не бросался в глаза и находился, похоже, в хорошем рабочем состоянии. На руле даже висел шлем с темным щитком.

Он повернул на юг, в ту часть города, которая называется Гарден-Сити, миновал укрепленное американское посольство и проехал мимо запущенных, медленно разрушающихся вилл, печально напоминающих о более счастливых временах. Содержимое «дипломата», девятимиллиметровая автоматическая «беретта» с глушителем, уже переместилось в плечевую кобуру. Промчавшись по узкой улочке мимо старого отеля «Шеферд», киллер свернул на Корниш и устремился на юг вдоль Нила.

В Ма’ади Делярош оказался перед закатом и, остановившись в двухстах метрах от мечети, купил у уличного торговца плоскую пресную лепешку и пару апельсинов. Он не стал снимать шлем, зная, что ждать осталось недолго. Из громкоговорителей уже звучал, разносясь над кварталом, зычный голос муэдзина.


Из дома, окруженный телохранителями, вышел Ахмед Хусейн и, перейдя улицу, исчез в мечети. Делярош дал мальчишке несколько смятых пиастров, сел на мотороллер и завел мотор.

Согласно данным наблюдения, Хусейн всегда проводил в мечети не меньше десяти минут. Делярош проехал полквартала и остановился у киоска, где неспешно купил пачку египетских сигарет, лезвия для бритья и немного сладостей. Покупки он положил в большой пластиковый пакет, где уже лежали хлеб и апельсины.

Люди уже начали выходить из мечети.

Делярош завел мотор.

Из полумрака появился Хусейн с кучкой охранников.

Делярош дал газу, и мотороллер скакнул вперед. Он мчался по узкой улочке, огибая пешеходов и отворачиваясь от встречных машин с ловкостью, выработанной долгими тренировками. Перед мечетью киллер сбросил скорость. Почуяв опасность, телохранители засуетились и попытались заслонить Хусейна.

Делярош сунул руку под пиджак и выхватил «беретту». Он прицелился в лицо, но потом слегка опустил пистолет и трижды спустил курок. Все три пули попали Ахмеду Хусейну в грудь.

Двое из телохранителей уже вытаскивали из-под одежды оружие. Делярош выстрелил еще дважды, одному в сердце, другому в горло. Двое оставшихся охранников бросились на землю. Делярош дал газу и помчался дальше по улице.

Через несколько минут, уже растворившись среди убогих лачуг южного Каира, он бросил мотороллер прямо на улице и швырнул пистолет в сточную канаву.

Спустя два часа киллер уже поднимался на борт самолета авиакомпании «Алиталия», следующего в Рим.

Глава девятая

Лондон


— Как долго вы собираетесь пробыть в Соединенном Королевстве? — хмуро спросил офицер паспортного контроля.

— Всего лишь один день.

Майкл Осборн протянул паспорт, выданный на его настоящее имя, поскольку все подложные паспорта — по крайней мере те, о которых было известно — Управление потребовало сдать после сразу после удовлетворения прошения об отставке. За годы службы в ЦРУ он обзавелся несколькими, о которых начальство и не ведало, — дружественные спецслужбы нередко оказывали такую профессиональную любезность чужим агентам. При необходимости Майкл мог выдать себя за испанца, итальянца, израильтянина или француза. У него был даже египетский, полученный от источника, работавшего в разведслужбе этой страны, так что в некоторые арабские страны Майкл въезжал не как чужак, а как практически свой. После ухода из ЦРУ ни одна из спецслужб не стала требовать возвращения документов, и все они хранились сейчас в надежном сейфе Дугласа Кэннона в доме на Шелтер-Айленде.

Проверка паспорта затянулась дольше обычного — очевидно, фамилия Майкла значилась в списке британских служб безопасности. Последний его визит в Англию совпал по времени с атакой террористов из «Меча Газы» на аэропорт Хитроу. Тогда же у него состоялась несанкционированная встреча с Иваном Дроздовым, перебежчиком из КГБ, которого опекала МИ6 и который был убит вечером того же дня.

— Где вы намерены остановиться? — тем же бесстрастным тоном осведомился офицер, не спуская глаз с экрана стоящего перед ним компьютера.

— В Лондоне.

— Где именно в Лондоне, мистер Осборн? — Офицер поднял голову и посмотрел на него.

Майкл назвал адрес отеля в Найтсбридже, который был тут же внесен в соответствующую графу. Что будет дальше, Майкл хорошо знал — офицер передаст сведения своему начальнику, а тот передаст их в британскую службу внутренней безопасности, МИ5.

— Вы заказали номер в отеле, мистер Осборн?

— Да, заказал.

— На чье имя?

— На свое.

Офицер наконец протянул ему паспорт.

— Всего хорошего, сэр.

Майкл подхватил легкую дорожную сумку, прошел через таможню и оказался в зале для прибывающих пассажиров. Еще в самолете, подлетая к Лондону, он позвонил в знакомое бюро и попросил прислать за ним машину. Взгляд прошел по толпе встречающих, отыскивая водителя и возможные признаки наблюдения: знакомое лицо, напряженные глаза… Шофер стоял чуть в сторонке — невысокий парень в темном костюме с картонным плакатиком, на котором было написано М-р Стэффорд. Подойдя к нему, Майкл коротко бросил:

— Пошли.

— Вашу сумку, сэр?

— Спасибо, не надо.


«Ровер»-седан медленно полз по забитому в утренний час пик шоссе в направлении Уэст-Энда. Майкл сидел сзади, изредка поглядывая в окно. Автомагистраль уступила место фасадам отелей, растянувшихся вдоль Кромвель-роуд. Майкл хорошо знал Лондон — в бытность свою оперативником он более десяти лет прожил в Челси. Большинство находящихся за границей офицеров ЦРУ пользовались дипломатическим прикрытием и работали в посольстве, но Майкл служил в контртеррористическом отделе, и ему часто приходилось бывать в самых разных странах Европы и Ближнего Востока, вербовать агентов, встречаться с самыми разными людьми. Заниматься всем этим под дипломатическим прикрытием было невозможно, поэтому он действовал под «неофициальным прикрытием», выдавая себя за представителя компании, разрабатывающей новые компьютерные системы для бизнеса. Такая компания действительно существовала — правда, под опекой ЦРУ, — что давало Майклу возможность, не вызывая подозрений, путешествовать по Европе и Ближнему Востоку.

Эдриан Картер, его контролер, часто говорил, что если кто и рожден быть шпионом, то это Майкл Осборн. Осборн-старший работал в годы войны в Отделе Стратегических Служб, а затем продолжил службу уже в сменившем ОСС ЦРУ. Вместе с матерью, Александрой, Майкл переезжал с ним из одной столицы в другую — Рим, Бейрут, Афины, Белград, Мадрид, — в промежутках лишь ненадолго останавливаясь в Вашингтоне. Пока отец охотился на русских шпионов, жена и сын знакомились с культурой и изучали языки. Смуглая кожа и темные волосы позволяли Майклу сходить за итальянца и испанца, а иногда и за ливанского араба. Ему нравилось проверять себя на рынках и в кафе, где его часто принимали за «своего». Он говорил по-итальянски с римским акцентом и по-испански, как уроженец Мадрида. У него возникали некоторые проблемы с греческим, но зато арабский Майкл постиг в совершенстве, так что торговцы на бейрутском базаре никогда его не обманывали, считая настоящим ливанцем.

Седан остановился у небольшого отеля. Майкл расплатился с водителем и вышел. Ни швейцара, ни консьержа здесь не было — только хорошенькая девушка-полька за дубовым столом. Ключи висели на крючках у нее за спиной. Майкл зарегистрировался и попросил разбудить его в два часа дня.

Отставка не избавила Майкла от здоровой профессиональной паранойи. Пять минут он тщательно осматривал комнату, проверил все шкафы, заглянул под лампы и даже разобрал, а потом собрал телефон. Ритуал был привычный — он исполнял его тысячи раз в самых разных номерах отелей сотен городов. «Жучок» попался лишь однажды — достойный места в музее уродец советского производства обосновался в трубке телефона в комнате гостиницы в Дамаске.

Ничего не найдя, Майкл включил телевизор и посмотрел утренние новости на канале Би-Би-Си.

Секретарь по делам Северной Ирландии Мо Моулам заявила, что новой протестантской группировке, называющей себя Бригадой Освобождения Ольстера, не удастся сорвать мирные переговоры. Она также призвала главного констебля КПО, Ронни Флэнагана, удвоить усилия по розыску лидеров террористов.

Майкл выключил телевизор, лег, не раздеваясь, на кровать и закрыл глаза. Закутавшись в одеяло, он уснул сразу и проснулся только от пронзительного телефонного звонка. В какой-то момент Майклу показалось, что его перебросили за «железный занавес», но, сняв трубку, успокоился — девушка-полька вежливо сообщила, что уже два часа.

Он попросил принести кофе, принял душ, переоделся в джинсы, черный свитер и синий блейзер, а выйдя из номера, повесил на ручку табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» и оставил на косяке контрольку.

Небо было цвета пороха, и ветер гнул деревья в Гайд-парке. Майкл поднял воротник пальто, завязал шарф на шее и зашагал — сначала по Найтсбриджу, потом по Бромптон-роуд. Вскоре он заметил слежку: лысоватый мужчина лет сорока с лишним, кожаная куртка, щетина на подбородке. Неприметный, заурядный, безобидный — то, что и надо для наружного наблюдения.

Майкл съел омлет во французском кафе на Бромптон-роуд и просмотрел «Ивнинг стандард». Внимание привлекло сообщение об убийстве в Египте лидера мусульманской террористической группы «Хамас». Он перечитал статью и, все еще размышляя о прочитанном, вышел из кафе и направился к «Хэрродсу». Лысоватого мужчину сменил другой, столь же неприметный, только в зеленом пальто «Барбер» вместо кожаной куртки. Майкл вошел в магазин, заглянул по традиции в уголок памяти Доди и Дианы и встал на эскалатор. Человек в пальто последовал за ним. Майкл купил шотландский свитер для Дугласа и пару сережек для Элизабет, потом спустился и еще немного походил по продовольственному отделу. Теперь его «хвостом» стала довольно симпатичная молодая женщина в джинсах, армейского стиля высоких ботинках и светло-коричневой стеганой куртке.

Пришел вечер, а вместе с ним дождь и порывистый ветер. Майкл оставил пакет с покупками у дежурной в отеле и поймал такси. Следующие полтора часа ушли на то, чтобы избавиться от слежки: он путал следы, пересаживаясь с такси на автобус, меняя автобус на метро, и в конце концов — через Белгравию, Мэйфейр и Вестминстер — оказался на Слоун-сквер, откуда пешком добрался до набережной Челси.

Майкл стоял под дождем, глядя на огни Челси-бридж. С той ночи, когда на этом самом месте была застрелена Сара Рэндольф, прошло больше десяти лет, но память сохранила все детали случившегося. Он видел, как она шла к нему, в длинной юбке, танцующей над высокими сапогами, как светили сквозь повисший на рекой туман огни набережной. А потом откуда-то из темноты возник черноволосый человек с яркими голубыми глазами и пистолетом с глушителем — киллер, работавший на КГБ, которого Майкл знал только по кличке, Октябрь, и который позже пытался убить уже самого Майкла и Элизабет на Шелтер-Айленд. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, как брызжет красным будто взорвавшееся лицо Сары. Управление уверяло его, что Октябрь погиб, но теперь, прочитав в газете сообщение об убийстве в Каире Ахмеда Хусейна, Майкл уже не был в этом уверен.


— Думаю, за мной следили, — сказал Майкл, глядя в окно, выходящее на Итон-плейс.

— За тобой точно следили, — отозвался Грэм Сеймур. — Твой паспорт в списке департамента. В свой последний визит на наш чудный остров ты вел себя очень, очень нехорошо. Мы вели тебя от Хитроу.

Майкл принял от Грэма стакан с виски и опустился в плетеное кресло у камина. Хозяин открыл вырезанную из черного дерева сигаретницу и, достав две штуки «данхилла», предложил одну гостю, а другую взял себе. Некоторое время они сидели молча, два старых приятеля, уже поделившихся последними новостями и теперь просто получающих удовольствие в компании друг друга. Тихо звучала музыка Вивальди. Грэм закрыл глаза, смакуя вкус сигареты и виски.

Грэм Сеймур работал на контртеррористическое подразделение МИ5. Как и Майкл, он пошел по стопам отца. Его отец тесно сотрудничал с Джоном Мастерманом во время проведения операции «Двойной Крест», когда захваченных МИ5 немецких шпионов заставляли играть против их хозяев из абвера. После войны он остался в МИ5, но работал уже против русских. Гарольд Сеймур был легендарной личностью, и сын то и дело сталкивался с памятью о нем, навечно сохранившейся в файлах службы. Майкл прекрасно понимал товарища, потому что и сам ощущал такое же давление, раз за разом попадая в тень отца в ЦРУ. Они сошлись в ту пору, когда Майкл жил в Лондоне. Обменивались информацией. Прикрывали друг другу тыл. Однако в том бизнесе, которым оба занимались, даже дружба имела строго очерченные границы, и Майкл никогда не доверял Грэму Сеймуру на все сто, прекрасно понимая, что если МИ5 отдаст приказ, друг без колебаний выстрелит ему в спину.

— Это ничего, что ты встречаешься с таким изгоем, как я?

— Всего лишь обед со старым приятелем. Что тут плохого? К тому же я собираюсь поделиться с ними кое-какими сплетнями о внутренней работе Лэнгли.

— Я не был в Лэнгли уже больше года.

— Ты не хуже меня знаешь, что из нашего бизнеса в отставку не уходят. Департамент не оставлял в покое моего отца до самого последнего дня. Каждый раз, когда возникала непривычная ситуация, они посылали парочку милых парней на поклон к Великому Гарольду.

Майкл поднял стакан.

— За Великого Гарольда.

— Согласен. — Грэм приложился к стакану. — Так как оно, в отставке?

— Осточертело.

— Неужели?

— Да уж, поверь. Сначала все было вроде бы нормально, тем более что я довольно долго приходил в себя, но потом… Знаешь, стал понемногу сходить с ума. Пытался писать книгу, но потом решил, что браться за мемуары в сорок восемь лет чрезвычайно опасно — можно так погрузиться в себя, что назад уже не выберешься. В результате довольствовался тем, что читал чужие книги и просто много гулял. По Манхеттену.

— Как дети? — Грэм задал вопрос со скептицизмом человека, возведшего бездетность в ранг религии. — Не поздновато стать отцом в твоем возрасте?

— Что ты, черт возьми, имеешь в виду? В каком еще твоем возрасте?

— Ну, тебе ведь, любовь моя, уже сорок восемь. Будь осторожен, а то ведь первая попытка сыграть в теннис с внуками может закончиться коронарным тромбозом.

— Нет, быть отцом — чудесно. Это лучшее, что у меня было в жизни.

— Но? — вставил Грэм.

— Но я целый день заперт в квартире с детьми. Поверь, от этого можно рехнуться.

— И чем же ты собираешься заниматься? На что потратишь остаток жизни?

— Может быть, погрязну в пьянстве. Плесни-ка мне еще виски.

— Пожалуйста. — Грэм ловко подхватил бутылку длинной рукой и, плавно продолжая движение, плеснул в стакан ровно на дюйм янтарной жидкости. Наблюдая за ним, Майкл не в первый уже раз восхитился его артистизмом, присутствующим в самых обычных жестах. Пожалуй, Грэм был слишком хорош для шпиона: полуприкрытые серые глаза с застывшим в них дерзким высокомерием, тонкие черты, которые были бы привлекательны на женском лице. Художник в душе, одаренный пианист, он мог бы зарабатывать на жизнь концертами, а не на сцене секретных служб, но выбрал именно последнее. Вероятно, выбор определила слава отца, «чертова героя этой мерзкой войны», как выразился однажды, перебрав бордо, сам Грэм.

— В общем, когда сенатор попросил тебя разузнать о Бригаде Освобождения Ольстера…

— Я не стал топать ногами и отказываться.

— Но Элизабет ведь видит тебя насквозь?

— Элизабет видит все и всех насквозь. Не забывай, она юрист. Причем, чертовски хороший юрист. Из нее вышел бы отличный разведчик. — Майкл замялся. — Так что ты можешь мне о ней рассказать?

— Боюсь, практически ничего. — Грэм помолчал. — Играем по старым правилам, да, Майкл? Информация не пойдет дальше тебя, так? Ты не можешь поделиться ею ни со своей бывшей конторой, ни с какой-либо другой спецслужбой. Согласен?

Майкл поднял руку.

— Честное скаутское.

Грэм говорил минут двадцать без перерыва. Британская разведслужба, как и другие структуры безопасности, до сих пор не могли с уверенностью определить численный состав Бригады Освобождения Ольстера. Были допрошены сотни членов полувоенных протестантских формирований, но ни один не дал ниточки, за которую можно было бы потянуть. Анализ действий террористов позволял сделать вывод, что группа имела солидную финансовую поддержку и опиралась на советы экспертов. При этом руководители ее были готовы пойти на крайние меры ради обеспечения своей безопасности. Чарли Бейтс, подозреваемый в убийстве Имонна Диллона, был найден застреленным в каком-то амбаре около Хиллсборо, в графстве Арма, а бомбисты в Дублине и Лондоне погибли при взрывах — сей факт публичной огласке не предавался.

— Северная Ирландия — не Западный Бейрут, — сказал Грэм. — Там нет террористов-самоубийц. Не было и нет.

— Получается, что руководители Бригады находят агентов, о связях которых с какими бы то ни было формированиями никто ничего не знает, а потом принимают меры, чтобы они исчезли и никому ничего не рассказали.

— Похоже, дело обстоит именно так, — согласился Грэм.

— В таком случае чего они хотят достичь? Каковы их цели?

— Ну, если верить их словам, цель в том, чтобы сорвать процесс мирного урегулирования. Если же судить по делам, то все указывает на то, что им мало просто отправить на тот свет нескольких простых католиков или их протестантских братьев. Эти люди наглядно продемонстрировали готовность наносить удары по самым уязвимым местам и проливать кровь невинных.

— У меня такое впечатление, что они считают врагами все стороны мирного процесса.

— Вот именно, — кивнул Грэм. — Ирландское правительство, британское правительство, Шин фейн. Думаю, лидерам подписавших соглашение протестантских партий есть чего опасаться.

— А американцам?

— Ваш сенатор Джордж Митчелл выступал посредником на мирных переговорах, а сторонники жесткой линии среди протестантов никогда не отличались большой любовью к Штатам. Они твердо уверены, что вы на стороне католиков и хотите только одного: чтобы Север воссоединился с Ирландской республикой.

— Отсюда следует, что и американский посол в Лондоне тоже может оказаться потенциальной мишенью.

— Не исключено. Бригада доказала, что способна проводить впечатляющие акты террора. Если они пойдут по выбранному пути дальше, то вполне могут взять на мушку и такую цель.


Час спустя они встретились с женой Грэма, Хелен, во французском ресторане «Марселло», расположенном в Ковент-Гарден. Хелен была во всем черном — черный обтягивающий свитер, черная юбка, черные чулки, черные туфли с неимоверно толстыми каблуками. Фазы жизни она проходила с увлеченностью девочки-подростка. В свой прошлый приезд в Лондон Майкл застал ее на исходе средиземноморского периода — Хелен одевалась, как греческая крестьянка и готовила все только на оливковом масле. После длительного перерыва она вернулась на работу и исполняла теперь обязанности художественного директора одного весьма успешного издательства. Из-за того, что на служебной стоянке возник дефицит парковочных мест, Хелен каждое утро отправлялась в издательство на «БМВ» мужа, слушая по пути безобразный альтернативный рок, общаясь по мобильному со своей матерью и тратя на поездку кучу времени, притом что вполне могла бы добираться туда на метро с куда меньшими затратами. Грэм смотрел на ее проделки сквозь пальцы, потому что она была очень красива и талантлива. В ней бушевал огонь жизни, тот самый огонь, который давно погасила в нем Служба. Грэм гордился ею и выставлял напоказ подобно тому, как некоторые мужчины кичатся ярким галстуком.

Хелен уже сидела за столиком у окна, попивая «сансерр». Когда мужчины подошли, она поднялась, поцеловала Майкла в щеку и крепко обняла.

— Бог мой, как же приятно снова тебя увидеть.

Появился Марселло и, расточая улыбки, налил гостям вина.

— Насчет меню не беспокойтесь, — сообщила Хелен, — потому что я уже все заказала.

Майкл и Грэм покорно закрыли меню — протестовать не имело смысла. После возвращения на работу у Хелен не оставалось времени предаваться самой большой своей страсти, коей была кулинария. К сожалению, весь ее талант загадочным образом испарялся на пороге наисовременнейшей скандинавской кухни, облегчившей счет Грэма на пятьдесят тысяч фунтов. Теперь супруги питались только в ресторанах. Майкл успел заметить, что друг уже начал набирать лишний вес.

Зная, что мужчины не могут говорить о своей работе, Хелен взяла инициативу на себя и принялась рассказывать о своей.

— У меня проблема с обложкой для нового триллера. Автор — один жуткий американец, пишущий о серийных убийцах. Как, по-вашему, может выглядеть серийный убийца? Вариантов немного, верно? Так вот, я делаю обложку, мы отсылаем ее за океан, а агент в Нью-Йорке от нее отказывается. Да, иногда жизнь бывает так чертовски несправедлива. — Она посмотрела на Майкла, и в ее ясных, зеленых глазах появилось вдруг серьезное выражение. — Боже мой, я такая зануда — все о себе да о себе. Как Элизабет?

Майкл взглянул на Грэма, и тот едва заметно кивнул. Он и сам частенько нарушал строгие служебные инструкции, делясь с женой тем, о чем следовало бы промолчать.

— По-всякому. — Майкл пожал плечами. — Бывает хуже, бывает лучше. Но в целом неплохо. Дом на Шелтер-Айленде превратился в настоящую крепость, так что спать можно спокойно. К тому же у нас теперь дети. Когда у тебя двое близняшек и работа, на воспоминания времени остается не так уж много.

— А это правда, что она застрелила ту немку… как ее… Грэм? Как ее звали?

— Астрид Фогель, — вставил Грэм.

— Она действительно выстрелила в нее из лука?

Майкл кивнул.

— Господи, — прошептала Хелен. — Что же случилось?

— Астрид Фогель искала ее в доме, и Элизабет укрылась в гостевом коттедже. В том самом, где вы с Грэмом останавливались пару лет назад. Элизабет спряталась в шкафу в спальне, где и нашла свой старый лук. Когда-то, еще в школе, она была чемпионкой по стрельбе из лука. Между прочим, как и ее отец. Другого оружия у нее не оказалось, так что пришлось воспользоваться тем, что было.

— А другой киллер? Октябрь, да? Что сталось с ним?

— Управление получило сведения из весьма надежных источников, что Октябрь погиб. Вроде бы с ним расправились те самые люди, которые наняли его, чтобы убить меня. Провал стоил ему жизни.

— Ты этому веришь? — спросила Хелен.

— Раньше допускал такую возможность. Сейчас я в это не верю. Думаю, Октябрь жив и снова взялся за старое. Недавнее убийство в Каире…

— Ахмеда Хусейна, — подсказал жене Грэм.

— Да, — продолжал Майкл. — Я читал показания очевидцев. Мне трудно это объяснить, но чувствую — там побывал он.

— Но ведь раньше Октябрь всегда стрелял своим жертвам в лицо?

— Раньше — да. Но если ему хочется числиться мертвым, то он мог внести коррективы в свои методы. Как говорится, поменять подпись.

— Что собираешься делать? — поинтересовался Грэм.

— Я уже заказал билет на первый утренний рейс в Каир.

Глава десятая

Каир


В Каир Майкл прибыл после полудня. Как и в Лондоне, он предъявил свой настоящий паспорт и получил двухнедельную туристическую визу. В зале для прибывающих царил обычный хаос, так что ему стоило немалых трудов пробиться к выходу через толпу бедуинов, путешествующих со всем своим скарбом, втиснутым в расползающиеся картонные коробки, и небольшое стадо отчаянно блеющих коз. Прождав еще минут двадцать на улице, он сел наконец в разбитую, дребезжащую «ладу» и почти сразу же закурил, чтобы отбить запах проникающих в салон выхлопных газов.

Летом в Каире было невыносимо жарко, но зимой Майкл всегда чувствовал себя здесь комфортно. Воздух был теплый и мягкий, в лазурном небе неспешно плыли, подгоняемые дующим из пустыни ветром, белые пушистые облака. Вдоль дороги из аэропорта расположились египтяне, пытающиеся по возможности сполна насладиться чудесной погодой. Целые семьи выбравшихся из города бедняков оккупировали едва ли не все редкие лужайки, разложив на траве немудреные кушанья. Таксист попытался было разговаривать с пассажиром на английском, но Майкл, решив проверить, не атрофировались ли его языковые навыки, ответил на беглом арабском. Он представился живущим в Лондоне ливанским бизнесменом, покинувшим Бейрут во время гражданской войны. Полчаса они толковали о прежнем Бейруте, каждый со своим акцентом: Майкл с безукоризненным бейрутским, шофер — с тем деревенским, на котором говорили крестьяне нильской дельты.

В свои прежние визиты в Каир Майкл останавливался в отеле «Нил-Хилтон», но и сам отель, и вечная суета площади Тахрир успели порядком ему надоесть, так что на этот раз он зарезервировал номер в «Континентале», внушительного вида здании из песчаника, возвышающемся над Корнишем и, как и все более или менее новые строения в Каире, уже несущем на себе следы пыли и выхлопных газов. Переодевшись, он полежал у бассейна на крыше отеля, потягивая теплое египетское пиво, позволяя мыслям неспешно скользить от одного предмета к другому. Солнце опустилось за западный горизонт, и издалека донесся голос муэдзина — сначала одного, потом другого, третьего, пока тысяча записанных голосов не слились в единый пронзительный хор. Майкл заставил себя подняться с шезлонга и подошел к перилам, откуда открывался вид на реку. Кое-где к мечетям струились жидкие ручейки правоверных, но в целом бурная жизнь Каира продолжалась в неизменном ритме.

В пять часов Майкл вернулся в свою комнату, принял душ и оделся. Выйдя из отеля, он взял такси и попросил отвезти его в находящийся неподалеку, у высотного здания государственного египетского телевидения, ресторанчик под названием «Паприка». «Паприку» можно было сравнить с нью-йоркским рестораном «Джо Аллен», сюда захаживали актеры и писатели, а также богатые египтяне, у которых хватало денег, чтобы позволить себе насладиться довольно-таки среднего качества пищей. Окна одной части ресторана выходили на парковочную стоянку египетского телевидения, и именно столики в этой части пользовались особенной популярностью, потому что терпеливый завсегдатай имел шанс увидеть — пусть даже мимолетно — ту или иную знаменитость, киношную, телевизионную или политическую.

Майкл удовлетворился столиком на другой стороне. Попивая бутылочную воду, он смотрел на закатное солнце и вспоминал своего первого завербованного агента, сотрудника сирийской разведывательной службы в Лондоне, питавшего слабость к английским девушкам и хорошему шампанскому. Управление подозревало, что сириец спускает часть средств оперативного фонда на удовлетворение своих маленьких прихотей. Майкл установил с агентом контакт, припугнул разоблачением перед дамаскским начальством и в результате добился согласия стать платным шпионом ЦРУ. На протяжении ряда лет сириец поставлял ценную информацию о поддержке Дамаском некоторых террористических группировок, как арабских, так и европейских. Через два года после вербовки он дал самые важные сведения. Согласно им, одна из ячеек Организации Освобождения Палестины открыла во Франкфурте магазинчик, где велась подготовка к взрыву бомбы в ночном клубе, часто посещаемом работающими в Западной Германии американцами. Майкл незамедлительно передал информацию в штаб-квартиру ЦРУ, которое в свою очередь предупредило о готовящемся теракте немецкую полицию. Палестинцев арестовали. Сириец получил премиальные в размере ста тысяч долларов, а Майкла на закрытой для посторонних церемонии наградили медалью «За выдающиеся заслуги». Правда, медаль так и осталась под замком в сейфе Управления.

Майкл первым заметил пришедшего на встречу с ним человека. В отличие от сирийца, Юсеф Хафез вышел на контакт с ЦРУ добровольно, а не по принуждению. Издали он походил на стареющую кинозвезду: черные, припорошенные сединой волосы, крепкая, но смягченная двадцатью футами лишнего веса фигура, глубокие морщинки у глаз, проявляющиеся при каждой улыбке. Хафез имел звание полковника в Мухабарате, египетской службе разведки, и в его задачу входила борьба с исламистскими повстанцами, объединенными в группу «аль-Гама’ат Исмалия». Он лично схватил и подверг пыткам нескольких ее руководителей. Каирская резидентура предложила ему сотрудничество, но Хафез отказался работать с находящимися в Египте офицерами, поскольку все они находились под наблюдением той самой службы, в рядах которой он состоял. Тогда на контакт с ним послали Майкла. Хафез регулярно снабжал ЦРУ информацией о состоянии исламистского подполья в Египте и о передвижениях египетских террористов по миру. За это ему хорошо платили — деньги уходили по большей части на женщин, поскольку Хафез был неутомимым ловеласом. Ему нравились молоденькие, и, надо признать, он нравился им. Хафез не считал, что наносит сотрудничеством с американцами какой-то вред своей стране, а потому и не мучился угрызениями совести.

Усевшись за столик, он заговорил с Майклом на арабском и достаточно громко, чтобы услышали соседи. Майкл последовал поданному примеру и, отвечая на вопрос, что привело его в город, рассказал о намеченных деловых встречах в Каире и Александрии. Публика на мгновение оживилась, ресторан загудел — из припарковавшейся на стоянке машины вышла и исчезла в здании телецентра знаменитая египетская актриса.

— Почему ты назначил «Паприку»? — спросил Майкл. — Мне всегда казалось, что твой любимый ресторан — «Арабески».

— Так оно и есть, но у меня здесь назначена еще одна встреча.

— Как ее зовут?

— Сама она называет себя Кассандрой. Из греческой семьи, жила в Александрии. Роскошная женщина, я таких еще не видел. Снимается в какой-то телевизионной драме. Роль у нее небольшая, играет эдакую очаровательную стервочку, из-за которых обычно возникает куча проблем. Разумеется, все прилично, в рамках нашей строгой исламской морали. — К столику подошел официант. — Я бы сначала выпил виски, а ты как?

— Мне, пожалуйста, пива.

— Один «Джонни Уокер Блэк» со льдом и одну «Стеллу».

Официант кивнул и исчез.

— Сколько ей? — поинтересовался Майкл.

— Двадцать два, — с гордостью ответил Хафез.

Принесли напитки. Египтянин поднял стакан с виски.

— Будем!

Хафез представлял собой мусульманский вариант отступившего от веры католика. Он не ссорился со своей религией, а ее ритуалы и церемонии давали ему то же ощущение комфорта, которое ребенку дает одеяло. Но он игнорировал все то в Коране, что мешало получать наслаждение от приятных мирских вещей. К тому же он почти всегда работал по пятницам, нарушая установления мусульманского шабата, потому что служба требовала вести наблюдение за наиболее радикальными из египетских шейхов.

— Она знает, чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Я выдаю себя за импортера «мерседесов», что объясняет и возможность содержать любовное гнездышко на Замалеке. — Он кивнул в сторону реки. Замалек, элегантно вытянутый в длину остров, счастливо удаленный от безумия центральной части Каира, славился своими дорогими магазинами, модными ресторанами и оборудованными на современный лад жилыми домами. Если Хафез мог позволить себе содержать любовницу — тем более телеактрису — и квартиру на Замалеке, это означало только одно: ему удалось добиться от своего контролера серьезного увеличения оплаты услуг. — А вот и она.

Майкл осторожно повернулся к двери ресторана — женщина, удивительно похожая на Софи Лорен, вошла в зал рука об руку с молодым человеком в солнцезащитных очках и с намасленными волосами.

Сделали заказ. Хафез послал на столик «Софи Лорен» бутылку дорогого французского вина. Платил, как всегда, Майкл.

— Ты ведь не против? — спросил Хафез.

— Конечно, нет.

— Так что же все-таки привело тебя в Каир? Только не говори, что хотел пообедать с таким старым распутником, как я.

— Меня интересует убийство Ахмеда Хусейна.

Хафез слегка наклонил голову, как бы говоря, что порой случается всякое.

— Египетские службы безопасности имеют к этому убийству какое-то отношение?

— Никакого. Мы так себя не ведем.

Майкл закатил глаза.

— Ты знаешь, кто стоял за убийством?

— Израильтяне, конечно.

— Почему ты так уверен?

— Потому что мы следили за израильтянами, которые следили за Хусейном.

— Стоп, давай с самого начала.

— Хорошо. Две недели назад в Каир по разным европейским паспортам прибыла группа израильтян, которые сразу же устроили наблюдательный пункт в одной квартире на Ма’ади. Мы тоже устроили наблюдательный пункт, только в доме напротив.

— Откуда ты знаешь, что это были израильтяне?

— Пожалуйста, Майкл, не задавай таких вопросов. Мы ведь тоже кое-что умеем. Да, они могли бы сойти за египтян, но тем не менее были израильтянами. Когда-то в Моссаде свое дело знали хорошо. Но теперь они порой действуют, как кучка неопытных любителей. В прежние времена Моссад заманивал к себе лучших, рассказывая им всякие романтические сказки. Но сейчас молодежь другая, умные парни хотят делать деньги и трепаться по мобильнику на Бен-Йегуда-стрит. Я так тебе скажу, Майкл, если бы на Моисея работали такие разведчики, он никогда бы не вывел евреев из Синая.

— Хорошо, Юсеф, ты меня убедил. Давай дальше.

— Ну так вот, эти парни несомненно вели слежку за Хусейном — фиксировали его передвижения, фотографировали, прослушивали разговоры. В общем, занимались обычным делом. Ну а мы получили шанс потренироваться в контрнаблюдении. В итоге у нас есть премилый альбомчик с фотографиями шести агентов Моссада: четырех мужчин и двух женщин. Тебя это интересует?

— Поговори со своим контролером.

— А еще у меня есть видеозапись убийства Хусейна.

— Что?

— Ты меня слышал. Каждый раз, когда он выходил из дома, мы включали камеры. Они как раз работали, когда тот парень на мотороллере застрелил Хусейна чуть ли не на ступеньках мечети.

— Боже.

— Копия пленки в моем кейсе.

— Мне необходимо ее посмотреть.

— Можешь даже забрать ее себе. Отдам даром.

— Я хочу посмотреть ее прямо сейчас.

— Пожалуйста, Майкл, успокойся. Пленка никуда не денется. Кроме того, я голоден, а говядина здесь великолепная.


Через сорок пять минут они втроем — Майкл, Хафез и Кассандра — вошли в здание египетского телевидения. Молодая женщина отвела гостей в студию новостей и показала совсем крохотную монтажную. Хафез достал из кейса кассету и вставил в видеомагнитофон. Кассандра вышла из комнаты, оставив после себя аромат сандалового масла. Хафез закурил, и вскоре дышать стало совершенно нечем, так что Майклу пришлось попросить его потушить сигарету. Он просмотрел запись трижды — один раз на обычной скорости и два раза в замедленном режиме. Потом остановил магнитофон, нажал кнопку и схватил выползшую кассету.

— С оружием этот парень обращается отменно, тут ничего не скажешь, — заметил египтянин. — Не много в мире найдется ребят, которые могли бы провернуть такое и уйти.

— Да, с пистолетом он хорош.

— Ты его знаешь? — спросил Хафез.

— Думаю, что да. К несчастью.

Глава одиннадцатая

Белфаст


Штаб-квартира Ольстерской юнионистской партии расположена в четырехэтажном доме номер 3 по Гленгалл-стрит, неподалеку от отеля «Европа» и «Гранд-Опера». По причине местонахождения — в западной части центра города, около Фоллз-роуд — она часто становилась объектом атак ИРА в периоды обострения политической ситуации. Однако после начала мирных переговоров ИРА связала себя заявлением о прекращении огня, а потому мужчина в серебристом седане «воксхолл», направляясь под утренним дождем в сторону Гленгалл-стрит, не испытывал ни малейшего страха.

Йен Моррис был одним из четырех вице-президентов Ольстерского юнионистского совета, центрального комитета партии. Лоялизм передался ему с генами. Его прадед, составивший состояние во время промышленного бума в девятнадцатом веке, выстроил внушительную усадьбу в Фортривер-вэлли с видом на трущобы Западного Белфаста. В 1912, когда сформировались первые Добровольческие Силы Ольстера, ставившие своей целью борьбу с гомрулем,[13] предок Морриса разрешил использовать для хранения оружия и припасов конюшни и прочие хозяйственные постройки.


В молодости Моррис не испытывал финансовых проблем — состояние прадеда обеспечивало приличный доход — и планировал после окончания Кэмбриджа посвятить себя академической карьере. Но политика все же подцепила его на крючок, как подцепила и многих других мужчин его поколения, стоящих по разные стороны ольстерского религиозного водораздела, и вместо науки он обратился к насилию. Вступив в ДСО, Моррис в скором времени оказался в тюрьме Мейз за то, что бросил бомбу в католический паб на Бродвее. За решеткой он провел три года. Там же, в тюрьме, Моррис твердо решил отказаться от оружия и поддержать кампанию мира.

Сейчас, глядя на Йена Морриса, никто бы не сказал, что этот человек еще не так давно был частью северо-ирландского террористического подполья. Его дом в районе Каслрег больше походил на библиотеку. Он говорил на латыни, греческом и ирландском — весьма необычно для протестанта, большинство которых считали ирландский языком католиков. Из динамиков стереосистемы, заглушая шум дождя, доносились звуки фортепьянного концерта Моцарта в исполнении Альфреда Бренделя.

Моррис свернул на Мэй-стрит и проехал мимо здания городского совета Белфаста на Донегалл-сквер.

На Брансуик-стрит дорогу седану преградил фургон.

Моррис коротко посигналил, но фургон не сдвинулся с места. На девять было назначено собрание, опаздывать на которое ему никак не хотелось. Он посигналил еще раз, уже настойчивее, требовательнее, но водитель фургона по-прежнему не реагировал.

Моррис выключил музыку. Дверца фургона открылась, и из машины вышел мужчина в кожаной куртке. Моррис опустил стекло, но незнакомец остановился напротив «воксхолла» и выхватил пистолет.


Перед самым полуднем редакция новостей «Белфаст Телеграф» напоминала сумасшедший дом. Репортеры самой влиятельной газеты Северной Ирландии спешно готовили статью об убийстве Йена Морриса: изложение самой истории, краткий очерк о карьере Морриса в рядах ДСО и ОЮП и аналитический прогноз о влиянии последних событий на ход мирного процесса. Не хватало только заявления террористов.

В 12:05 телефон на редакционном столе зазвонил. Трубку снял младший редактор Кларк.

— Редакция «Телеграф», — крикнул он, перекрывая шум.

— Будь внимателен, потому что повторять не стану, — сказал звонивший. Мужской голос, спокойный, властный, отметил про себя Кларк. — Я представляю Бригаду Освобождения Ольстера. Сегодня, во исполнение приказа военного совета Бригады, было совершено убийство Йена Морриса. Ольстерские юнионисты предали интересы протестантского народа Северной Ирландии, поддержав соглашения Страстной пятницы. Бригада Освобождения Ольстера продолжит эту кампанию до тех пор, пока названные соглашения не будут аннулированы. — Звонивший сделал паузу, потом спросил: — Ты все записал?

— Да, все.

— Хорошо, — сказал голос, и связь прервалась.

Кларк выпрямился и крикнул:

— Есть заявление по Йену Моррису!

— Кто?

— Бригада Освобождения Ольстера. Господи, протестанты убивают протестантов.

Глава двенадцатая

Шелтер-Айленд, Нью-Йорк


Элизабет встретила мужа у терминала «Бритиш Эйруэйз» в аэропорту имени Кеннеди. Тело ныло — три долгих перелета за три дня, — и Майкл впервые за много недель ощутил тупую, тянущую боль в груди, там, где от ранения остался небольшой шрам. Во рту пересохло от сигарет и дешевого растворимого кофе. В ответ на крепкие объятия Элизабет он смог лишь мимолетно коснуться губами ее уха. Садиться за руль в таком состоянии не стоило, но безделья Майкл боялся еще больше. Он поставил сумку в заднее багажное отделение, рядом с упаковкой памперсов и коробкой «симилака», и вернулся на переднее сидение.

— Ты вроде бы загорел, — заметила Элизабет, когда машина свернула на автостраду. Майкл включил радио и перенастроился со станции современного рока, которую всегда слушала жена, на информационный канал, чтобы быть в курсе дорожных новостей. — Должно быть в Лондоне тебе необычайно повезло с погодой.

— Я не все время был в Лондоне.

— Вот как? А где же ты, черт возьми, был?

— Заглянул на денек в Каир?

— Заглянул на денек в Каир? Какое отношение имеет Каир к Северной Ирландии?

— Никакого. Нужно было повидаться с одним старым приятелем. По делу.

— Какому делу?

Он не ответил.

— Послушай, ты же больше на них не работаешь, так что плевать на инструкции и директивы. — Ее голос звучал холодно и напряженно. — Я хочу знать, зачем ты летал в Каир.

— Давай поговорим об этом позже, ладно? — предложил он. Это была их кодовая фраза означающая я-не-хочу-ссориться-на-глазах-у-няни. Няня сидела сзади вместе с детьми.

— Боже, Майкл, посмотрел бы ты на себя со стороны. Как будто вернулся домой с оперативного задания и не можешь рассказать, где был и что делал.

— Я обо всем тебе расскажу. Только не здесь и не сейчас.

— Ладно, дорогой, я рада, что ты вернулся. — Элизабет отвернулась. — И, между прочим, отлично выглядишь. Загар тебе всегда был к лицу.


К тому времени, когда они добрались до острова, Дуглас уже спал. Элизабет и няня уложили детей. Майкл прошел в спальню и разобрал вещи. Волосы сохранили запах Каира — дизельного топлива, пыли, дыма, — и он принял душ, а когда вернулся в комнату, Элизабет уже сидела за туалетным столиком — вынимала из ушей сережки и стягивала с пальцев кольца. Было время, когда она проводила перед зеркалом час и даже больше, любуясь собой, получая удовольствие от того, что могла довести свою внешность почти до совершенства. Теперь руки ее двигались быстро, в движениях не чувствовалось радости — она как будто работала на конвейере. После отставки Майкл ничего не делал в спешке, и торопливость других вызывала у него недоумение.

— Зачем ты летал в Каир? — спросила Элизабет, ожесточенно расчесывая волосы.

— Пару дней назад там застрелили руководителя «Хамаса».

— Да, Ахмеда Хусейна. Я читала об этом в «Таймс».

— В деле было кое-что, показавшееся мне любопытным. Вот я и решил постучать в старые двери.

Майкл рассказал жене о встрече с Юсефом Хафезом. Рассказал о моссадовской команде и о наблюдении, которое вели за ними египтяне. Потом рассказал о видеопленке.

— Я хочу ее посмотреть.

— Элизабет, на ней убивают человека; это не спектакль.

— Я уже видела, как стреляют в людей.

Майкл вставил кассету в видеомагнитофон. Экран осветился. Уличная сценка — бородатые, в длинных рубахах мужчины выходят из мечети. Через несколько секунд в кадре появляется мчащийся на большой скорости мотоциклист. У ступенек он вдруг сбрасывает скорость, останавливается… рука поднимается… Несколько выстрелов… пистолет с глушителем, и звук едва слышен. На белой рубахе невысокого бородатого мужчины проступают алые пятна крови. Человек на мотоцикле стреляет еще два раза — одному охраннику в грудь, другому — в горло. Рев мотора… и мотоциклист исчезает из виду. Майкл остановил кассету.

— Господи, — прошептала Элизабет.

— Думаю, это мог быть он, — сказал Майкл. — Октябрь.

— Почему ты так думаешь?

— Я уже видел, как он обращается с оружием. Каждое движение отработано, доведено до совершенства. Я знаю его почерк.

— И все равно сказать наверняка нельзя — лица-то ведь не видно, на нем шлем. По-моему, запись ничего не доказывает.

— Может быть, да, а может быть, нет.

Майкл отмотал пленку назад. Живой Ахмед Хусейн снова появился на экране. Потом в кадре возник мотоциклист. Вот он остановился и вскинул руку… Майкл нажал кнопку «пауза», и киллер застыл с наведенным на первую жертву оружием. Майкл подошел к шкафу, открыл дверцы, снял с верхней полки небольшую коробку и достал из нее пистолет.

— Это еще что такое?

— Пистолет. Тот самый, который он уронил в воду в ту ночь. Девятимиллиметровая «беретта». Не уверен на все сто, но похоже, киллер в Каире пользовался таким же.

— Твое похоже вряд ли можно назвать неоспоримым доказательством.

— Он выронил пистолет, потому что я ранил его в руку. — Майкл постучал пальцем по экрану. — В правую руку. Ту, в которой он держит оружие.

— К чему ты клонишь?

— Я стрелял в него из автоматического «браунинга». Пуля, скорее всего, прошла навылет, перебив кости. После нее остался страшный шрам. Если я найду шрам на этой руке, то буду знать наверняка.

— Увидеть шрам на руке с такого расстояния?

— В Управлении есть компьютерное оборудование, позволяющее рассмотреть мельчайшие детали видеозаписи. Я прогоню эту пленку…

Элизабет поднялась и выключила телевизор.

— И что? Что если это он? Пусть он жив и снова убивает — нам-то какое дело?

— Я просто хочу знать.

— Он ничего не может нам сделать. Посмотри на наш дом — твои друзья из Управления превратили его в крепость. И не притворяйся, что водитель, которого ты нанял для меня в Нью-Йорке, не из ЦРУ.

— Он не из ЦРУ. Просто выполнял для нас кое-какую работу.

— У него есть оружие?

— Это имеет для тебя какое-то значение?

— Не уходи от ответа. Так у него есть оружие?

— Да, у него есть оружие. Я попросил его об этом.

— Боже мой, — вздохнула Элизабет и выключила свет.

Она легла и натянула на себя одеяло. Майкл лег рядом.

— Все кончено, Майкл. Все позади. Тебе не о чем беспокоиться.

— Ничего не кончено, пока я знаю, что он жив.

— Однажды я уже едва не потеряла тебя. Помнишь? Ты лежал у меня на руках, и я молилась, чтобы ты не умер. Ты истекал кровью прямо на моих глазах. Я не хочу проходить через весь этот ужас еще раз.

Майкл повернулся и поцеловал жену. Ее губы не дрогнули, не ответили. В темноте вспыхнула спичка, и он почувствовал запах сигареты.

— Все дело в ней, да? В Саре Рэндольф. Прошло десять лет, а ты никак не можешь ее забыть. Ты одержим ею.

— Нет.

— Ты одержим желанием отомстить за ее смерть.

— К Саре это не имеет никакого отношения. Дело в нас. Он ведь и нас пытался убить.

— Ты лжешь, Майкл. Но врать не умеешь. — Она раздавила сигарету в стоящей на тумбочке пепельнице и выдохнула длинную струйку дыма. — Не понимаю, как тебе удавалось столько лет работать шпионом.


Окна спальни выходили на север и запад, так что проснулись они только в восемь утра, вместе с несмелым зимним рассветом.

Дети не спали, и кто-то из них — Майкл не смог определить, кто именно — плакал. Элизабет села, отбросила одеяло и опустила ноги на пол. Спала она плохо, беспокойно, и глаза к утру опухли, потемнели. Не говоря ни слова, она вышла из комнаты и спустилась вниз.

Майкл полежал еще немного, вслушиваясь в доносящиеся из детской тихие воркующие звуки, потом встал и прошел в маленькую гостиную. Дуглас, уходя, оставил на столе вакуумный термос с кофе и сложенную пополам «Нью-Йорк Таймс». Так у них было заведено — Дуглас всегда поднимался первым и готовил на всех кофе.

Майкл налил чашку и развернул газету. Убийство Ахмеда Хусейна, как и следовало ожидать, отозвалось вспышкой насилия на Западном Берегу. Израильское правительство пригрозило направить войска на контролируемые палестинцами территории. Мирный процесс снова оказался под угрозой срыва. В Белфасте террористы застрелили известного протестантского деятеля. Ответственность за убийство взяла на себя Бригада Освобождения Ольстера.


Через полчаса они шли по проложенной через заповедник Машомак скользкой, петляющей между деревьями тропинке. Дуглас прокладывал путь. Высокий, плотный, тяжелый и совсем не приспособленный для пеших прогулок, он тем не менее держался довольно уверенно.

За ночь дождь ушел в сторону моря, и в небе, подернутом перистыми облаками, светило неяркое белое солнце. Было очень холодно, и уже через несколько минут Майкл чувствовал себя так, словно легкие наполнились битым стеклом. Зима стерла с окружающего ландшафта почти все краски. В одном месте на глаза им попались с полдюжины белохвостых оленей, которые, привстав на задние ноги, обдирали с деревьев кору.

— Фантастика, да? — заметил Дуглас и, не дождавшись от своего спутника ответа, недовольно покачал головой. Майкл не находил в природе особенной красоты, и вид какой-нибудь укромной улочки в Венеции доставлял ему куда большее удовольствие, чем созерцание залива Лонг-Айленд. Леса и воды вызывали у него скуку. Люди же пробуждали интерес, интриговали, потому что он не доверял им и в случае опасности мог их перехитрить.

Пока шли по каменистому берегу бухты Смита, Майкл рассказывал тестю о Бригаде Освобождения Ольстера. Дуглас Кэннон слушал его не перебивая на протяжении не менее четверти часа, а потом еще минут десять задавал вопросы.

— Мне нужен прямой и честный ответ. По-твоему, я подвергнусь физической опасности, если соглашусь взяться за эту работу?

— На мой взгляд, Бригада Освобождения Ольстера достаточно ясно заявила о своих намерениях. Они считают врагами все стороны мирного процесса и готовы покарать их. До сих пор в стороне оставался один из самых важных игроков — Штаты. Ни республиканцы, ни лоялисты пока не убили ни одного американца. Но теперь правила изменились.

— Я провел в Вашингтоне двадцать лет, но так ни разу и не получил недвусмысленного ответа ни от одного шпиона.

Майкл рассмеялся.

— Это же не точная наука. Оценки разведчиков основываются в том числе на предположениях и догадках. Нам ведь недоступна вся информация.

— Иногда мне кажется, что тот же результат можно получить обрывая лепестки на ромашке.

Дуглас остановился и повернулся в сторону бухты. Лицо его раскраснелось от холода и ветра. Вода в бухте имела цвет десятицентовика. На середине узкого канала устало сражался с течением полупустой паром.

— Послушай, Майкл, я хочу вернуться на сцену. Я хочу, черт возьми, воспользоваться этим последним шансом. Не каждому выпадает случай войти в историю. К тому же предложение звучит особенно соблазнительно для такого старика-профессора, как я. Пусть даже придется поработать на этого сукина сына Бекуита.

— Элизабет будет против.

— Элизабет я возьму на себя.

— Да, но жить с ней придется мне.

— Она вся в мать, Майкл. Ты не знал Эйлин, но если бы знал, то понял, откуда в ней столько упрямства и силы. Если бы не Эйлин, у меня никогда не хватило бы духу бросить Колумбийский университет и баллотироваться в Конгресс.

Он отшвырнул валявшийся под ногой камень.

— У тебя телефон с собой?

Майкл опустил руку в карман куртки и, достав сотовый, протянул тестю. Дуглас набрал прямой номер президентской канцелярии и продиктовал сообщение личному секретарю Бекуита. Они двинулись дальше. Солнечный берег бухты Смита остался позади, на них легли холодные тени леса. Через пять минут телефон негромко запищал. Дуглас, для которого современные средства коммуникации так и остались неразрешимой загадкой, сунул сотовый Майклу.

— Ответь этой хреновине, ладно?

Майкл нажал кнопку на панели.

— Осборн.

— Доброе утро, Майкл, — сказал президент Джеймс Бекуит. — Был очень рад увидеться с тобой на прошлой неделе. Хорошо, что ты так быстро поправился. Хотелось бы вернуть тебя в Лэнгли, это твое место.

Майкл с трудом подавил желание напомнить президенту, что они говорят по незащищенной линии.

— Твой тесть уже принял решение?

— Да, мистер президент.

— Надеюсь, новости хорошие.

— Пусть он вам сам скажет.

Майкл протянул телефон Дугласу и пошел по тропинке дальше, чтобы не мешать разговору.


В тот же вечер Дуглас Кэннон вылетел в Вашингтон. О своем решении он сообщил дочери сразу после возвращения с прогулки. Элизабет приняла известие стоически сдержанно и, высказав сухие слова поздравления, холодно поцеловала отца в щеку. Эмоции она приберегла для мужа, не сумевшего отговорить старика от безумной затеи. Майкл улетел с Дугласом, чтобы помочь ему подготовиться к церемонии вступления в должность. Мужчины остановились в принадлежащем Майклу и Элизабет старом кирпичном доме на Н-стрит, а утром следующего дня отправились в Белый дом.

Встреча Бекуита и Кэннона прошла в Овальном кабинете, у камина, за накрытым для чая столом. Майкл хотел подождать в приемной, но президент настоял на том, чтобы он присоединился к ним. В результате его усадили на диван, чуть в стороне от других, где ему не оставалось ничего другого, как изучать собственные пальцы. Минут пять Дуглас произносил неизбежные в таких случаях слова о верности, долге и оказанной ему чести послужить своей стране. Президент в свою очередь говорил о важности американо-британских отношений и о ситуации в Северной Ирландии.

В половине одиннадцатого мужчины вышли в Розовый сад. День в Вашингтоне выдался теплый, солнечный, и они прошли к подиуму в костюмах, без плащей.

— Сегодня я имею честь представить вам бывшего сенатора от штата Нью-Йорк Дугласа Кэннона, кандидатура которого выдвинута мной на должность посла Соединенных Штатов при Сент-Джеймсском дворе, — официальным тоном объявил Бекуит. — Дуглас Кэннон служил своему великому штату и всему американскому народу. Везде, и в Сенате, и в Конгрессе, он зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. И я уверен, что он обладает интеллектом, силой и учтивостью, чтобы послужить во благо нации на новом для себя и важном для нашей страны посту в Лондоне.

Бекуит повернулся и пожал Кэннону руку. Присутствующие на церемонии вежливо зааплодировали. Президент сделал приглашающий жест, и Дуглас шагнул к микрофону.

— В Лондоне мне предстоит заниматься многими важными вопросами, в том числе вопросами торговли и обороны, но для меня нет ничего важнее, чем помочь премьер-министру Блэру установить в Северной Ирландии прочный мир.

Он сделал небольшую паузу и, подняв голову, посмотрел поверх аудитории в объективы телекамер.

— Хочу сказать кое-что тем, кто рассчитывает актами насилия сорвать договоренности Страстной пятницы. Дни оружия, бомб и масок в прошлом. Народ Северной Ирландии высказал свое мнение. Ваше время ушло. — Дуглас немного помолчал. — Мистер президент, я буду с нетерпением и надеждой ждать возможности послужить вам в Лондоне.

Глава тринадцатая

Портадаун, Северная Ирландия


— Слышали последние новости? — спросил Кайл Блейк, опускаясь на лавку в кабинке паба Макконвила.

— Слышал, — сказал Гэвин Спенсер. — По-моему, он слишком широко разевает рот.

— Мы можем его достать? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Блейк.

— Если достали Имонна Диллона, то сможем достать и американского посла, — ответил Спенсер. — Только вот надо ли нам это?

— Американцы еще не заплатили за поддержку соглашений Страстной пятницы. Если нам удастся убить их посла, в Штатах поймут, кто мы такие и что нам надо. Не забывайте, наша цель — не победить в сражении, а привлечь внимание к нашему делу. Убийство Дугласа Кэннона заставит американские средства массовой информации отказаться от однобокого освещения событий в Ольстере. Им придется изложить и точку зрения протестантов. Это же рефлекторный акт. Есть действие и есть реакция на него. Так было в случае с ИРА. Так было в случае с ООП. Другой вопрос, есть ли у нас реальные возможности?

— Возможностей много, — сказал Спенсер. — Требуется только одно: знать, где и когда. Нам нужна информация о его передвижениях, о его местонахождении. К делу следует подходить осторожно, иначе ничего не получится.

Блейк и Спенсер посмотрели на Ребекку Уэллс.

— Ты можешь обеспечить нас такой информацией?

— Без вопросов. Мне придется отправиться в Лондон. Понадобится квартира, немного денег и много-много времени. Сами понимаете, такие сведения быстро не получишь.

Блейк приложился к кружке. Немного подумав, он повернулся к Ребекке и кивнул.

— Я хочу, чтобы ты как можно скорее обосновалась в Лондоне. Деньги принесу завтра утром.

Он перевел взгляд на Гэвина.

— Готовь группу. Кто объект, им лучше не знать. Разве что в самом крайнем случае. И будьте осторожны. Слышите? Будьте очень, очень осторожны.

Глава четырнадцатая

ФЕВРАЛЬ

Нью-Йорк


— Как Лондон? — осведомился Эдриан Картер.

Они вошли в Центральный Парк с Девятнадцатой улицы и теперь брели по грязной, посыпанной шлаком дорожке вдоль окружающей озеро дамбы. Леденящий ветер шевелил голые ветки деревьев, с которых на головы гуляющих падали иногда мелкие сосульки. Вода у берега замерзла, но чуть дальше, на ртутного цвета поверхности покачивалась стайка уток, похожих на небольшую флотилию ставших на якорь суденышек.

— Откуда ты знаешь, что я был в Лондоне? — спросил Майкл.

— Из «Интеллидженс сервис» пришел очень вежливый запрос. Наши британские коллеги интересовались целью твоего визита: по делам или развлечься. Я ответил, что поскольку ты в отставке, то очевидно прилетел развлечься. Не ошибся?

— Зависит от того, что ты вкладываешь в понятие «развлечься», — ответил Майкл, и его спутник негромко рассмеялся.

Эдриан Картер был шефом Контртеррористического центра ЦРУ и непосредственным начальником, контролером Майкла в период его оперативной работы. Даже сейчас они вели себя так, как будто находились на вражеской территории. Сутулящийся, с опущенной головой и спрятанными в карманы руками, Картер походил на человека, постоянно пребывающего под гнетом чувства вины. Большие, прикрытые поникшими ресницами глаза выражали вековую неизбывную тоску, но при этом находились в постоянном движении, успевая просканировать и деревья справа, и водохранилище слева, и лица редких любителей бега, то ли по смелости, то ли по недостатку ума бросивших вызов жуткому холоду. Нахлобученная на голову бесформенная лыжная шапочка и коротенькая дутая куртка дополняли эффект невыразительности и неуклюжести, и со стороны могло показаться, что Картер движется по дорожке не по собственной воле, а катится, подхваченный ветром. Те, кто не знал Картера, обычно недооценивали его, чем он неизменно пользовался на протяжении всей карьеры, как в оперативной работе, так и в бюрократических окопах Лэнгли. Он был блестящим лингвистом, видел сны на десятке языков и уже давно потерял счет странам, где побывал за годы службы.

— И все-таки какого черта ты делал в Лондоне?

Майкл рассказал.

— Узнал что-нибудь интересное?

Не называя источника, Майкл передал информацию, полученную от Грэма Сеймура. Картер, только кивал, ничем не выражая своего отношения к услышанному. Таким он был всегда и со всеми, даже с Майклом. В Управлении шутили, что шеф КТЦ скорее примет мученическую смерть, чем согласится сказать, что ел на ланч.

— А что тебя привело в Нью-Йорк? — спросил Майкл.

— Кое-какие дела… — Картер замолчал — мимо, тяжело дыша, пробежала парочка, пожилой мужчина и молодая женщина, — местного значения, но такие, что никому не передоверишь. К тому же я хотел повидаться с тобой.

— Зачем?

— Боже, Майкл, мы же знаем друг друга двадцать лет, — с легким раздражением, заменяющим у него злость, упрекнул Картер. — Я подумал, ну что тут плохого, если мы, пользуясь случаем, немного поболтаем.

— Немного поболтаем? Так ты ради этого вытащил меня в парк в двадцатиградусный мороз?

— Не люблю тесные, плохо проветриваемые помещения.

Они вышли к часам у старой насосной станции, где уже устраивалась, готовясь фотографироваться, группа туристов, говоривших на немецком с венским акцентом. Майкл и Картер машинально, как пара синхронистов, отвернулись и направились к деревянному мостику. Через минуту они шли уже по Парк-драйв, за музеем «Метрополитен».

— Сенат повел себя на редкость миролюбиво, единогласно проголосовав за назначение Дугласа послом в Лондон, — заметил Картер.

— Да, его это тоже удивило. Думал, что уж по крайней кто-нибудь из старых противников пожелает испортить бочку меду ложкой дегтя.

Картер поднес ко рту ладони и несколько раз медленно выдохнул, согревая порозовевшее от холода лицо. Завзятый гольфист, он трудно переносил зиму.

— Ты же не о Дугласе хотел со мной поболтать, а, Эдриан?

Картер кивнул и убрал руки в карманы.

— Вообще-то, я хотел узнать, когда ты собираешься вернуться на работу. Ты нужен мне в КТЦ.

— С чего бы это вдруг?

— Объясняю. Ты из тех редких пташек, которые умеют совмещать работу в Управлении с оперативной. Так что мотивы у меня чисто эгоистические.

— Извини, Эдриан, но я ушел и возвращаться не намерен. Знаешь, жизнь, оказывается, хорошая штука.

— А я уверен, что она тебе уже осточертела. И если ты станешь уверять меня в обратном, то просто солжешь.

Майкл повернулся к Картеру с перекошенным злостью лицом.

— Как ты смеешь разговаривать со мной в таком…

— Ладно, ладно, успокойся, — перебил его Картер. — Возможно, я выбрал не совсем подходящие слова, но чем, черт возьми, ты занимался последние месяцы?

— Чем занимался? Своей семьей. Своими детьми. Впервые в жизни я занимался тем, чем и должен заниматься нормальный человек.

— Какие перспективы с работой?

— Пока никаких.

— И у тебя ни разу не возникло желания вернуться?

— Не знаю. У меня ведь нет реального опыта настоящей работы, потому что компания, в которой я числился, была лишь прикрытием ЦРУ. К тому же мне запрещено сообщать потенциальному работодателю сведения, касающиеся прежнего места службы.

— Так почему бы не вернуться домой?

— Потому что в последний раз дома я там себя не чувствовал.

— Давай предадим прошлое забвению и начнем с чистого листа.

— Где ты научился так таким фразам? Наверняка на каком-нибудь семинаре, а?

Картер остановился.

— Сегодня вечером в Нью-Йорк прилетает директор. Тебя попросили присутствовать на обеде.

— У меня свои планы.

— Майкл, перестань. С тобой хочет пообедать не кто-нибудь, а директор Центрального Разведывательного Управления. Можешь же ты зажать в кулак самолюбие и найти в своем, несомненно, плотном рабочем графике небольшое окошечко.

— Извини, Эдриан, но ты зря тратишь на меня время. И директор тоже. Меня это не интересует. Ладно, приятно было повидаться. Передавай привет Кристине и детям.

Майкл повернулся и зашагал прочь.

— Если ты так не хочешь возвращаться, то зачем летал в Каир? — бросил ему вслед Картер. — Хочешь узнать? Ты летал в Каир, потому что думаешь, что Октябрь еще жив. И, откровенно говоря, я с тобой согласен.

Майкл обернулся.

— Ну вот, — хмыкнул Картер, — наконец-то я зацепил тебя за живое.


Моника Тайлер зарезервировала отдельный кабинет в «Пичолине» на Западной Шестьдесят четвертой улице, возле парка. Когда Майкл пришел в ресторан, Картер одиноко сидел в углу бара перед бокалом белого вина. На нем был синий двубортный костюм. Майкл явился в джинсах и черном блейзере. Обошлись без рукопожатий — мужчины молча поприветствовали друг друга, после чего Майкл отдал пальто девушке-гардеробщице и вместе с Картером проследовал за приветливо улыбающейся хостессой в зал.

Отдельный кабинет в «Пичолине» представляет собой винную комнату, темную и довольно прохладную, на высоких, от потолка до пола, дубовых стеллажах которой хранятся сотни бутылок. Моника сидела одна, окутанная мягким, приглушенным светом. Увидев входящих Майкла и Картера, она закрыла лежащую перед ней папку и сняла элегантные очки в золотой оправе.

— Майкл, как приятно вас видеть. — Не поднимаясь, она протянула правую руку, причем, под таким странным углом, что Майкл на мгновение замешкался, не зная, чего от него ждут.

Именно Моника Тайлер подтолкнула Майкла к отставке, когда приказала провести внутреннее расследование его действий в случае с самолетом «Трансатлантик». Тогда она лишь исполняла обязанности директора, но через шесть месяцев президент Бекуит представил ее кандидатуру на должность директора ЦРУ. У Бекуита шел второй срок, а самым главным для каждого президента на этой стадии является закрепление своего места в истории. Он рассчитывал, что назначение на столь важный пост женщины поможет достижению намеченной цели. Новички приходили в Управление и раньше, думал Майкл, надеясь, что оно переживет и Монику Тайлер.

Директор, не заглядывая в карту вин, заказала бутылку «пуи-фуссе». Этим кабинетом она пользовалась для важных встреч и раньше, когда работала на Уолл-стрите. Заверив Майкла, что разговор носит исключительно частный характер, Моника рассказала пару забавных историй, в которых фигурировали вашингтонские политики. Потом Картер поделился с бывшим коллегой последними сплетнями из жизни Управления. Решая, что заказать, Майкл думал, что эти двое ведут себя, как взрослые в присутствии ребенка — он уже не был членом тайного братства, а следовательно, и не заслуживал полного доверия.

Внезапно Моника сменила тему.

— Эдриан сказал, что так и не смог убедить вас вернуться в Управление. Поэтому я здесь. Эдриан хочет заполучить вас, а я хочу помочь Эдриану заполучить то, что он хочет.

Эдриан хочет заполучить вас. А как же ты, Моника? Чего хочешь ты?

Она повернулась и пристально, не мигая, уставилась на него. На каком-то этапе своего восхождения Моника научилась использовать взгляд как оружие. Глаза у нее были влажные и голубые и обладали способностью мгновенно меняться вместе с настроением. Когда собеседник вызывал у нее интерес, они становились почти прозрачными и, казалось, испускали всепроницающие целительные лучи. Когда ее что-то раздражало — или, еще хуже, утомляло, — зрачки замерзали, словно покрываясь светопоглощающей пленкой. Если же она злилась, глаза вспыхивали, как прожектора, отыскивающие в обороне противника уязвимое место.

Она пришла в Лэнгли, не имея за спиной абсолютно никакого опыта работы в спецслужбах, но Майкл, как и все остальные в штаб-квартире ЦРУ, быстро понял, что недооценивать ее опасно. Моника поразительно много читала, обладала могучим интеллектом и исключительной памятью. К тому же она умела лгать, не испытывая при этом никаких проблем с совестью. В непростых обстоятельствах новый директор разбиралась с ловкостью опытного оперативника. Ритуалы секретности шли ей так же, как приталенный костюм от Шанель.

— Откровенно говоря, я понимаю, почему вы предпочли уйти, — сказала она, подаваясь вперед и глядя в глаза Майклу. — Вы рассердились на меня из-за того, что я временно отстранила вас от дел. Но приказ отменен, и никаких записей в вашем личном деле уже нет.

— Ждете благодарности, Моника?

— Жду, что вы отнесетесь к этому, как профессионал.

Моника замолчала — подали первое блюдо. Она отодвинула тарелку с салатом, сигнализируя, что закончила с ним. Картер, опустив голову, занимался жареным на гриле осьминогом.

— Я ушел, потому что вы и Управление подвели меня.

— В спецслужбах действуют определенные правила, и офицеры и агенты обязаны им подчиняться. Не мне объяснять вам такие простые вещи. Вы выросли в Управлении. И знали, на что идете, когда поступали на службу.

— Что за работа?

— Давно бы так.

— Я еще не дал согласия, — быстро сказал Майкл. — Но готов выслушать ваше предложение.

— Президент распорядился создать специальную оперативную группу по североирландским террористам.

— С какой стати мне заниматься Северной Ирландией? Ольстер — британская проблема, пусть британцы ей и занимаются. Мы всего лишь наблюдатели.

— Мы не собираемся вызывать тебя из отставки, чтобы засылать в ряды Бригады Освобождения Ольстера, — сказал Картер.

— Именно этим я и занимаюсь.

— Нет, Майкл, этим ты занимался раньше, — заметила Моника.

— Тогда объясните мне, что произошло. Откуда вдруг у ЦРУ такой интерес к Северной Ирландии? Ольстер никогда не значился в списке приоритетов Лэнгли.

— Президент считает подписание мирного соглашения одним из самых значимых успехов внешней политики своей администрации. Он также понимает, как, впрочем, и мы, что все договоренности могут рассыпаться в любую минуту. От Управления Бекуит ждет информации и оценки ситуации. Ему нужно знать, когда следует вмешаться и оказать давление, а когда можно сидеть и не ничего не делать. Ему нужно знать, когда выступить с публичным заявлением, а когда лучше помалкивать.

— Что вы хотите от меня?

— Я — ничего, хочет Бекуит. Ваш президент, Майкл, хочет, чтобы вы возглавили оперативную группу по Северной Ирландии.

— Почему именно я?

— Потому что у вас есть опыт контртеррористичекой работы, и вы знакомы с тамошней ситуацией. Вы также знаете, как функционирует наша бюрократия. У вас есть сильные союзники, Эдриан… — секундная пауза, — и я. И еще одно обстоятельство. Ваш тесть вот-вот станет следующим послом при Сент-Джеймсском дворе.

— Я живу в Нью-Йорке, — сказал Майкл. — Элизабет ушла из прежней фирмы и работает сейчас на Манхеттене.

— Вы можете часть недели, например, два дня, работать в нашем офисе в Нью-Йорке, а в остальные дни летать в Вашингтон. Управление согласно компенсировать дополнительные расходы. После того, как ваша опергруппа будет расформирована, мы обсудим условия вашего дальнейшего сотрудничества.

Моника взяла вилку и подцепила пару листьев салата.

— Ну и конечно мы займемся Октябрем. На этом направлении работает сейчас Эдриан.

Картер отодвинул пустую тарелку и вытер салфеткой рот.

— Убийство в Каире Ахмеда Хусейна с самого начала привлекло наше внимание. Сначала мы заподозрили, что там не обошлось без израильтян, но они публично заявили о своей непричастности, а потом подтвердили это частным образом. Мы обратились к своим контактам, задействовали кое-какие каналы. Не мне тебе объяснять — ты и сам хорошо знаешь все процедуры. — Картер говорил так, будто речь шла о самом скучном в его жизни уик-энде. — У нас есть источник в Моссаде. Он сообщил, что приказ ликвидировать Ахмеда Хусейна отдал шеф Моссада, Ари Шамрон, который лично контролировал подготовку операции во избежание каких-либо накладок. По словам источника, киллера Шамрон привлек со стороны. Где он его нашел, неизвестно. Источник лишь рассказал, что этот хрен — профессиональный убийца, работающий по контракту.

Моника резко вскинула голову и промокнула губы краешком салфетки. Она не переносила грубости и издала устное распоряжение, коим запретила всему старшему персоналу Лэнгли употреблять ругательные слова.

— Источник утверждает, что Шамрон заплатил киллеру из неких частных фондов, — закончил Картер.

— Ваш источник дал описание киллера?

— Нет.

— Откуда он?

— Из Европы. — Картер пожал плечами. — Или с Ближнего Востока.

— Я видел видеозапись убийства Хусейна.

— Извини, что? — спросил Эдриан.

Майкл рассказал о встрече с Юсефом Хафезом.

— И ты думаешь, что там поработал Октябрь?

— Я видел, как все было сделано. Манера владения оружием очень похожа. Делать окончательный вывод трудно, но одну важную деталь можно уточнить.

— Что за деталь?

— Тогда, на Шелтер-Айленде, я прострелил ему руку. Правую руку. Ту, в которой он держит оружие. Человек, убивший Ахмеда Хусейна, был без перчаток. Если я обнаружу на его правой руке шрам — значит, это Октябрь.

— Где пленка? — спросил Картер.

— У меня.

В кабинет, предварительно постучав, вошел официант, чтобы убрать после первого блюда.

Когда он вышел, заговорила Моника.

— Если вы, Майкл, вернетесь в Управление, я готова расширить ваши полномочия. Вы станете главой североирландской оперативной группы, а также получите конкретное задание выследить и арестовать Октября, если он действительно жив. Ну как, договорились?

— Прежде мне надо поговорить с Элизабет. Я дам ответ утром.

— Вы же опытный оперативник, Майкл. Вас научили обрабатывать людей так, чтобы они предавали свою страну. — Моника Тайлер мило улыбнулась. — Не сомневаюсь, что вы без особого труда убедите жену в правильности и необходимости именно такого решения.

Эдриан Картер рассмеялся.

— О, вы не знаете Элизабет.


После обеда Майклу захотелось пройтись пешком. До дома было недалеко — всего лишь перейти Центральный Парк, — но он знал, насколько опасной может быть короткая ночная прогулка даже для него, бывшего офицера ЦРУ, человека, обученного боевым искусствам, а потому предпочел окружной путь, через Коламбас Серкл, мимо вытянувшихся вдоль тротуара вонючих конных экипажей.

В свете уличных фонарей кружились снежинки. Майкл шел по Пятой авеню, думая о предстоящем разговоре с Элизабет и зная, чем все закончится. Жена будет в ярости. В конце концов он сам пообещал ей — после того, как Октябрь и Астрид Фогель едва не убили их, — что уйдет из ЦРУ и никогда туда не вернется. И вот теперь…

Он сел на скамейку и посмотрел на освещенные окна их квартиры. Они познакомились на яхте общего знакомого, через шесть месяцев после гибели Сары Рэндольф. Начальство пришло к выводу, что раскрытому агенту нечего делать в Лондоне; его отозвали, отстранили от оперативной работы и поручили перекладывать бумажки в Лэнгли. Он не получал ни малейшего удовольствия от того, чем занимался, и никак не мог оправиться после смерти Сары. На других женщин и смотреть не хотелось. На яхте, во время прогулки по Чесапикскому заливу, его познакомили с Элизабет Кэннон, красавицей, дочерью знаменитого сенатора от штата Нью-Йорк, и в тот день, впервые после страшной ночи на набережной Челси, Майклу показалось, что тень Сары Рэндольф начала рассеиваться.

В ту, первую после знакомства ночь они занимались любовью, а уже утром Майкл соврал Элизабет, когда она спросила, чем он зарабатывает на жизнь. Лгать пришлось и потом, и так продолжалось несколько месяцев. Лишь когда Элизабет заговорила о браке, ему пришлось открыться и поведать ей свою тайну: сказать, что он работает в контртеррористическом центре ЦРУ, и что женщина, которую он любил, погибла у него на глазах. Элизабет наградила его пощечиной и заявила, что не желает его больше видеть. Майкл думал, что потерял ее навсегда.

После той, первой, лжи их отношения уже никогда не были прежними. Для Элизабет его работа всегда ассоциировалась с другими женщинами. Каждый раз, когда Майкл уезжал, она вела себя так, словно он уже изменил ей, и каждый раз, когда он возвращался домой после очередного задания, она, возможно, сама не отдавая себя отчета в этом, выискивала на нем отметины, оставленные неизвестными любовницами. День, когда муж ушел из Управления, стал счастливейшим в ее жизни. И вот теперь все начиналось заново.

Майкл пересек улицу, прошел под аркой к подъезду дома, проскользнул мимо полусонного швейцара и поднялся на лифте на четырнадцатый этаж.

Он нашел жену там же, где и оставил двумя часами ранее: окруженная стопками папок, Элизабет сидела на диване под большим окном с видом на парк. Пепельница на полу была полна окурков. Дело, которое ей поручили, касалось компании, занимавшейся буксировкой барж и нефтяных танкеров. Федеральное правительство посчитало, что именно она виновна в утечке нефти неподалеку от Нью-Джерси, и предъявило иск о возмещении причиненного ущерба. До суда оставалось две недели, и для Элизабет исход тяжбы имел большое значение — никому не хочется терпеть неудачу в первом после возвращения в фирму процессе. Готовясь к защите, она тщательно изучала документы и при этом постоянно курила и бесконечно пила кофе. Майкл поцеловал жену в лоб и забрал у нее дымящуюся сигарету. Элизабет взглянула на него поверх очков и перевернула исписанную мелким почерком страницу блокнота. Рука ее потянулась за новой сигаретой.

— Ты слишком много куришь, — сказал Майкл.

— Брошу, когда бросишь ты, — не отрываясь от бумаг, ответила она. — Как прошел обед?

— Хорошо.

— Что им от тебя нужно?

— Хотят, чтобы я вернулся. У них есть для меня работа.

— Что ты им ответил?

— Сказал, что должен поговорить с тобой.

— Похоже, ты готов согласиться.

Элизабет отложила блокнот и сняла очки. Устала и напряжена, подумал Майкл. Опасное сочетание. Он натолкнулся на ее взгляд и вдруг поймал себя на том, что не может и не хочет продолжать. Но от него сейчас зависело далеко не все.

— Что за работа?

— Они хотят, чтобы я возглавил специальную опергруппу по Северной Ирландии.

— Почему именно ты?

— Я работал и в Северной Ирландии, и в Лэнгли. Моника и Эдриан считают, что именно у меня есть необходимый опыт.

— Год назад Моника сделала все, чтобы вышвырнуть тебя из Управления, а твой большой друг Эдриан пальцем не шевельнул, чтобы ее остановить.

— Она сказала, что все забыто.

— И ты сразу обрадовался и уже готов согласиться. Будь иначе, ты бы просто сходу послал их куда подальше.

— Ты права, я хочу взяться за эту работу.

— Господи! — Она раздавила недокуренную сигарету и тут же выхватила из пачки следующую. — Почему, Майкл? Мне казалось, ты покончил со всеми этими шпионскими делами. Мне казалось, ты хочешь вести нормальную жизнь, двигаться дальше.

— Я тоже так думал. Я тоже хотел начать новую жизнь.

— Тогда почему ты клюешь на их приманку? Почему позволяешь им затащить…

— Потому что мне плохо без работы! Я должен вставать по утрам, зная, что мне есть куда пойти и чем заняться.

— Если ты так хочешь, найди себе работу. Прошел уже год. Ты поправился, ты здоров.

— На свете не так уж много компаний, которым требуются специалисты моего профиля.

— Найди занятие по душе. Ты же знаешь, денег нам хватит.

— Да, в деньгах мы не нуждаемся. Но только потому что у тебя есть работа. Важная, интересная работа.

— И ты хочешь, чтобы и у тебя была такая же. Важная и интересная.

— Да. И я думаю, что помочь достижению мира в Северной Ирландии — это ответственное и стоящее дело.

— Не хотелось бы лишать тебя иллюзий и опускать с неба на землю, но католики и протестанты в Северной Ирландии убивают друг друга не первое столетие. Заключат ли они мир или продолжат войну — от ЦРУ это никак не зависит.

— Есть кое-что еще, — сказал Майкл. — Твой отец может стать потенциальной мишенью для террористов, и мне не хочется, чтобы с ним что-то случилось.

— Какое благородство! Какое самопожертвование! — Глаза ее вспыхнули гневом. — И ты еще смеешь прикрываться моим отцом? Хочешь вернуться в Управление — твое дело, но по крайней мере его оставь в покое.

— Я не могу без этого, Элизабет, — тихо сказал Майкл. — Это — мое. Ничего другого я делать не умею. И никем другим быть не могу.

— Боже, какая патетика. Знаешь, Майкл, иногда мне так жаль тебя. Я ненавижу эту твою сторону. Ненавижу секреты и ложь. Но если я встану у тебя на пути, если топну ногой и скажу «нет», то ты станешь презирать меня, а я этого не перенесу.

— Не стану.

— Ты еще не забыл, что у нас есть дети? Они здесь, рядом. Ты помнишь о них?

— Большинству отцов с маленькими детьми удается еще и работать.

Она промолчала.

— Моника сказала, что я могу пару дней работать в Вашингтоне, а в остальные летать в Нью-Йорк и обратно.

— Вы с ней, похоже, обо всем договорились. И когда твоя новая подруга желает видеть тебя на работе?

— Послезавтра Дугласа приведут к присяге в госдепартаменте. Президент хочет, чтобы он как можно скорее отправился в Лондон. Мне нужно слетать на денек в Лэнгли, чтобы все приготовить.

Элизабет поднялась и направилась к выходу.

— Что ж, Майкл, прими мои поздравления. Извини, что не открываю шампанское.

Глава пятнадцатая

Вашингтон — штаб-квартира ЦРУ — Нью-Йорк


Церемония приведения Дугласа Кэннона к присяге в качестве посла Соединенных Штатов при Сент-Джеймсском дворе проходила на седьмом этаже здания государственного департамента. Государственный секретарь Мартин Клэридж положил перед Кэнноном текст присяги, ничем не отличавшейся от присяги президента, новоявленный посол поклялся «защищать Конституцию», и две сотни наспех приглашенных гостей разразились аплодисментами.

С большого балкона церемониального зала открывается вид на Вашигнтон-Молл и реку Потомак. День выдался ясный и тихий, температура после недавних жутких холодов поднялась до вполне приемлемой отметки, так что после окончания официальной части присутствующие поспешили из душного, натопленного помещения на свежий воздух. Оба мемориала, Джорджа Вашингтона и Авраама Линкольна, купались в ярких солнечных лучах. Майкл стоял чуть в стороне от толпы, прихлебывая кофе из хрупкой фарфоровой чашечки и покуривая сигарету. И кофе, и сигарета служили ему защитой от желающих поболтать. Каждый разговор в столице подразумевал обязательный вопрос «А как ты?», а врать ему не хотелось.

Между гостями, как могло показаться, легко и беззаботно прохаживалась Элизабет. Выросшая в семье политика, она в совершенстве владела навыками любезной хозяйки, что в полной мере демонстрировала сейчас: поболтала с госсекретарем, перекинулась парой слов с двумя членами Конгресса и даже уделила внимание репортерам. Майкл завидовал жене и восхищался ею. Его учили совсем другому: двигаться бесшумно, оставаться незаметным, всегда быть настороже и готовым к неприятностям. На приемах он неизменно нервничал и чувствовал себя не в своей тарелке. Пробившись с извинениями через толпу, Майкл подошел к Элизабет.

— Мне пора, — сказал он, целуя ее в щеку.

— Когда вернешься?

— Постараюсь успеть на семичасовой рейс.

Кто-то из бывших коллег тронул Элизабет за руку, и она отвернулась. Отойдя на несколько шагов, Майкл остановился и посмотрел на жену, но Элизабет уже надела темные очки, и было непонятно, смотрит ли она ему вслед или целиком поглощена беседой. Таланта ей было не занимать. Майкл всегда думал, что из нее получился бы отличный шпион.


Майкл пересек Мемориал-бридж и ехал на север по парковой автостраде. Внизу катилась, пестря солнечными бликами, река. Голые ветви раскачивались от ветра. Ощущение было такое, словно едешь по залитому мигающим светом туннелю. В старые добрые времена, до продажи «ягуара», поездка из Джорджтауна в Лэнгли и обратный путь домой доставляли ему огромное удовольствие. Арендованный «форд-таурус» лишил его такой радости.

Майкл свернул к главному входу в ЦРУ, остановился перед облаченным в пуленепробиваемый жилет охранником, назвал свое имя и протянул водительские права — жетон пришлось сдать, покидая Управление. Охранник посмотрел в список, кивнул, вручил розовый пропуск — выбор цвета оставался для Майкла загадкой, — который следовало прикрепить под ветровое стекло, и проинструктировал, как проехать на гостевую стоянку.

Войдя в белый мраморный холл, он испытал чувство, схожее с тем, которое испытывает взрослый человек, вернувшийся в дом, где прошло его детство. Все как будто стало меньше, неопрятнее, тусклее. Майкл прошел по изображенной на полу печати ЦРУ, взглянул на статую Билла Донована — основателя предшественника Управления, Отдела стратегических служб — и стену со звездами в память о погибших при исполнении обязанностей офицерах.

Утренний дежурный, которому Майкл представился по полной форме, поднял трубку, набрал номер Картера и произнес несколько неразборчивых слов. Положив трубку, офицер смерил Майкла недоверчивым взглядом и показал на черную, с мягким сидением скамью. Через турникет прошмыгнули три совсем молоденьких девушки в джинсах и футболках. Новое ЦРУ: крестовый поход детей. Интересно, что бы подумал, увидев все это, Билл Донован? Майкл вдруг почувствовал себя стариком.

Десять минут спустя за линией баррикад появился непривычно улыбающийся Картер.

— Ну и ну, блудный сын вернулся, — произнес он, качая головой. — Пропустите его, Сэм. Парень он беспокойный, но по большому счету безвредный.

— Какого черта? Почему так долго? — возмутился Майкл.

— В последний момент позвонила Моника. Ей нужна аналитическая записка с оценкой ситуации в Северной Ирландии. К завтрашнему утру.

— Боже, Эдриан, да я же еще и за стол не сел.

— И не сразу сядешь. Всему свое время.

— Что?

— Сначала в отдел кадров.

В отделе кадров ему пришлось провести около трех часов и пройти через ритуальное испытание, которому подвергался каждый, вздумавший заново вступить в тайный мир. Он сообщил, что не намерен выдавать секреты иностранным государствам. Что не злоупотребляет алкоголем и не принимает наркотики. Что не имеет долгов, с которыми не в состоянии расплатиться. Что у него нет проблем в супружеской жизни — кроме тех, что появились из-за моего возвращения в Управление, мысленно добавил Майкл. После подписания всех необходимых документов его сфотографировали. Потом ему выдали удостоверение вместе с цепочкой, на которой его следовало носить. Потом прочитали нудную лекцию о том, что жетон не следует демонстрировать публично. Потом выписали компьютерный логин, чтобы он мог получать доступ к компьютерной базе данных.

За время его отсутствия контртеррористический центр успел переехать из ставших тесными кабинетов на шестом этаже старого здания в Южную Башню. Войдя в просторное помещение, разделенное на белые кабинки, Майкл как будто попал в отдел исковых заявлений крупной страховой компании. КТЦ появился на свет в годы президентства Рейгана с целью противодействия волне террористических атак против американских граждан и организаций за рубежом. В Лэнгли новый отдел называли «центром», потому что к работе в нем привлекли как аналитические, так и оперативные ресурсы ЦРУ. Затем в нем появились сотрудники других государственных ведомств: администрации по контролю за соблюдением законов о наркотиках, министерства юстиции, береговой охраны и федерального управления гражданской авиации. В работе КТЦ принимал активное участие даже старинный соперник ЦРУ, ФБР, что во времена отца Майкла было бы сочтено величайшей ересью.

Картер отрабатывал удары клюшкой на ковре в своем просторном кабинете, так что обошлось без представлений. Майкла встретили коллеги: Алан, бухгалтер ФБР, отслеживавший прохождение денег через самые грязные банки; Стивен, он же Евротрэш, следивший за доживающими последние дни левацкими группировками Западной Европы; Блейз, великан из Нью-Мексико, говоривший на десяти различных индейских диалектах и испанском с дюжиной региональных акцентов и отслеживавший деятельность повстанческих движений и террористических групп Латинской Америки. Блейз одевался, как перуанский крестьянин, — в свободную юбку и кожаные сандалии. Считая себя современным самураем, воином-поэтом, он однажды попытался научить Майкла убивать с помощью кредитной карточки «Америкен Экспресс». Протягивая ему руку, Майкл невольно напрягся.

Из офиса с клюшкой в одной руке и стопкой папок на ладони другой вышел Картер.

— Где мое место? — спросил Майкл.

— На углу Усамы бен Ладена и Карлоса Шакала.

— Что ты, черт возьми, несешь?

— Помещение такое большое, что пришлось придумать адреса. — Картер указал на пришпиленные к стенкам кабинок голубые листочки. — С названиями улиц немного повеселились.

Он провел Майкла по бульвару Абу Нидаля, длинному коридорчику между кабинками и повернул направо на улицу Усамы бен Ладена. Остановились у кабинки в углу, на авеню Карлоса Шакала. Стол был завален старыми папками, на компьютерном мониторе жирно отпечатались чьи-то пальцы.

— К концу дня обещали поставить новый, — сказал Картер.

— Значит, если повезет, получу в следующем месяце.

— Я пришлю кого-нибудь убрать папки. Пора за работу. Синтия введет тебя в курс дела.

Синтия Мартин, белокурый ангел британского происхождения, была ведущим специалистом ЦРУ по североирландскому терроризму. Она изучала социальные движения в Лондонской школе экономики, некоторое время преподавала в Джорджтауне, а потом пришла на работу в Управление. Об ИРА она знала все. Ольстер был ее площадкой, и если кто и должен был возглавить опергруппу, то несомненно она.

Посмотрев на неубранный стол, Синтия нахмурилась.

— Почему бы не перейти ко мне?

В своей кабинке она села и предложила ему свободный стул.

— Послушай, Майкл, не буду притворяться, что меня это не задело. — Синтия славилась своей прямотой и резкостью, и Майкл даже удивился, что ей хватило выдержки не выплеснуть чувства раньше. — Опергруппу должна была получить я, а не кто-то, кого здесь уже стали забывать.

— Я тоже рад тебя видеть.

— Эта контора так и осталась мужским клубом, пусть во главе ее и стоит женщина. И хотя я уже давно обзавелась американским паспортом, на седьмом этаже меня по-прежнему считают британской стервой.

— Закончила?

— Да, закончила. Облегчила душу. — Синтия улыбнулась. — Кстати, а как ты?

— В порядке.

— Раны не беспокоят?

— Все зажило.

— Я тебя не огорчила?

— Конечно нет. У тебя есть на это право. — Майкл помолчал. — Эдриан разрешил мне самому укомплектовать опергруппу. Мне нужен сильный заместитель.

— Предлагаешь это место мне?

Майкл кивнул.

— Принимаю.

Майкл протянул руку.

— Рад, что мы в одной команде.

— Спасибо, Майкл. Дел у нас много, так что давай начнем.


Четыре часа спустя в кабинку Синтии просунулась голова Картера.

— У меня кое-что есть. Тебе надо посмотреть.

Майкл проследовал за ним в кабинет. Закрыв дверь, Картер подал ему большой конверт.

— Что это?

— Отдел технических служб поработал над видеозаписью убийства Ахмеда Хусейна. Картинку увеличили на компьютере.

Майкл открыл конверт и вытащил фотографию руки с пистолетом. На тыльной стороне ладони, между запястьем и большим пальцем был отчетливо виден морщинистый шрам.

— Это он, Эдриан. Черт возьми, это он.

— Мы уже поставили в известность Интерпол и некоторые спецслужбы. Отдел технических служб пытается получить портрет в анфас. Ты видел, изображение недостаточно четкое, а как он выглядит, мы толком не знаем. Ты мог бы им помочь.

— Не могу сказать, что успел рассмотреть как следует, но общее представление имею.

— Тогда хватит просиживать штаны — спустись в ОТС и постарайся им помочь. Надо как можно скорее передать фотографию всем, кому только можно.

Майкл еще раз посмотрел на обезображенную шрамом руку.

— Если он хочет работать, то не может сидеть на месте. А если где-то появится, мы возьмем его за задницу.

Майкл улыбнулся и протянул снимок Картеру.

— Рад, что принял приглашение и вернулся?

— Да, черт бы тебя побрал. Да.


На семичасовой рейс Майкл опоздал на пять минут. Он позвонил в Нью-Йорк, чтобы сказать Элизабет, что опаздывает, но никто не ответил. Майкл оставил сообщение на автоответчике и в ожидании следующего рейса зашел в бар, где выпил пива.

В самолете он смотрел в окно, мысленно прокручивая полученную за день информацию по полувоенным организации Северной Ирландии.

Возможно террористические акты совершила одна из существующих протестантских, прикрывшаяся псевдонимом Бригада Освобождения Ольстера, чтобы отвести от себя подозрения. Возможно также, что Бригада Освобождения Ольстера была новой группой, в которую входили люди, не имеющие предыдущего военного опыта. И все же у Майкла сложилось на этот счет собственное мнение: Бригада Освобождения Ольстера есть маленькая, хорошо организованная группа, состоящая из опытных протестантских экстремистов, отколовшихся от известных организаций после того, как те поддержали прекращение огня. Успех тройной атаки террористов свидетельствовал о профессиональной подготовке тех, кто ее спланировал. Руководители отличались крайней безжалостностью и шли на все, чтобы обеспечить безопасность группы — это подтверждалось тем фактом, что все три исполнителя были сейчас мертвы. Установить остальных членов организации представлялось практически невозможным.

Большую часть дня Майкл пересматривал досье известных членов различных полувоенных организаций. Их лица и сейчас мелькали перед ним: нечеткие тюремные снимки, карандашные наброски, фотографии, сделанные агентами внешнего наблюдения.

Но чаще всего он видел другое лицо. Черты его были не завершены, неясны, но они складывались в знакомый образ. Образ Октября. Раньше Майкл только подозревал, что Октябрь жив. Теперь он располагал доказательством — фотографией изуродованной шрамом руки. И все же шансы поймать его были невелики. Оставалось только одно: быть наготове и ждать еще одного прокола своего врага.

Майкл попросил стюардессу принести пива и еще раз позвонил домой. Трубку снова никто не снял. Обычно он разговаривал с Элизабет по несколько раз в день, потому что она постоянно звонила, чтобы справиться о детях. Сегодня они в последний раз разговаривали на церемонии в госдепартаменте. Он провел на работе всего один день и уже почувствовал, как они с Элизабет отдалились друг от друга. Его не отпускало чувство вины, но еще сильнее было чувство удовлетворения, чувство обретения цели, чувство радостного возбуждения — чувство, которое он не испытывал уже несколько месяцев. Как ни неприятно было это признавать, но вернувшись в Управление, он как будто вернулся домой. Дом этот не был образцовым, иногда в нем ссорились взрослые, иногда из него уходили бунтующие дети, но дом все равно оставался домом.


Элизабет лежала на кровати, обложившись бумагами. Майкл поцеловал ее в шею, но она лишь поморщилась. Он разделся, сделал себе сэндвич и лег рядом с женой.

— Я бы спросила, как прошел день, но знаю, что ты все равно не скажешь.

— Я рад, что вернулся, — ответил он и тут же пожалел о сказанном.

— Между прочим, твои дети в порядке.

Он положил сэндвич на тумбочку и забрал у Элизабет блокнот.

— Как долго это будет продолжаться?

— Что?

— Ты знаешь что, Элизабет. Я хочу знать, как долго ты собираешься обращаться со мной, как с изгоем.

— Я не хочу притворяться, Майкл, что все это доставляет мне огромное удовольствие. У меня работа, у меня дети, а теперь еще и муж, работающий в Вашингтоне. — Она закурила, чересчур резко щелкнув зажигалкой. — Мне не нравится учреждение, на которое ты работаешь. Мне не нравится то, что там делают с тобой. То, что делают с нами.

— На следующей неделе твой отец вручает верительные грамоты в Лондоне. Его ждет прием у королевы. Мне придется слетать туда на пару дней. Почему бы тебе не составить мне компанию? Мы могли бы отлично провести время вместе.

— Я не могу сейчас позволить себе отправиться в Лондон, — перебила его Элизабет. — У меня суд на носу. У меня дети. Если ты забыл, напомню — у тебя тоже есть дети.

— Я не забыл.

— Ты ведь только что был в Лондоне. Зачем возвращаться так скоро?

— Надо восстановить старые контакты.

— В Лондоне?

— Нет, в Белфасте.

Глава шестнадцатая

Лондон


Официальной резиденцией американского посла в Великобритании служит Уинфилд-Хаус, импозантный особняк из красного кирпича, выстроенный в георгианском стиле на участке двенадцать акров в лондонском Риджентс-Парке. Возвела его в 1934 Барбара Хаттон, наследница состояния Вулворта,[14] приехавшая в английскую столицу со своим мужем, голландским аристократом, князем Хойвитц-Ревентлоу. В 1938 она развелась с князем и вернулась в домой, в Соединенные Штаты, где вышла замуж за Кэри Гранта. После войны Барбара Хаттон продала Уинфилд-Хаус американскому правительству за символическую сумму — один доллар, — а в 1955 в особняке обосновался посол Уинтроп Олдрич.

Дуглас Кэннон останавливался в резиденции дважды во время официальных визитов, однако теперь, устраиваясь основательно и надолго, он вновь и вновь восхищался элегантностью и размерами здания. Проходя по первому этажу, оглядывая просторные, с высокими потолками залы, Дуглас никак не мог поверить, что Барбара Хаттон построила Уинфилд-Хаус как частный дом.

Когда через два дня в Лондон прилетел Майкл, посол еще раз провел зятя по всем комнатам, привлекая его внимание к меблировке и декору, хвастая роскошным убранством помещений с таким жаром, словно он сам все выбрал и за все заплатил. Более всего Дугласу пришлась по душе Зеленая гостиная, просторная, светлая, с видом на сад и отделанная расписанными вручную китайскими обоями, некогда снятыми со стен одного ирландского замка. Здесь можно было посидеть у камина под огромными чиппендельскими зеркалами и полюбоваться разгуливающими по лощине павлинами и шныряющими меж ивами кроликами.

В доме было так тихо, что утром в день церемонии вручения верительных грамот Майкл проснулся под бой курантов Биг Бена. Надевая фрак и белый галстук-бабочку у окна верхней гостевой комнаты, он увидел красную лисицу, крадущуюся по сумеречной поляне к белому лебедю.


В посольство отправились на служебной машине Дугласа, в сопровождении агентов специальной службы.[15] Около одиннадцати Гросвенор-сквер наполнилась стуком копыт. Выглянув из окошка, Майкл увидел выходящего из первой из трех подъехавших карет маршала дипломатического корпуса. Собравшиеся сотрудники посольства дружно захлопали, когда появившийся вслед за ним Дуглас прошел вдоль строя вытянувшихся морских гвардейцев.

Если Кэннон приехал в первой карете вместе с маршалом, то Майкл прибыл в третьей с тремя старшими чинами посольства. Одним из них был шеф лондонской резидентуры ЦРУ, Дэвид Уэтон. Беззастенчивый англофил, в визитке и с седыми напомаженными волосами, он напоминал актера, пробующегося на роль в «Возвращении в Брайдсхед». Уэтон, мягко говоря, недолюбливал Майкла и никогда этого не скрывал. Лет сто назад он работал под началом отца Майкла против русских. Осборн-старший считал, что его подчиненному, чтобы быть хорошим агентом, недостает оперативного опыта, умения ориентироваться в сложных ситуациях и навыков общения, о чем он и написал в представлении, которое едва не погубило карьеру Уэтона.

Тем не менее Управление решило дать ему второй шанс — людям с правильной родословной, правильным образованием и правильной религиозной ориентацией всегда дают второй шанс. Его отправили в южную Африку с заданием возглавить резидентуру в Луанде. Шесть месяцев спустя Уэтона остановили на контрольно-пропускном пункте, когда он ехал на встречу с агентом. В «бардачке» полицейские обнаружили так называемую «черную книжечку» с именами, паролями, инструкциями и даже графиком оплаты всем находившимся в Анголе агентам ЦРУ. Уэтона объявили персоной нон грата и выслали из страны; агентов арестовали, подвергли пыткам, а потом казнили. Смерть четырнадцати человек отнюдь не обременила его совесть. В своем отчете он обвинил погибших в том, что они не выдержали истязаний.

В конце концов Управление поняло свою ошибку и отстранило Уэтона от секретных операций, перебросив его в Лэнгли, в отдел, занимающийся Советским Союзом, где о нем скоро заговорили как о клеветнике, завистнике и бездельнике-бюрократе. Очередное назначение привело Уэтона в Лондон. Здесь он управлял резидентурой так, словно получил ее в свое личное владение. До Майкла доходили слухи о недовольстве и назревающем бунте.

— Никак герой Хитроу, — усмехнулся Уэтон, когда Майкл, забравшись в карету, уселся на деревянную скамью. Во время нападения на аэропорт Майкл обезоружил одного из террористов и застрелил другого, за что был отмечен в приказе по Управлению. Этого Уэтон простить ему не мог.

— Как дела, Дэвид?

— Ты же вроде бы подался в отставку.

— Да, но соскучился по тебе и вернулся.

— Надо поговорить.

— Жду с нетерпением.

— Не сомневаюсь.

Кареты медленно проехали от Гросвенор-сквер до Парк-лейн, обогнули Гайд-парк и, провожаемые взорами любопытных туристов, покатили дальше. Зрители, наверно, были разочарованы — скромные дипломаты интересовали их куда меньше, чем особы королевской крови.

Кареты проехали через ворота Букингемского дворца, и небольшой оркестр — тот самый, что сопровождает смену караула — встретил их вдохновенными звуками «Янки Дудль Денди». Вышедшего из кареты Дугласа уже встречали личный секретарь королевы и начальник протокольной службы.

Сопровождаемый ими, посол вступил во дворец, поднялся по широкой лестнице и прошел через анфиладу роскошных залов, по сравнению с которыми Уинфилд-Хаус казался нескромным выскочкой. Майкл и старшие чины посольства шли следом, поотстав на несколько шагов. Наконец все остановились перед двойной дверью. Ждать пришлось недолго — повинуясь некоему тайному сигналу, двери распахнулись.


Королева Елизавета II стояла посреди огромного зала. На ней был синий костюм, с руки свешивалась неизменная сумочка. Рядом с ней, как обычно, застыл заместитель министра иностранных дел сэр Патрик Райт. Дуглас пересек зал — пожалуй, немного слишком быстро — и отвесил королеве почтительный поклон. Затем, вручив конверт с верительными грамотами, произнес предписанное протоколом:

— Ваше Величество, имею честь представить ноту об отзыве моего предшественника и мои верительные грамоты.

Королева взяла конверт и, не взглянув на содержимое, передала его сэру Патрику.

— Я очень рада, что президент Бекуит проявил благоразумие и здравый смысл, назначив послом в Лондон человека вашего положения. Откровенно говоря, я не вполне понимаю, почему ваши президенты обычно посылают в нашу страну своих политических сторонников, а не профессионалов, как вы.

— Видите ли, Ваше Величество, я тоже не профессионал. В душе я политик. И, насколько мне известно, единственным профессиональным дипломатом, служившим в Лондоне в качестве посла, был Рэймонд Зейтц, представлявший президента Буша.

— Милый человек, — сказала королева. — Но сейчас мы многого ждем от работы с вами. У вас большой опыт по части международных дел. Если не ошибаюсь, вы ведь возглавляли сенатский комитет… о, Патрик, напомните мне…

— Сенатский комитет по международным отношениям, — вставил Патрик Райт.

— Вы правы, Ваше Величество.

— Положение в Северной Ирландии сейчас весьма напряженное, и нам нужна поддержка вашего правительства, чтобы довести мирный процесс до приемлемого для всех соглашения.

— Буду счастлив оказать любую помощь, Ваше Величество.

— А мы с благодарностью ее примем.

Разговор естественным образом подошел к логическому завершению, и Дуглас уже ощутил некоторое беспокойство королевы.

— Позвольте, Ваше Величество, представить старших сотрудников посольства?

Королева кивнула. Двери снова распахнулись, и в зал вошли десять дипломатов. Дуглас представил каждого. Характеризуя Уэтона как политического советника, он заметил, что королева едва заметно подняла бровь.

— Я вдовец, Ваше Величество. Моя жена умерла несколько лет назад. Моя дочь не смогла присутствовать здесь сегодня, но если вы позволите, я представлю моего зятя, Майкла Осборна.

Королева кивнула, и Майкл вошел в зал. Взгляд Елизаветы остановился на нем. Потом она слегка наклонилась и негромко спросила:

— Не участвовали ли вы в том прошлогоднем эпизоде в аэропорту Хитроу?

Майкл склонил голову.

— Да, Ваше Величество, я там был, но…

— Не беспокойтесь, мистер Осборн, — заговорщически прошептала королева. — Вы бы удивились, узнав, о чем мне рассказывают. Уверяю вас, я умею хранить секреты.

Он улыбнулся.

— Нисколько не сомневаюсь, Ваше Величество.

— Если придет день, когда вы оставите свое нынешнее занятие, мне доставит удовольствие вознаградить вас должным образом за то, что вы сделали. Благодаря вашей смелости и решительности спасены десятки жизней. Жаль, что нам не довелось познакомиться раньше.

Елизавета кивнула, и Майкл, отступив, присоединился к шеренге дипломатов. Поймав взгляд Уэтона, он улыбнулся, но тот в ответ только скорчил гримасу, как будто проглотил собственную запонку.


Они шли к выходу из дворца, когда Уэтон, догнав Майкла, схватил его за локоть. Пальцы у него были сильные — Уэтон играл в теннис и напряжение снимал тем, что постоянно тискал теннисный мяч. Майкл с трудом подавил естественный импульс отдернуть руку.

— Мы с тобой не приятели, Майкл, так что буду говорить официально. — Уэтон постоянно употреблял такие словечки, как официально и неофициально, что выглядело абсурдно для разведчика. — Думаю, это паршивая идея — слетать на денек в Белфаст.

— А тебе не кажется, Дэвид, что в таком месте надо выбирать другие выражения?

— Пошел ты, — прошептал Уэтон.

Майкл высвободил руку.

— Кевин Магуайр больше не твой агент, — сказал Уэтон. Майкл бросил на него предостерегающий взгляд — называть вслух имя агента в публичном месте считается преступлением. Уэтон относился к разведывательной работе, как к игре, в которую играют ради удовольствия, и то, что он произнес имя агента в стенах Букингемского дворца, вполне соответствовало его собственному представлению о себе. — Если хочешь, чтобы с ним побеседовали, пусть это сделает кто-нибудь из лондонской резидентуры. Например, его контролер.

— Вестник был моим агентом, — сказал Майкл, называя Магуайра его кодовым именем. — Я его завербовал и я с ним работал. И это я вытянул из него информацию, которая спасла десятки, если не сотни жизней. Я встречусь с ним сам.

— Сейчас не время для прогулок по тенистым аллеям памяти, тем более в таком городе, как Белфаст. Почему ты не хочешь довериться нашему человеку?

— Потому что хочу поговорить с ним сам.

— Послушай, у нас были кое-какие разногласия, но сейчас я говорю с тобой искренне. Ты теперь канцелярский работник, а не оперативник. Тебе сорок восемь и год назад ты едва не погиб. Даже лучшие из нас теряют хватку. Послушайся моего совета: давай пошлем на встречу с Вестником моего человека.

— Я не потерял хватку. А что касается Северной Ирландии, она не изменилась и за четыреста лет. Надеюсь, я смогу позаботиться о себе сам.

Они вышли во двор, уже залитый ярким солнечным светом.

— Вестник предлагает воспользоваться старой процедурой. Если он не выйдет на контакт в течение двух дней, то ты должен покинуть Белфаст. Понял?

— Понял, Дэвид.

— И имей в виду, если проколешься, даром тебе это не сойдет.

Глава семнадцатая

Белфаст


Самолеты, следующие в Северную Ирландию из аэропорта Хитроу, отправляются с первого терминала, куда пассажиры попадают только после прохождения дополнительной проверки. Майкл представился писателем, собирающим материал о красотах Ольстера. Заняв свое место, он достал из сумки карту и путеводитель. Сидевший рядом английский бизнесмен спросил, приходилось ли ему бывать в Белфасте раньше, на что Майкл, глуповато улыбнувшись, ответил, что летит туда впервые. Самолет прошел над Ливерпулем и повернул в сторону Ирландского моря. Пилот объявил, что они только что покинули воздушное пространство Соединенного Королевства и приземлятся в Белфасте через двадцать пять минут. Майкл усмехнулся — похоже, даже британцы не всегда помнят, что Северная Ирландия вообще-то входит в состав Соединенного Королевства.

Начали снижаться. В разрыве облаков появилась земля. Сверху Северная Ирландия напоминает огромное поле с парой больших городов, Белфастом и Лондондерри, и сотнями мелких городков, поселков и деревней. Поле это разделено на квадратные участки — изумрудно-зеленые, цвета лайма и олив, бурые и коричневато-желтые. На востоке, где Белфастский залив сливается с Ирландским морем, Майкл успел заметить замок Каррикфергес. Белфаст расположен у подножия Черной горы, возвышающейся на самом берегу залива. Когда-то это был процветающий центр полотняного производства и кораблестроения — на здешней верфи построили, например, «Титаник», — но теперь Белфаст походил на любой другой промышленный город Британии, для которого наступили тяжелые времена.

Самолет совершил посадку в аэропорту Олдергров. Проверяя, нет ли наблюдения, Майкл немного задержался в зале для прибывающих: выпил чашку чая в кафе, заглянул в сувенирный магазин. На полках у стены стояли книги, посвященные северо-ирландскому конфликту. Рядом висели яркие сувенирные футболки и шляпы с громкими надписями Северная Ирландия! — как будто туристов приглашали в Канны или на Ямайку.

Стоило сделать шаг на улицу, как порыв ветра едва не сорвал с него пальто. Майкл прошел мимо стоянки такси и сел в автобус, направляющийся в центр города. Обычно услышав слово «Белфаст», человек представляет сцены гражданской войны, затянутые дымом улицы и запах пороха, но Майкла столица приветствовала запахом навоза. Автобус проехал мимо контрольного пункта, на котором пара полицейских разбирала на части пикап. Через пятнадцать минут Майкл был уже в центре.

Центр Белфаста — малоприятное, безрадостное место, холодное и чистое, местами слишком новое, местами слишком старое. В прошлом ИРА регулярно устраивало здесь взрывы, например, на 21 июля 1972, Кровавую пятницу, их пришлось двадцать два. Северная Ирландия была, пожалуй, единственным на земле местом, где Майкл чувствовал себя неуютно. Насилие здесь отдавало злобой, беспричинной ненавистью и чем-то средневековым. Ощущение некомфортности усиливалось и из-за языковых проблем. Майкл свободно говорил на итальянском, испанском, французском, арабском, неплохо на иврите, сносно на немецком и греческом, но английский с резким акцентом Западного Белфаста ставил его в тупик. Гаэльский, на котором свободно общались едва ли не все католики, представлялся ему бессмысленным набором звуков, напоминающим скрежет зарывающейся в гравий лопаты. Люди, однако, в большинстве своем были необычайно дружелюбны, особенно по отношению к приезжим, и, едва познакомившись, охотно угощали выпивкой или сигаретой, сдабривая угощение особым черным юмором, без которого, наверно, было не обойтись в мире, который сошел с ума.

Майкл зарегистрировался в отеле «Европа» и минут десять потратил на проверку номера. Не обнаружив «жучков», он лег на кровать и даже ухитрился уснуть, но был разбужен пронзительным завыванием сирены и голосом, требовавшим немедленно покинуть комнату. Майкл позвонил портье, и какая-то девушка бодро сообщила, что ничего страшного не случилось — обычная проверка сигнализации. Майкл заказал кофе, принял душ и оделся. Спустившись вниз, он спросил, прислали ли заказанную ранее машину, и получил положительный ответ. На площадке перед отелем его ждал ярко-красный «форд-эскорт». Майкл вернулся в холл и поинтересовался, нет ли в бюро чего-нибудь в более умеренных тонах.

— Боюсь, сэр, это все, чем они располагают.

Майкл сел в машину и поехал на север по Грейт-Виктория-стрит, потом свернул в переулок, остановился и вышел. Он поднял крышку капота и стал дергать провода, пока мотор не заглох. Он закрыл капот, забрал ключи и вернулся в отель, где объяснил, что «эскорт» сломался и его пришлось оставить.

Через двадцать минут из бюро проката прислали другой автомобиль, темно-синий «воксхолл».


За годы сотрудничества с ЦРУ Кевин Магуайр, кодовое имя Вестник, прошел через десяток разных процедур безопасности, но на этот раз он попросил вернуться к исходному варианту. Для встречи были заранее определены три места в центральной части города. Агент и его связник прибывали к первому, но если оба или кто-то один замечали за собой слежку или просто чувствовали неладное, встреча переносилась на второе место, куда они должны были прийти через час. Если и третье место не устраивало кого-то по любой причине, контакт переносился на следующий вечер с полной сменой мест.

Майкл подъехал к первому месту: набережной Донегалла, возле моста Королевы Елизаветы. Хорошо ориентируясь в Белфасте, он потратил около двадцати минут на стандартную процедуру проверки, но, исколесив прилегающие улицы и переулки, так и не обнаружил ничего подозрительного. Магуайра однако на месте не оказалось, и Майкл, не останавливаясь, проехал мимо. Просто пропустить встречу Магуйар не мог; видавший виды профессиональный террорист, он был не из тех, кто видит опасность там, где ее нет.

Кевин Магуайр родился и вырос в Баллимерфи в семье портового рабочего и швеи. Подростком он едва ли не каждый вечер уходил из дому, чтобы с другими ребятами бросать камни или бутылки с бензином в британских солдат и местных полицейских. Однажды он показал Майклу свою фотографию того времени: сорванец с коротко подстриженными волосами, в кожаной куртке и с ожерельем из стреляных гильз на шее. В Баллимерфи Кевин считался кем-то вроде героя, потому что умел переворачивать армейские бронетранспортеры с помощью всего лишь пустых бочек из-под пива. Как и большинство католиков в Западном Белфасте, он восхищался людьми из ИРА и одновременно боялся их — восхищался, потому что они защищали жителей от протестантских экстремистов; боялся, потому что они жестоко избивали и ломали ноги любому, кто нарушал установленные правила поведения. Именно так поступили с отцом Магуайра, наказав безработного докера за сбыт краденого.

К тому времени Кевин уже состоял в На фианна эйрин — организации наподобие скаутской, — и отец, несмотря на постигшее его несчастье, настоял на том, чтобы сын остался в ее рядах. В двадцать два года Магуайр вступил в ИРА. Церемония принесения присяги прошла в доме родителей в Баллимерфи. Он навсегда запомнил выражение на лице отца, в котором гордость за сына, ставшего членом могущественной организации, смешалась с унижением — ведь именно эта организация сделала его самого калекой. Кевина приписали к Бригаде Белфаста, а со временем включили в элитное подразделение, действовавшее на территории Британии. У него появились хорошие контакты в Армейском совете, военном командовании ИРА, и разведслужбе, что помогало добывать ценную информацию, когда он стал работать на ЦРУ.

Событием, подтолкнувшим Магуайра на путь предательства, стало нападение на колонну демонстрантов в День памяти 8 ноября 1987 в Эннискиллене. Тогда от взрыва мощной бомбы погибло одиннадцать и было ранено шестьдесят три человека. ИРА попыталась сбить волну общественного возмущения, заявив, что случившееся было ошибкой. Магуайр знал правду — он входил в состав группы, готовившей теракт.

То, что Армейский совет санкционировал нападение на гражданских, привело Магуайра в ярость. Он дал себе клятву, что в будущем не допустит ничего подобного. Ненависть и недоверие к британцам исключали возможность контактов с Интеллидженс сервис или Специальной службой Королевской полиции Ольстера, так что при следующем посещении Лондона он установил связь с ЦРУ. На встречу с ним в Белфаст вылетел Майкл Осборн. Магуайр отказался от денег — «ваших тридцати серебряников», — и постепенно Майкл проникся к нему, террористу ИРА, уважением.

Между ЦРУ и британскими спецслужбами существует договоренность: Управление не вербует агентов в рядах спецслужб и не предпринимает попыток проникнуть в ИРА. После того, как Осборн установил контакт с Магуайром, Управление обратилось к британцам. МИ5 поначалу колебалась, но потом все же дала согласие на дальнейшие встречи при условии, что будет получать информацию одновременно с ЦРУ. На протяжении нескольких лет Магуайр сообщал американцам о готовящихся акциях ИРА и предоставлял данные о составе высшего командования организации. Он стал самым ценным информатором за все время конфликта. Когда Майкла отозвали в Штаты, связь с Магуайром передали другому американцу, Джеку Букэнану, из лондонской резидентуры ЦРУ. С тех пор Осборн не виделся и не разговаривал с Кевином.

Майкл проехал на юг по Ормо-роуд. Вторым местом встречи был Ботанический сад, точнее, перекресток Странмиллс-роуд и Юниверсити-роуд. «Хвоста» не было. И все же Магуайр снова не появился.

Оставался последний вариант — поле для регби в квартале Ньютонбреда, и там наконец, помотавшись по городу еще час, Майкл и обнаружил Кевина, стоящим у ворот.

— Почему пропустил первые два? — спросил Майкл, когда Магуайр сел в машину и захлопнул дверцу. — Что-то заметил?

— Ничего такого. Просто… засомневался. — Ирландец закурил. В черном дождевике, черном свитере и черных джинсах, он походил, скорее, на опереточного революционера, чем на настоящего террориста. За то время, что они не виделись, Магуайр постарел — или его состарил Белфаст. В коротких черных волосах проступила седина, под глазами залегли глубокие морщины. Он носил модные в Европе очки, круглые, в металлической оправе, казавшиеся маленькими на широком лице.

— Откуда машина?

— Взял напрокат через портье в «Европе». Первую оставил в переулке, сказал, что сломалась. Через двадцать минут прислали вторую. Чисто, я проверил.

— Никаких разговоров в машине или закрытом помещении. Или ты уже все забыл?

— Не забыл. Куда поедем?

— Давай на гору, как раньше, а? Я только возьму пива.


Они проехали на север почти через весь город, потом поднялись по узкой дороге, проложенной вдоль склона Черной горы. К тому времени, когда Майкл свернул на площадку у обочины и выключил двигатель, дождь уже кончился. Они вышли и сели на капот, потягивая теплое пиво и слушая постукивание мотора. Внизу раскинулся Белфаст. Облака накрыли его, как шелковый шарф, наброшенный на абажур лампы. Ночью город был темен. Желтоватый, будто разведенный, свет теплился в центре, но на западе все поглотил мрак. Здесь, на горе, Магуайром обычно овладевал покой — здесь он, как и большинство парней из Баллимерфи, стал мужчиной, — но сегодня ему было не по себе. Он беспрерывно курил, глотал пиво и, несмотря на холод, потел.

Нервозность развязала язык. Магуайр говорил. Рассказывал то, о чем никогда никому не рассказывал. О детстве, прошедшем в Баллимерфи. О стычках с солдатами. О том, как поджигал их «свиней». Он рассказал Майклу, как впервые трахнул девчонку.

— Ее звали Кэтрин, она была католичка. Я чувствовал себя таким виноватым, что на следующий день пошел к отцу Шимусу и во всем покаялся. Потом я ходил к нему еще не раз — когда убивал британского солдата или полицейского, когда закладывал бомбу, здесь или в Лондоне.

Магуайр рассказал о протестантской девушке из Шанкила, с которой закрутил перед тем, как вступить в ИРА. Она забеременела, и родители с обеих сторон запретили им видеться.

— Мы знали, так лучше для всех. Иначе стали бы изгоями. Пришлось бы уезжать. Жить в сраной Англии или эмигрировать в Штаты. У нее родился ребенок, мальчик. Я так ни разу его и не видел. — Кевин помолчал, глядя вниз, на темный город. — Знаешь, Майкл, я не заложил ни одной бомбы в Шанкиле.

— Боялся, что убьешь собственного сына.

— Да, боялся, что убью собственного сына, которого никогда не видел. — Он приложился к банке. — Я не знаю, чем мы занимались тут последние тридцать лет. Зачем и кому это, на хрен, было надо? Я отдал ИРА двадцать лет жизни. Двадцать долбаных лет. Чего ради? Мне сорок пять. У меня нет жены. Нет семьи. И что я получил? Соглашение, которого можно было достичь десять раз с шестьдесят девятого.

— На лучшее ИРА не могла и надеяться. В компромиссе нет ничего плохого.

— И вот теперь у Джерри Адамса завелась чудная идейка, — словно не слыша Майкла, продолжал Магуайр. — Хочет превратить Фоллз в приманку для туристов. Можешь себе представить? Приезжайте взглянуть на улицы, где проды и мики[16] воюют вот уже три десятка лет. Что за хрень! Вот уж не думал, что доживу до такого дня. Три тысячи убитых, чтобы обзавестись рекламным местом в «Нью-Йорк Таймс».

Он допил пиво и швырнул пустую банку в кусты.

— Вы, американцы, не понимаете одного: здесь никогда не будет мира. Мы, может быть, и сумеем остановиться на время, но перемен все равно не будет. Все останется по-прежнему. — Кевин бросил сигарету в траву. Огонек мигнул янтарным глазом и погас. — Ладно, ты ведь прилетел сюда не для того, чтобы слушать всю эту болтовню про политику и провалы Ирландской Республиканской Армии.

— Не для того. Хочу узнать, кто убил Имонна Диллона.

— ИРА тоже хочет это знать.

— Что тебе известно?

— У нас считают, что Диллона давно взяли на мушку.

— Почему?

— Как только Диллона подстрелили, парни из разведки сразу зашевелились. Было подозрение, что его сдал кто-то из Шин фейн, потому что киллер появился в нужном месте точно в назначенное время. Возможно, лоялисты вели наблюдение за ним в районе Фоллз, но это вряд ли. В таком месте, как Фоллз, их бы наверняка заметили, да и Диллон всегда вел себя осторожно.

— Так что же произошло?

— Парни из ИРА перевернули штаб-квартиру Шин фейн вверх дном. Обшарили каждый дюйм — искали миниатюрные видеокамеры и скрытые передатчики. Распугали весь штат и волонтеров. И не зря.

— Что нашли?

— Одна девчонка из волонтеров, Кэтлин, сидела на телефонах, отвечала на звонки. Так вот, выяснилось, что она водила дружбу с протестанткой.

— Кто такая?

— Называла себя Стеллой. Кэтлин думала, что ничего плохого не делает… мирное соглашение и все такое. Ребята из ИРА прижали ее. Сильно. И девчонка раскололась. Призналась, что рассказывала Стелле о руководителях Шин фейн, в том числе и о Диллоне.

— С Кэтлин можно поговорить?

— Вряд ли. Диллон пользовался большой популярностью. В семидесятых входил в состав Белфастской бригады. Служил под Джерри Адамсом. Отсидел десятку в Мейзе. В общем, ИРА уже собиралась пустить ей пулю в башку, но тут вмешался Джерри Адамс и спас ей жизнь.

— Но Кэтлин дала ИРА описание Стеллы?

— Да. Высокая, привлекательная, черные волосы, серые глаза, хорошие скулы, квадратный подбородок. К сожалению, это все. Стелла вела себя профессионально и чертовски осторожно. Никогда не появлялась там, где у Шин фейн стояли камеры наблюдения.

— ИРА известно что-нибудь о Бригаде Освобождения Ольстера?

— Ни хрена. Но вот что я тебе скажу. ИРА не будет сидеть сложа руки. Если служба безопасности не уймет мерзавцев, здесь так грохнет, что весь этот гребаный город взлетит на воздух.


Майкл высадил Магуайра на пересечении Дивис-стрит и Миллфилд-роуд. Ирландец вышел из машины и, не оглядываясь, растворился в темноте. Майкл проехал несколько кварталов до «Европы» и, предоставив «воксхолл» заботам портье, поднялся в номер. Магуайр дал не много, но по крайней мере теперь было с чего начать. Судя по всему, Бригада Освобождения Ольстера имела неплохую разведслужбу, и одним из оперативников была высокая женщина с черными волосами и серыми глазами. Собой Майкл тоже был доволен: после долгого перерыва возвращение прошло успешно, он провел встречу с информатором и не прокололся. Теперь бы поскорее улететь в Лондон и передать полученные сведения в Лэнгли.

Было уже поздно, но голод и приятное возбуждение гнали из номера. Девушка-портье порекомендовала ресторан «Артур», рядом с Грейт-Виктория-стрит. Майкл пристроился за маленький столик у двери, заказал отбивную по-ирландски с тушеной в сметане и сыре картошкой и полбутылки вполне сносного кларета. Около одиннадцати он вышел из ресторана. По центру города гулял холодный ветер.

Возвращаясь в отель по той же улице, Майкл увидел идущую навстречу девушку. Она шла быстро, засунув руки глубоко в карманы черного пальто. С плеча свисала черная сумочка. Он видел ее раньше, в «Европе» — то ли в баре, то ли на этаже, с тележкой для белья. Девушка смотрела прямо перед собой — такую привычку город вырабатывал у всех, кто не искал неприятностей себе на голову. Здесь никто ни на кого не смотрел, а уж тем более на пустынной улице в поздний час.

Их разделяло не более двадцати футов, когда девушка споткнулась о решетку и, не успев даже вытащить руки из карманов, упала на тротуар. Замок сумочки раскрылся, и содержимое рассыпалось. Майкл быстро подошел к ней и наклонился.

— Вы не ушиблись?

— Нет. Все в порядке, спасибо.

Она поднялась на корточки и начала собирать вещи.

— Я вам помогу.

— Не беспокойтесь. Я сама управлюсь.

За спиной послушался гул набирающего скорость автомобиля. Майкл обернулся — по Грейт-Виктория-стрит мчался средних размеров «ниссан» с потушенными фарами. И в ту же секунду к затылку прижалось что-то твердое и холодное.

— Садитесь в машину, мистер Осборн, — спокойно сказала девушка, — или я всажу пулю вам в спину.

Машина ткнулась в бордюр и остановилась. Задняя дверца открылась. Майкл увидел двух мужчин в балаклавах. Один из них выскочил, втолкнул Майкла в салон и сел рядом. В следующую секунду автомобиль сорвался с места и, набирая скорость, понесся по Грейт-Виктория-стрит, оставив девушку на тротуаре.

Едва они выехали за город, как незнакомцы пригнули Майкла к полу и начали избивать кулаками и рукоятками пистолетов. Он попытался закрыть лицо и голову, но удары сыпались и сыпались. Перед глазами запрыгали цветные круги, в ушах зазвенело, и Майкл провалился в темноту.

Глава восемнадцатая

Графство Арма, Северная Ирландия


Майкл не приходил в себя постепенно, а очнулся сразу, вдруг, и понял, что лежит в багажнике. Он не знал, сколько времени был без сознания, а открыв глаза, ничего не увидел — ему на голову надели черный мешок. Майкл закрыл глаза и попытался оценить степень повреждений. Профессионалы могут избить человека до полусмерти, не оставив на теле ни малейшего следа, но им явно занимались любители. Лицо распухло, во рту ощущался вкус крови. Он не мог дышать через нос. Голова болела в нескольких местах. Судя по тому, что даже самый неглубокий вдох отзывался мучительной болью, ему сломали не меньше пары ребер. Распухло и в низу живота.

Наверное компенсируя «выключенное» зрение, обострились остальные чувства. Майкл слышал все: натужные стоны пружин, музыку, голоса, говорившие на гаэльском. Они могли обсуждать погоду или решать, где лучше его утопить — он все равно бы ничего не понял.

Какое-то время машина мчалась на большой скорости по ровной дороге. Шел дождь — Майкл слышал шорох шин по мокрому асфальту. Минут через двадцать «ниссан» сделал поворот на девяносто градусов. Скорость заметно упала, машину стало потряхивать. Каждая выбоина, каждый наклон, каждый подъем отдавались болью во всем теле, от головы до паха. Чтобы отвлечься от боли, он попытался думать о чем-нибудь приятном.

Элизабет… дом…

В Нью-Йорке вечереет. Элизабет наверно дает малышам по последней бутылочке. На мгновение Майкл почувствовал себя полным идиотом — как можно было променять семейную идиллию на приключение с похищением и избиением в Северной Ирландии, — но ни к чему хорошему такие мысли не вели, и он отогнал их.

Впервые за много лет — наверно потому что подсознательно он допускал возможность развития событий по наихудшему сценарию — Майкл подумал о матери. Его воспоминания о ней были, скорее, воспоминаниями любовника, а не сына: римские кафе, прогулки по берегу Средиземного моря, обеды в греческих тавернах, ночные восхождения на Акрополь. Отец иногда пропадал неделями, и они не получали от него ни весточки. Возвратившись домой, он ни слова не говорил о том, где был и что делал. Мать в отместку разговаривала только на итальянском, который отец понимал очень плохо. Еще она мстила ему тем, что приводила домой мужчин и никогда не скрывала это от сына. Часто она говорила Майклу — то ли в шутку, то ли всерьез, — что его настоящий отец богатый сицилийский землевладелец, от которого он унаследовал смуглую кожу, черные волосы и длинный прямой нос. Тайна ее измен, разделенная на двоих, неким мистическим образом связала мать и сына. Она умерла от рака груди, когда ему исполнилось восемнадцать. Отец знал, что у жены и сына есть от него секреты — обманывая других, он и сам оказался обманутым. После смерти Анастасии они не разговаривали почти целый год.

Мысли перескочили на Кевина Магуайра. В ИРА с изменниками не церемонились: жестокие пытки и пуля в затылок — другого наказания не существовало. И тут же подумалось: кого на самом деле предал Магуайр, ИРА или его, Майкла? Он прокрутил в памяти события вечера. Две машины, красный «форд» и синий «воксхолл». Два пропущенных Магуайром места встречи, набережная реки Лаган и Ботанический сад. И сам ирландец, возбужденный, потеющий, не выпускающий изо рта сигареты. Почему он нервничал? Подозревал, что за ними следят? Или чувствовал вину перед связником, которого собирался подставить?


Свернув с шоссе на проселок, машина запрыгала, закачалась. Майкл невольно застонал — боль от сломанных ребер пронзила, как удар ножа.

— Не беспокойтесь, мистер Осборн, — раздался мужской голос. — Потерпите еще немного, нам уже недалеко.

Минут через пять «ниссан» остановился. Багажник открыли, и Майкл почувствовал порыв холодного, сырого ветра. Двое мужчин подхватили его под руки, вытащили и поставили на ноги. Шел дождь, и капюшон не спасал — каждая капля била по голове, как молоток. Майкл попытался сделать шаг, но колени не держали — ноги подкосились, и он стал падать. Похитители успели поймать его раньше, чем он встретился с землей, и потащили к каменному коттеджу. Комнаты… коридоры… двери… Ноги волочились по дощатому полу. Наконец его посадили на жесткий стул с прямой, как доска, спинкой.

— Когда дверь закроется, мистер Осборн, можете снять капюшон. Здесь есть теплая вода и полотенце. Умойтесь. С вами хотят поговорить.

Майкл стащил заскорузлый от засохшей крови мешок и зажмурился — яркий, резкий свет полоснул по глазам. Из мебели в комнате были два стула и стол. Цветистые обои на стенах, местами отклеившиеся и провисшие, напомнили о гостевом коттедже в Кэннон-Пойнте. На столе стоял эмалированный тазик с водой. Рядом с ним лежала тряпка и маленькое зеркальце. В двери был «глазок» — возможно за ним наблюдали.

Майкл взял зеркальце. Глаза заплыли — остались только узкие щелочки. Под глазами синяки. Левая бровь рассечена — придется накладывать швы. Если выберешься живым, мысленно добавил он. Разбитые в кровь губы распухли. На правой щеке внушительная ссадина. Волосы слиплись от крови. Зеркало они дали ему умышленно. В ИРА изучали искусство допроса — они хотели, чтобы он, взглянув на себя, изуродованного и беспомощного, пал духом, сдался. Подобную методику британцы десятилетиями опробывали на бойцах ИРА.

Майкл осторожно снял пальто и подтянул рукава свитера. Намочил в воде тряпку и начал обрабатывать лицо, стирать кровь с глаз, губ, носа. Потом, склонившись над тазиком, смыл кровь с волос. Аккуратно причесался. Снова посмотрел на себя в зеркало. Вид не улучшился, черты не обрели прежнюю симметричность, но крови почти не осталось.

В дверь стукнули.

— Надень капюшон, — приказал голос.

Майкл не шелохнулся.

— Я сказал, надень капюшон, мать твою…

— Он перепачкан кровью. Мне нужен чистый.

За дверью послышались тяжелые шаги и сердитые крики. В комнату ввалился мужчина в балаклаве. Подойдя к столу, он схватил грязный мешок и напялил на голову пленнику.

— В следующий раз, когда я скажу надевай, надевай, — прорычал он. — Понял?

Майкл промолчал. Дверь закрылась, и он снова остался один. Им не удалось навязать ему свою волю, а значит, победа за ним.

Прошло минут двадцать. Майкл сидел на стуле, с пропахшим его собственной кровью капюшоном на голове. Он слышал голоса, а однажды до него долетел отдаленный крик. Наконец дверь снова распахнулась. В комнату вошел мужчина. Майкл слышал его дыхание и чувствовал его запах: сигарет, тоника для волос и женского одеколона, напомнившего ему о Саре. Мужчина опустился на второй стул. Должно быть он был крупного сложения, потому что стул под ним заскрипел.

— Можете снять капюшон, мистер Осборн.

Голос был уверенный, спокойный, звучный — голос человека, привыкшего распоряжаться. Майкл стянул мешок, положил его на стол и посмотрел незнакомцу в глаза. Черты его не отличались изяществом — широкий плоский лоб, тяжелые скулы, сплющенный нос боксера. Ямочку на квадратном подбородке, похоже, вырубали топором. Он был одет в белую рубашку с галстуком, темно-серые брюки и такую же жилетку. Под густыми бровями светились умом голубые глаза. Мужчина почему-то улыбался.

Присмотревшись, Майкл узнал лицо — он видел его на фотографии в файлах Синтии Мартин, которые они вместе просматривали в Лэнгли. Фотография была сделана в тюрьме Мейз, где этот человек провел несколько лет.

— Боже! Что же это они с вами сделали? Я сказал ребятам отвесить вам тумаков, но они, похоже, перестарались. Извините, такое с ними случается — как войдут в раж, не остановишь.

Майкл промолчал.

— Вас зовут Майкл Осборн и вы работаете на Центральное Разведывательное Управление в Лэнгли, штат Виргиния. Несколько лет назад вы завербовали агента, члена Ирландской Республиканской Армии. Его имя Кевин Магуайр. Полученную от него информацию вы передавали МИ5. После вашего возвращения в Штаты связь с Магуайром осуществлял человек по фамилии Букэнан из лондонской резидентуры ЦРУ. Не пытайтесь это отрицать, мистер Осборн. У нас нет времени, и я не сделаю вам ничего плохого.

Майкл по-прежнему молчал. Можно, конечно, говорить что угодно, настаивать, что произошла ошибка, но это ничего не даст — его только продержат здесь еще дольше да сломают еще пару ребер.

— Вы знаете, кто я, мистер Осборн?

Майкл кивнул.

— Так расскажите, доставьте мне удовольствие. — Мужчина прикурил две сигареты и, оставив одну себе, протянул другую пленнику. Через секунду между ними повисла пелена дыма.

— Вы — Шимус Девлин.

— Знаете, чем я занимаюсь?

— Вы возглавляете разведывательный отдел ИРА.

В дверь отрывисто постучали, и кто-то произнес несколько слов на гаэльском.

— Повернитесь лицом к стене.

Дверь открылась. Кто вошел в комнату и положил что-то на стол. Дверь закрылась.

— Можете повернуться, — сказал Девлин.

Предмет, который поставили на стол, оказался подносом с чайником, двумя надтреснутыми чашками и маленьким молочником. Девлин разлил чай.

— Надеюсь, вы получили сегодня хороший урок, мистер Осборн. Надеюсь, вы поняли, что нельзя безнаказанно вербовать агентов в наших рядах. Вы ведь считали нас кучкой тупых тайгов, не правда ли? Или шайкой вылезших из болот миков, да? А ведь ИРА воюет с британским правительством на этом острове уже почти сто лет. За такой срок даже мы кое-чему научились.

Майкл молча пил чай.

— Кстати, хочу вас успокоить, на Магуайра нас вывел Букэнан, так что вы ни при чем. У нас есть особое подразделение, ведущее наблюдение за подозреваемыми в измене. Имена тех, кто в него входит, известны только мне. В прошлом году у нас появились кое-какие сомнения насчет Магуайра, и я установил за ним слежку в Лондоне. Так мы узнали, что он встречается с Букэнаном.

Лучше не стало. Майкл поставил чашку.

— Зачем взяли меня?

— Затем, что я хочу вам кое-что сказать. — Девлин подался вперед, через стол. — ЦРУ и британские спецслужбы пытаются обнаружить следы Бригады Освобождения Ольстера. Думаю, ИРА могла бы вам помочь. В конце концов мы тоже заинтересованы в прекращении неконтролируемого насилия.

— Что у вас есть?

— Тайный склад оружия в Сперрин-Маунтинс. Склад не наш, и, похоже, не принадлежит ни одной из других протестантских групп.

— Где именно в Сперрин-Маунтинс?

— На ферме неподалеку от деревни Крана. — Девлин подал Майклу листок с неумело нарисованной картой, на которой было отмечено местонахождение фермы.

— Что вы видели?

— Грузовики. Какие-то ящики. Все, как обычно.

— Люди там есть?

— Похоже, пара парней живут там постоянно. Ведут себя осторожно, регулярно обходят территорию. Оба, добавлю, неплохо вооружены.

— ИРА еще ведет наблюдение за фермой?

— Нет, наблюдение мы сняли. У нас нет необходимого оборудования.

— Зачем вы рассказываете об этом мне? Почему бы не передать информацию британцам или местной полиции?

— Я не доверяю ни одним, ни другим. Не забывайте, что и в британских спецслужбах, и в КПО есть люди, годами сотрудничающие с протестантскими полувоенными формированиями. Я хочу, чтобы этих ублюдков остановили, пока они не втянули всех нас в полномасштабную войну, и не верю, что британцы и полиция сделают это в одиночку. — Девлин потушил сигарету и улыбнулся. — Ну что, разве такая информация не стоит пары царапин и синяков?

— Пошел ты, Девлин.

Ирландец рассмеялся.

— Вот теперь вы свободны и можете идти. Надевайте пальто. Пользуясь случаем, хочу показать вам кое-что.


Майкл вышел из комнаты вслед за Девлином. В доме пахло жареным беконом. Миновав гостиную, ирландец свернул в кухню, чистую и аккуратную, с развешенными над плитой медными горшками и словно сошедшую со страниц какого-нибудь местного журнала. Идиллическую картину нарушали лишь сидящие вокруг стола люди в балаклавах.

— Вам понадобится вот это, — сказал Девлин, снимая с крючка и передавая Майклу шерстяную шапочку. — Ночь сегодня, боюсь, неподходящая для прогулок.

Выйдя из дома, Девлин повел Майкла по раскисшей от дождя тропинке. Темно было так, словно на голову снова надели мешок. Он смутно различал впереди мощную фигуру ирландца, уверенно идущего по дорожке, и старался не отставать. Девлин остановился у какого-то строения, похожего на амбар, постучал в дверь и сказал что-то по-гаэльски. Дверь открылась, и они вошли.


Майклу понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что привязанный к стулу человек — это Кевин Магуайр. Совершенно голый, он дрожал от холода и страха. Досталось ему куда сильнее, чем Майклу — лицо распухло до неузнаваемости, из разбитых губ, носа, надбровий сочилась кровь. От распухших глаз остались лишь щелочки. На теле буквально не осталось живого места: синяки, порезы, ссадины, ожоги от затушенных на коже сигарет. Вдобавок ко всему Магуайр сидел в собственных экскрементах. Сторожили его трое в масках.

— Так у нас в ИРА поступают с доносчиками, мистер Осборн, — сказал Девлин. — Подумайте об этом в следующий раз, когда станете склонять кого-то из наших людей к измене.

Магуайр расщепил спекшиеся губы.

— Майкл, ты?

Майкл осторожно шагнул вперед, протиснулся между людьми в масках и опустился на колени перед своим информатором. Сказать было нечего — он лишь вытер кровь с глаз Магуайра и положил руку ему на плечо.

— Прости, Кевин. — Голос его дрогнул от нахлынувших чувств. — Мне очень жаль, что так получилось.

— Ты не виноват, — прошептал ирландец и помолчал, пережидая боль, которую причиняло ему даже малейшее усилие. — Такое уж это проклятое место. Я говорил… Здесь никогда ничего не изменится. Никогда… ничего…

Девлин взял Майкла за руку и повел к выходу.

— Такая вот у нас жизнь, — сказал он, закрыв дверь. — Не я убил Кевина Магуайра. Его убили вы.

Майкл повернулся и ударил Девлина в лицо. Ирландец упал в грязь, но лишь рассмеялся и утерся. Из дома выбежали двое мужчин. Девлин махнул рукой.

— Все в порядке. — Поднимаясь, он покачал головой. — Неплохо, Майкл. Совсем неплохо.

— Приведите к нему священника, — тяжело дыша, прохрипел Майкл. — Пусть причастится. Потом застрелите. Хватит с него.

— Будет ему священник, — все еще потирая скулу, сказал Девлин. — И пулю свою он тоже получит. Но запомните, что я скажу. Если вы со своими британскими дружками не накроете Бригаду, здесь так рванет, что чертям станет тошно. И если это случится, держитесь подальше от наших людей, потому что каждый ваш сучий стукач закончит так же, как Магуайр.


Назад ехали долго. Сначала Майкл пытался считать повороты, чтобы потом попытаться найти ферму, но через какое-то время закрыл глаза и постарался забыться. Наконец машина остановилась. По крышке багажника постучали.

— Капюшон надел?

— Да, — ответил Майкл. Ни сил, ни желания играть в какие бы то ни было игры уже не осталось. Двое мужчин вытащили его из багажника и отволокли на траву у обочины. Потом положили что-то рядом.

— Снимешь, когда мы уедем, — предупредили его.

Едва они отъехали, как он сел и сорвал с головы капюшон, надеясь разглядеть регистрационный номер, но похитители предусмотрительно погасили огни. Майкл повернулся, чтобы посмотреть, что они положили рядом с ним, и застыл от ужаса, увидев безжизненное лицо Кевина Магуайра.

Глава девятнадцатая

Лондон


— Все ясно, тебя вели до места встречи, — сказал Уэтон с уверенностью человека, принимающего только те факты, которые не противоречат выстроенной им теории и поворачивают ситуацию в его пользу.

— Я действовал строго по инструкции, — возразил Майкл. — Я проверялся и могу утверждать, что «хвост» с собой не привел. Вели не меня, а Магуайра. Поэтому он и пропустил два первых места — чувствовал, что за ним следят. Жаль только, что не до конца доверился инстинкту и не ушел. Был бы жив.

Майкл сидел за столом в небольшой кухоньке Уинфилд-Хауза. Уже наступил вечер — с момента похищения прошло около суток. Люди ИРА оставили его на дороге у деревни Дромара. Ему ничего не оставалось, как укрыв тело Магуайра в кустах, отправиться пешком в сторону Белфаста. Так он добрался до крохотного протестантского городка Бэнбридж, к юго-востоку от Портадауна, где проголосовал направлявшийся в Белфаст грузовичок. Майкл сказал водителю, что стал жертвой ограбления, что его избили, а машину отобрали. Шофер предложил подбросить бедолагу до полицейского участка в Бэнбридже, где он мог бы подать заявление. Майкл сказал, что предпочел бы доехать до Белфаста, привести себя в порядок в отеле, а уж потом обращаться в полицию. Из «Европы» он сразу позвонил в Лондон Уэтону, который в свою очередь связался с британскими коллегами. Из аэропорта Олдергров Майкла забрал вертолет британских ВВС.

— Как-никак ты давно не занимался оперативной работой, — со вздохом подвел итог Уэтон. — Может быть, чего-то не заметил.

— Хочешь скажешь, что Магуайра убили из-за меня?

— Кроме тебя там никого из наших не было.

— Повторяю, я все делал по инструкции. Девлин сказал, что Магуайра держали под колпаком несколько месяцев.

— Шимус Девлин не тот источник, чьи слова стоит принимать на веру.

— Он назвал Букэнана.

— Не исключено, что Букэнана сдал под пытками сам Магуайр.

Майкл знал — взять верх в этом споре невозможно. Джек Букэнан работал в лондонской резидентуре, под началом Уэтона, и Уэтон был готов пойти на многое, чтобы защитить подчиненного.

— Так или иначе кто-то из вас облажался. И облажался сильно. Мы потеряли одного из самых ценных наших информаторов, британцы волнуются, а тебе здорово повезло, что не разделил судьбу Магуайра.

— Как насчет переданной Девлином информации?

— Согласно нашей договоренности, ее уже переслали в Лэнгли и МИ5. Понятно, что установить наблюдение за объектом в Северной Ирландии мы не можем. Решение будут принимать британцы, а у них есть и другие приоритеты. Откровенно говоря, мы в данном случае как бы остаемся в стороне.

— Эта информация стоила жизни моему агенту.

— Магуайр не был твоим агентом. Он был нашим агентом. Не забыл? Мы разрабатывали его вместе с британцами. Так что провал Магуайра наша общая беда.

— У нас есть возможность выйти на Бригаду, и упускать такой случай только из-за того, что кто-то может обидеться, я не хочу.

— А тебе не кажется, что дело не совсем чистое? Что если Девлин ведет свою игру, а история с Бригадой только дымовая завеса?

— И какова же, по-твоему, истинная цель ИРА?

— Подставить британцев. Мы передаем им информацию, они отправляют туда спецгруппу, а ночью ИРА вырезает сасовцев.

— ИРА связана соглашением о перемирии. У них нет никаких причин подставлять британцев.

— И все-таки я им не доверяю.

— На мой взгляд информация надежная. Нужно действовать. И действовать быстро.

— Это не наше дело, Майкл. Повторяю, решение должны принимать британцы. Если я попытаюсь надавить, им это не понравится, как не понравилось бы и нам, будь мы на их месте.

— Тогда дай мне сделать все втихую.

— Через Грэма Сеймура?

Майкл кивнул. Уэтон нахмурился, изображая глубокую задумчивость.

— Ладно, постарайся встретиться с ним завтра, а потом сваливай отсюда. — Он помолчал, посмотрел изучающе на Майкла и покачал головой. — Хотя, может быть, тебе стоило бы задержаться здесь на пару дней. Твоей жене вряд ли понравится то, что она увидит.


Он лег пораньше, но уснуть не мог. Стоило только закрыть глаза, как все начиналось сначала: избиение в машине, усмехающееся в темноте лицо Девлина, мертвые глаза агента. Снова и снова память возвращала его в амбар, где сидел на стуле голый, изуродованный до неузнаваемости Магуайр. Дважды Майкл сползал с кровати и брел в ванную, где его выворачивало наизнанку.

В голове бились слова Девлина.

Не я убил Кевина Магуайра. Его убили вы.

Тело болело и ныло. Как он ни ворочался, как ни крутился, постель словно вознамерилась не дать ему покоя. И каждый раз, когда боль становилась невыносимой, он думал о несчастном, униженном и бесславно умершем Магуайре.

Майкл выпил болеутоляющее, потом снотворное, но и во сне ужас продолжал преследовать его; только во сне не Девлин, а он, Майкл, избивал Кевина Магуайра, и не Девлин, а он, Майкл, стрелял ему в затылок.


— Ну и глаз, — сказал, качая головой, Грэм Сеймур, когда они встретились на следующее утро.

— Есть на что полюбоваться, да?

День выдался пасмурный, но Майкл все равно надел темные очки. Они шли по тропинке, уходящей вверх по склону холма в Хэмпстед-Хит. Подъем отнял немало сил, и мужчины сели на скамейку. Слева от них высился, прикрытый туманом, Хайгейт-Хилл. Впереди, за вересковой изгородью, раскинулся центральный Лондон. Майкл даже различал купол собора святого Павла. Неподалеку дети запускали в небо разноцветных воздушных змеев.

— Поверить не могу, что ты действительно съездил по физиономии Шимусу Девлину.

— Я и сам не могу, но, черт возьми, нисколько не жалею.

— Ты хоть представляешь, сколько народу с удовольствием поменялось бы с тобой местами?

— Да уж, очередь бы наверно выстроилась длинная.

— Очень длинная. Больно было?

— Ему или мне?

— Тебе. — Грэм потер левой рукой правую.

— Немного.

— Жаль Магуайра.

— Хороший был агент. — Майкл закурил, поперхнулся от дыма, закашлялся и тут же скривился от боли. — Что ваше начальство? Собираетесь устанавливать наблюдение?

— Сказать по правде, наверху сомневаются в искренности ИРА. Многие раздражены из-за потери источника.

— Уэтон считает, что ИРА готовит ловушку.

— Ничего удивительного. Он бы именно так и сделал.

— Думаю, информация надежная. Девлин знал, что мы воспримем ее скептически. Потому и пришел поговорить со мной лично, продемонстрировать серьезность намерений.

— Может быть, ты и прав, — сказал Девлин. — Постараюсь что-нибудь сделать. Вообще-то я бы и сам слетал в Ольстер и провернул это дельце. Надо отдохнуть от Хелен. У нее началась новая фаза — ретро-панк. Прическа — как у дикобраза. Слушает только «Клэш» и «Секс Пистолз».

— Пройдет и это, — философски заметил Майкл.

— Знаю, но боюсь, что дальше будет что-нибудь похуже.

Впервые за много дней Майкл рассмеялся.


На полу в спальне Элизабет расстелила два больших стеганых матраса. Положила на матрасы детей, сначала Джейка, потом Лизу. Принесла мягкие игрушки и погремушки. Минут двадцать она лежала между сыном и дочерью, играла с ними, сюсюкала и ворковала. Раньше, когда у нее не было детей, подобные нежности сводили ее с ума. Потом Элизабет сидела на кровати и просто смотрела на них. Она заставила себя отложить в сторону дела, забыть о подготовке к процессу и все выходные посвятить только детям. Утром они долго гуляли по Шор-роуд, на ланч заглянули в ее любимый ресторан. Все было чудесно и было бы восхитительно, если бы ее муж и отец не находились в это время в Лондоне.

Не в первый уже раз Элизабет удивлялась тому, что ее дети такие разные. Лиза пошла в бабушку — общительная, контактная, на свой лад разговорчивая, всегда готовая угодить. Джейк совсем другой. Джейк жил в своем собственном мире. Лиза уже сейчас пыталась поведать свои мысли каждому встречному. Джейк держал все в себе. У Джейка были секреты. Ему только четыре месяца, думала Элизабет, а он уже такой, как отец и дед. Если мой сын станет шпионом, я наверно застрелюсь.

Она подумала о Майкле и о том, как вела себя с ним в последнее время, и ее заполнило чувство вины. Он не заслужил такого отношения. Да, Майкл принял предложение возглавить оперативную группу по Северной Ирландии, но это же не основание, чтобы негодовать и обижаться. Поразмышляв, Элизабет вообще пришла к выводу, что совершила ошибку, позволив мужу уйти из Управления. Майкл был прав. Работа в ЦРУ была важна для него, без нее он не мог быть счастлив.

Она посмотрела на детей. Лиза лепетала что-то, обращаясь к маленькой вислоухой собачонке, а вот Джейк лежал на спине, глядя вверх через окно, один в своем скрытом от других мире. Майкл такой, какой есть, и его не изменить. За это когда-то она его и полюбила.

При мысли о том, что муж в Белфасте, по спине ее пробежал холодок. Что он там делает? Не угрожает ли ему опасность? Она знала, что никогда не привыкнет к его отлучкам. Когда муж уезжал, беспокойство скручивалось в ее животе тугим комом. Ложась спать, она оставляла свет и даже не выключала телевизор. Проблема была даже не в том, что Элизабет боялась за него — она видела Майкла в действии и знала, что он способен позаботиться о себе. Беспокойство проистекало из осознания того, что уезжая, муж становился другим человеком. И возвращался он немного иным, немного чужим. Там, на работе, Майкл жил в совершенно другом мире, и Элизабет не была уверена, что ей есть в нем место.

На Шор-роуд появились огни фар. Элизабет подошла к окну и увидела, что машина остановилась у ворот. Охранник махнул рукой. То, что он пропустил машину, не позвонив предварительно ей, означало только одно — за рулем Майкл.

— Мэгги? — крикнула Элизабет.

Няня вошла в комнату.

— Да?

— Майкл вернулся. Вы не могли бы присмотреть за детьми?

— Конечно.

Элизабет слетела вниз по лестнице, схватила с вешалки в холле пальто, накинула торопливо на плечи и, выскочив на улицу, побежала по дорожке к машине.

— Я так по тебе скучала. — Она обняла его. — Я виновата перед тобой. Пожалуйста, прости.

— За что? — спросил Майкл, целуя ее в лоб.

— За то, что я была такой стервой.

Она стиснула мужа в объятиях, и он застонал. Элизабет отпрянула, растерянно посмотрела на него и, взяв за руку, потянула под освещенное окно.

— О, Господи. Что с тобой случилось?

Глава двадцатая

Лондон — Миконос — Афины


Через неделю после того, как Майкл Осборн улетел из Лондона, к георгианскому особняку в Сент-Джонс-Вуд подъехал серебристый «ягуар», на заднем сидении которого сидел Директор. Это был невысокого роста, хрупкий на вид мужчина, с поседевшими песочными волосами и глазами цвета стылой воды. Жил он один, если не считать телохранителя и молодой женщины по имени Дафна, исполнявшей, помимо прочих, обязанности секретарши. Водитель, бывший спецназовец из элитного подразделения САС, вышел из машины первым и открыл заднюю дверцу.

Дафна уже стояла у двери, спасаясь от проливного дождя под большим черным зонтом. Она всегда выглядела так, будто только что вернулась из тропиков. Высокая, с кожей цвета карамели и длинными, падающими на плечи каштановыми волосами, Дафна вполне могла бы быть моделью.

Девушка встретила шефа у машины, прикрыла зонтом и сопроводила до входа, следя за тем, чтобы на него не упало ни капли дождя. Директор был подвержен простудным заболеваниям, и сырая английская зима представляла для него примерно такую же опасность, как минное поле для человека, идущего по нему без карты.

— Пикассо на защищенной линии из Вашингтона, — сказала Дафна. Директор потратил несколько тысяч долларов на логопедов, чтобы очистить ее речь от певучего ямайского акцента, и теперь секретарша говорила голосом диктора Би-Би-Си.

— Ответишь сам или мне попросить ее перезвонить попозже?

— Я возьму.

Директор прошел в кабинет, нажал мигающую зеленым кнопку на аппарате и снял трубку. Несколько минут он молча слушал, потом негромко произнес несколько слов.

— Все в порядке, милый? — спросила Дафна, когда Директор положил трубку.

— Завтра утром вылетаем в Миконос. Боюсь у нашего мсье Деляроша могут быть серьезные проблемы.


Когда самолет компании «Айленд Эйр» с Директором и Дафной на борту совершил посадку на аэродроме Миконоса, там, в отличие от Лондона, было тепло и солнечно. Зарегистрировавшись в отеле в Коре, они прогулялись по набережной до нужного кафе. Делярош сидел за столиком с видом на бухту. На нем были шорты цвета хаки и рубашка-безрукавка. На пальцах остались следы от черной и красной краски. Директор пожал ему руку — со стороны могло показаться, что он проверяет пульс, — после чего достал из нагрудного кармана пиджака белый хлопчатобумажный платок и тщательно вытер ладонь.

— Все в порядке? — негромко осведомился Директор.

Делярош кивнул.

— Тогда, может быть, проедем на вашу виллу? Мне бы хотелось посмотреть, что вы с ней сделали.

На мыс Маврос Делярош доставил гостей в побитом «вольво»-универсале. В багажном отделении дребезжали мольберт, кисти и полотна. Директор сидел впереди, вцепившись в подлокотники и прикрывая глаза на каждом повороте узкой дороги. Дафна устроилась сзади, подставив лицо врывающемуся в открытое окно ветру.

Ужинали на террасе. Потом Дафна извинилась и, оставив мужчин, растянулась на шезлонге.

— Поздравляю. Вы отлично справились с делом Ахмеда Хусейна. — Директор поднял бокал с красным вином.

Делярош не ответил. Убийства не доставляли ему никакого удовольствия — если он что-то и чувствовал, то лишь удовлетворение от профессионально выполненной работы. Делярош не считал себя убийцей — он был киллером, наемником. Настоящие убийцы — те, приказывает убивать. Киллер всего лишь инструмент.

— Заказчики довольны, — продолжал Директор сухим, как шелест опавших листьев, голосом. — Смерть Хусейна вызвала именно тот эффект, на который мы рассчитывали. Тем не менее возникла небольшая проблема, имеющая к вам непосредственное отношение.

В затылок словно дохнуло жаром. На протяжении всей своей карьеры Делярош самым тщательным образом заботился о личной безопасности. Большинство его коллег регулярно подвергали себя пластическим операциям, кардинально меняя внешность. Делярош поступал иначе: из числа тех, кто знал, чем он действительно зарабатывает на жизнь, лишь несколько видели его лицо. Фотографируясь на паспорт, он в каждом случае слегка менял внешность, а бывая в аэропортах или на железнодорожных вокзалах, всегда надевал шляпу и темные очки, чтобы спрятать лицо от камер наблюдения. И все же, несмотря на все ухищрения, ЦРУ знало о его существовании и собрало на него весьма увесистое досье.

— Что за проблема?

— ЦРУ объявило вас в международный розыск. Информация передана Интерполу и дружественным спецслужбам. На всех пунктах паспортного контроля есть теперь вот это.

Директор достал из кармана пиджака сложенный вдвое лист и протянул Делярошу. Развернув его, киллер увидел свой собственный портрет. Составленный по описанию фоторобот практически не отличался от фотографии — по-видимому, специалисты ЦРУ разработали какую-то новую компьютерную программу.

— Они же вроде бы считали меня мертвым.

— Я тоже так думал, но, похоже, теперь у них появились основания перевести вас в разряд живых. — Директор неспешно закурил. — Вы ведь стреляли Ахмеду Хусейну не в лицо?

Делярош медленно покачал головой и постучал пальцем в грудь. На протяжении многих лет он убивал своих жертв почти исключительно тремя выстрелами в лицо. Это была его единственная профессиональная слабость. Наверно он делал это для того, чтобы враги знали о его существовании. У него было два увлечения — живопись и то, чем он зарабатывал. Картины Делярош никогда не подписывал по соображениям безопасности, а те, что продавал, продавал анонимно. Подпись же он ставил на тех, кого убивал.

— Чьих это рук дело?

— Вашего старого приятеля, Майкла Осборна.

— Осборна? Разве он не ушел в отставку?

— Ушел, но недавно его вернули. Сейчас Осборн возглавляет специальную оперативную группу ЦРУ по Северной Ирландии. Похоже, у него большой опыт.

Делярош вернул Директору листок.

— Что вы предлагаете?

— На мой взгляд, у нас есть два варианта. Если ничего не предпринимать, сфера вашей профессиональной деятельности, к сожалению, значительно сократится. Ваша работа тесно связано с переездами, и тот, кто сидит на месте, теряет заказы. Путешествовать же, учитывая, что теперь ваше лицо знакомо полицейским всего мира, вы не можете.

— Второй вариант?

— Мы даем вам новое лицо и обеспечиваем новое место жительства.

Делярош кивнул и повернулся к морю. Иного выбора, кроме как согласиться на пластическую операцию по изменению внешности, у него не было. Если он перестанет работать, Директор прервет с ним все отношения. Он лишится защиты Общества и потеряет возможность зарабатывать на жизнь. И что тогда? Скрываться до конца дней? Жить в постоянном напряжении и страхе, ожидая когда за ним придут? Больше всего на свете Делярош ценил собственную безопасность, а это означало, что он должен принять предложение Директора.

— У вас есть человек, который может сделать такую работу?

— Есть. Француз по имени Морис Леру.

— Ему можно доверять?

— Абсолютно. Вам нельзя покидать Грецию, так что Леру придется приехать сюда. Я сниму квартиру в Афинах, где он и проведет операцию. Вы останетесь там, пока шрамы не заживут.

— Как быть с виллой?

— Я о ней позабочусь. Мне нужно место для проведения весеннего заседания исполнительного совета. Она вполне нас устроит.

Делярош огляделся. Это изолированное жилище на северной стороне Миконоса давало ему все необходимое: уединенность, безопасность, отличную натуру для картин, возможность погонять на мотоцикле. Уезжать отсюда не хотелось — как не хотелось покидать и предыдущий дом во Франции, в Бретони, — но выбора не оставалось.

— Нам нужно подыскать вам новое место, — сказал Директор. — У вас есть пожелания?

Делярош ненадолго задумался.

— Амстердам.

— Говорите на голландском?

— Не очень хорошо, но это не проблема.

— Очень хорошо, — согласился Директор. — Пусть будет Амстердам.


Содержание виллы взял на себя Ставрос, местный агент по недвижимости. Делярош сказал, что уезжает, но виллой время от времени может пользоваться его друг. Ставрос предложил устроить в таверне прощальный ужин, но Делярош вежливо отказался.

Весь последний день на Миконосе он писал: площадь в Ано Мера, террасу своей виллы, скалы в Линосе. Он работал с рассвета до заката, пока не начала болеть простреленная рука.

Вечером Делярош сидел на террасе, попивая вино, наблюдая, как опускающееся в море солнце окрашивает выбеленные стены в тот удивительный охряный цвет, который ему так и не удалось воспроизвести на холсте.

Потом он встал, подбросил в камин поленьев и двинулся по вилле с последним обходом, проверяя комнаты, открывая ящики и шкафы и сжигая все, что свидетельствовало о его пребывании здесь.


— Как жаль, что нам придется испортить столь прекрасное лицо, — говорил Морис Леру. Они сидели перед большим, ярко освещенным зеркалом в афинской квартире, снятой Директором для Деляроша на время операции и последующего восстановления.

Хирург осторожно провел тонким пальцем по щеке пациента.

— Вы не француз, — торжественно, словно эта новость могла бы оскорбить кого-то из его соотечественников, провозгласил он. — Я бы сказал, что вы славянин, возможно даже русский.

Делярош промолчал, а Леру продолжал лекцию.

— Люди моей профессии без труда определяют этническую принадлежность. В вашем случае, например, я вижу широкие скулы, плоский лоб и угловатый подбородок. И глаза. Посмотрите на ваши глаза. Они голубые и имеют миндалевидную форму. Нет, нет, вы можете носить какое угодно имя, даже французское, но в ваших венах течет славянская кровь. Отмечу, очень хорошая славянская кровь.

Делярош наблюдал за Леру в зеркале. Маленький, хилый человечек с большим носом, скошенным подбородком и не вызывающими ничего, кроме усмешки, слишком черными волосами. Хирург снова принялся ощупывать его лицо. У него были руки старухи — бледные, мягкие, с проступающими под кожей толстыми синими венами, — но душился он молодежным одеколоном.

— Иногда пластическая операция помогает человеку получить более симпатичное лицо. Несколько лет назад я работал с одним палестинцем, его звали Мухаммед Авад.

При упоминании имени Авада Делярош вздрогнул. Леру совершил тягчайший для человека своей профессии грех, раскрыв личность предыдущего клиента.

— Сейчас его уже нет в живых, но после операции он был очень красив. В вашем случае, боюсь, нам придется прибегнуть к обратному, то есть сделать ваше лицо менее привлекательным. Вас не страшит такая перспектива?

Леру был безобразен, и внешность для него значила многое. Делярош был красив, и для него внешность не значила почти ничего. Некоторые женщины находили его привлекательным, даже красивым, но сам он никогда не придавал такому пустяку большого значения. Сейчас его волновало только одно. Его лицо стало угрозой ему самому, а он привык избавляться от угроз одним верным способом: уничтожать ее.

— Делайте то, что считаете нужным, — сказал Делярош.

— Хорошо. Лицо у вас угловатое, с резкими чертами. Углы мы превратим в округлости, а резкость сгладим. Я удалю вам часть скул, чтобы они стали глаже и ровнее. Введу коллаген в ткани щек — лицо будет тяжелее. Тонкий подбородок мы сделаем квадратным. Ваш нос — подлинный шедевр, но с ним придется расстаться. Я сплющу его и расширю переносицу. С глазами, к сожалению, ничего поделать нельзя, разве что вы измените их цвет с помощью контактных линз.

— Это поможет? — спросил Делярош.

— Когда мы закончим, вы сами себя не узнаете. — Леру в нерешительности пожевал губу. — Уверены, что хотите пройти через все это?

Делярош кивнул.

— Хорошо. — Хирург с сожалением покачал головой. — И все-таки я чувствую себя дикарем, замахивающимся молотком на Пьету.

Он достал из кармана маркер и начал размечать лицо клиента.

Глава двадцать первая

Лондон


Престон Макдэниелс был карьерным дипломатом и состоял в штате отдела по связям с общественностью американского посольства в Лондоне. Представительный, хотя и не очень привлекательный в привычном понимании этого слова, сорокапятилетний мужчина и пожизненный холостяк, он не имел за спиной большого опыта по женской части и практически не встречался с женщинами, что давало коллегам повод для подозрения его в гомосексуализме. Престон Макдэниелс не был гомосексуалистом, он просто испытывал затруднения в общении с представительницами прекрасного пола. До последнего времени.

Часы показывали шесть, и Макдэниелс, перед тем как уйти, приводил в порядок свой маленький кабинет. Закончив с делами, он подошел к окну, из которого открывался вид на Гросвенор-сквер. Прежде чем получить место в Лондоне, ему пришлось провести немало лет в таких неспокойных местах, как Лагос, Мехико, Каир и Исламабад. Теперь Престон был счастлив. Он любил театр, музеи, ему нравилось ходить по магазинам, а в выходные посещать интересные места за пределами столицы. Жил он в небольшой квартире в южном Кенсингтоне и на работу по утрам добирался на метро. Саму работу трудно было назвать захватывающей — регулярный выпуск пресс-релизов, составление для посла ежедневных подборок по материалам британских газет, сотрудничество с прессой по вопросам освещения публичной деятельности посла, — но жизнь в Лондоне помогала ему находить удовольствие даже в самой скучной рутине.

Захватив со стола стопку папок, Макдэниелс положил их в кожаный портфель, снял с вешалки за дверью плащ и вышел из кабинета. По пути он заглянул в туалет, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

Иногда Престон спрашивал себя, что такого она увидела в нем. Он попытался причесаться иначе, чтобы скрыть проплешину, но сделал только хуже. Однажды она сказала, что ей нравятся лысоватые мужчины, что они выглядят умнее и более зрелыми. Она слишком молода для меня, подумал он, слишком молода и слишком красива. Но отказаться от нее было выше его сил. Престон не мог ничего с собой поделать. Впервые в жизни у него случился такой потрясающий роман, впервые он переживал настоящую страсть. И не мог остановиться.

Шел дождь, и на Гросвенор-сквер уже опустились сумерки. Макдэниелс раскрыл зонт и зашагал по заполненному пешеходами тротуару вдоль Парк-лейн. Он остановился у ресторана и секунду-другую наблюдал за ней через стекло. Высокая, с отличной фигурой, густыми черными волосами, овальным лицом и серыми глазами, она шла между столиками. Под белой блузкой колыхались большие упругие груди. Она была идеальной любовницей, знавшей, казалось, все его сексуальные фантазии. В своем кабинете Престон то и дело поглядывал на часы, предвкушая миг, когда снова увидит ее.

Он вошел в ресторан и сел за столик в баре. Заметив его, она подмигнула и одними губами прошептала: «Сейчас подойду».

Не прошло и минуты, как она принесла ему бокал белого вина. Он погладил ее по руке.

— Ужасно по тебе соскучился, дорогая.

— А я думала, ты уже не придешь. Но извини, не могу долго задерживаться — Рикардо сегодня просто не в себе. Увидит, что мы разговариваем — выгонит.

— Ты же ничего такого не делаешь, просто проявляешь любезность к постоянному клиенту.

Она соблазнительно улыбнулась.

— Ты называешь это простой любезностью?

— Нам нужно увидеться.

— Я заканчиваю в десять.

— Не могу так долго ждать.

— Боюсь, ничего другого не остается.

Она снова улыбнулась и отошла. Потягивая вино, Макдэниелс смотрел, как она ходит от столика к столику, принимает заказы, ставит подносы, разговаривает с клиентами. Мужчины обращали на нее внимание. Он знал — такая женщина слишком хороша, чтобы работать в ресторане. Он знал — рано или поздно она найдет свое место в мире и тогда уйдет от него.

Макдэниелс допил вино, оставил на столе десятифунтовую бумажку и вышел. Уже на улице ему в голову пришло, что десять фунтов слишком много за бокал вина. Еще подумает, что я считаю ее шлюхой. Он уже хотел вернуться и исправить ошибку, но в последний момент решил, что это будет уж совсем глупо. Макдэниелс повернулся и пошел к метро, думая, что если она когда-нибудь бросит его, ему, вполне возможно, не останется ничего другого, как покончить с собой.

Спешить было некуда. Дождь почти перестал, и Макдэниелс шел неспешно, любуясь городом и наслаждаясь воспоминанием о проведенных рядом с Рэчел минутах. Никогда в жизни он не испытывал того, что можно было бы назвать одержимостью, но понимал, что наконец-то познал страсть. Думая только о ней, он стал рассеянным, невнимательным, несобранным, а в разговоре иногда, начав предложение, не мог его закончить. Это сказывалось на работе. Коллеги обращали внимание, задавали вопросы, бросали сочувственные взгляды. По большому счету ему было наплевать. Он прожил без любви всю жизнь и теперь собирался наслаждаться обретенным счастьем до самого конца.

Макдэниелс поужинал в пабе на Бромптон-роуд и, углубившись в газету, даже забыл на несколько минут о Рэчел. Но через какое-то время она опять возникла в мыслях, как полюбившаяся мелодия, которая снова и снова прокручивается в голове, даже если ее долго не слышишь. Он представил ее в постели — с раскрытыми, жаждущими наслаждения губами и закрытыми глазами. Глупые, беспочвенные фантазии уносили его все дальше: свадебная церемония в сельской церкви, коттедж в Котсуолде, дети… Пустые, нелепые мечты, но он не спешил их прогонять. Любовь вцепилась в него мертвой хваткой, но, к сожалению, Рэчел была не из тех, кто мечтает о браке. Она хотела писа́ть и тщательно оберегала свою свободу, как интеллектуальную, так и сексуальную. Престон знал, что стоит завести речь о браке, как она тут же сбежит от него.

Дорога привела его на тихие улочки южного Кенсингтона. Здесь у него была уютная квартира на первом этаже. Войдя, Престон в первую очередь просмотрел почту. Потом принял души и переоделся.

Вторая спальня служила ему кабинетом. Разбирая захваченные с работы бумаги, Макдэниелс посмотрел «Девятичасовые новости». Завтра послу Дугласу Кэннону предстоял напряженный день: встреча с министром иностранных дел, ланч с группой английских бизнесменов, интервью репортеру «Таймс». Закончив с документами, он сложил их в папку, а папку убрал в портфель.

Около половины одиннадцатого зазвонил интерком. Макдэниелс нажал кнопку и шутливо спросил:

— Кто там?

— Я, дорогой. А ты ждешь кого-то еще?

Невинная игра — шутки насчет других любовниц и любовников, притворная ревность. Их отношения развивались на удивление быстро.

— Ты — моя единственная женщина, других не было и не будет.

— Лгунишка.

— Я открываю.

Он поднялся и поправил волосы. С лестницы уже донеслись ее шаги, но Престон заставил себя подождать, пока она постучит. Дверь открылась, он отступил в сторону, и Рэчел, шагнув в объятия, крепко поцеловала его в губы. Губы ее раздвинулись, и влажный язык проскользнул внутрь. В следующий момент она слегка отстранилась.

— Я так спешила. Боже, у нас впереди вся ночь.

Престон улыбнулся.

— Мне жутко повезло встретить такую, как ты.

— Это мне повезло.

— Выпьешь что-нибудь? Я приготовлю.

— Вообще-то у меня очень серьезная проблема, и помочь можешь только ты.

Она взяла его за руку и повела в спальню, на ходу расстегивая блузку. Потом усадила на край кровати и, взяв за плечи, прижала к груди.

— О, Боже, — застонал Престон Макдэниелс.

— Побыстрее, дорогой. Пожалуйста, побыстрее.


Ребекка Уэллс проснулась в три часа ночи. Несколько минут она лежала неподвижно, прислушиваясь к его дыханию. Обычно он спал очень крепко, тем более, что они уже дважды занимались любовью. Она села, спустила ноги с кровати и поднялась. Блузка лежала на полу, там, где Ребекка ее и оставила. Она подняла ее, накинула на плечи и осторожно вышла из спальни.

Пройдя через прихожую, она открыла дверь кабинета. Вошла. Закрыла дверь. Села за стол. Портфель, как всегда, стоял у стола. Ребекка достала папку, просмотрела содержимое и нашла то, что надо: два скрепленных листа с подробным расписанием рабочего дня посла Дугласа Кэннона.

Она взяла со стола блокнот и начала торопливо переписывать расписание. Здесь было все: время каждой встречи, способ передвижения, маршрут. Закончив, Ребекка перелистала остальные документы в надежде обнаружить что-нибудь интересное. Ничего не найдя, она положила папку в портфель и выключила свет.

Прежде чем вернуться в спальню, Ребекка заглянула в ванную. Включила свет. Ополоснула лицо. И посмотрела на себя в зеркало.

Она пообещала это себе, когда ИРА убила Ронни: я никогда не выйду замуж; я никогда не лягу в постель с другим мужчиной. Тогда казалось, что сдержать слово будет трудно, но ненависть, заполнившая сердце после гибели мужа, не оставила места для других эмоций. Мужчины в Портадауне пытались ухаживать за ней, но ей не был нужен никто. В Бригаде, где ее знали лучше, желающих тратить время зря не нашлось.

Надо было возвращаться, но при мысли о Престоне Макдэниелсе ее едва не вырвало. Пришлось напоминать себе о важности порученного дела, о его значении для победы протестантского образа жизни в Северной Ирландии. Иногда ей становилось жаль американца. Он был неплохой человек, добрый и мягкий, но попался на самый незамысловатый трюк. Сегодня он сказал, что любит ее. Ей не хотелось думать о том, что станется с ним, когда обман вскроется.

Она выпила стакан воды, выключила свет и вернулась в спальню.

— Я уж думал, что ты не придешь, — тихо сказал Макдэниелс.

Ребекка едва не вскрикнула, но все же сохранила самообладание.

— Что-то в горле пересохло.

— А мне не принесла?

— Извини, милый.

— Вообще-то я хочу кое-чего еще.

Он подмял ее под себя.

— Тебя.

— А сможешь?

Престон предъявил доказательства.

— Ну и ну, с этим надо что-то делать.

Он вошел в нее одним сильным движением.

Ребекка Уэллс закрыла глаза и подумала о погибшем муже.

Глава двадцать вторая

Графство Тирон, Северная Ирландия


Вскоре после того, как в 1969 Северную Ирландию захлестнула очередная волна насилия, британские спецслужбы решили, что наилучший способ борьбы с терроризмом это непрерывное отслеживание передвижений отдельных террористов. Известные члены полувоенных организаций постоянно находятся под наблюдением как британцев, так и Е4, специального подразделения королевской полиции Ольстера. Информация поступает на компьютер в штаб армейской разведки в Белфасте. Если террорист внезапно исчезает, компьютер автоматически отмечает его красным флажком, и у спецслужб появляется основание считать, что он, возможно, участвует в той или иной операции.

Столь крупномасштабное наблюдение требует привлечения огромных человеческих ресурсов и передовых технологий. В наиболее «горячих» местах, таких, как Фоллз-роуд в Белфасте, установлены десятки видеокамер. Армейские посты устроены на крышах Дивис-Флэт. В дневное время солдаты просматривают через мощные бинокли, отыскивая известных членов ИРА; с наступлением темноты им на помощь приходят приборы ночного видения. Службы безопасности устанавливают на машинах специальные маячки. Подслушивающие устройства и миниатюрные видеокамеры помещают в домах, пабах, автомобилях и на сеновалах. Телефоны прослушиваются. «Жучки» прячутся даже в оружии, перемещение которого по провинции отслеживают спецслужбы. Даже небо патрулируют специальные летательные аппараты, настроенные на обнаружение человеческой активности там, где ее не должно быть. Разведку на меньшей высоте ведут беспилотные самолеты. Деревья нашпигованы детекторами движения.

И все же, несмотря на все достижения передовой научно-технической мысли, основная работа делается по-старинке: человек следит за человеком. Работа эта опасная, иногда смертельно опасная. Агенты под прикрытием постоянно патрулируют Фоллз-роуд. Сутками прячутся они на чердаках и крышах, питаясь всухомятку и фотографируя каждую подозрительную личность. В сельской местности эти смельчаки скрываются в ямах, за кустами и на деревьях. На языке северо-ирландских спецслужб это называется «окопаться». Именно такой метод избрали для наблюдения за фермой, расположенной неподалеку от деревни Крана в Сперрин-Маунтинс.

Грэм Сеймур прибыл туда из Лондона на шестой день операции. Пост наблюдения устроили за кустом дрока в буковой рощице на склоне холма в полумиле от дома. На вооружении пары агентов Е4 имелись специальные микрофоны направленного действия и видеокамеры, работающие в инфракрасном диапазоне. Сеймуру парни представились Марксом и Спарксом.

За годы противостояния ИРА заманила в ловушку и убила десятки разведчиков, поэтому специалистов прикрывали два десантника из частей особого назначения, САС, которые окружили Маркса, Спаркса и Грэма защитным периметром. В камуфляже, с раскрашенными гримом физиономиями, спецназовцы выглядели весьма устрашающе. Сеймур дважды едва не споткнулся о них, когда ходил в рощу облегчиться. Организм требовал сигареты, но курить на посту запрещалось. Продержавшись три дня исключительно на высококалорийной жвачке, он понял, что готов отведать даже отвратительной стряпни Хелен. Ночью, лежа на сыром, промерзшем склоне, Грэм Сеймур посылал молчаливые проклятия в адрес Майкла Осборна.

С самого начала стало ясно, что с фермой в маленькой долине внизу не все в порядке. Ею владели два брата по фамилии Далтон. Они держали с десяток тощих овец и пару дюжин кур. Каждый день, рано утром и на закате, братья обходили владения, явно выискивая следы вторжения чужаков.

Первый посетитель появился у них только на десятую ночь.

Он приехал на стареньком «ниссане». Маркс и Спаркс засуетились у камер, Грэм Сеймур схватился за ночной бинокль. Он увидел высокого, плотного сложения мужчину с копной растрепанных темных волос. На правом плече у него висела теннисная сумка.

— Что думаете? — спросил Грэм, не выпуская незнакомца из виду.

— Пытается сделать вид, что сумка легкая, — сказал Маркс, — но посмотрите, как натянут ремень.

— Держу пари, ни ракеток, ни мячей там нет, — добавил Спаркс.

Сеймур взял рацию и связался с полицейским участком в Кукстоне, городке в пятнадцати милях к юго-востоку.

— У нас гости. Будьте на связи и ждите инструкций.

Незнакомец задержался на ферме недолго, минут двадцать. Маркс и Спаркс пытались подслушать, о чем говорят в доме, но из динамиков доносились только звуки музыки.

— Узнаешь? — спросил Маркс у напарника.

— Конечно. Бах. Концерт номер пять ре-мажор, — ответил Спаркс.

— Мило, да?

— Согласен.

— Он уходит, — бросил Грэм.

— Такой короткий визит в такое позднее время, — заметил Маркс.

— Может, ему надо было облегчиться, — пожал плечами Спаркс.

— Я бы сказал, что он облегчился на десяток автоматов. Тебе не кажется, что сумка выглядит по-другому?

Грэм снова вызвал Кукстон.

— Объект направляется на восток, в сторону Маунт-Гамильтон. Задержите его и осмотрите машину. Только пусть это выглядит как рутинная проверка. Пусть по радио объявят о полицейской операции в этом районе. Поручите дело толковым ребятам, чтобы он ничего не заподозрил. Я скоро буду.


Человеком в «ниссане» был Гэвин Спенсер, шеф оперативного отдела Бригады Освобождения Ольстера, а в теннисной сумке — теперь пустой и лежащей рядом с ним на сидении — он принес партию автоматов «узи» израильского производства, приобретенных у ближневосточного торговца оружием. Оружие предназначалось для нападения на американского посла Дугласа Кэннона. Теперь оружие лежало в тайнике в каменной стене подвала фермы.

Гэвин Спенсер уже подобрал и проинструктировал группу. Ребекка Уэллс получила доступ к рабочему расписанию Кэннона и регулярно снабжала их информацией. Оставалось только дождаться удобного случая, когда цель будет наиболее уязвима. Ошибиться нельзя, потому что второго шанса им не дадут. Если операция сорвется, британцы и американцы усилят охрану посла, и добраться до него уже не удастся.

Спенсер миновал спящую деревушку Маунт-Гамильтон, выехал на шоссе и облегченно вздохнул. Опасность, кажется, осталась позади. Он избавился от оружия, и теперь оно хранилось в надежном тайнике. Если бы его остановили раньше и обнаружили в машине автоматы, билет в Мейз был бы обеспечен. Спенсер добавил газу, и седан послушно рванулся вперед. Он включил радио, чтобы послушать музыку, но попал на новостной выпуск ольстерского радио. Диктор сообщил, что в районе между Ома и Кукстоном проводится полицейская операция.

Через три минуты впереди замигали проблесковые маячки полицейских машин, а из темноты выступили силуэты двух армейских грузовиков. Стоящий посреди дороги полицейский жестом приказал съехать к обочине. Спенсер остановился и опустил стекло.

— В районе проводятся оперативные мероприятия. Разрешите спросить, куда вы направляетесь, сэр?

— Домой в Портадаун.

— Что привело вас сюда?

— Навещал друга.

— Где живет ваш друг?

— В Кране.

— Ваше водительское удостоверение, сэр?

Спенсер протянул удостоверение. Позади него остановили другую машину, и он услышал, как второй полицейский задает водителю такие же вопросы.

— Все в порядке, сэр. — Полицейский вернул ему права. — Мы осмотрим вашу машину. Будьте добры выйти.

Спенсер вышел. Полицейский сел за руль и отвел седан за грузовики, со второй машиной сделали то же самое. Ее водитель, невысокий крепыш с коротко подстриженными волосами и седеющими усами подошел к Спенсеру.

— Какого хрена? Что тут у них случилось? — спросил он, засовывая руки в карманы кожаной куртки.

— Говорят, полицейская операция.

— Наверно опять эта гребаная ИРА.

— Наверно.

Мужчина достал пачку сигарет, закурил и угостил Спенсера. Начался дождь.

Поглядывая на небо, Гэвин Спенсер курил и делал вид, что абсолютно спокоен.


Стоя за армейским грузовиком, Грэм Сеймур наблюдал за тем, как солдаты и полицейские проверяют старенький «ниссан». Они уже заглянули под сидения, проверили чехлы, осмотрели багажник и даже подняли капот. Отвинтили и привинтили дверные панели. Отвернули коврики. Сунули нос в «бардачок».

Минут через десять один из полицейских повернулся к Сеймуру и, не говоря ни слова, махнул рукой. В запасной покрышке они обнаружили завернутые в тряпку подозрительного содержания бумаги.

Гэвин навел луч фонарика на первую страницу, пробежал глазами несколько строчек, потом быстро, стараясь запомнить как можно больше деталей, пролистал остальные и вернул бумаги полицейскому.

— Положите их туда, где нашли. Сделайте так, чтобы он ни о чем не догадался.

Полицейский кивнул.

— Поставьте на машину радиомаяк и пусть едет. А мне нужно как можно скорее вернуться в Белфаст. Боюсь, у нас весьма серьезная проблема.

Глава двадцать третья

Нью-Йорк — Портадаун


Было семь часов вечера, когда Майкл Осборн вышел из здания Всемирного Торгового Центра, где размещался нью-йоркский офис ЦРУ, и остановил такси. После возвращения из Лондона прошло почти две недели, и он постепенно втянулся в рутину новой жизни. Три дня в неделю Майкл работал в Вашингтоне и два в Нью-Йорке. Следствие по делу об убийстве Кевина Магуайра шло своим чередом, и он не сомневался, что его версия в конце концов получит подтверждение: ИРА следила за Магуайром еще до визита Майкла в Белфаст, а следовательно, его вины в трагической гибели агента нет.

Такси медленно ползло в плотном потоке машин. В памяти снова встала их последняя встреча: приглушенные огни Белфаста под Черной горой, изуродованное тело Магуайра, его последние слова… Майкл опустил стекло и подставил лицо устремившемуся в салон потоку холодного воздуха. Иногда ему удавалось отвлечься и не думать о Кевине Магуайре, но по ночам мысли о нем не давали уснуть. Он с нетерпением ждал вестей из Лондоне, надеясь, что полученная от Кевина и Девлина информация все же принесет плоды, Бригада Освобождения Ольстера будет уничтожена, и тогда смерть Магуайра не будет напрасной.

Таксист был арабом и, судя по бороде, правоверным мусульманином. Майкл назвал ему адрес на Мэдисон-авеню, в пяти кварталах от своего дома. Расплатившись, он вышел из машины и зашагал по тротуару, то и дело посматривая в витрины — нет ли «хвоста». Страх жил в нем всегда, страх того, что однажды старый враг вернется, чтобы взять реванш. Его отец тоже жил в постоянном страхе, до последнего дня проверяя не заложена ли в машину бомба, нет ли в телефоне «жучка», не тащится ли за спиной «хвост». Скрытность была его болезнью, беспокойство — старым, проверенным другом. Майкл уже смирился с тем, что повторит судьбу отца — об этом позаботился человек с кодовым именем Октябрь.

Пройдя на запад по Пятой авеню, он повернул вправо. Терпение и выдержка — обязательные качества разведчика, без них в этом бизнесе делать нечего, но в деле с Октябрем и то, и другое начало ему изменять. Каждое утро он просматривал поступившие за ночь сообщения, надеясь увидеть знакомое лицо на снимке из какого-нибудь аэропорта или железнодорожного вокзала, но ничего не появлялось. Время шло, и след постепенно остывал.

Майкл вошел в подъезд, поднялся на лифте и открыл дверь своим ключом. Элизабет уже была дома. Она поцеловала его в щеку и вручила бокал белого вина.

— Лицо почти зажило. Ты выглядишь почти нормально.

— Это хорошо или плохо?

Она поцеловала его в губы.

— Конечно, хорошо. Как ты себя чувствуешь?

Он недоверчиво посмотрел на нее.

— Какого черта? Что это на тебя нашло?

— Ничего, милый. Просто рада тебя видеть.

— Я тоже рад тебя видеть. Как прошел день?

— Неплохо. Готовила главного свидетеля.

— И как он? Выстоит?

— Вообще-то, боюсь, бедняга может не дожить до конца присяги.

— Дети еще не спят?

— Мэгги их как раз укладывает.

— Хочу на них посмотреть.

— Майкл! Если ты их разбудишь, да поможет мне Бог…

Майкл прошел в детскую и наклонился над кроватками. Дети лежали голова к голове, чтобы проснувшись, могли видеть друг дружку. Он постоял над ними, вслушиваясь в тихое, ровное дыхание, ощущая покой и полную умиротворенность, чего не знал уже несколько недель. Но потом душу снова заволокла тревога, страх перед врагом, который мог пробраться сюда и поднять руку на его жену и детей. В гостиной зазвонил телефон. Он поцеловал сына и дочь и вышел из комнаты.

Элизабет протянула трубку.

— Эдриан.

Майкл кивнул.

— Да?

Он слушал несколько минут, ничего не говоря, потом пробормотал:

— Господи…

— Что случилось? — с тревогой спросила Элизабет, когда Майкл положил трубку.

— Надо лететь в Лондон.

— Когда?

Он взглянул на часы.

— Если успею, то сегодня.

Элизабет пристально посмотрела на мужа.

— Майкл, я никогда не видела тебя таким. Что произошло?


Рано утром следующего дня, когда самолет компании «Бритиш Эруэйз», в котором летел Майкл Осборн, заходил на посадку в аэропорту Хитроу, Кайл Блейк и Гэвин Спенсер шли по главной улице Портадауна, Маркет-Хай-стрит. Небо на востоке уже серело, но фонари еще горели. В воздухе пахло свежевыпеченным хлебом. Спенсер шел небрежной походкой беззаботного человека, что в данном случае никак не соответствовало действительности. Кайл Блэк, уступавший ему как в росте, так и в весе, двигался с расчетливостью игрушки, энергия которой определяется мощностью батарейки. Спенсер долго говорил, поминутно отбрасывая со лба упрямую прядь черных волос. Кайл внимательно слушал, одну за другой куря сигареты.

— Может, ты все-таки ошибся, — сказал он, когда Гэвин наконец замолчал. — Может все так и было, как они сказали. Обычная полицейская операция. В тех местах они не в новинку.

— Вряд ли, — покачал головой Спенсер. — Машину проверили от и до. И притом никуда не спешили.

— Ты проверял? Что-нибудь пропало?

Спенсер покачал головой.

— Нет.

— И нового тоже ничего не появилось?

— Я облазил ее всю и ни хрена ничего не обнаружил, но это не имеет значения. «Жучки» сейчас такие маленькие, что ты можешь носить его в кармане и ни о чем не догадываться.

Некоторое время шли молча. Кайл давно знал Гэвина Спенсера, человека смышленого и имеющего за спиной немалый опыт оперативной работы. Он был не из тех, кто видит опасность там, где ее нет.

— Если ты прав, если проверку устроили специально для тебя, значит, они взяли под наблюдение ферму.

— Верно. А я только-только доставил туда первую партию «узи». Чтобы убить Имонна Диллона хватило пистолета, но до американского посла с такой огневой мощью не доберешься — требуется кое-что более внушительное.

— Как твоя группа?

— Последний отправляется в Англию сегодня вечером на ливерпульском пароме. К завтрашнему утру все мои лучшие парни соберутся в Лондоне и будут ждать приказа. Но мне нужны автоматы, Кайл.

— Раз нужны, значит, мы их заберем.

— Но ферма же под наблюдением.

— Наблюдателей снимем.

— Их наверняка охраняют парни из САС. Не знаю, как ты, но у меня нет желания связываться со спецназовцами. Тем более сейчас.

— Мы знаем, что они где-то там. Надо только постараться их найти. — Блейк остановился и тяжело уставился на Спенсера. — Если САС по зубам этой гребаной ИРА, то по зубам и нам. Чем мы хуже?

— Они же британские солдаты, Кайл. Мы служили в той же армии, не забыл?

— Служили. Но сейчас мы по разные стороны, — резко бросил Блейк. — Раз уж британцы хотят поиграть в игры, мы тоже в них поиграем.

Глава двадцать четвертая

Лондон


— Похоже, у нас утечка, — сказал Грэм Сеймур. — И протекает где-то в этом доме.

Они сидели за столом в защищенной пуленепробиваемым стеклом кабинке отдела ЦРУ в американском посольстве: Майкл, Грэм, Уэтон и Дуглас. Когда Грэм заговорил, Уэтон напрягся, как будто в ожидании удара, и начал мять теннисный мяч. Он был из тех людей, которые постоянно готовы обидеться; к тому же в тоне англичанина, как и в его устало-бесстрастном взгляде, было что-то, что не нравилось Уэтону.

— Почему ты так уверен, что утечка именно здесь? — спросил Уэтон. — А может, информация поступает с вашей стороны? Охраной посла занимается Специальная служба. Рабочий график мы даем им заранее.

— Конечно, возможно все, — согласился Грэм.

— Почему ты не сфотографировал документы?

— Потому что у меня не было времени. Я решил, что он более полезен нам на свободе, чем за решеткой. Так что мы только пошарили в машине, поставили маяк и отпустили.

— Кто он? — спросил Майкл.

Грэм открыл кейс и положил на стол несколько фотографий крупного мужчины с густыми черными волосами.

— Одна из полицейского досье, остальные — работа наружки. Его имя — Гэвин Спенсер. Состоял в Добровольческих Силах Ольстера. Занимал довольно высокий пост. Арестовывался за хранение оружия, но дело закрыли. Из непримиримых. Ярый противник любых мирных соглашений. Ушел из ДСО после начала переговоров.

— Где он сейчас?

— Живет в Портадауне. После проверки поехал домой.

— Что будем делать, джентльмены? — спросил Дуглас.

— Установим источник утечки, — сказал Уэтон. — Выясним, идет ли речь об измене или о чем-то еще. И поставим затычку.

Майкл поднялся и прошелся по комнате взад-вперед.

— Сколько человек в посольстве знают рабочий график посла?

— Бывает по-разному, в зависимости от расписания, но в среднем человек двадцать, — ответил Уэтон.

— Сколько из них мужчин?

— Чуть больше половины. — В голосе Уэтона прозвучала нотка недовольства. — А что?

— Я вспоминаю, что сказал перед смертью Кевин Магуайр. Он упоминал о расследовании, которое провела ИРА после убийства Имонна Диллона. Они пришли к выводу, что информацию давал кто-то из штаб-квартиры Шин фейн. Оказалось, одна девушка, секретарша, рассказывала о Диллоне своей подруге-протестантке.

— Магуайр ее описал? — спросил Грэм Сеймур.

— Да. Лет тридцати, высокая, красивая, черные волосы, светлая кожа, серые глаза.

Майкл едва заметно улыбнулся, что не прошло мимо внимания Грэма.

— Эту улыбку я уже видел. О чем думаешь, Майкл?

— О том, что не бывает худа без добра.


В половине шестого на столе в кабинете Престона Макдэниелса зазвонил телефон. Весь день он думал только о Рэчел и с нетерпением ждал конца рабочего дня, чтобы поскорее увидеть ее, и вот теперь этот звонок… Престон решил, что сообщение вполне может принять автоответчик, а дело потерпит до утра. С другой стороны, после ланча по посольству поползли слухи о некоем нарушении режима безопасности, в связи с чем сотрудников по одному вызывали на верхний этаж, где заседала целая комиссия безжалостных инквизиторов. Такого рода слухи часто становились добычей стервятников-репортеров, а уж те могли разорвать человека на кусочки. Он нехотя протянул руку и снял трубку.

— Макдэниелс.

— Дэвид Уэтон, — сообщил голос. Дальнейших уточнений не последовало, да в этом и не было необходимости — в посольстве все знали, что Уэтон возглавляет представительство ЦРУ в Лондоне. — У вас есть свободная минутка? Нужно поговорить.

— Вообще-то я уже собрался уходить. Это не может подождать до завтра?

— Нет, вопрос достаточно важный. Я вас жду.

Уэтон положил трубку, не дождавшись ответа. В тоне его было что-то такое, заставившее Макдэниелса забеспокоиться. Уэтон ему никогда не нравился, но перечить такому человеку было бы неразумно. Он вышел из кабинета, прошел по коридору и поднялся на лифте на последний этаж.

За длинным прямоугольным столом сидело трое: Уэтон, зять посла, Майкл Осборн, и незнакомый англичанин с лицом человека, не ждущего от жизни ничего интересного. Свободный стул по другую сторону стола предназначался, по-видимому, ему. Не говоря ни слова, Уэтон указал на стул золотой ручкой. Макдэниелс сел.

— Я не буду ходить вокруг да около, — заговорил цэрэушник. — Нам стало известно, что из посольства уходит информация, имеющая отношение к рабочему графику посла. Мы хотим найти источник утечки.

— При чем же здесь я?

— Вы один из тех сотрудников, кто знает рабочее расписание посла заранее.

— Верно, — недовольно бросил Макдэниелс. — И если вы собираетесь спросить, не передавал ли я эту информацию посторонним, мой ответ будет отрицательным.

— Вы когда-либо давали кому-то копию рабочего графика посла?

— Нет.

— Обсуждали эту тему с кем-то из репортеров?

— Да, но только те пункты, которые касаются публичных мероприятий.

— Вы рассказывали кому-то о таких деталях, как маршрут движения посла к месту проведения того или иного публичного мероприятия?

— Конечно, нет, — раздраженно ответил Макдэниелс. — К тому же большинство репортеров такого рода деталями не интересуются.

— Вы не женаты, — сказал вдруг Майкл Осборн, поднимая голову от досье, которое он листал, пока вопросы задавал Уэтон.

— Не женат. А что вы здесь делаете?

— Если не возражаете, вопросы будем задавать мы, — отрезал Уэтон.

— Вы с кем-нибудь встречаетесь? — продолжал Майкл.

— Вообще-то, да.

— Давно?

— Пару недель.

— Как ее зовут?

— Ее имя — Рэчел. Не соблаговолите ли вы…

— Рэчел… а дальше?

— Рэчел Аркер.

— Где она живет?

— В Эрлс-Корте.

— Вы бывали в ее квартире?

— Нет.

— А она бывала у вас?

— Не ваше дело.

— Боюсь, что если речь идет о режиме безопасности, это наше дело. Пожалуйста, мистер Макдэниелс, ответьте на вопрос. Бывала ли Рэчел Аркер в вашей квартире?

— Да.

— Сколько раз?

— Несколько.

— Сколько?

— Не знаю… восемь… десять…

— Вы берете домой документы, касающиеся рабочего графика посла?

— Да, беру. Но я всегда соблюдаю инструкции. Документы никогда не попадают в чужие руки.

— Случалось ли так, что документы были у вас в то время, когда к вам приходила Рэчел Аркер?

— Да, случалось.

— Вы показывали ей график рабочего дня посла?

— Нет. Послушайте, я уже отвечал на этот вопрос и…

— Рэчел Аркер около тридцати, у нее черные волосы, светлая кожа и серые глаза, — перебил его Майкл.

Престон Макдэниелс побледнел.

— Боже… Что же я сделал?


Вообще-то эту мысль первым высказал Майкл. Уэтон поначалу упирался, но в конце концов, уже к концу продолжавшегося чуть ли не весь вечер обсуждения — после телеконференции с Лэнгли, после встреч с представителями МИ5 и МИ6, после консультаций с Даунинг-стрит и Белым Домом — согласился, заодно объявив идею своей.

Предстояло решить два вопроса. Нужно ли реализовывать план? И если да, то кто будет всем заправлять? На первый вопрос ответили довольно быстро. Второй был потруднее. Речь шла о сферах влияния, а сфера влияния в мире разведки охраняется и оберегается любой ценой, иногда даже ценой секретов. Казалось бы обеспечением безопасности американского посла должны заниматься американцы. Но Северная Ирландия — сфера влияния британцев, да и проводиться операция должна была на британской территории. После часа нервных, напряженных переговоров стороны достигли соглашения. Вклад британцев — наблюдатели и техническое обеспечение, а когда подойдет время действовать — боевая мощь. Американцы занимаются Престоном Макдэниелсом и готовят материал для его портфеля — разумеется, при тесном сотрудничестве с британскими коллегами.

Повоевать пришлось и с Управлением. Эдриан Картер настаивал на том, чтобы с американской стороны операцией руководил Майкл, поскольку главную роль на первом этапе сыграл именно контртеррористический центр. Против выступил Уэтон, аргументы которого сводились к тому, что поскольку операция проводится в Лондоне и требует тесного взаимодействия с местными спецслужбами, то и стоять во главе ее должен резидент, а не КТЦ. Для принятия решения Моника Тайлер удалилась в свой кабинет. Уэтон призвал на помощь как старых друзей, так и былых врагов. В конце концов чаша весов склонилась в пользу Уэтона. Объясняя мотивы такого выбора, шеф Управления напомнила, что Майкл лишь недавно вернулся к оперативной работе после долгого перерыва и еще не обрел должной формы. Таким образом дирижером стал Уэтон, а Майклу досталось лишь роль второго плана.

Тогда же к участию в игре привлекли Престона Макдэниелса. Из кабинета Уэтона он позвонил в «Ристоранте Рикардо» и попросил пригласить Рэчел Аркер. Голос с сильным итальянским акцентом ответил, что она занята, но Макдэниелс объяснил, что дело срочное, и ее все же позвали. Разговор продолжался ровно тридцать две секунды — Майкл и Уэтон записали его и прослушали потом несколько раз, пытаясь обнаружить Бог весть что. Дипломат сказал, что зайти не сможет из-за загруженности работой. Женщина выразила легкое разочарование и под оглушающий звон посуды и громкие проклятия Рикардо Феррари добавила, что зайдет после смены.

Запись разговора тут же передали через спутник в Лэнгли и уже более традиционным способом, через курьера, отправили в МИ5 и МИ6. Состоящий в штате МИ5 лингвист пришел к выводу, что английский акцент женщины подделка, а сама она, скорее всего, родом из Северной Ирландии. Возможно, из-под Белфаста.

В отношении Макдэниелса мнения разделились. Уэтон настаивал на том, что доверять ему нельзя, а потому дипломата необходимо взять под полный, аудио- и визуальный, контроль. Квартира в южном Кенсингтоне подверглась нашествию специалистов из МИ5, поставивших камеры во всех комнатах, за исключением спальни — Майкл посчитал, что для нее достаточно только микрофонов. Уэтон нехотя согласился. Пара агентов МИ5, пожилой мужчина и симпатичная девушка, отправились в «Ристоранте Рикардо», где им повезло оказаться за столиком, который обслуживала «Рэчел». Отведав фирменную говядину, агенты выразили свой искренний восторг. Вторая пара, блюдя интересы конспирации, заказала спагетти-карбонара и цыпленка по-милански.

Временный штаб разместился в предложенной МИ5 большой меблированной квартире в Эвелин-Гарденс, неподалеку от Макдэниелса. Когда Майкл и Уэтон появились там поздно вечером, их встретил вонючий запах сигарет и недоеденного карри. В гостиной у мониторов и приемников собралось с полдюжины техников. Усталые, они сидели перед телевизором и смотрели в высшей степени познавательный и столь же скучный фильм Би-би-си о миграционных путях серых китов. Грэм Сеймур сел к пианино.

Квартиру Макдэниелса нашпиговали «жучками» так, что когда женщина, известная как Рэчел Аркер, переступила порог, звонок сработал не хуже противопожарной сигнализации. «Началось», — объявил Уэтон, и все ринулись к видеомониторам. Все, кроме Грэма Сеймура, оставшегося за пианино, чтобы доиграть «Клэр де Люн».

Если у кого и оставались еще сомнения относительно способностей Престона Макдэниелса исполнить отведенную ему роль, их рассеял долгий поцелуй, которым он встретил женщину у дверей. Потом он приготовил напитки — ей белое вино, себе внушительную порцию виски, — и они устроились на диване в гостиной, прямо перед скрытой видеокамерой. Через какое-то время начались ласки, поцелуи, и Майкл уже испугался, что станет свидетелем любовной сцены на диване, но Макдэниелс остановил подружку и повел ее в спальню. Майкл подумал, что в ней есть что-то от Сары, и за этой мыслью тут же последовала другая: а нет ли в нем чего-то от Макдэниелса.

— Нам нужно кодовое название, — сказал Уэтон, пытаясь придумать хоть что-то, чтобы отвлечься от доносящихся из мониторов звуков.

— У моего отца во время войны было похожее дело, — заметил Грэм. — МИ5 передавала специально подобранную информацию немецкой шпионке через одного американца, военного моряка.

— И как называлась операция?

— Если не ошибаюсь, «Кеттлдрам».

— «Кеттлдрам», — повторил Уэтон. — Звучит неплохо. Пусть будет «Кеттлдрам».

— И чем все закончилось? — спросил Майкл.

Грэм убрал пальцы с клавиш и посмотрел на него.

— А ты не знаешь? Мы победили, милый.


Первым это увидел техник МИ5 по имени Родни. Он и разбудил остальных. Уэтон занял единственную спальню, и Майклу пришлось спать на диване, а Грэму в кресле, как пассажиру трансатлантического рейса. Сонные, растрепанные, все сгрудились перед мониторами, чтобы стать свидетелями того, как женщина садится за стол в кабинете Макдэниелса, открывает его портфель и роется в бумагах.

— Итак, леди и джентльмены, похоже, мы вышли на Бригаду Освобождения Ольстера, — объявил Уэтон. — Поздравляю, Майкл. Обед сегодня за тобой.


Престон Макдэниелс не спал. Пытался уснуть, но не смог. Он лежал спиной к двери, неподвижно, с закрытыми глазами. И ждал. Наконец она соскользнула с кровати и вышла из комнаты. Престон представил, как она заходит в кабинет, роется в бумагах. Стыд, унижение, злость — его переполняли самые противоречивые эмоции. Как он мог столь легко попасться на крючок? Как мог стать пешкой в руках Уэтона и Осборна? Как… как… как… Чувства накатывали и уходили, но одно лишь нарастало и усиливалось — ощущение безысходности и отчаяния человека, которого предали.

Всего несколько минут назад, когда они занимались любовью, Макдэниелс верил, что какими бы ни были ее мотивы, между ними есть что-то еще. Он заключит с ними сделку. Устроит так, что когда все кончится, они смогут быть вместе.

Дверь открылась. Престон закрыл глаза. Она опустилась рядом. Он хотел повернуться, сжать ее в объятьях, стиснуть, сдавить, оказаться в кольце ее ног. Но он лишь лежал, притворяясь спящим, и думал, что будет делать без нее, когда все кончится.

Глава двадцать пятая

Лондон


— Место называется Хартли-Холл. Расположено вот здесь, к северу от Норфолка. — Он постучал ручкой по расстеленной на столе карте. Было утро, и они сидели в кабинете Уэтона. — Площадь несколько сотен акров, есть где прогуляться, покататься верхом, и, конечно, берег рядом. Короче, все условия для отдыха американского посла, решившего провести тихий уик-энд за городом.

— Кому оно принадлежит? — спросил Майкл.

— Нашему хорошему другу. Я имею в виду Интеллидженс Сервис.

— Близкому другу?

— Он помогал нам в войну, потом делал кое-что в пятидесятые и шестидесятые. Но нигде не засветился.

— То есть ничего такого, что связало бы его с британской разведкой?

— Абсолютно ничего. Бригада никоим образом не узнает, что человек, принимающий посла, был когда-то связан со спецслужбой.

— Что думаешь, Майкл? — спросил Уэтон.

— Думаю, что Дуглас захочет провести выходные подальше от города, в тихом местечке у старого приятеля. И с минимальной охраной. Мы внесем этот пункт в его расписание и подсунем кому надо через Макдэниелса. Если ничего не случится, Бригада должна взять приманку.

— А мы приготовим к встрече спецгруппу САС, — добавил Грэм. — Данный сценарий имеет и еще одно преимущество: никаких жертв среди гражданского населения ввиду удаленности места.

Уэтон с сомнением покачал головой.

— Спецназовцы не обучены арестовывать. Если все сработает, и Бригада заглотит крючок, крови прольется немало. — Он посмотрел на Сеймура, который промолчал, потом на Майкла.

— Пусть лучше прольется их кровь, чем Дугласа. В общем, я — за.

— Придется пройтись по всей пищевой цепочке, — вздохнул Уэтон. — Без согласования с Белым Домом и государственным департаментом такие дела не делаются. Это займет несколько часов.

— Что Рэчел? — спросил Майкл.

— Мы проследили за ней утром, — ответил Грэм. — По крайней мере в одном она Макдэниелса не обманула: живет действительно в Эрлс-Корт. Снимает квартиру. Поселилась там недели две назад. Квартира у нас под наблюдением.

— Где она сейчас?

— Вроде бы спит.

— Приятно, что кто-то еще может позволить себе спать, — усмехнулся Уэтон и, подняв трубку, набрал номер Моники Тайлер в Лэнгли.


— Это ведь все ваша идея, да? — сказал Престон Макдэниелс. — Вы просто сукин сын.

Они сидели в Гайд-Парке на скамейке с видом на Серпантин. Ветер шевелил ветки ив и, проносясь над озером, оставлял за собой узкие полоски ряби. Вверху над ними проплывали тяжелые, обещающие дождь тучи. Поглядывая по сторонам, Майкл пытался обнаружить агентов Грэма. Кто они? Может быть, тот мужчина, бросающий уткам хлебные крошки? Женщина на соседней скамейке, читающая роман Джозефины Харт? Или долговязый парень в синей куртке, делающий на лужайке китайскую гимнастику?

Они пришли сюда после того, как Майкл показал Макдэниелсу видеозапись, на которой его любовница пробиралась в кабинет и рылась в секретных документах. Дипломату стало плохо, он потребовал свежего воздуха, и они, пройдя по Мейфэйру, долго брели по тропинкам, пока не вышли к озеру. Макдэниелса била дрожь, и Майкл чувствовал, как вибрирует под ними скамейка. Он помнил, каким потрясением стало для него самого известие о том, что Сара Рэндольф работает на КГБ. Он пытался пробудить в себе ненависть к ней и не мог. Наверное то же самое испытывал сейчас и Престон Макдэниелс.

— Вы хоть немного поспали? — мягко спросил Майкл.

— Конечно нет. — Налетевший ветер разметал тронутые сединой волосы на голове дипломата, под которыми обнаружилась плешь. Макдэниелс поправил прическу привычным жестом. — Разве можно уснуть, зная, что какие-то скоты слышат каждое твое дыхание?

Майкл оставил реплику без комментариев и, закурив, предложил сигарету дипломату.

— Вредная привычка, — фыркнул Макдэниелс и посмотрел на Майкла, как на неприкасаемого.

Майкл пожал плечами: если чувство превосходства — пусть даже в такой мелочи — поможет Макдэниелсу успокоиться, это пойдет на пользу им всем.

— Это надолго? Сколько вы будете меня мучить?

— Недолго, — небрежно бросил Майкл, как будто дипломат спросил, сколько времени осталось до следующего поезда.

— Господи, от вас вообще можно добиться прямого ответа хоть на какой-то вопрос?

— В такого рода делах прямых ответов не бывает.

— В такого рода делах… Это ваши дела, а не мои. — Макдэниелс раздраженно помахал рукой. — Да погасите вы эту чертову сигарету!

Майкл бросил сигарету на тротуар.

— Кто она? — спросил дипломат.

— Для вас — Рэчел Аркер, начинающий драматург, официантка в «Ристоранте Рикардо».

— Будьте вы прокляты! Я должен знать! Должен! Мне нужно знать, будет ли от всего этого хоть какая-то польза.

Майкл понимал чувства дипломата. Невозможно играть роль, не имея никакой мотивации. Макдэниелса нужно было поддержать.

— Мы пока не знаем ее настоящего имени. Сейчас этим занимаются. Она — член Бригады Освобождения Ольстера. Они планируют убить моего тестя. Вы нужны ей для того, чтобы получить доступ к рабочему графику Дугласа и выбрать наиболее подходящий для нападения момент.

— Невероятно. Как она могла! Такая замечательная…

— Она не такая, какой вы ее считаете.

— Я сам во всем виноват. Вел себя как последний идиот. — Макдэниелс немного успокоился и говорил тихо, глядя себе под ноги. — Знал ведь, что она слишком молода для меня. Слишком красива. Знал, но позволил себе поверить в невозможное, в то, что я ей нравлюсь.

— Вас никто не винит.

— Когда все закончится, что потом?

— Будете работать как ни в чем ни бывало.

— А она? Что будет с ней?

— Пока мы еще не знаем.

— Знаете. Вы все знаете. Вы ведь меня сейчас используете, да?

Майкл поднялся, давая понять, что пора идти. Макдэниелс остался сидеть.

— Еще долго? Когда это закончится?

— Не знаю.

— Ответьте мне. Сколько?

— Недолго, — повторил Майкл.


После ланча, сидя в кабинете Уэтона, Майкл еще раз перечитал составленное им дополнение к рабочему графику посла Дугласа Кэннона: запланированный на следующий уик-энд частный визит к старому знакомому. Обеспечивать безопасность посла, по его просьбе, должны были всего два агента Специальной службы. Дочитав до конца, Майкл протянул листок Уэтону.

— Думаешь, клюнут?

— Должны.

— Как держится наш герой?

— Макдэниелс?

Уэтон кивнул.

— Держится. Но ему тяжело.

— И что?

— А то, что у нас мало времени.

— Будет надеяться, что твой план сработает.

Уэтон пробежал глазами короткий текст и вернул листок Майклу.

— Пусть положит в папку с остальными бумагами и не забудет взять домой.


Около четырех часов ночи Ребекка Уэллс вылезла из постели Престона Макдэниелса и прошла в его кабинет. Она села за стол, осторожно открыла портфель и достала папку с бумагами. К обычному недельному расписанию публичных мероприятий с участием посла был подколот отдельный листок с сообщением о частном визите Дугласа Кэннона, запланированном на следующий уик-энд.

Ребекка почувствовала, как заколотилось в груди сердце.

Вот он, их шанс: удаленное место, слабая охрана, множество тактических вариантов. Она аккуратно переписала содержание документа на листок и еще раз все проверила, чтобы не упустить ни одной детали.

Закончив, она убрала документы на место и сдержанно улыбнулась. Ей было чем гордиться — она прекрасно справилась с очередным заданием. В Белфасте собранная ею информация помогла ликвидировать Имонна Диллона. Теперь Кайл Блейк и Гэвин Спенсер получат сведения, которые помогут разработать операцию против Дугласа Кэннона.

Ребекка выключила свет и вернулась в спальню.


В квартире на Эвлин-сквер Майкл Осборн и Грэм Сеймур стояли перед видеомониторами, наблюдая за тем, как «Рэчел» переписывает содержание служебной записки. Когда женщина выключила свет и вышла из комнаты, Сеймур повернулся к Майклу.

— Думаешь, клюнула?

— Клюнула и проглотила.


Весь следующий день с нее не спускали глаз. Утром ее провели до дешевого кафе у станции метро Эрлс-Корт, где она позавтракала чаем и булочкой. Потом прослушали ее разговор по телефону с Рикардо Феррари: она сказала, что должна срочно уехать к больной тете в Ньюкасл и что ее не будет дня два, самое большее четыре. Рикардо выдал серию проклятий, сначала на итальянском, потом на английском, но в конце смягчился, чем вызвал симпатии слушателей, и сказал: «Конечно, поезжай. Побудь с бедняжкой. В жизни ничего нет важнее семьи. Возвращайся, когда сочтешь нужным».

Потом она позвонила Престону Макдэниелсу в посольство и сообщила, что уезжает на несколько дней. Все, кто слушал разговор, затаили дыхание, когда дипломат попросил о встрече, и облегченно выдохнули, когда она ответила, что у нее нет времени.

Она села на поезд до Ливерпуля.


Престон Макдэниелс положил трубку и откинулся на спинку стула. Секретарша, заглянувшая в этот момент в его кабинет, сказала потом Майклу, что он был похож на человека, которому сообщили о смерти кого-то из близких. Через секунду дипломат внезапно вскочил, сказал, что уходит по делу и вернется минут через пятнадцать. Он сорвал с вешалки плащ, торопливо вышел из здания посольства и, перейдя через Гросвенор-сквер, направился к парку.

Макдэниелс понимал, что за ним следят, Уэтон, Осборн и все остальные; он чувствовал это. От слежки нужно было избавиться. Что они могут? Посмеют ли его задержать? Схватить на улице? Запихнуть в машину? В свое время Макдэниелс прочитал немало шпионских романов. Как герой ускользает от злодеев? Надо смешаться с толпой.

Дойдя до Парк-лейн, он устремился на север, к Марбл-Арч. Нырнул на станцию метро. Прошел через турникет. Сбежал по ступенькам и быстро зашагал по платформе.

Поезд уже подходил. Макдэниелс вошел в вагон и остановился у дверей. На следующей остановке, Бонд-стрит, он выскочил из вагона, пересек платформу и сел на поезд, идущий в обратном направлении, к Марбл-Арч. Там он повторил маневр, и, оказавшись в вагоне следующего в восточном направлении поезда, почувствовал наконец, что остался один.


Грэм Сеймур позвонил Майклу из штаб-квартиры МИ5.

— Боюсь, наш человек исчез.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что мы его потеряли. Точнее, он от нас отделался. Перепрыгнул с поезда на поезд. Просто, но эффективно. Неплохая работа.

— Где вы его потеряли?

— На Центральной линии, между Марбл-Арч и Бонд-стрит.

— Черт. Что будете делать?

— Попытаемся найти, что же еще?

— Позвони, если будут новости.

— Ладно.


Выйдя на Тоттнэм-Корт-роуд, Престон Макдэниелс перешел с Центральной линии на Северную. Какая удача, подумал он. На Северной линии постоянно что-то случалось, что-то ломалось, что-то выходило из строя — причем, обычно в час пик. Те, кому поневоле приходилось терпеть скверный характер Северной линии, называли ее Черной линией. Линией Несчастий. То, что надо, подумал Престон. То-то таблоиды повеселятся.

Как там сказал Майкл Осборн? Будете работать как ни в чем ни бывало. Нет, это не для него. Он почувствовал, как задрожала под ногами платформа и, повернувшись, заглянул в темную глотку туннеля. В следующее мгновение из мрака пробился свет приближающегося поезда.

Он думал о ней, трепещущей в его объятьях, выгибающейся ему навстречу. Он думал о ней, пробирающейся в его кабинет, крадущей его секреты. Он слышал ее голос из телефонной трубки. Извини, но мне нужно уехать на несколько дней… Очень жаль, Престон, но встретиться мы не можем…

Макдэниелс посмотрел на часы. В посольстве уже беспокоятся — куда он запропастился. До совещания осталось десять минут. Что ж, его там не будет.

Поезд вырвался из туннеля, гоня перед собой горячий воздух, и начал замедлять ход. Престон Макдэниелс сделал шаг к краю платформы. И прыгнул на рельсы.

Глава двадцать шестая

Портадаун — Лондон — Графство Тирон


Вечером следующего дня Ребекка Уэллс уже сидела в кабинке бара Макконвила. Первым пришел Гэвин Спенсер, за ним, минут через пять, явился Кайл Блейк. В баре было полно народу, и говорить приходилось тихо. Ребекка рассказала Гэвину и Кайлу о документе из портфеля американца.

— Когда приезжает Кэннон? — спросил Блейк.

— В следующую субботу.

— Сколько он там пробудет?

— Одну ночь, с субботы на воскресенье. В Лондон вернется во второй половине дня в воскресенье.

— На подготовку у нас остается пять дней. — Блейк повернулся к Спенсеру. — Успеешь?

Спенсер кивнул.

— Все, что нам надо, это забрать оружие. Если удастся, остальное будет нетрудно.

Кайл Блейк задумчиво потер желтый от никотина и испачканный чернилами ноготь. Посмотрел на Спенсера.

— Надо забирать оружие.

— Уверен?

— Нервничаешь?

— Может, стоит немного подождать?

— Мы не можем ждать, Гэвин. У нас нет времени ждать. Каждая неделя только увеличивает число сторонников соглашения. Либо мы сорвем его сейчас, либо будем жить с ним вечно. И заплатит за нашу нерешительность не только нынешнее поколение, а и наши дети, внуки и правнуки. Я с этим жить не смогу.

Он вдруг поднялся и застегнул куртку.

— Возьми автоматы, Гэвин, или я найду кого-то другого, кто сделает это вместо тебя.


В то самое время, когда руководители Бригады Освобождения Ольстера покидали бар Макконвила, Грэм Сеймур подъезжал к американскому посольству. Кабинет Дэвида Уэтона напоминал командный бункер отступающей армии. Самоубийство Престона Макдэниелса отозвалось бурей в Вашингтоне, и большую часть дня Сеймур провел у телефона, безуспешно пытаясь потушить разгорающийся пожар. Государственный департамент метал огненные стрелы в ЦРУ, обвиняя Управление в бездарном руководстве операцией, в результате которой Дуглас Кэннон был поставлен в незавидное положение человека, протестующего — разумеется, не публично — против действий своего зятя. Президент Бекуит вызвал Монику Тайлер в Белый Дом, где вынес ей строгое предупреждение. Моника в свою очередь отыгралась на Уэтоне и Майкле, выплеснув на них всю злость.

— Может, хоть ты принес нам добрую весть, — сказал Майкл, когда Грэм вошел в кабинет.

— Как ни странно, принес. Скотланд-Ярд решил-таки нам подыграть. Сегодня вечером они официально объявят о том, что человек, покончивший с собой на станции Тоттнэм-Корт-роуд, сбежал из психиатрической клиники. На Северной линии такое случается часто. Кстати, к югу от реки, в Стоквеле, как раз и находится такая клиника.

— Слава Богу, — пробормотал Уэтон.

Майкл немного расслабился. Самоубийство дипломата нужно было сохранить в тайне для продолжения операции. Если бы в Бригаде узнали, что Макдэниелс бросился под поезд на Северной линии, они могли бы сделать соответствующие выводы и понять, что Рэчел раскрыта.

— Что у вас? — спросил Грэм Сеймур. — Все концы спрятали?

— К счастью, близких родственников у Макдэниелса нет, — сказал Уэтон. — Госдеп неохотно, но все же дал нам некоторую свободу действий. По официальной версии, Макдэниелса срочно отозвали в Вашингтон на две недели. Если та женщина позвонит ему в посольство, ей преподнесут именно эту версию и передадут сообщение от Макдэниелса.

— Та женщина, между прочим, обрела имя, — сообщила Сеймур. — Парни из Е4 взяли ее под наблюдение сразу по прибытии в Белфаст. Так вот, мы имеем дело с Ребеккой Уэллс. Ее мужем был Ронни Уэллс, работавший в разведотделе Добровольческих Сил Ольстера и погибший от рук ИРА в девяносто втором. Похоже, Ребекка заняла его место.

— Сейчас ее ведет местная полиция? — спросил Майкл.

— Они проследили за ней до Портадауна, чтобы установить личность, а потом сняли наблюдение. Так что сейчас Ребекка Уэллс гуляет сама по себе.

— САС в курсе?

— Завтра у меня встреча в их штаб-квартире в Херефорде. При желании можете составить компанию. Эти спецназовцы те еще чудаки. Думаю, наш план придется им по вкусу.

Уэтон поднялся, потирая опухшие, красные от недосыпания глаза.

— Джентльмены, мяч на половине поля Бригады Освобождения Ольстера. — Он надел пиджак поверх мятой рубашки и направился к двери. — Не знаю, как вам, а мне нужно выспаться. Прошу по пустякам не беспокоить.


Первая ночь выдалась ясной, тихой и жутко холодной. Кайл Блейк и Гэвин Спенсер решили переждать — одни сутки ничего не изменят, а прогноз погоды настраивал на лучшее. Вторая ночь действительно соответствовала всем требованиям: плотная облачность затрудняла наблюдение, ветер и дождь маскировали звуки. Кайл Блейк дал «добро», и Спенсер отправил на дело двух своих самых лучших парней. Один — ветеран британской армии, успевший поработать наемником за границей. Другой — бывший боевик ДСО, имевший на своем счету убийство Йена Морриса. Спенсер дал им кодовые имена — Йитс и Уайльд. К месту они выехали через несколько часов после заката с приказом нанести удар примерно за час до восхода — по примеру «Приходящих на рассвете».


Ферма стояла на дне небольшой, зажатой между холмами долины. Вокруг расстилались несколько акров лугов, но сразу за оградой начинались густо поросшие лесом холмы. На одном из этих холмов, к востоку от фермы, и разместился наблюдательный пост Е4, охраняемый двумя спецназовцами САС. На вторую ночь склон холма заволокло плотным туманом.

Йитс и Уайльд оделись в черное, а свои бледные ирландские лица вымазали угольной пылью. К посту подошли с востока, через сосновую рощицу. Двигались осторожно, делая лишь несколько шагов в минуту. Иногда ложились и лежали по несколько минут, вжавшись в сырую землю, вглядываясь в темноту через бинокли ночного видения. Когда до поста оставалось около четверти мили, Йитс и Уайльд разошлись: первый двинулся на север, второй на юг.

К четырем часам оба выбились из сил, насквозь промокли и замерзли. Йитс, послуживший в британской армии, был лучше, как физически, так и морально, подготовлен к ночным испытаниям на замерзшем склоне. Уайльду пришлось труднее; он вырос в Западном Белфасте и весь свой опыт получил на улице, а не в полевых условиях. В последние перед атакой минуты он едва держался на ногах, руки и ноги одеревенели и уже потеряли чувствительность к холоду.

В пять утра оба вышли на позицию. Йитс, лежа на животе под большим деревом, наблюдал за спецназовцем, который сидел в укрытии, замаскировавшись ветками. Йитс вытащил пистолет, девятимиллиметровый полуавтоматический «вальтер» с навинченным на дуло глушителем. Такое же оружие было и у Уайльда. Оба знали, что противник имеет подавляющее преимущество в огневой мощи, а значит, исход боя зависел от первых выстрелов.

Первым огонь открыл Йитс. «Вальтер» стрелял практически бесшумно. Пули попали в цель, и спецназовец упал. По глухому стуку, Йитс понял, что противник, вероятно, защищен бронежилетом, а следовательно, может быть жив.

Он вскочил и побежал вперед. Когда их разделяло несколько футов, сасовец вдруг сел и выстрелил.

Йитс, однако, успел броситься на землю, и пули, не задев его, прошли выше и впились в стволы деревьев. Йитс перекатился на живот, выбросил вперед руки, аккуратно прицелился и дважды быстро, как учили в армии, нажал на курок. Обе пули попали спецназовцу в лицо. Он умер еще до того, как тело ударилось на землю.

Йитс рванулся вперед, вырвал автомат из рук убитого и побежал к наблюдательному посту.

У Уайльда таких проблем не возникло. Его противник, услышав подозрительные звуки, поднялся, посмотрел по сторонам и поспешил на помощь товарищу. Уайльд выступил из-за дерева и, когда спецназовец пробежал мимо, поднял пистолет и выстрелил ему в затылок. Раскинув руки, солдат рухнул лицом вперед. Уайльд подхватил оружие врага и, заметив между деревьями Йитса, устремился за ним.

Маркс и Спаркс находились в похожем на небольшой блиндаж укрытии, замаскированном камуфляжным брезентом, ветками и травой. Маркс едва проснулся и даже не успел вылезти из спального мешка, когда Йитс выстрелил в него несколько раз. Дежуривший у приборов Спаркс потянулся за оружием, но пуля из «вальтера» Уайльда попала ему в сердце.


Около пяти часов утра Гэвин Спенсер промчался через деревеньку Крана и свернул на узкую дорогу к ферме. Он остановился на раскисшем от дождя пятачке, выключил двигатель и осторожно двинулся в обход дома, натыкаясь на разбитые ящики и ржавые железки. Свернув за угол, Спенсер осмотрелся и почти сразу заметил их — они спускались по склону холма. Засунув руки в карманы и отвернув лицо от дождя, он подождал, пока они пересекут поле. В какой-то момент Спенсер подумал, что отдал бы все ради того, чтобы поменяться с ними местами, но, увидев изможденные лица и грязную, промокшую одежду, понял — радоваться нечему.

— Готово, — сказал Уайльд.

— Сколько? — спросил Спенсер.

— Четверо.

Йитс бросил автомат, и Спенсер, успев выхватить руки из карманов, ловко поймал его на лету.

— Это тебе сувенир. Автомат от мертвого спецназовца.

— Здесь еще что-то осталось?

— Он и выстрелить не успел, так что магазин полный.

— Садитесь в машину. — Спенсер передернул затвор. — А я загляну в дом.

С автоматом в руке он пересек двор и вошел в дом. Сэм Далтон, старший из братьев, сидел за столом в кухне, пил чай и нервно курил. На нем были синие утепленные брюки, ботинки и шерстяной свитер. Небритый, растрепанный, с сонными глазами, он наверно только что поднялся.

— Какого хрена, Гэвин? Что тут происходит?

— Убрали ваших приятелей на холме. У тебя чай еще есть?

Глаза Далтона расширились от страха.

— Убрали? А ты подумал, что будет, когда обнаружится, что их убрали? Ты о нас подумал? Послушай, Гэвин, я согласился спрятать автоматы и этот чертов семтекс, но ты ничего не говорил про то, что собираешься подкинуть мне еще и четыре трупа. Да не кого-нибудь, а парней из Специальной службы и спецназовцев. Ты…

— Тебе не о чем волноваться, Сэм, — перебил его Спенсер. — К вечеру мы все заберем. Так что ни полиция, ни англичане ничего не найдут, даже если обшарят твой дом сверху донизу.

— Ты действительно все заберешь? — недоверчиво спросил Сэм.

— Все, — подтвердил Спенсер. — Где твой брат?

Далтон ткнул пальцем в потолок.

— Спит наверху.

— Хорошо, начинай выносить оружие и взрывчатку, а я перекинусь парой слов со Спящей Красавицей. Через минуту спущусь.

Сэм Далтон послушно кивнул и полез в подвал. Спенсер поднялся наверх. Кристофер Далтон, мирно посапывая и приоткрыв рот, крепко в своей кровати.

Гэвин вытащил из кармана куртки автоматический «вальтер» с глушителем и просунул дуло в рот спящему. Кристофер поперхнулся и открыл глаза, но прежде чем успел понять, что происходит, Спенсер выстрелил. Кровь и мозговое вещество брызнули на подушку; тело дернулось и замерло.

— Где Крис? — спросил Сэм, увидев спускающегося по лестнице Гэвина.

— Еще спит. Да так сладко, что я не стал его будить.

Через пару минут Далтон закончил. На полу стояли три плотно набитые оружием и взрывчаткой дорожные сумки. Сэм затягивал «молнию» на последней, когда Спенсер приставил к его затылку дуло захваченного у сасовца автомата.

— Гэвин, не надо, — взмолился Далтон. — Пожалуйста, Гэвин…

— Не беспокойся, Сэм, там тебе будет лучше, чем здесь.

И Спенсер выстрелил.


В шесть часов утра на прикроватном столике в гостевой спальне посольства зазвонил телефон. Майкл перекатился на другой бок и снял трубку еще до второго звонка.

— Одевайся, — сказал Грэм Сеймур. — Я выезжаю. Буду у тебя через полчаса. — Из трубки донеслись короткие гудки.

Майкл принял душ и быстро оделся. Через двадцать минут перед Уинфилд-Хаусом остановился черный «ровер». Майкл сел сзади, рядом с Сеймуром. Англичанин протянул ему картонный стаканчик с кофе. Судя по озабоченному выражению лица, Грэма разбудили не самые хорошие новости, а бриться ему пришлось в спешке — кое-где щетина так и осталась нетронутой. Пока машина неслась по пустынной в столь ранний час улице мимо Риджентс-Парка, он рассказал о кровавой бойне на ферме в Сперрин-Маунтинс.

— Господи, — прошептал Майкл.

«Ровер» пролетел по Внешнему кольцу, свернул на Юстон-роуд и наконец устремился на юг по Тоттнэм-Корт-роуд.

— Так куда мы спешим? — спросил Майкл, сжимая подлокотник на очередном повороте. — Ты так и не сказал.

— Думал, преподнести тебе сюрприз.

— Не люблю сюрпризы.

— Знаю, — невесело усмехнулся Грэм.

Еще через пять минут они выехали на Уайтхолл. «Ровер» остановился перед железными воротами у входа на Даунинг-стрит. Грэм назвал себя дежурному, и ворота открылись. Автомобиль медленно проехал вперед и замер у знаменитых на весь мир дверей. Майкл взглянул на Грэма.

— Пошевеливайся, — сказал англичанин. — Великие не привыкли ждать.


Они вошли в дом под номером 10, миновали коридор и стали подниматься по знаменитой лестнице, на стене вдоль которой висели портреты предшественников Тони Блэра. Помощник премьера проводил их в кабинет шефа. Глава правительства сидел за неубранным письменным столом. На подносе безнадежно остывал завтрак.

— Давая санкцию на проведение операции «Кеттлдрам», джентльмены, я никак не предполагал, что она обойдется нам столь дорого, — заговорил Блэр, не тратя время на вступление. — Подумать только, погибли два человека из Е4 и два сасовца.

Майкл и Грэм молчали, понимая, что премьер еще не закончил.

— Через несколько минут об этом узнает вся Северная Ирландия, и я полагаю, что реакция католической общины будет очень сильной.

Грэм откашлялся.

— Разрешите, господин премьер-министр?

Блэр коротко кивнул.

— Пожалуйста.

— Тот факт, что Бригада Освобождения Ольстера решилась на такие действия, указывает на их готовность к еще более значительному теракту. Уверен, что они клюнули на брошенную нами наживку. Сейчас Бригада разрабатывает нападение на посла Кэннона в Норфолке. И если все пойдет по плану, мы нанесем по ней сокрушительный удар.

— А почему бы не арестовать Гэвина Спенсера и Ребекку Уэллс прямо сейчас? Уверен, это тоже стало бы серьезным ударом по террористам. Заодно мы показали бы католикам, что не сидим сложа руки, а предпринимаем что-то против этих головорезов.

— Полиция не располагает вескими доказательствами вины Спенсера, — ответил Грэм. — Что касается Ребекки Уэллс, то она больше нужна нам на свободе, чем в тюрьме.

Блэр начал перекладывать бумаги, давая понять, что разговор окончен.

— Я дам вам возможность довести операцию до конца. — Он выдержал короткую паузу. — Вопреки тому, что утверждают мои критики, я не часто прибегаю к гиперболам. Но если эту группу не остановить, мирный процесс наверняка будет сорван. До свидания, джентльмены.

Глава двадцать седьмая

Побережье Норфолка, Англия


Поместье Хартли-Холл расположено в двух милях от Северного моря, к юго-западу от городка Кромер. Первый дом построил здесь в тринадцатом веке некий норманнский аристократ, и в лабиринте подвалов и коридоров до сих пор сохранились средневековые арки и дверные проемы. В 1625 году богатый купец из Норвича по имени Роберт Хартли выстроил на месте старинной усадьбы новый, в якобитском стиле своего времени особняк. Желая защитить свой дом от бурь и ветров Северного моря, он высадил в песчаную почву несколько тысяч саженцев, хотя и отдавал отчет в том, что пройдут поколения, прежде чем деревья достигнут зрелости. В результате его стараний на северной границе владений появился занимающий лес площадью в двести акров и состоящий из елей, сосен, кленов, платанов и буков.

Проезжая через темную рощу, посол Кэннон не мог не залюбоваться этими могучими деревьями, которые вдруг расступились, открывая вид на Хартли-Холл.

Потомок Роберта Хартли, сэр Николас Хартли, сошел со ступенек южного крыльца навстречу небольшому кортежу, остановившемуся на посыпанной гравием дороге. Это был крупный мужчина с могучей грудью и густой копной седых волос. У ног его прыгала пара сеттеров. Дуглас выбрался из второй машины и, протянув для рукопожатия руку, пошел навстречу хозяину. Поздоровались мужчины сердечно, как два соседа, регулярно навещающих друг друга на протяжении не менее пятидесяти последних лет.

Хотя уже смеркалось и температура вряд ли превышала сорок градусов,[12] Хартли предложил совершить короткую прогулку по своим владениям. Он не работал, а свободное время посвящал почти исключительно составлению истории поместья, так что вниманию Дугласа Кэннона была предложена небольшая, но насыщенная деталями лекция. Экскурсанта и его гида сопровождали два агента Специальной службы, от которых не отставали и собаки.

Мужчины полюбовались южным фасадом дома, над которым трудился норфолкский мастер-каменщик Роберт Лайминдж, прошли мимо поросшего глицинией восточного крыла с большими ажурными окнами и фламандскими фронтонами, осмотрели оранжерею, где переживали холодные месяцы апельсиновые и лимоновые деревья. За окруженным каменной стеной садом раскинулся олений парк, число животных в котором достигало в былые времена трех сотен. С южной стороны к особняку примыкали конюшни и коттеджи для прислуги. На вершине небольшого холма, выделяясь строгим силуэтом на фоне темнеющего неба, стояла возведенная пять столетий тому назад церковь святой Маргариты. Внизу, под холмом, лежали руины современной ей деревушки, покинутой ее жителями после прихода чумы.

К тому времени, когда экскурсия завершилась на том же месте, откуда началась, солнце окончательно спряталось за горизонтом. Льющийся из окон свет выхватывал из темноты отдельные участки дорожки. Мужчины прошли в дом и оказались в большом холле. Здесь внимание Дугласа привлекли мозаичное стекло пятнадцатого века, портреты предков Хартли в потемневших от времени рамах и дубовый письменный стол под окном. Посол заслужил уважение хозяина тем, что первым из всех побывавших здесь американцев отнес данный предмет мебели к эпохе фламандского Ренессанса.

Миновав украшенный тонкой лепниной обеденный зал, они попали в гостиную и, остановившись посредине комнаты, отдали должное оригинальным потолочным узорам в форме роз, кистей винограда, груш и гранатов.

— А вот эта панель посвящена диким птицам, обитавшим по всему здешнему побережью, — сказал Хартли, вытягивая длинную, как ружье, руку. — Как видите, здесь и куропатка, и фазан, и вальдшнеп, и ржанка.

— Великолепно, — прокомментировал Дуглас Кэннон.

— Я могу рассказывать весь вечер, но вы должно быть устали, — сказал Хартли. — Позвольте проводить вас в вашу комнату. Там вы сможете освежиться и немного отдохнуть перед обедом.

Они поднялись по центральной лестнице и прошли по длинному коридору с несколькими закрытыми дверьми. Наконец Хартли ввел гостя в Китайскую спальню. Центральное место в ней занимала большая кровать восемнадцатого века. На полу лежал яркий плетеный коврик. Рядом с кроватью стояли черный лакированный шкафчик и резной чиппендельский стул.

На стуле, спиной к двери сидел мужчина. При появлении Хартли и Кэннона он поднялся, и на мгновение послу показалось, что он видит собственное отражение в слегка затуманенном стекле. Дуглас даже открыл рот, когда «отражение» встало и протянуло руку. Незнакомец едва заметно улыбнулся, явно наслаждаясь произведенным впечатлением. Ростом, сложением и даже прической — редкие седые волосы были пострижены и зачесаны точно так же, как у Дугласа — он ничем не отличался от посла. И цвет лица был тот же — как у человека, много времени проводящего на открытом воздухе: красные щеки, морщины, большие поры. Отличие заключалось в более тонких чертах и слегка суженных глазах, но в целом эффект получался ошеломляющим.

Боковая дверь открылась, и в комнату вошли Майкл Осборн и Грэм Сеймур. Едва взглянув на тестя, Майкл расхохотался.

— Посол Дуглас Кэннон, позвольте представить вам посла Дугласа Кэннона.

Дуглас покачал головой.

— Чтоб мне провалиться.


Всю вторую половину дня Ребекка провела, наблюдая за птицами. В Нофолке она была уже три дня, живя в небольшом фургоне на берегу неподалеку от Шерингема. За это время исходила все побережье, от Хэнстона на западе до Кромера на востоке, снимая на камеру и фотографируя всех водившихся здесь в изобилии птиц: зуйков и кроншнепов, куропаток и красноножек. Раньше ей никогда не доводилось бывать в здешних местах, и теперь, гуляя по холмам и низинам, она ловила себя на том, что забывает о приведших ее сюда причинах. Солончаки, бухты, приливы и отливы, меняющие застывший ландшафт, протянувшийся от горизонта до горизонта пустынный, выровненный морем берег — прекрасное, волшебное место.

Ближе к вечеру Ребекка вошла в Северный лес, отгораживающий поместье Хартли-Холл от моря. Путеводители сообщали, что тридцать лет назад семья Хартли передала лес правительству, которое объявило его заповедником. Она прошла по песчаной тропинке, усеянной сосновыми иглами и сухими веточками елей, и, найдя подходящее место на опушке, опустилась на промерзшую землю.

Делая вид, что фотографирует птиц, стайку казарок, Ребекка навела объектив на Хартли-Холл, отделенный от леса широким лугом. Согласно расписания, посол должен был прибыть в поместье в четыре часа пополудни. Часы показывали уже без четверти четыре — ей не хотелось слоняться на виду без всякой на то причины. Солнце клонилось к горизонту, и в воздухе ощущался холод близящейся долгой ночи. Западный край неба окрасился в пурпурные и оранжевые тона. Налетевший с моря сырой ветер тронул голые ветви, и она, натянув шерстяные перчатки, потерла замерзшие щеки.

В 4:05 с пролегавшей через лес дороги донесся гул автомобилей, а еще через несколько секунд они выскочили из-за деревьев и повернули к Хартли-Холлу. Когда машины остановились, с крыльца сошел какой-то мужчина. Ребекка поднесла к глазам бинокль. Из лимузина появился Дуглас Кэннон. Мужчины поздоровались и, постояв немного, двинулись вдоль дома по окружавшей его дорожке.

Когда они, завершив обход, скрылись за дверью, Ребекка поднялась и убрала полевой бинокль и фотоаппарат в нейлоновый рюкзак. По лесной тропинке она дошла до стоянки, на которой оставила арендованный «воксхолл», и уже по прибрежной дороге вернулась к фургону.

Уже стемнело. В лагере было почти пусто — только остановившаяся на ночь семья да группа путешествующих по Норфолку юных голландцев. Остальные четверо членов ее группы разместились в других лагерях на побережье. Начался отлив, и в воздухе остро ощущался запах солончаков. Ребекка забралась в фургон и включила переносной электрообогреватель. Потом зажгла газовую горелку, вскипятила воды и приготовила кофе. Горячим напитком она заправила полулитровый термос, а то, что осталось, вылила в керамическую кружку. Согревшись кофе, Ребекка решила прогуляться.

Странно, но впервые за долгое время она пребывала в состоянии душевного покоя, ощущая непривычную умиротворенность. Наверно, все дело было в этом удивительно прекрасном, мистическом месте. Проходя по деревне, она не видела никаких признаков сектантского конфликта: ни флагов соперничающих группировок, ни воинственных росписей, ни политических лозунгов на стенах, ни укрепленных полицейских постов. Вся жизнь Ребекки прошла в совершенно других условиях: отец был членом протестантской военизированной группы, и сама она вышла замуж за парня из ДСО. С детства ее воспитывали в ненависти и недоверии к католикам. В Портадауне конфликт пронизывал все, от него просто невозможно было уйти. Ребекка была протестанткой, и этот факт давал смысл ее жизни. Она ощущала свое место в истории. Ритуалы ненависти, круги убийств и мести создавали подобие мрачного порядка в общем хаосе.

Глядя в окно фургона, Ребекка думала о том, что будет после убийства. Кайл Блейк обеспечил ее деньгами, фальшивым паспортом и адресом в Париже, где можно было укрыться на ближайшее время. Она знала, что скрываться придется долгие месяцы, если не годы. Не исключено, что обратная дорога в Портадаун ей заказана вообще.

Ребекка допила кофе, наблюдая за разбивающимися о залитый лунным светом берег волнами. Я хочу жить в таком вот месте, подумала она. Я могла бы остаться здесь навсегда.

Вернувшись в полной темноте в фургон, Ребекка включила ноутбук и, воспользовавшись сотовым модемом, отправила короткое электронное сообщение.

Я в Норфолке. Прекрасно провожу время. Здесь холодно, но место замечательное. Сегодня наблюдала редких птиц. Планирую задержаться на несколько дней.

Выключив компьютер, Ребекка взяла термос и пачку сигарет. Впереди ее ждала долгая дорога. Она вышла из фургона и села в «воксхолл». Через минуту машина уже мчалась по шоссе А 148 по направлению к Кингс-Линн, первой остановке на пути к западному побережью Шотландии.


— Его настоящее имя Оливер Тейлор, — сказал Грэм Сеймур. — Но вам лучше забыть о нем — он один из наших лучших агентов наружного наблюдения. Верно, Оливер?

— Потрясающее сходство, — признал Дуглас.

— Сейчас Оливер в основном занимается подготовкой новичков, но время от времени мы привлекаем его к оперативной работе, когда требуется настоящий профессионал. Недавно, например, присматривал за очаровательной Ребеккой Уэллс, так, Оливер?

Тейлор кивнул.

— А теперь, господин посол, пройдите, пожалуйста, сюда, — сказал Грэм. — Мне нужно показать вам кое-что.

Вслед за ним Дуглас и Майкл прошли в соседнюю комнату, оснащенную электронной аппаратурой и видеомониторами. Двое техников, кивнув вошедшим, продолжили работу.

— Это, так сказать, нервный центр операции. Мы расставили инфракрасные камеры, детекторы движения и тепловые сенсоры. Первыми о появлении террористов узнают здесь.

— Почему вы думаете, что они появятся? — спросил Дуглас.

— Потому что Ребекка Уэллс в Норфолке. Она здесь уже три дня. Живет в фургоне на берегу, в паре миль отсюда. Перед вашим приездом находилась в Северном лесу. Она знает, что вы здесь.

— Извините, сэр, но объект только что выехал из лагеря, — сообщил один из техников.

— Куда направляется?

— На запад по береговой дороге.

— А фургон? — спросил Майкл.

— Остался в лагере, сэр.

— Эти люди — наши глаза и уши, — продолжал Грэм. — А теперь, господин посол, позвольте показать вам наши кулаки и зубы.


Парашютно-десантные части особого назначения, или САС, это элитное подразделение британских вооруженных сил, одна из самых уважаемых в мире военных организаций. Базирующаяся в Херефорде, что в 140 милях к северо-западу от Лондона, она представляет собой один полк, 22-й полк САС, численностью 550 человек. Назначение САС — действовать за линией фронта, в тылу врага. Полк состоит из четырех оперативных батальонов, каждый из которых имеет свою специализацию: воздушно-десантный, морская пехота, горно-альпийский и штурмовой. Подразделение продемонстрировало свою воинскую доблесть в мае 1980, положив конец осаде иранского посольства в Лондоне на глазах мировой телеаудитории. В ряды САС привлекают солдат с интеллектом выше среднего, демонстрирующего способность импровизировать, принимать решения и действовать в одиночку. Сасовцев считают самодовольными наглецами, насмешниками и выскочками, а потому британский военный истеблишмент относится к ним с некоторым недоверием.

Собравшиеся в большой игровой комнате восемь мужчин мало походили на солдат в привычном Дугласу понимании этого слова. Среди них, например, были лохматые, бритые и усатые. Двое играли в бильярд, еще двое резались в настольный теннис, а остальные, разлегшись перед телевизором, смотрели «Двойную жизнь Вероники» и время от времени призывали к тишине. Все затихли, заметив, что в комнату вошел Кэннон.

— Нападающих встретят вот эти люди, — сказал Грэм. — Уверяю вас, все закончится очень быстро. Присутствующие здесь джентльмены знают, что случилось прошлой ночью с их коллегами в графстве Тирон. САС — маленькое подразделение, и они горят желанием поквитаться.

— Я понимаю это желание, — кивнул Дуглас. — Но если возможно избежать ненужного кровопролития…

— Они постараются взять террористов живыми, — вставил Майкл. — Все зависит от того, как поведут себя боевики, когда поймут, что попали в ловушку.

— Вам пора уезжать, господин посол, — напомнил Грэм. — Вы сыграли свою роль. Боюсь, ваше убытие пройдет намного прозаичнее, чем прибытие.

Майкл и Дуглас расстались в холле. Пожав зятю руку, посол похлопал его по плечу.

— Береги себя.

Грэм проводил посла к служебному выходу. У двери уже стоял небольшой пикап с работающим двигателем. На его кузове значилось название местной службы доставки. Для Дугласа приготовили специальное откидное сидение. Усевшись, посол подмигнул. Грэм Сеймур закрыл дверцу, и пикап отъехал.


Утром следующего дня Ребекка Уэллс стояла на берегу бухты Арднакросс на западном побережье Шотландии. Было еще довольно темно и холодно, над водой висел туман, хотя солнце уже взошло. Прохаживаясь взад-вперед и допивая последнюю кружку сделанного двенадцать часов назад «нескафе», Ребекка непрерывно курила. Она устала и держалась только на нервах и адреналине. Ветер спал, и море было спокойным. За бухтой лежал залив Килбраннан, а к юго-западу, за Северным проливом, — Северная Ирландия.

Прошло двадцать минут. Беспокойство нарастало. Придет ли катер? Кайл Блейк сказал, что это будет «зодиак», который спустят с идущего из Лондондерри грузового судна, принадлежащему знакомому протестанту. Катер должен доставить кого-то из Бригады с оружием для нападения на посла в Хартли-Холле.

Прошло еще минут десять, и Ребекка уже начала подумывать, не пора ли уходить. Небо просветлело, и движение по прибрежной дороге заметно оживилось. И тут до нее донеслось слабое постукивание мотора, эхо которого разносилось над водой. Еще через несколько секунд из висящего над бухтой тумана вырвался катер.

Вскоре Ребекка смогла рассмотреть и человека, сидящего на корме у румпеля. Это был Гэвин Спенсер. Он поднял двигатель, и катер ударился о берег. Подбежавшая Ребекка ухватилась за нос и потянула лодку на сушу.

— Ты-то что здесь делаешь? — спросила она.

— Решил поучаствовать.

— Кайл знает?

— Скоро узнает, верно? — Спенсер подхватил тяжелую дорожную сумку и ступил на берег. — Помоги-ка мне с этим.

Вдвоем они вытащили катер из воды и спрятали в заросших дроком дюнах. Спенсер сходил за сумкой, и Ребекка повела его к «воксхоллу».

Он внимательно посмотрел на нее.

— Когда ты в последний раз спала?

— Не помню.

— Поведу я.

Она бросила ему ключи. Спенсер поставил сумку в багажник, сел за руль и повернул ключ зажигания. Его трясло от холода. Он включил на полную мощность обогреватель, и уже через несколько секунд в салоне стало жарко, как в сауне.

Первую остановку сделали у придорожного кафе в деревне Баллохгейр. Взяли сандвичи и чай. Проглотив три сандвича, Спенсер удовлетворенно кивнул.

— Рассказывай.

Отчет занял около четверти часа. Ребекка описала топографию местности и расположение Хартли-Холла. Сил не осталось, и она говорила, как воспроизводящий запись автомат. Гэвину, конечно, не следовало приезжать — он ведь не солдат, а стратег, — но она была раду ему.

Ребекка закрыла глаза. Спенсер задавал вопросы, и она старалась отвечать, но чувствовала, что слабеет с каждой минутой. «Воксхолл» мчался по дороге, проложенной через пустынную, безлюдную пустошь. Тепло от обогревателя накрыло ее, словно одеяло, и Ребекка уснула. Спала она долго и крепко, а когда проснулась, машина ехала уже по норфолкскому побережью.

Глава двадцать восьмая

Хартли-Холл, Норфолк


Этот день в Хартли-Холл ничем не отличался от других зимних дней. Небо было чистое, дул ветер, и в воздухе ощущался запах моря. После ланча несколько человек сели в автомобиль посла и отправились к Блейкни Пойнт, где долго гуляли по берегу, кутаясь в пальто и поглубже натягивая шерстяные шапочки. Море сияло под солнцем. Охранники из Специальной службы терпеливо следовали за двумя мужчинами, а вот собаки, которых Николас Хартли взял с собой, вели себя не столь мирно, предпочитая терроризировать крачек и казарок. Вместе с сумерками пришел дождь, и к тому времени, когда гости собрались на обед, над Северным морем уже вовсю разыгрался шторм.


В десять часов вечера Гэвин Спенсер оставил наблюдательный пункт на краю Северного леса и вернулся на берег. Он открыл багажник «воксхолла», взял дорожную сумку и, пройдя через лагерь, постучал в дверь фургона.

Ребекка Уэллс раздвинула занавески на окошке рядом с дверью, выглянула и откинула крючок. Спенсер забрался в фургон, а ветер захлопнул за ним дверь. Команда была в сборе. Спенсер отобрал в нее лучших, только тех, кого хорошо знал и в ком не сомневался: Джеймса Флетчера, Алекса Крейга, Ленни Уэста и Эдварда Миллса.

В крохотном помещении висел густой сигаретный дым и тяжелый запах мужчин, проведших две ночи в палатках. Флетчер и Крейг сидели за маленьким откидным столиком, Уэст и Миллс устроились на кровати. Ребекка заваривала чай.

Спенсер поставил сумку на пол и начал раздавать автоматы «узи» и магазины к ним. Взяв себе последний автомат, он бросил пустую сумку на кровать.

— А где мой? — спросила Ребекка.

— Ты о чем?

— Об оружии? Где мой автомат?

— У тебя нет нужной подготовки, Ребекка, — мягко сказал Спенсер. — Ты свою работу сделала.

Она раздраженно отодвинула чайник.

— В таком случае можешь сам готовить себе чай.

Спенсер шагнул к ней и положил руку на плечо.

— Успокойся, сейчас не время для обид. Наши шансы на успех в лучшем случае один к двум. Домой могут вернуться не все. А твоя голова нам еще пригодится. Согласна?

Она кивнула.

— Ладно. Тогда давайте займемся делом.

Ребекка открыла шкафчик над плитой, достала большой, сложенный вчетверо лист бумаги и расстелила его на столе.

— Это план Хартли-Холла. В особняк можно проникнуть несколькими путями. Главный вход, конечно, здесь, на южной стороне. — Она показала пальцем. — Есть еще оранжерея, служебный вход… здесь… и запасной, здесь, через восточное крыло. Каждый вечер я обходила дом вокруг и отмечала окна, где горит свет. В ту ночь, когда прибыл посол, свет впервые появился здесь, на втором этаже. Думаю, это и есть спальня Кэннона.

Она посмотрела на Спенсера, предлагая ему продолжить инструктаж.

— Мы имеем численное преимущество и должны воспользоваться этим, чтобы запутать их. Подходим с четырех сторон, каждый берет отдельный вход. Проникновение в дом ровно в четыре утра. Я беру на себя главный вход. Джеймс пройдет через оранжерею. Алекс и Ленни, за вами восточное крыло. Эдвард, войдешь через служебную дверь. Кто-то встретит сопротивление, кто-то нет. Проникнув в дом, поднимаемся наверх. Наша цель — гостевая спальня. Первый, кто туда попадет, расстреливает посла. Все ясно? Вопросы?


Гости — если можно так назвать занятых в операции «Кеттлдрам» агентов МИ5 — начали расходиться около полуночи. Когда все заняли предусмотренные планом позиции, двое охранников из Специальной службы отправились спать, а их места заняла новая смена. Один из телохранителей, облачившись в плащ с капюшоном и резиновые сапоги, что сделало его похожим на рыбака, прошел вокруг дома. Свет в Китайской спальне горел до часу ночи, когда его выключил пробравшийся туда Майкл.

Тяжелее всего пришлось тем из спецназовцев, чьи позиции оказались вне дома. Один устроился в саду, второй в оленьем парке, третий расположился в цветнике, а четвертый на кладбище возле церкви святой Маргариты. Остальным повезло больше — они разместились на первом этаже.

У каждого имелся при себе инфракрасный бинокль ночного видения и миниатюрная рация, позволявшая поддерживать связь с командным центром. Вооружение сасовцев составляли стандартный десантный автомат, НК МР5, и пистолет «Херстал» калибра 5.7. Этот пистолет считается одним из самых мощных в мире. Он стреляет пулями весом в два грамма с начальной скоростью 650 метров в секунду, которые с расстояния в двести метров пробивают даже ламинированный «кевлар», материал, используемый в лучших бронежилетах. Майкл имел при себе служебный девятимиллиметровый «браунинг» с пятнадцатизарядной обоймой. Сеймур вооружаться не стал.

Майкл и Грэм ждали сигнала в командном центре на втором этаже. Стихия разгулялась, словно вознамерилась вывести из строя электронную аппаратуру. Датчики движения постоянно срабатывали на гнущиеся под напором бури ветки деревьев и кусты. Микрофоны ловили завывание ветра и стук дождя. И только инфракрасные видеокамеры работали исправно.

В 3:30 агенты, находившиеся в лагере, доложили, что террористы покинули фургон. Наблюдатели остались на месте, так что к поместью группа дошла беспрепятственно.

В 3:55 операторы, расположившиеся на верхнем этаже особняка, сообщили, что засекли двух человек: одного за деревьями в оленьем парке, а другого неподалеку от церкви святой Маргариты.


Ровно в 3:58 Джеймс Флетчер поднялся из своего укрытия в цветнике и побежал по гравийной дорожке к оранжерее. До вступления в Бригаду Освобождения Ольстера он был членом Ассоциации Защиты Ольстера, военизированной протестантской организации, делавшей ставку на насилие, и имел на своем счету полудюжину убийств боевиков ИРА. С АЗО Флетчер расстался после того, как организация согласилась на прекращение огня и участие в мирных переговорах. Когда Гэвин Спенсер предложил ему присоединиться к новой группе, Флетчер не колебался. Он был непримиримым противником католичества и твердо верил в то, что Ольстер — протестантская провинция и жить в ней должны только протестанты. А еще Флетчеру хотелось записать на свой счет убийство американского посла, поэтому он, нарушив данные Спенсером инструкции, приступил к делу на две минуты раньше остальных.

На нем был черный тренировочный костюм и черные кроссовки на резиновой подошве; лицо закрывала черная маска. Под ногами тихо шуршал гравий. Добежав до двери, Флетчер повернул ручку — дверь была закрыта. Он отступил на полшага и ударил прикладом автомата по ближайшей к замку стеклянной панели. Осколки дождем посыпались на каменный пол.

Едва Флетчер просунул руку в дыру, как за спиной послышались шаги. Оставив дверь, он взялся за автомат и уже приготовился повернуться и открыть огонь, когда голос с английским акцентом произнес:

— Брось оружие. Руки на голову. И не дури.

Флетчер быстро прикинул шансы. Если за спиной обычный телохранитель, агент Специальной службы, то из оружия у него, скорее всего, только пистолет. С другой стороны, парни из Спецслужбы отличные стрелки. Под тренировочный костюм Флетчер надел бронежилет, так что смертельным для него был бы только выстрел в голову. И еще он знал, что если его арестуют, то остаток жизни придется провести в английской тюрьме.

Джеймс Флетчер резко упал на корточки, развернулся и вскинул автомат. Противника он увидел только на мгновение, но и этого оказалось достаточно, чтобы понять — перед ним спецназовец САС, а значит, они все попали в западню. В ту самую западню, куда неоднократно и с самыми катастрофическими последствиями попадала ИРА.

И еще Флетчер понял, что ошибся в расчетах, и ошибка будет стоить ему жизни.

Выстрела слышно не было, только глухой металлический щелчок, но Флетчер знал, что опоздал, потому что увидел короткую вспышку. Пули прошили тренировочный костюм и бронежилет и разорвали сердечную мышцу. Он завалился на спину, вынес стеклянную панель и рухнул на пол оранжереи.

Сасовец шагнул к нему, наклонился и протянул руку к горлу, чтобы проверить пульс. Потом он поднял «узи» и исчез, предоставив Джеймсу Флетчеру умереть в одиночестве.


Звук разбитого стекла Эдвард Миллс услышал в тот момент, когда пробегал по развалинам, держа курс на церковь святой Маргариты. В школе он был чемпионом в беге по пересеченной местности и даже теперь, много лет спустя, легко преодолевал препятствия, встречавшиеся на руинах средневековой деревушки. Оделся Эдвард так же, как и Флетчер.

Впереди, на невысоком холме, чернел силуэт церкви, и Миллс бежал по древней тропинке, которая вела к ней от деревни. Никогда раньше ему не доводилось участвовать ни в чем подобном, однако ж он оставался на удивление спокойным. Эдвард входил в Орден оранжистов — его отец и дед были знаменосцами в ложе Портадауна, — но до прошлого лета предпочитал не связываться с боевыми организациями. Точнее, до тех пор, пока армия и полиция не помешали Ордену совершить традиционный марш через католический район города. Подобно большинству оранжистов, Миллс считал, что имеет полное право пользоваться королевской дорогой, когда ему заблагорассудится и независимо от того, что думают об этом католики. В знак протеста против блокады он вместе с другими целых шесть недель оставался в лагере у церкви Драмкри. Именно там его нашел Гэвин Спенсер. Нашел и предложил вступить в Бригаду Освобождения Ольстера.

И вот теперь Миллс бежал через старое кладбище, перепрыгивая через покосившиеся каменные кресты и надгробные плиты. Он приближался к покойницкой, когда вдруг почувствовал острую боль в левой голени. Ноги заплелись, и Эдвард тяжело рухнул на землю. Он попытался встать, но какой-то человек прыгнул ему на спину, дважды ударил в затылок и зажал рот рукой в шерстяной перчатке. Миллс понял, что вот-вот потеряет сознание.

— Только дернись или захрипи, и я всажу тебе пулю в башку, — тихо предупредил незнакомец, и именно спокойный тон голоса убедил Эдварда в том, что слова эти не пустая угроза. Одновременно пришло и осознание того, что все они попали в ловушку. Незнакомец попытался забрать автомат, и Миллс машинально потянул «узи» к себе. В следующую секунду невидимый противник ударил его локтем в затылок, и Эдвард Миллс отрубился.


Алекс Крейг и Ленни Уэст бежали через открытый, заросший травой олений парк к восточному крылу Хартли-Холла. Оба были ветеранами ДСО и много раз работали вместе. Двигались они слаженно и автоматы держали наготове. Крейг и Уэст ступили на гравийную дорожку, когда услышали у себя за спиной мужской голос.

— Стоять. Бросьте оружие и руки на голову!

Они остановились, но автоматы не выпустили.

— Бросьте оружие! Живо! — повторил голос.

Еще в лагере, до начала операции, Алекс и Ленни договорились драться до конца и не сдаваться. Они переглянулись.

— Похоже, нас подставили, — прошептал Крейг. — За Бога и Ольстер, а, Ленни?

Уэст кивнул.

— Я возьму того, что сзади.

— Давай.

Ленни упал на землю, перекатился и открыл огонь, паля в темноту наугад. Алекс хлопнулся на живот и выпустил очередь по восточному крылу. Зазвенело разбитое стекло. В следующую секунду из окна ответил автомат.

Уэст тоже заметил противника, но сделать ничего не успел. Голова его раскололась, брызнув во все стороны смешанной с кусочками мозга кровью.

Крейг не знал, что случилось с напарником, потому что вел огонь по человеку в окне. В какой-то момент он понял, что автомат Уэста молчит. Крейг повернулся и увидел лежащий рядом безголовый труп.

Расстреляв один магазин, он вставил второй, но было уже поздно. Оба стрелка — и тот, что в окне, и другой, в оленьем парке — успели взять его на мушку. Две очереди буквально разорвали Крейга. Пальцы еще рванули курок, но дуло «узи» уже ушло в сторону, и выпущенные им пули смогли лишь разбить великолепные часы на куполе восточного крыла, остановив стрелки на 4:01.


Гэвин Спенсер, бежавший по дорожке к южному крыльцу, услышал интенсивную стрельбу в оленьем парке. Повернуть назад и укрыться в Северном лесу? Он не понимал, что случилось. Не знал ситуации. Где его люди? Успели они проникнуть в особняк или охрана остановила их раньше?

Спенсер остановился, не зная, что делать. Сердце колотилось. Легкие горели. Он прислушался, но перестрелка прекратилась — только ветер и шум дождя. Спенсер опять побежал. Миновав резные колонны, взлетел по ступенькам крыльца и прислонился к двери.

Было тихо. Никто не стрелял. Дверь не открывалась. Спенсер отступил на пару шагов, вскинул автомат и, отвернувшись, чтобы щепки не попали в лицо, выпустил короткую очередь. Ударил в дверь ногой. Дверь открылась. Он вошел в холл и, держа «узи» наизготовку, огляделся.

И в то же мгновение из-за угла появился человек: высокий, широкоплечий, в шлеме… Сомнений не было — спецназовец. Спенсер повернулся и прицелился. Сасовец попытался выстрелить, но его автомат дал осечку. Солдат потянулся за пистолетом — кобура была у него подмышкой, — но Спенсер опередил врага.

Сасовец упал. Спенсер бросился к нему, выхватил из кобуры пистолет, пересек холл и побежал вверх по лестнице.


— База вызывает Альфу пять-три-четыре. База вызывает Альфу пять-три-четыре, — спокойно сказал радиооператор командного центра. — Слышите меня? Повторяю, вы меня слышите?

Он повернулся и посмотрел на Майкла.

— Не отвечает, мистер Осборн. Думаю, кто-то из террористов прорвался в дом.

— Где ближайший сасовец?

— В восточном крыле.

Майкл достал из кармана «браунинг», снял с предохранителя, загнал патрон в ствол.

— Вызывайте его сюда. Быстрее!


Майкл осторожно выскользнул в темный коридор и закрыл за собой дверь. Услышав шаги на лестнице, он пригнулся и поднял пистолет. Ждать пришлось недолго — на верхней площадке появился Спенсер.

— Брось оружие! — крикнул Майкл.

Спенсер повернулся и направил на него автомат. Майкл выстрелил дважды. Первая прошла мимо и угодила в стоящий на площадке бюст. Вторая попала Спенсеру в левое плечо. Он пошатнулся, но не упал и тут же ответил очередью из «узи». Вооруженный лишь пистолетом и оставаясь на виду, Майкл не имел шансов против террориста с автоматом. Он повернул ручку двери и нырнул в комнату.

— Ложись!

Все, кто были в командном центре, включая Грэма Сеймура, упали на пол. В ту же секунду оставшийся в коридоре Спенсер прошил запертую дверь длинной очередью.

Каждая спальня в этом крыле соединялась с соседней комнатой. Майкл пробежал сразу две и оказался в Китайской спальне.

За стеной тяжело, постанывая от боли, дышал Спенсер. Майкл сделал еще два шага и приник к стене рядом с дверью.

Спенсер выпустил короткую очередь и ударом ноги выбил дверь. Едва он переступил порог, как Майкл ударил его в висок рукояткой «браунинга». По коридору уже бежали спецназовцы.

Спенсер устоял на ногах, и Майкл ударил его еще раз.

Спенсер упал, выронив «узи».

Майкл прыгнул на него, схватил одной рукой за горло и ткнул в затылок дулом «браунинга».

— Лежи тихо, — прошипел он.

Спенсер попытался сбросить его, и Майкл вдавил дуло в рану на плече. Террорист взвыл от боли и затих.

В комнату вбежали двое сасовцев. Через несколько секунд подошел Грэм. Майкл сдернул с террориста балаклаву и улыбнулся, узнав лицо.

— Господи, ты только посмотри, кого мы взяли. — Он повернулся к Грэму. — Узнаешь?

— Гэвин, дорогой, — лениво обронил Грэм. — Я так рад, что ты к нам заглянул.


За тем, что происходило у Хартли-Холла Ребекка Уэллс наблюдала из укрытия в Северном лесу. Стрельба стихла, но скоро ночную тишину нарушил далекий вой полицейских сирен. Две первые машины, подлетев, остановились у входа. Чуть позже подъехала пара «скорых».

Группу попала в западню, и это произошло по ее вине.

Ребекка попыталась не поддаваться злости и все обдумать. Похоже, британцы вели их все это время. Агенты были, вероятно, и в лагере. Они следили за ней, когда она проводила рекогносцировку, наблюдала за Хартли-Холлом. Вариантов осталось немного. В лагере, у фургона, ее наверняка ждали. Северный лес тоже не был надежным убежищем.

До рассвета оставалось три часа. Три часа, чтобы убраться отсюда как можно дальше. «Воксхолл» тоже был недосягаем — полиция, наверно, уже ждала ее там.

Оставалось только одно.

Уйти из Норфолка пешком.

Ребекка подняла с земли рюкзак. В нем лежали деньги, карты и «вальтер». В двадцати милях к югу лежал Норвич. К полудню она будет там. Купит одежду, снимет номер в отеле, приведет себя в порядок, перекрасит волосы и изменит внешность. Из Норвича на автобусе можно попасть в Харвич. Это еще дальше к югу. Там большой паромный терминал. Завтра утром она будет в Голландии.

Она достала из рюкзака пистолет, накинула на голову капюшон и быстро зашагала в сторону от леса.

Глава двадцать девятая

МАРТ

Амстердам — Париж


Делярош любил Амстердам, но даже этот город, с его живописными каналами и домами, не мог рассеять туман овладевшей им в ту зиму депрессии. Он снял квартиру с видом на канал, пролегший между Херенграхтом и Сингелом. Комнаты были большие, с высокими сводчатыми потолками, окна выходили на воду, но Делярош поднимал жалюзи тогда, когда брался за работу.

Мебели было мало: мольберты, кровать и большое кресло у окна, в котором он проводил вечера с книгой на колене. В прихожей подпирали стену два велосипеда, итальянский спортивный для долгих прогулок за городом, и немецкий горный — для поездок по мостовым центральной части Амстердама. Велосипеды можно было бы держать и на закрытой стоянке за домом, как это делали остальные жильцы, но в Амстердаме самый большой в мире черный рынок краденых велосипедов, куда тащат даже простенькие односкоростные развалюхи, на которых ездит чуть ли все местное население. Его маунтинбайк не пережил бы и одной ночи.

Самое странное, что более всего его беспокоило новое лицо. В иные дни он по несколько раз заходил в ванную и рассматривал свое отражение в зеркале. Делярош никогда не был тщеславен, но то, что он видел теперь, казалось безобразным и отвратительным, оскорбляло его чувство пропорции и симметрии. Каждый день он делал карандашный набросок лица, словно документируя медленный процесс выздоровления. По ночам, лежа в постели, Делярош ощупывал коллагеновые имплантанты щек.

Наконец рубцы зажили, опухоль спала, и новые черты предстали перед ним во всей своей невыразительности. Леру был прав — Делярош не узнал самого себя. Прежними остались только глаза, ясные, пронзительные, резко контрастирующие с общей невзрачностью.

Раньше, руководствуясь соображениями безопасности, он никогда не изображал самого себя, но вскоре после прибытия в Амстердам в нарушение всех правил написал откровенный и глубоко личный автопортрет: человек с обезображенным лицом смотрит в зеркало и видит совсем другое, прекрасное отражение. Работать пришлось по памяти, потому что фотографий у него просто не было. Затем, по завершении, портрет почти неделю простоял у стены, но в конце концов паранойя взяла верх — картина была изрезана на куски и сожжена в камине.

Порой беспокойство или скука выгоняли его из квартиры, и Делярош шел в один из ночных клубов на Лейдсеплейн. Прежде он избегал такого рода заведений, потому что привлекал слишком пристальное внимание женщин. Теперь же к нему часами никто не подходил.


В то утро Делярош встал пораньше и приготовил кофе. Потом включил компьютер, проверил электронную почту и почитал газеты, пока на кровати не зашевелилась гостья.

Он уже не помнил, как ее зовут — то ли Ингрид, то ли Ева, — но знал, что она немка. У нее были широкие бедра, тяжелые груди и неестественно черные волосы — наверно она выкрасила их, чтобы казаться более опытной. Сейчас, в сером утреннем свете, Делярош видел, что связался по сути с ребенком, что ей по всей вероятности нет и двадцати. В ее неуклюжести было что-то от Астрид Фогель. Он разозлился на себя, потому что соблазнил девчушку исключительно из спортивного интереса — из того же спортивного интереса он каждый раз в конце долгой прогулки заставлял себя брать крутой подъем — и теперь хотел избавиться от нее как можно скорее.

Она встала и завернулась в простыню.

— Кофе?

— На кухне, — ответил он, не отрываясь от монитора.

Она выпила кофе, по-немецки щедро разбавив его сливками, выкурила сигарету из его пачки, а потом просто сидела и смотрела на него.

— Мне нужно в Париж. Сегодня, — сказал он.

— Возьми меня с собой.

— Нет.

Делярош сказал это негромко, но твердо. Другая на ее месте забеспокоилась бы или смутилась и во всяком случае поспешила убраться, но Ингрид, или Ева, продолжала разглядывать его поверх чашки и улыбаться. Может быть, новое лицо не позволяло женщинам принимать его всерьез?

— Я с тобой еще не закончила.

— У меня нет времени.

Она картинно надула губки.

— Когда я снова тебя увижу?

— Никогда.

— Перестань, мне хочется узнать тебя получше.

— Не получится. — Он закрыл компьютер.

Она поцеловала его и стала одеваться. Ее вещи валялись по всей комнате: рваные черные джинсы, фланелевая куртка, футболка с названием рок-группы, о которой он ни разу не слышал. Закончив одеваться, она встала перед ним.

— Так ты уверен, что не хочешь взять меня в Париж?

— Абсолютно уверен, — решительно ответил он, но все же что-то в ней ему понравилось. — Вернусь завтра вечером. Приходи к девяти. Я приготовлю обед.

— Мне не нужен обед, мне нужен ты.

Делярош покачал головой.

— Я для тебя слишком старый.

— Ты совсем не старый. У тебя чудесное тело и интересное лицо.

— Интересное лицо?

— Да, а что? — Она посмотрела на стоящие у стены полотна. — Ты едешь в Париж работать?

— Работать, — ответил Делярош.


Такси доставило его на Центральный вокзал. Делярош купил билет первого класса до Парижа, а также несколько журналов и газет.

Поезд уже пересек границу Бельгии, когда на глаза ему попалась интересная новость. Минувшей ночью группа протестантских террористов из Северной Ирландии попыталась убить американского посла в Соединенном Королевстве, Дугласа Кэннона, во время его частного визита в Норфолк. Если верить репортерам, британцы убили троих и арестовали еще двоих членов группы. Глава организации, называвшей себя Бригадой Освобождения Ольстера, некто Кайл Блейк также был арестован, но только в Портадауне. Сообщалось, что полиция разыскивает некую женщину, имеющую отношение к группе.

Делярош сложил газету и посмотрел в окно. Интересно, подумал он, не связаны ли события в Норфолке с появлением в Британии его старого знакомого, Майкла Осборна? На Миконосе Директор рассказал ему, что Осборн вернулся в ЦРУ и занимается северо-ирландскими проблемами.

Поезд прибыл на парижский вокзал Гар дю Нор во второй половине дня. Делярош снял с багажной сетки легкую сумку, быстро прошел через зал и сел в такси. Он собирался остановиться в небольшом отеле на улице Риволи, но попросил водителя высадить его раньше, на Сен-Оноре, и остаток пути проделал пешком.

В отеле Делярош выдавал себя за голландца и говорил на ломаном французском. Ему дали комнату на верхнем этаже с прекрасным видом на сады Тюильри и мосты через Сену.

Перед тем, как отправиться по делам, он вставил в «беретту» полную обойму.


Офис пластического хирурга, доктора Мориса Леру, находился в модном, современной постройки здании на авеню Виктора Гюго, неподалеку от Триумфальной Арки. По телефону Делярошу сказали, что Леру на месте.

Делярош сидел за столиком в кафе через улицу и ждал, пока доктор появится. Около пяти Леру вышел на улицу. На нем было серое кашемировое пальто, а на голове — удивительное дело! — берет. Явно довольный собой, он быстро зашагал по тротуару. Делярош оставил на столике деньги и поспешно покинул кафе.

Врач дошел до Триумфальной Арки, обогнул площадь Шарля де Голля и двинулся по Елисейским Полям. Через несколько минут он вошел в ресторан «Фуке», где его встретила средних лет женщина, в которой Делярош узнал французскую актрису, появлявшуюся время от времени в телевизионных драмах.

Метрдотель проводил пару к столику у окна. Делярош устроился на противоположной стороне, откуда была видна дверь. Он заказал картофель с рубленым мясом, выпил полбутылки приличного бордо и, видя, что Леру не торопится, попросил сыр и кофе со сливками.

Прошло почти два часа, прежде чем доктор и его спутница покинули наконец ресторан. Делярош наблюдал за ними через стекло. Ветер усилился, и Леру драматическим жестом поднял воротник пальто. Потом он поцеловал актрису в щеку и, словно проверяя качество работы, погладил ее по щеке. Женщина села в машину, а доктор, купив в киоске пару газет, снова зашагал по заполненным гуляющими Елисейским Полям.

Делярош оплатил счет и последовал за ним.


Леру никуда не спешил. Засунув в карман газеты, он неспешно шел по Елисейским Полям в сторону площади Согласия. Следить за ним было легко: главное не упустить из виду и не отстать самому. Впрочем, потерять человека в дорогом кашемировом пальто и нелепом берете смог бы разве что ротозей.

Леру пересек Сену и свернул на бульвар Сен-Жермен. Делярош закурил. Возле церкви Сен-Жермен де Пре доктор заглянул в кафе-бистро и заказал что-то в баре. Делярош вошел сразу же вслед за ним и сел за столик у двери. Леру пил вино, болтал с барменом и даже безуспешно пытался флиртовать с сидящей рядом молоденькой красоткой.

Примерно через полчаса доктор, пошатываясь, вышел из бара. Для Деляроша все складывалось как нельзя лучше. Леру еще немного побродил по бульвару Сен-Жермен, но начавшийся дождик заставил его поспешить домой.

Он свернул в переулок около станции метро Мабийон, остановился перед жилой многоэтажкой и набрал код на панели у двери. Делярош прибавил шагу и успел проскользнуть следом, не дав двери закрыться. Вместе они вошли в похожий на клетку старомодный лифт. Леру нажал кнопку пятого этажа, Делярош шестого. Делярош отпустил пару замечаний по поводу отвратительной парижской погоды. Доктор пробормотал что-то непонятное. Своего недавнего пациента он явно не узнал.

Леру вышел на пятом. Лифт потащился выше, и Делярош, прильнув к решетке, успел увидеть, как доктор переступает порог своей квартиры. Он выскочил на шестом и, быстро спустившись на один пролет, постучал в дверь.

Леру открыл почти сразу.

— Я могу вам чем-то помочь? — растерянно спросил он.

— Можете. — Делярош резко выбросил руку, целя доктору горло. Леру согнулся от боли, безмолвно хватая воздух открытым ртом. Делярош закрыл дверь.

— Кто вы? — прохрипел доктор. — Что вам нужно?

— Я тот, чье лицо вы обработали молотком.

Теперь Леру вспомнил.

— Господи, — прошептал он.

Делярош вынул из кармана «беретту» с навинченным на дуло глушителем.

Доктор задрожал от страха.

— Не надо, прошу вас. Мне можно доверять. Я работал со многими… с такими же, как вы…

— С такими вы не работали, — сказал Делярош и дважды выстрелил ему в сердце.


В Амстердам Делярош вернулся во второй половине следующего дня и, взяв такси, сразу же поехал на квартиру. Он уложил в синий нейлоновый рюкзак два небольших холста, краски, фотоаппарат «поляроид», складной мольберт и «беретту», сел на горный велосипед и отправился к одному мосту на Кейзерграхт, где с наступлением темноты загорались огни.

Пристегнув велосипед цепочкой с надежным замком, Делярош походил вокруг моста, пока не нашел понравившийся вид: две жилые баржи на переднем плане и три дома с великолепными фронтонами на заднем. Он достал из рюкзака «поляроид», сделал несколько снимков — сначала черно-белых, потом цветных — и принялся за дело.

Работалось легко; доверяясь инстинкту, Делярош писал быстро, торопясь до наступления темноты перенести на холст ускользающие сумерки. Когда же на арке вспыхнули огни, он отложил кисть и некоторое время просто сидел, наблюдая за отражением света в почти неподвижной темной глади канала. Он ждал, что картина распространит на него магические чары, что мертвые глаза Леру закроются и уйдут из памяти, но никакого чуда не случилось.

Мимо пронеслось длинное водное такси, и отражение разноцветных лампочек распалось на множество дрожащих искорок. Делярош поднялся, собрал вещи и, осторожно держа в правой руке холст, поехал вдоль Кейзерграхта. В любом другом городе он привлек бы к себе немало любопытных взглядов, но в Амстердаме на него никто не обратил внимания.

Он пересек канал на Страате и также медленно покатил по Принсенграхту, пока в темноте не проступили очертания старой баржи. Делярош приковал велосипед к фонарному столбу, поставил рядом холст и перепрыгнул на палубу.


«Криста» имела сорок пять футов в длину, сдвинутую к корме рулевую рубку, гордо задранный нос и несколько растянувшихся вдоль планшира иллюминаторов. Белая и зеленая краска во многих местах отшелушилась, обнажив ржавый корпус. Люк над лестницей был закрыт на увесистый замок. Делярош сохранил ключ и, спустившись по узким ступенькам, прошел в салон. Там было бы совсем темно, если бы сквозь грязные, затянутые паутиной окна не просачивался желтоватый свет уличных ламп.

Баржа — вонбоот, как называют их в Амстердаме — принадлежала Астрид Фогель. Они прожили здесь вместе прошлую зиму, когда Делярош взял Астрид в помощницы для выполнения нескольких особенно трудных заданий. Протискиваясь в дверь, он вспомнил, как трудно ей, высокой и немного нескладной, приходилось здесь поначалу, как часто она ударялась об острые углы, набивая синяки и шишки. Он посмотрел на кровать и вспомнил, как они занимались здесь любовью под барабанящий стук дождя. У Астрид случались кошмары, и тогда ему немало доставалось от нее. Однажды, проснувшись и обнаружив в своей постели Деляроша, она не узнала его и выхватила из-под подушки пистолет. Он едва успел обезоружить ее.

С тех пор Делярош не приходил на «Кристу» ни разу. Несколько минут он просматривал ящики стола и шкафа, отыскивая возможно оставленные им следы, но так ничего и не обнаружил. От Астрид Фогель тоже ничего не осталось, если не считать нескольких непрезентабельного вида тряпок и десятки зачитанных книжек. Астрид привыкла жить в подполье. Когда-то она была членом западногерманской «Фракции Красной Армии», много лет провела в таких городах как Бейрут, Триполи и Дамаск и умела заметать следы.

Человек, у которого стремление к независимости граничит с маниакальной одержимостью, не способен любить кого-то, но Делярош всегда ценил Астрид и, что еще важнее, доверял ей. Она была единственной женщиной, знавшей о нем правду. Рядом с ней он мог расслабиться. Они даже строили планы — когда все закончится, уехать и жить вместе в некоем подобии брака где-нибудь на Карибах, — но все эти планы рухнули, когда жена Майкла Осборна убила Астрид на Шелтер-Айленде.

Делярош поднялся по трапу на палубу и запер на замок люк. Потом он сел на велосипед и покатил домой. Делярош убивал по двум причинам: выполняя заказ и для обеспечения собственной безопасности. Морис Леру попадал во вторую категорию. Он никогда не убивал из злости или из мести и придерживался той точки зрения, что жажда возмездия — самая деструктивная из эмоций. Профессионал его положения, считал Делярош, должен четко разграничивать дело и чувства. Но сейчас, кружа по улицам чужого города, с чужим, незнакомым лицом, он ловил на себя на том, что преисполнен желанием убить Майкла Осборна.


Девчушка-немка сидела на ступеньках дома. Увидев ее, Делярош пересек Херенграхт и остановился в тени. Видеть ее ему не хотелось. Прошло несколько минут. Девушка достала из кармана листок и ручку, написала записку, подсунула ее под дверь и умчалась. Перед тем, как войти в фойе, Делярош поднял записку — Ты просто мерзавец! Пожалуйста, позвони. Люблю, Ева. Он завел велосипед в квартиру, прошел в студию и положил холст на стопку других незавершенных работ. Им вдруг овладело раздражение — каждая картина всего лишь свидетельство искусственности, отсутствия воображения, посредственности. Делярош снял куртку и поставил на мольберт большой чистый холст. Он уже писал ее однажды, но уничтожил ту работу, как и все остальные, перед отъездом с Миконоса. Прежде чем взяться за кисть, он долго стоял в полумраке, стараясь вспомнить ее лицо. В нем было что-то византийское: широкие скулы, большой подвижный рот, влажные голубые, слегка раскосые глаза. Лицо женщины из другого времени и другого мира.

Делярош включил свисающие с потолка мощные лампы дневного света и начал работать. Первый вариант не устроил — ему не понравилась поза. Во втором неверной оказалась вся структура лицевых костей. На третий раз все пошло как нужно — он почувствовал это с самого начала. Он писал ее, держа в ума сохраненный памятью образ — Астрид стоит у ржавых перил на балкончике каирского отеля, на ней расстегнутая до живота мужская галабия, закатное солнце просвечивает через тонкий белый хлопок, выявляя мягкие очертания спины и округлые груди.

Он работал всю ночь, до утра. Пил кофе и вино, курил, а закончив, не мог уснуть — разболелась голова. Он перенес портрет в спальню и поставил у кровати. И только к полудню забылся тяжелым, беспокойным сном.

Глава тридцатая

Лондон — Нью-Йорк


После всего случившегося в Хартли-Холле Майклу пришлось задержаться в Лондоне еще на три дня, чтобы одолеть подлинного врага каждого воина мира секретных служб — бюрократию. Два первых ушли на составление обязательных и неизбежных пространных, подробных отчетов. Он помогал Уэтону расчищать последствия самоубийства Престона Макдэниелса. Вместе со Специальной службой разрабатывал меры по обеспечении безопасности Дугласа. Посетил поминальную службу по двум спецназовцам САС, убитым в Сперрин-Маунтинс.

Последний день Майкл провел в звуконепроницаемой подземной камере катакомб Темз-Хауса, где с ним беседовали чиновники МИ5. Выбравшись оттуда, он минут двадцать проболтался на набережной, пытаясь поймать такси, потому что служебную под каким-то надуманным предлогом забрал Уэтон. В конце концов непогода загнала его на станцию метро Пимлико. Лондон, город который он любил, внезапно стал другим, унылым и давяще тяжелым. Майкл понял, что пора возвращаться домой.


Утром следующего дня на дорожке перед Уинфилд-Хаусом вместо служебного «ровера» Сеймура — они договаривались, что Грэм отвезет Майкла в Хитроу — появился «ягуяр».

— Придется заехать еще в одно место, — сказал Грэм, когда Майкл устроился рядом с ним на заднем сидении. — Ничего серьезного, дорогой. Так сказать, узелок на память.

Миновав Риджентс-Парк, машина устремилась на юг по Бейкер-стрит. Грэм сменил тему.

— Ты видел это? — Он развернул утреннюю «Таймс» с заметкой о загадочном убийстве в Париже известного французского хирурга.

— Да, пробежал глазами. А что?

— Шаловливый был мальчик.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы всегда подозревали, что Леру подрабатывал на стороне. Правил личики плохим парням. Посещал всякие экзотические места вроде Триполи и Дамаска. Мы даже просили французов присмотреть за ним, они, как обычно, послали нас куда подальше.

Майкл прочитал небольшую, в два абзаца, заметку, не содержавшую практически никаких деталей. Мориса Леру застрелили в его апартаментах в Шестом округе Парижа. Полиция начала расследование.

— Из какого оружия его убили?

— Из девятимиллиметрового.

«Ягуар» пронесся по Парк-лейн, пересек Грин-Парк и спустя пару секунд спустя проехал через ворота Букингемского дворца.

Майкл посмотрел на Грэма.

— С тобой не соскучишься.

— По-другому и быть не может.


— Я очень рада снова вас видеть, мистер Осборн, — сказала королева Елизавета, когда они вошли в гостиную. — Садитесь, пожалуйста.

Майкл сел. Подали чай. Помощники и советники удалились. Сеймур остался в приемной.

— Хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали, — продолжала королева. — Бригада Освобождения Ольстера действительно представляла большую угрозу, и народ Северной Ирландии в долгу перед вами. Как и вся Великобритания.

— Спасибо, ваше величество, — вежливо ответил Майкл.

— Я очень огорчилась, узнав о смерти вашего агента… того, в Северной Ирландии. — Она подняла глаза к потолку и покачала головой. — Боже, не могу вспомнить его имя.

— Кевин Магуайр.

— Ах, да, Вестник. — Королева кивнула. — Так ужасно все получилось. Хорошо еще, что вы не очень пострадали. Но я понимаю, что гибель агента должно быть глубоко потрясла вас.

— Кевин Магуайр не был идеалом, но многие люди обязаны ему своей жизнью. Требуется немалое мужество, чтобы предать ИРА, и в конце концов этот смелый шаг стоил ему жизни.

— Теперь, когда ситуация в Северной Ирландии, похоже, разрядилась, чем вы займетесь? Собираетесь ли остаться в ЦРУ или уйдете в отставку?

— Пока не знаю. Сейчас мне больше всего хочется вернуться домой, увидеть жену и детей. Боюсь, они меня заждались.

— Не уверена, что смогла бы выйти замуж за человека вашей профессии.

— Моя жена — особенная женщина.

— Так она вас понимает и поддерживает?

Майкл улыбнулся.

— Боюсь, ваше величество, сказать так было бы преувеличением.

— На мой взгляд, каждый должен заниматься тем, что ему нравится. Если работа в ЦРУ приносит вам удовлетворение, уверена — она поймет. Это очень важная работа, и вам следует гордиться тем, что вы делаете.

— Спасибо, ваше величество.

— Что ж, раз уж вы, как мне представляется, намерены остаться в ЦРУ, нам придется сделать это частным образом.

— Сделать что, ваше величество? — удивленно спросил Майкл.

— Возвести вас в рыцарское звание.

— Вы шутите.

Королева лукаво улыбнулась.

— Я никогда не шучу в столь важных вопросах.

Она открыла прямоугольный футляр и показала Майклу медаль Почетного Рыцаря Британской Империи.

— Очень красивая, — сказал он. — Вы оказываете мне большую честь. Я польщен, ваше величество.

— Так и должно быть.

— Должен ли я преклонить колено?

— Какие глупости. Допивайте чай, а потом расскажите, как вам удалось схватить Гэвина Спенсера.


— Уж не хочешь ли ты сказать, что я занималась сексом с настоящим рыцарем? — спросила Элизабет.

— Боюсь, что да.

— Хм, пожалуй, ты у меня первый.

— Да уж лучше пусть так и будет.

— И о чем же еще вы болтали, кроме как о Северной Ирландии?

— Говорили о тебе.

— Ох, перестань, пожалуйста.

— Мы действительно говорили о тебе.

— И что же?

— Она хотела узнать, собираюсь ли я остаться в Управлении или уйду в отставку.

— Что ты ответил?

— Сказал, что еще не знаю.

— Трус.

— Поосторожнее в выборе слов. Не забывай, что я теперь рыцарь.

— Так что ты решил?

— Знаешь, впервые за время службы я чувствую, что действительно сделал нечто полезное. Не скрою, это приятное чувство.

— Значит, хочешь остаться?

— Прежде чем принять окончательное решение, я бы хотел поговорить с Моникой. И, конечно, узнать твое мнение.

— Майкл, тебе прекрасно известно мое мнение. Но я хочу, чтобы ты был счастлив. Странно, но сейчас мне кажется, что ты и впрямь счастлив. Давно не видела тебя таким.

— К чему ты клонишь?

— Я бы очень хотела, чтобы ты нашел свое счастье, работая не в Центральном Разведывательном Управлении, а в другом учреждении. Но если это невозможно, если ты желаешь остаться в ЦРУ, то я хочу того же.

Она погасила сигарету, развязала халат и перекатилась на него, прижавшись грудями к теплой коже.

— Только пообещай, что не станешь заниматься Октябрем, если он жив.

— Он убил Сару и пытался убить нас.

— Именно поэтому пусть им занимается кто-то другой. Отступись, Майкл. Позволь Эдриану поручить это дело кому-то другому. Кому-то, кого оно не касается лично. — Она помолчала немного и негромко добавила: — Тому, кто не ищет мести.

— Почему ты думаешь, что я ищу мести?

— Перестань, Майкл. Не обманывай ни меня, ни себя. Ты желаешь его смерти, и я тебя не виню. Но месть — опасная игра. Разве ты не понял это, побывав в Северной Ирландии?

Он отвел глаза. Она обняла его, привлекла к себе и нежно поцеловала.

— Не злись — я лишь хочу, чтобы с тобой ничего не случилось. Хотя бы раз воспользуйся советом своего юриста. Все в прошлом. Пусть так и будет.

Глава тридцать первая

Миконос


Исполнительный совет Общества международного развития и сотрудничества собрался на свое весеннее заседание на острове Миконос в первую пятницу марта. Местом встречи стала пустующая вилла Деляроша на краю мыса Маврос. Принять всех гостей она не смогла — места хватило только для Директора, его телохранителей и Дафны, — так что членам совета и сопровождающим пришлось довольствоваться отелями и пансионами Коры. На закате все они — главы разведывательных служб и торговцы оружием, бизнесмены и боссы криминального мира — потянулись к вилле, дав местным жителям редкий шанс увидеть впечатляющий кортеж черных «рейнджроверов».

Обеспечением безопасности занимался сам Директор. Прилегающую к вилле территорию патрулировали вооруженные до зубов охранники, а в заливе Панормос курсировал скоростной катер с группой десантников-подводников, служивших прежде в САС. Все помещения были тщательно проверены на предмет обнаружения подслушивающих устройств; специальное радиооборудование создавало помехи для работы направленных микрофонов дальнего действия.

Гости пили коктейли на чудесной каменной террасе, любовались вечерним морем, наслаждались тихой, теплой погодой и, как обычно, отдавали предпочтение традиционным греческим блюдам. Ровно в полночь Директор открыл заседание.


Первый час члены исполнительного совета посвятили рассмотрению процедурных вопросов и рутинных внутренних дел. Согласно традиции, они называли друг друга кодовыми именами: Роден, Моне, Ван Гог, Рембрандт, Ротко, Микеланджело и Пикассо. Директор привлек внимание коллег к операциям Общества в Северной Корее, Пакистане, Афганистане, Косово и, наконец, в Северной Ирландии.

— В феврале стараниями Моне нам удалось переправить партию автоматов «узи» Бригаде Освобождения Ольстера, — начал он. — Оружие использовалось при нападении на американского посла в Великобритании Дугласа Кэннона. К сожалению, попытка покушения не увенчалась успехом: посол остался жив, а вот Бригада Освобождения Ольстера практически прекратила существование. Большинство ее членов либо погибли, либо арестованы. Так что на данный момент наше влияние на ход событий в Северной Ирландии сведено к нулю.

Заметив жест Родена, главы французской разведывательной службы, Директор кивнул.

— Если мы хотим сохранить влияние на ситуацию в Ольстере, предлагаю обратить внимание на Париж.

Директор вскинул бровь.

— Продолжайте.

— Как известно, один из членов группы, пытавшейся ликвидировать посла Кэннона в Норфолке, сумел избежать как смерти, так и ареста. Это женщина, Ребекка Уэллс. По моим сведениям, в данный момент она скрывается в Париже вместе с британским наемником по имени Родерик Кэмпбелл. Я также знаю, что она поклялась любой ценой посчитаться за провал своих товарищей в Норфолке. Сейчас она пытается найти профессионала-киллера, который мог бы ликвидировать Дугласа Кэннона.

Явно заинтригованный сообщением, Директор закурил.

— Возможно, нам следует установить прямой контакт с Ребеккой Уэллс и предложить соответствующую помощь, — продолжал Роден.

Директор ответил не сразу, сделав вид, что раздумывает. Окончательное решение по тому или иному вопросу принималось всеми членами совета, но его мнение зачастую имело решающее значение.

— Сомневаюсь, что Ребекка Уэллс может позволить себе наши услуги, — сказал он наконец.

— Разумеется, вы правы, — согласился Роден. — Но в данном случае наши финансовые затраты можно рассматривать как инвестиции. В конце концов успех операции выгоден и нам.

Директор повернулся к Пикассо, который, похоже, был не в восторге от предложения Родена.

— По причинам вполне очевидным я не могу поддержать такую операцию. Одно дело — оказать помощь протестантской группировке и совсем другое непосредственное участие в подготовке убийства американского дипломата.

— Понимаю, вы в трудном положении, — кивнул Директор. — Но вам с самого начала было известно, что некоторые действия нашей организации могут противоречить вашим узковедомственным интересам. Дух сотрудничества требует от всех нас одинаковых жертв.

— Я понимаю.

— И если исполнительный совет примет решение содействовать усилиям Ребекки Уэллс, вы не можете предпринимать каких-либо мер, которые шли бы вразрез с общей волей.

— Вы можете на меня положиться.

— Очень хорошо, — сказал Директор и обвел собравшихся взглядом. — Прошу голосовать.


Собрание закончилось на рассвете. Члены исполнительного совета один за другим уезжали с виллы. Пикассо задержался, чтобы поговорить с Директором наедине.

— Насколько я понимаю, — произнес Директор, наблюдая за поднимающимся над горизонтом солнцем, — в Хартли-Холле группе Гэвина Спенсера устроили ловушку, не так ли?

— Да, наша служба добилась большого успеха. Теперь наши хулители уже не смогут утверждать, что мы утратили позиции в нынешнем мире. — Пикассо помолчал, затем осторожно добавил: — Именно такие результаты, полагаю, и являются целью этой организации.

— Разумеется. — Директор позволил себе улыбнуться. — Вы имели полное право предпринимать любые действия против Бригады Освобождения Ольстера, если это отвечало вашим интересам. Но теперь Общество решило оказать содействие Бригаде в выполнении совершенно конкретной задачи — ликвидации посла Дугласа Кэннона, — и вы обязаны не только не противодействовать, но и оказывать нам посильную помощь.

— Понимаю.

— Я уже сейчас могу конкретизировать вашу задачу.

— Слушаю вас, Директор.

— Думаю, мы поручим дело Октябрю. Майкл Осборн, похоже, поставил своей целью найти его и уничтожить.

— У него есть для этого все основания.

— Из-за Сары Рэндольф?

— Да.

Директор неодобрительно покачал головой.

— Жаль. Осборн — талантливый контрразведчик. Фиксация на прошлом, стремление отомстить — это контрпродуктивно. Неужели он не понимает, что Октябрь не имел ничего против него лично? Неужели он так и не научился разграничивать личное и профессиональное?

— Боюсь, такое понимание придет к нему нескоро.

— Мне стало известно, что Осборну поручены поиски Октября.

— Так и есть.

— Возможно, для всех будет лучше, если ему дадут другое задание, если его энергия будет направлена в иное русло. Не сомневаюсь, что офицер такого неоспоримого таланта и выдающихся способностей принесет пользу на любом поприще.

— Полностью с вами согласна.

Директор осторожно откашлялся.

— Возможно также, что еще более предпочтительным вариантом стало бы полное отстранение Осборна от дел. В прошлый раз, в случае с самолетом «Трансатлантик», он подобрался к нам слишком близко. Боюсь, оставляя его в живых, мы позволяем себе неоправданный риск.

— У меня нет возражений.

— Очень хорошо, — сказал Директор. — Значит, договорились.


Дафне хотелось погреться на солнышке, и Директор нехотя согласился отложить возвращение в дождливый Лондон и провести еще один день на Миконосе. Девушка лежала на террасе, подставив солнечным лучам свое длинное смуглое тело. Директор не уставал восхищаться ею. Он давно потерял способность заниматься сексом — наверное, сказались долгие годы напряжения, лжи, измен, — поэтому любовался Дафной так, как почитатель искусства любуется картиной или статуей. Она была самым ценным экземпляром его коллекции.

Будучи по натуре человеком беспокойным и энергичным — этому никак не соответствовала его флегматичная внешность, — он быстро устал от солнца и морского воздуха, а оставаясь в душе оперативником, уже к вечеру почувствовал, что должен вернуться к делам. Они уехали с виллы на закате и направились в аэропорт Миконоса. В тот же вечер, уже после того, как самолет Директора покинул воздушное пространство Греции, белоснежную виллу на мысе Маврос потрясла серия взрывов.


Первым на место происшествия прибыл Ставрос, агент по недвижимости. Вызвав по сотовому пожарную бригаду, он долго стоял в стороне, с грустью наблюдая за тем, как огонь уничтожает виллу. Мсье Делярош перед отъездом дал ему свой номер в Париже. Ставрос позвонил, приготовившись огорчить клиента печальной новостью, но после первого гудка ему ответил механический голос. Ставрос немного понимал французский и понял, что номер не обслуживается.

Он постоял еще немного, глядя на безуспешные попытки пожарных справиться с огненной стихией, потом сел в машину, вернулся в Ано Мера и направился в таверну. Собравшиеся там, как обычно, пили вино и ели оливки с хлебом. Ставрос поделился с ними своим горем.

— Этот парень, Делярош, был какой-то странный, — добавил он в заключение рассказа и, нахмурившись, посмотрел в стакан с узо. — Я понял это сразу, как только его увидел.

Глава тридцать вторая

Париж


Ребекка Уэллс жила на Монпарнасе, в грязном, обшарпанном многоквартирном доме в нескольких кварталах от железнодорожного вокзала. Почти все время она проводила в тесной квартире, сидя перед телевизором, принимавшим только французские программы. Иногда ей удавалось послушать новости по радио на английском, но ничего утешительного они не приносили — Бригада была уничтожена, и вина за это лежала на ней.

В один из таких однообразно унылых дней Ребекка поняла, что не может больше оставаться в четырех стенах. Она поднялась с дивана и подошла к окну. На улице было, как всегда, серо, холодно и пустынно. Париж в марте еще хуже, чем Ольстер. Она зашла в ванную и встала перед зеркалом. На нее смотрела чужая, незнакомая женщина. Свои чудесные черные волосы Ребекка испортила еще в Норвиче, когда осветлила их перекисью. От недостатка свежего воздуха и избытка сигарет кожа приобрела желтоватый оттенок. Под глазами отчетливо проступили похожие на синяки тени.

Ребекка надела кожаную куртку и остановилась у двери в спальню, прислушиваясь к доносящемуся оттуда стону кроватных пружин. Она постучала, и в комнате стало тихо. Дверь открылась — перед ней предстал Родерик Кэмпбелл, полуголый, потный и явно недовольный тем, что ему помешали. Кэмпбелл, по рождению шотландец, служил когда-то в британской армии, а потом наемником в Африке и Южной Америке. У него были коротко подстриженные черные волосы, узкая бородка и татуировки на руках и груди. Лежавшая на кровати голая девица играла с одним из его пистолетов.

— Я выйду, прогуляюсь, — сказала Ребекка. — Хочу подышать.

— Поосторожней там, — предупредил Кэмпбелл, так и не избавившийся за годы скитаний от мягкого провинциального говорка, свойственного уроженцам Северного нагорья. — И смотри, хвост не притащи. Может, составить компанию?

— Не надо, спасибо.

Он протянул ей пистолет.

— Возьми, может пригодиться.


Лифт уже давно сломался, а починить его никто не торопился, так что она спустилась по лестнице. Как же приятно наконец оказаться на улице! Она все еще злилась на Кайла Блейка, отправившего ее к такому, как Кэмпбелл, хотя и понимала, что могло бы быть и хуже. Она вполне могла бы оказаться за решеткой или на кладбище, вместе с теми, кому повезло меньше. Холодный воздух бодрил, и Ребекка долго бродила по улицам, время от времени останавливаясь перед витриной магазина и проверяя, нет ли слежки. После нескольких проверок она уверилась, что за ней никто не наблюдает.

Впервые за много дней ей по-настоящему захотелось есть. Ребекка завернула в маленькое кафе и, воспользовавшись несколькими заученными французскими фразами, заказала омлет с сыром и кофе со сливками. Потом закурила и повернулась к окну. Долго ли это будет продолжаться? Неужели она обречена вечно жить в изгнании, в чужой стране, среди незнакомых людей?

Больше всего на свете ей хотелось довести до конца начатое дело: убить американского посла Дугласа Кэннона. Она понимала, что справиться с такой задачей Бригаде Освобождения Ольстера уже не по силам — сама Бригада фактически прекратила существование. Чтобы ликвидировать посла, нужен был профессионал. Ребекка обратилась было за помощью к Родерику Кэмпбеллу, который знал людей, убивающих за деньги, но он пока никого не нашел.

Когда принесли омлет, Ребекка расправилась с ним на удивление быстро — она уже забыла, когда в последний раз ела настоящую пищу. Отодвинув пустую тарелку, она отломила кусок багета и смочила его в кофе. Появившийся официант изумленно вскинул брови.

— Проголодалась, — смущенно призналась Ребекка.

Она заплатила по счету, вышла из кафе и, уже не торопясь, застегнув наглухо замок, побрела по тихим улочкам Монпарнаса. Через некоторое время Ребекка заметила следующую за ней машину. Она подошла к телефону-автомату, сняла трубку и, делая вид, что набирает номер, оглянулась — черный «ситроен»-седан, двое мужчин впереди, один сзади. Французская полиция? Друзья Родерика? А может, слишком богатое воображение?

Повесив трубку, Ребекка пошла быстрее. Несмотря на холод, ей вдруг стало жарко. Водитель «ситроена» добавил газу, и двигатель заурчал громче. Боже, да они меня собьют, подумала она и повернулась. В тот же миг машина нагнала ее и резко остановилась.

Задняя дверца открылась, из салона выглянул незнакомый мужчина в черном.

— Добрый день, мисс Уэллс.

Пораженная, Ребекка замерла. Мужчина — светлые напомаженные волосы, открытый лоб, тронутая загаром бледная кожа — кивнул.

— Пожалуйста, сядьте в машину. Боюсь, разговаривать на улице нам с вами небезопасно.

Судя по акценту, он был англичанин. И с хорошим образованием.

— Кто вы? — спросила она.

— Мы не власти, если вы этого опасаетесь. Скорее, наоборот.

— Что вам нужно?

— Вообще-то мы хотели бы поговорить о ваших нуждах.

Она не знала, что делать.

— Пожалуйста, поторопитесь, у нас не так много времени. — Мужчина протянул руку. — И не беспокойтесь, мисс Уэллс. Если бы мы хотели вас убить, вы бы уже давно были мертвы.


Поездка закончилась у жилого дома на улице Турнефор, рядом с площадью Контрскарп. Блондин уехал на «ситроене», а оставшийся с Ребеккой лысоватый мужчина с румяным лицом забрал у нее пистолет и проводил в квартиру, пользовались которой, похоже, крайне редко. Мебель — удобные, обтянутые черной кожей диванчики и кресла — группировалась вокруг стеклянного столика, на полках из тика стояли книги по истории, биографии и триллеры английских и американских авторов. Остальное пространство заполняла пустота, на стенах просматривались прямоугольники некогда висевших здесь картин. Спутник Ребекки закрыл дверь, набрал шестизначный код охранной системы и, не говоря ни слова, жестом предложил ей пройти в спальню.


В комнате было темно, если не считать бледной полоски на краю окна от неплотно закрытого жалюзи, через которую просачивался серый свет. Едва дверь закрылась, как из темноты прозвучал мужской голос. Сухой, отрывистый, он принадлежал человеку, который не любил повторять.

— Нам стало известно, что вы ищете кого-нибудь, кто мог бы убить американского посла в Лондоне. Думаю, мы могли бы вам помочь.

— Кто вы?

— Это вас не касается. Могу лишь уверить вас, что мы в состоянии сделать то, о чем вы думаете. И с гораздо меньшими потерями, чем те, которые вы понесли в Хартли-Холле.

Ребекка затряслась от гнева, что, похоже, не укрылось от скрытого в темноте мужчины.

— Боюсь, в Норфолке вас элементарно подставили, мисс Уэллс, — бесстрастно продолжал он. — Ловушку приготовили Центральное Разведывательное Управление и МИ5. Руководил операцией зять посла. Его имя — Майкл Осборн. Мне продолжать?

Она кивнула.

— Если вы примете наше предложение, мы не станем выставлять вам какой-либо счет. Полагаю, вы понимаете, что суммы за такого рода работу весьма значительны и вряд ли доступны организации масштаба Бригады Освобождения Ольстера.

— Хотите сказать, что вы готовы помочь нам безвозмездно? — недоверчиво спросила Ребекка.

— Совершенно правильно.

— В таком случае что вам нужно от меня?

— Нам нужно, чтобы в указанное время вы взяли на себя ответственность за совершенный акт.

— И ничего больше?

— И ничего больше.

— А потом, когда все закончится?

— Мы освобождаем вас от каких-либо обязательств с одним лишь условием: вы никогда и ни с кем не станете обсуждать наше сотрудничество в этом деле. В случае нарушения этого условия, мы оставляем за собой право принять карательные меры.

Он выдержал многозначительную паузу и, лишь убедившись, что угроза не прошла мимо ушей Ребекки, продолжил:

— Возможно, после того, как все закончится, у вас возникнут определенного рода трудности, связанные с ограничением свободы передвижения. В таком случае мы также сумеем вам помочь: обеспечим необходимыми документами, предоставим возможность изменить внешность. У нас есть контакты с определенными правительствами, которые готовы приютить у себя беглецов в обмен на деньги или разного рода услуги. Подчеркиваю, все это мы предлагаем вам совершенно бесплатно.

— Но почему? — спросила Ребекка. — Зачем вам это нужно?

— Мы не филантропическая организация, мисс Уэллс. Мы готовы работать с вами, потому что в данном деле у нас общие интересы. — Щелкнула зажигалка, и язычок пламени на мгновение осветил часть его лица: серебристые волосы, бледную кожу, твердый рот, по-зимнему холодные глаза. — Боюсь, вам небезопасно оставаться в Париже. Французским властям известно о вашем пребывании здесь.

Ребекка сжалась, словно за воротник ей вылили ковш ледяной воды. От мысли об аресте, о возвращении в Англию, о тюрьме ее едва не стошнило.

— Вам необходимо немедленно покинуть Францию. Я предлагаю Бахрейн. Глава тамошней службы безопасности мой старый коллега. Там вам ничего не будет угрожать, к тому же Персидский залив в марте не такое уж плохое место. Я мог бы назвать несколько похуже. Погода там сейчас восхитительная.

— Я не собираюсь до конца жизни валяться на песочке у бассейна.

— Что вы хотите этим сказать, мисс Уэллс?

— Я хочу участвовать в операции. Я согласна принять вашу помощь, но должна сама увидеть, как посол умрет.

— Вы подготовлены?

— Да.

— Вам приходилось убивать?

Мысленно она перенеслась на два месяца назад, в амбар, где застрелила Чарли Бейтса.

— Да, — спокойно ответила Ребекка. — Мне приходилось убивать.

— Человек, которому я намерен поручить задание, предпочитает работать в одиночку, но возможно в данном случае помощник ему не помешает.

— Когда я должна уехать?

— Сегодня вечером.

— В таком случае мне нужно вернуться в квартиру, забрать вещи…

— Боюсь, это невозможно.

— А как же Родерик? Что он подумает, если я вдруг исчезну без объяснений?

— Если вы не против, о Родерике Кэмпбелле мы позаботимся сами.


Блондин в «ситроене» доехал до Монпарнаса и припарковался неподалеку от дома, где жил Родерик Кэмпбелл. Он вышел, пересек улицу, открыл украденными у Ребекки Уэллс ключами входную дверь и поднялся по лестнице. Вынул из-за пояса джинсов автоматический «херсталь», неслышно отомкнул замок и проскользнул в квартиру.

Глава тридцать третья

Амстердам


Мартовский прогноз обещал хорошую погоду для всего голландского побережья, так что в то утро Делярош вывел на улицу свой спортивный итальянский велосипед и покатил на юг. Он надел длинные черные бриджи, белый хлопчатобумажный свитер и ярко-желтую куртку, достаточно облегающую, чтобы не пузыриться на ветру, и достаточно свободную, чтобы скрыть кобуру с неизменной «береттой» под левым плечом. Взяв направление на Лейден, Делярош проехал через Бломболленстрек, крупнейший в Голландии цветоводческий район. Натренированные ноги без труда крутили педали, колеса наматывали мили, а по обе стороны дороги уж зеленели поля.

На мгновение он отвлекся, залюбовавшись типично голландским ландшафтом — дамбы и каналы, ветряные мельницы и поля в цвету, — но уже в следующую секунду перед глазами встало лицо Мориса Леру. Француз уже приходил прошлой ночью, вторгся в сон непрошеным гостем — белый, словно запорошенный вьюгой, с двумя дырками в груди и дурацким беретом на голове.

Мне можно доверять. Я работал со многими… с такими же, как вы…

В Лейдене Делярош перекусил в открытом кафе на берегу Рейна. Здесь, в нескольких милях от Северного моря, река узка и тиха и совсем не похожа ни на бурлящий горный ручей у своего истока в Альпах, ни на широкий поток, пересекающий германскую равнину.

Неспособность очистить подсознание от навязчивого образа Леру раздражала и нервировала его. Обычно период беспокойства после убийства продолжался не более двух-трех дней. Теперь прошла неделя, а лицо хирурга по-прежнему не давало покоя.

Делярош вспомнил Владимира. Сразу после рождения его отняли у родителей и передали на воспитание в КГБ. Тогда, в первые годы жизни, Владимир заменял ему весь мир. Он обучал воспитанника языкам и профессии, но, помимо навыков убивать, пытался преподать и кое-какие жизненные мудрости. Именно Владимир предупредил его, что рано или поздно это придет. Однажды ты заберешь чью-то жизнь, и этот человек последует за тобой, говорил Владимир. Он будет сидеть с тобой за столом, делить с тобой постель. Когда такое случится, знай — пора завязывать, потому что тот, кому являются призраки, уже не может вести себя профессионально.

Делярош заплатил по счету и вышел из кафе. Чем ближе к Северному морю, тем ненастнее становилась погода. Небо затянуло серыми тучами, температура ощутимо упала. Преодолевать встречный ветер становилось все труднее.

Возможно, Владимир был прав. Возможно, пришло время выходить из игры, пока сама игра не взяла его мертвой хваткой. Можно уехать на Средиземное море, поселиться в глуши, кататься на велосипеде, писать картины, пить вино на террасе с видом на море и к черту Владимира, родителей, Директора и всех прочих, втянувших его в эту жизнь. Может быть, он еще встретит женщину, похожую на Астрид Фогель, обремененную опасными секретами, которой можно будет доверить свои тайны.

Однажды Делярош уже хотел выйти из бизнеса — они с Астрид планировали спрятаться где-нибудь вместе, — но потом Астрид не стало, без нее план потерял всякую привлекательность, а потом еще и Директор сделал заманчивое предложение, отказаться от которого было бы глупо. Он работал на Общество не по убеждению, не ради каких-то идей — он убивал из-за очень больших денег, которые платил Директор, а еще потому что Директор защищал его от врагов. Уйдя из Общества, ему пришлось бы рассчитывать только на себя, самому заботиться о своей безопасности или же искать нового покровителя.

Делярош въехал в Харлем и пересек реку Спарне. До Амстердама осталось пятнадцать миль — неплохая прогулка по берегу Нордзееканала. Ветер дул в спину, дорога не преподносила неприятных сюрпризов, так что он добрался до города уже через полчаса с небольшим.

Перед тем как войти в квартиру, Делярош проверил метки и убедился, что в его отсутствие дверь не открывали. Зато появилась еще одна наспех нацарапанная записка. Хочу встретиться, хреносос! Ева.

Он включил компьютер, вошел в Интернет и проверил почту. Сообщение было одно. Делярош открыл его и ввел код. Директор назначал встречу на следующий день в Вонделпарке.

Он быстро составил ответ.


Утром Делярош первым делом отправился на рынок к Восточному кольцу каналов, где долго блуждал между корзинами с фруктами, свежей рыбой, голландским сыром и только что срезанными цветами. Удостоверившись, что за ним никто не следит, он прошел от рынка к Вонделпарку, большому общественному парку неподалеку от Музейного квартала Амстердама, и после недолгих поисков обнаружил Директора на скамейке у пруда. Рядом с ним сидела высокая смуглая девушка.

В последний раз они встречались в Афинах перед пластической операцией. Делярош не любил пустых развлечений, тем более бессмысленных розыгрышей — жизнь в изоляции не позволила развиться чувству юмора, — но сейчас решил подшутить над Директором, а заодно проверить, насколько эффективно сработал Морис Леру.

Сунув в рот сигарету и надев темные очки, он подошел к Директору и попросил огоньку. Директор протянул тяжелую серебряную зажигалку. Делярош прикурил и вернул зажигалку.

— Dank u.

Директор рассеянно кивнул и положил зажигалку в карман.

Делярош прошелся по дорожке, купил грушу, вернулся и молча сел рядом с Директором. Парочка пересела на другую скамейку. Некоторое время Делярош с любопытством наблюдал за ними, потом встал и пересел на ту же скамейку.

Директор нахмурился.

— Послушайте, если вы не против, я бы…

— Вы ведь хотели повидаться, — сказал Делярош, снимая очки.

— Боже мой, — пробормотал Директор. — Неужели это действительно вы?

— Боюсь, что да.

— Ну и вид у вас. Теперь я понимаю, почему вы убили беднягу Леру.


— У меня для вас контракт.

Мужчины шли по дорожке парка, и Директор время от времени посматривал по сторонам. Службу он начинал оперативником — в годы войны его забросили во Францию, потом он работал против русских в Берлине, — и инстинкт самосохранения не притупился даже по прошествии десятков лет.

— Вы следили за ситуацией в Северной Ирландии?

— Я читаю газеты.

— Тогда вы знаете, что некоторое время назад протестантская террористическая группировка, называвшая себя Бригадой Освобождения Ольстера, попыталась убить американского посла в Соединенном Королевстве, Дугласа Кэннона. Покушение сорвалось.

Делярош кивнул.

— Да, я читал об этом.

— Широкая публика, вы в том числе, не знает, однако, что боевая группа попала в ловушку, устроенную в Норфолке МИ5 и ЦРУ. Причем американскую сторону в этой операции представлял один ваш старый знакомый.

Делярош остановился и посмотрел на своего спутника.

— Осборн?

Директор кивнул.

— Вряд ли нужно говорить, что Бригада хотела бы поквитаться и ликвидировать обоих, посла и его зятя. Разумеется, мы согласились оказать им необходимую помощь.

— Чего ради?

— Бригаду Освобождения Ольстера не устраивает происходящий в Северной Ирландии мирный процесс. Откровенно говоря, нас тоже. Как говорится, это плохо для бизнеса. Примерно через две недели, в день святого Патрика,[17] президент Бекуит устраивает для политических деятелей Северной Ирландии прием в Белом Доме. Будет там и Дуглас Кэннон.

— Данные точные?

— Источник в высшей степени надежный. Американцы хорошо охраняют своих послов за границей, но дома совсем другое дело. Охрана у Кэннона будет слабая; возможно, ее не будет вообще. Профессионал вашего уровня должен выполнить условия контракта без особого труда.

— Выбора у меня нет?

— Позвольте напомнить, что я плачу вам огромные деньги и обеспечиваю вашу безопасность, — холодно сказал Директор. — Взамен вы убиваете тех, кого я укажу. Договор прост.

Делярош знал, что в стремлении достичь цели Директор может использовать любые, самые крайние средства.

— Вообще-то я думал, что вы ухватитесь за мое предложение обеими руками. Шанс разделаться с врагом предоставляется нечасто.

— Почему вы решили, что я хочу с ним разделаться?

— Из-за него вы потеряли Астрид Фогель. Откровенно говоря, я удивлен, что вы не убили его сами.

— Я не убил Осборна, потому что мне его не заказывали. Я не убийца, а наемник, профессионал.

— Кому-то различие может показаться несущественным, но я вас понимаю. Ваша позиция достойна уважения. Однако Майкл Осборн действительно представляет для вас серьезную угрозу. Я бы спал спокойнее, если бы его не было с нами.

Делярош покачал головой.

— Двух недель недостаточно для подготовки. Тем более, что мне еще нужно добраться до Штатов.

— Уверен, вам времени хватит.

Помолчав, Делярош кивнул.

— Хорошо. Сделаю.

— Вот и отлично. Ну а теперь, когда вы дали согласие, мне придется немного вас огорчить. В этом деле у вас будет партнер.

— Я не работаю с теми, кого не знаю.

— Понимаю, но прошу сделать исключение в данном случае.

— Кто он?

— Не он — она. Ребекка Уэллс. Женщина, оставшаяся на свободе после провала Бригады Освобождения Ольстера.

— Любитель.

— Она имеет немалый опыт и уже убивала. У нас есть политические основания для того, чтобы Ребекка Уэллс приняла участие в этой операции. Уверен, вы получите удовольствие от работы с ней.

— А если откажусь?

— Тогда, боюсь, вы останетесь без денег и без моей защиты.

— Где она?

Директор указал на посыпанную мелкой галькой дорожку.

— Пройдете по ней примерно сто ярдов. Женщина будет сидеть на скамейке: светлые волосы, в руках газета «Ди Вельт». Я начинаю готовить досье и заниматься транспортом. До получения сигнала оставайтесь в Амстердаме.

С этими словами Директор повернулся и растворился в окутывающем Вонделпарк тумане.


В сувенирном киоске Делярош купил маленькую карту Амстердама и, отыскав Ребекку Уэллс на указанном месте, сел рядом. Женщина прилежно делала вид, что читает газету. Впрочем, она интересовала его намного меньше, чем то, что происходило вокруг. Двадцать минут Делярош вглядывался в лица прохожих, отыскивая признаки слежки, но так ничего и не обнаружил. Похоже, Ребекка Уэллс была одна, но ему хотелось убедиться наверняка. Очертив на карте некое место, он подошел к ней и протянул сложенную карту.

— Встретимся здесь ровно через два часа. Походите по городу, проверьтесь и не приходите ни минутой раньше.


Место, которое Делярош обвел на карте, было Национальным Монументом на площади Дам. Полчаса Ребекка Уэллс оставалась в Вонделпарке, бродя между садами и искусственными озерами. В одном случае она так искусно выполнила маневр с полным разворотом, что Делярош едва успел спрятаться в туалете.

Из парка Ребекка направилась в музей Ван Гога. Купила билет в окошечке кассы у главного входа. Вошла. Делярош последовал за ней. Посетителей было много, и это облегчало его задачу. В свое время, начиная писать, он испытал большое влияние Ван Гога и теперь, отвлекшись на «Воронов», упустил объект из поля зрения. Через минуту Делярош нашел ее у «Комнаты в Арле» — похоже, эта красочная, передающая восхищение художника домашним уютом картина привлекла ее внимание.

После музея Ребекка прогулялась по рынку, прошлась по Сингелу и, дойдя до Амстела, неожиданно запрыгнула в проходящий трамвай. Делярошу пришлось ловить такси.

Соскочив с трамвая на Лейдсеплейне, она завернула в открытое кафе около отеля «Америкен», где выпила чашку кофе и съела пирожное. Делярош наблюдал за ней из кафе на другой стороне канала. Ребекка расплатилась, встала, но вместо того, чтобы спуститься на тротуар исчезла в кафе.

Делярош сорвался с места, пробежал по мосту и, войдя в кафе, спросил у официанта, не видел ли тот его подружку, крашеную ирландку. Официант кивнул в сторону туалета. Делярош постучал в дверь, а когда никто не ответил, толкнул ее — никого. Оглядевшись он обнаружил в кухне служебный выход на боковую улочку и, не обращая внимания на протесты поваров, метнулся к двери. Ребекка исчезла.

Делярош сел в трамвай, доехал до площади Дам и нашел женщину возле льва у Национального Монумента. Увидев его, она посмотрела на часы и улыбнулась.

— Куда вы запропастились? Я уже начала волноваться.

— За вами не следят, — сказал Делярош, усаживаясь рядом, — но до профессионала вам далеко.

— Однако ж вы меня потеряли, не так ли?

— Я был один и без машины. Оторваться от одного может каждый.

Она посмотрела ему в глаза.

— А теперь, дрянь, послушай меня. Я из Портадауна. Это в Северной Ирландии. Не держи меня за дуру. Я замерзла, устала и сыта по горло этим дерьмом. Старик сказал, что ты покажешь место, где можно остановиться. Вставай и веди.


Они молча шли вдоль Принсенграхта. У «Кристы» Делярош остановился, перепрыгнул на палубу и протянул спутнице руку. Ребекка осталась на тротуаре, глядя на него как на сумасшедшего.

— Если ты думаешь, что я буду жить на этом гребаном корыте…

— Это не корыто. Давай руку. Я покажу…

Она перебралась на палубу сама, без его помощи и молча стояла, пока он возился с замком. Потом спустилась вслед за ним по узкой, крутой лестнице в салон и с удивлением осмотрелась.

— Это твоя баржа?

— Нет, моего друга.

Ребекка щелкнула выключателем, но свет не зажегся. Делярош поднялся на палубу, вытащил силовой кабель и подключил его к разъему на тротуаре. Через секунду в салоне загорелись лампочки.

— У тебя есть деньги? — спросил Делярош, спустившись вниз.

— Старик дал немного. Кстати, кто он такой?

— Его называют Директором.

— Директором чего?

— Организации, которая поможет тебе убить американского посла.

— Что за организация?

Делярош не ответил.

— Не знаешь, как она называется?

— Я знаю.

— И знаешь, кто в нее входит?

— Да.

Ребекка прошлась по салону и опустилась на край кровати, где спала когда-то Астрид. Делярош включил небольшой переносной обогреватель.

— У тебя есть имя? — спросила она.

— Иногда.

— Как мне тебя называть?

— Ты можешь остаться здесь до отъезда в Америку, — не отвечая на вопрос, сказал Делярош. — Тебе понадобятся чистая одежда и продукты. Я принесу кое-что попозже, ближе к вечеру. Куришь?

Она кивнула.

Делярош бросил ей пачку сигарет.

— Принесу еще.

— Спасибо.

— Ты знаешь другие языки?

— Нет.

Он резко выдохнул и покачал головой.

— В Северной Ирландии другие языки мне были ни к чему.

— Здесь не Северная Ирландия. Можешь сделать что-нибудь с акцентом?

— А что с ним не так?

— С таким же успехом могла бы повесить на грудь шарф оранжистов.

— Я могу говорить, как англичанка.

— Постарайся, пожалуйста, — сказал он, повернулся, взбежал по лестнице и закрыл за собой люк.

Глава тридцать четвертая

Штаб-квартира ЦРУ — Вашингтон


Через неделю после встречи Директора с Делярошем в Амстердаме Майкл Осборн в первый раз после возвращения из Лондона приехал в Контртеррористический центр. Набрав код на панели у двери, он вошел в отдел и сразу же завернул к Картеру. Тот сидел за заваленным бумагами столом.

— Ну и ну, сам сэр Майкл решил почтить нас своим присутствием. — Картер покачал головой и нахмурился.

— Это почетное звание, так что меня вполне устроит «ваше величество».

Картер наконец стер с лица раздраженное выражение и улыбнулся.

— Рад, что вернулся. Мы тут по тебе соскучились. Все в порядке?

— Лучше и быть не может.

— У тебя десять минут на знакомство с новостями. Потом я жду вас с Синтией в кабинете.

— Отлично. Увидимся через полчаса.

Майкл прошел по бульвару Абу Нидаля до своей кабинки. Кто-то из остряков повесил на стене британский флаг, а из динамиков маленького магнитофона доносились звуки «Боже, храни королеву».

— Очень смешно, — хмыкнул Майкл, не обращаясь ни к кому в отдельности.

У двери его встречали Блейз и Евротрэш, за ними подтянулись Синтия Мартин и Гигабайт.

— Не гневайтесь, сэр Майкл, мы всего лишь хотели немного украсить ваше рабочее место. Чтобы вы чувствовали себя как дома, а не в захолустном Лэнгли.

— Какие вы внимательные и заботливые.

Блейз, Евротрэш и Гигабайт удалились, нестройно распевая «Он — англичанин». Синтия села на стул.

— Поздравляю, Майкл. Отличная работа.

— Спасибо. Приятно слышать.

— Вообще-то я рассчитывала, что ты завалишь дело. Ничего личного, как понимаешь.

— По крайней мере откровенно.

— Откровенность — корень моих несчастий.

Майкл улыбнулся.

— Мой тесть планирует вернуться в Вашингтон за пару дней до начала конференции по Северной Ирландии. Хочет побыть с внуками, встретиться со старыми друзьями по Сенату. Накануне конференции мы устраиваем небольшой прием. Почему бы тебе не составить нам компанию? Дуглас ценит твое мнение.

— С удовольствием.

Майкл написал адрес на листке и протянул его Синтии.

— В семь часов.

— Обязательно буду, — сказала Синтия, складывая листок. — Ладно, увидимся у Картера.

Оставшись один, Майкл сел за стол, включил компьютер и стал читать поступившие за ночь сообщения. Патруль королевской полиции Ольстера обнаружил в графстве Антрим, неподалеку от Белфаста, автомобиль с двумя сотнями фунтов семтекса. Подозрение падает на республиканскую группировку, называющую себя Истинной ИРА. Майкл перешел к другому сообщению. В графстве Даун, возле Банбриджа, застрелен католический священник. Полиция считает преступление делом рук протестантской экстремистской организации. Дальше. В Портадауне ложа Оранжевого ордена наметила маршрут ежегодного марш-парада. Разумеется, оранжисты настаивают на своем праве пройти по Гарваги-роуд. Похоже, нынешний сезон маршей обещает быть таким же конфронтационным, как и прошлый.

Он выключил компьютер и прошел в офис Картера. Синтия уже была там.

— Надеюсь, вы двое еще не распланировали свою жизнь на ближайшие сорок восемь часов.

— Наша жизнь, Эдриан, принадлежит Управлению, — скромно ответил Майкл.

— Мне только что позвонил Билл Бристоль.

— Ты разговаривал с самим советником президента по национальной безопасности?

— Может, заткнетесь на минутку и дадите мне закончить?

Синтия Мартин улыбнулась и опустила глаза.

— Бекуиту не дает покоя конференция по Северной Ирландии. Похоже, у него зуд в заднице. Опросы показывают падение популярности, и он рассчитывает поднять рейтинг, продемонстрировав всему миру успехи мирного процесса.

— Как мило, — обронил Майкл. — И что же требуется от нас?

— От вас требуется немного: подготовить его к этой конференции. Ему нужна полная и ясная картина ситуации в Ольстере. Президент хочет точно знать, какое давление он может оказать на лоялистов и националистов. Бекуит обдумывает возможность визита в Белфаст и ждет от нас предложений по этому вопросу. Так что подготовьте соответствующую информацию, проведите анализ и изложите свои рекомендации.

— Сколько у нас времени? — спросил Майкл.

— Совещание в Белом Доме у Бристоля назначено на послезавтра.

— Отлично! Я-то уж боялся, что нам снова назначат какие-нибудь нереальные сроки.

— Если вы двое считаете, что не справитесь…

— Мы справимся.

— Я так и думал.

Майкл и Синтия поднялись.

— Майкл, задержись, — сказал Картер.

— Собираетесь посплетничать обо мне у меня за спиной? — поинтересовалась Синтия. — Как это по-мужски.

— От тебя ничего не скроешь, — буркнул Эдриан.

Синтия нахмурилась и вышла.

— Не строй планов на ланч, — сказал Картер. — Есть дело.


Столовая ЦРУ находится на седьмом этаже, за тяжелой металлической дверью, которая выглядит так, словно ведет в бойлерную. Раньше ее называли столовой для администрации, но потом до начальства дошли слухи о недовольстве рядовых сотрудников. Оскорбительное слово исчезло из названия, и ресторан открылся для всех. Условно говоря, штатный кладовщик может подняться на седьмой этаж и пообедать вместе с заместителями директора и начальниками отделов. На деле же большинство сотрудников предпочитают просторный кафетерий под первым этажом, любовно называемый «помойкой», где можно свободно посудачить о том и о сем, не боясь, что тебя услышит начальник.

Моника Тайлер сидела за столом у окна, из которого открывался вид на густую аллею вдоль Потомака. Два ее верных помощника, известных в среде среднего звена как Труляля и Траляля,[18] сидели по обе стороны от нее, вцепившись в кожаные папки, в которых, судя по напряженным лицам неразлучной парочки, хранились утерянные тайны древних цивилизаций. Соседние столы пустовали. Моника Тайлер умела создавать вокруг себя пустое пространство, как психопат с зажатой в руке гранатой.

Моника не шевельнулась и тогда, когда Картер и Осборн подошли к столу и, кивнув присутствующим, заняли отведенные им места. Официантка принесла меню и карточки заказа. В столовой на седьмом этаже посетители не делали устный заказ — им полагалось заполнить небольшой бланк и самим рассчитать сумму оплаты. Шутники поговаривали, что в конце рабочего дня все бланки отсылаются в отдел кадров, где их анализирует психолог. Картер, заполняя бланк, безуспешно попытался расшевелить Монику замечаниями о погоде. Майкл, зная, что счета на оплату ланча будут отправлены в офис директора, выбрал самые дорогие блюда: креветочный коктейль, пирожки с крабами и крем-брюле на десерт. За Монику бланк заполнил Труляля.

— Теперь, когда вам удалось нейтрализовать Бригаду Освобождения Ольстера, — неожиданно начала директор, — мы полагаем, что вам пора выйти из оперативной группы по Северной Ирландии и заняться чем-то более продуктивным.

Майкл посмотрел на Картера. Картер пожал плечами.

— Кто это «мы»? — спросил он.

Моника оторвалась от тарелки с салатом и слегка нахмурилась, будто сочла вопрос оскорбительным.

— Седьмой этаж, конечно.

— Вообще-то я надеялся, что смогу заняться делом Октября.

— Вообще-то я намерена полностью снять вас с дела Октября, — в тон Майклу ответила Моника.

Он отодвинул тарелку с недоеденным креветочным коктейлем и положил на стол салфетку.

— Частью нашего соглашения о моем возвращении в Управление была договоренность о том, что мне будет разрешено заниматься поисками Октября. Почему вы теперь даете задний ход?

— Я буду с вами откровенна, Майкл. Эдриан считал, что обещание насчет Октября поможет вернуть вас в Центр. Мне эта идея не нравилась тогда и не нравится сейчас. К тому же вы проявили себя с самой лучшей стороны в Северной Ирландии, и с моей стороны было бы неразумно позволять вам растрачивать себя по пустякам. Погоня за Октябрем — бесплодное занятие.

— Почему же бесплодное? Я уже доказал, что Октябрь жив и продолжает работать по прежнему профилю.

— Нет, Майкл, вы ничего не доказали. Вы лишь полагаете, что он жив, основывая предположение на одной-единственной фотографии руки. Имеющийся в нашем распоряжении снимок трудно назвать неоспоримым доказательством.

— В нашем деле неоспоримые доказательства встречаются довольно-таки редко.

— Не читайте мне лекций.

Они замолчали, ожидая, пока официантка уберет со стола первое блюдо.

— Мы уведомили Интерпол, — продолжила Моника. — Мы предупредили наших союзников. Что еще мы можем сделать? На данной стадии Октябрем должны заниматься правоохранительные органы, а мы к ним отношения не имеем.

— Я не согласен, — сказал Майкл.

— По какому пункту?

— Вы сами знаете.

Прислужники Моники беспокойно заерзали. Картер обнаружил что-то занимательное в узоре салфетки. Ничто так не выводило Монику Тайлер из себя, как прямой вызов, брошенный кем-то из стоящих ниже на иерархической лестнице.

— Кто-то нанял Октября, чтобы убить Ахмеда Хусейна. Кто-то обеспечивает его надежным жильем, снабжает деньгами, документами. Мы должны вычислить его спонсоров. Это наша работа, Моника. Наша, а не правоохранительных органов.

— Вы исходите из предположения, что в Каире действовал именно Октябрь, а не кто-то другой. Но Ахмеда Хусейна могли ликвидировать израильтяне. Его мог застрелить боевик «Хамаса». Или киллер, посланный ООП.

— Назвать можно кого угодно, но Хусейна застрелил Октябрь.

— Я не согласна. — Моника улыбнулась, показав, что воспользовалась фразой Майкла умышленно. Взгляд ее скользил по противнику, словно отыскивая место, куда можно было бы вонзить кинжал.

Майкл отступил.

— И чем вы предлагаете мне заняться?

— Процесс мирного урегулирования на Ближнем Востоке держится, можно сказать, на кислородной подушке. «Хамас» продолжает взрывать бомбы в Иерусалиме, и есть указания на то, что «Меч Газы» планирует проведение серии террористических актов в Европе. По всей вероятности, их целью станут американцы. Я хочу, чтобы вы довели до конца подготовку конференции по Северной Ирландии и переключились затем на палестинцев.

— А если меня это не заинтересует?

— Тогда, боюсь, ваше возвращение в Центральное Разведывательное Управление — при всей его блистательности — окажется весьма краткосрочным.


Мортон Данн был для Управления тем же, кем был Кью для бондовской секретной службы. Заместитель начальника Бюро технических служб, Данн изготавливал взрывающиеся ручки и высокочастотные микрофоны-передатчики, которые можно спрятать в пряжку ремня. Выпускник Массачусетского технологического института, прекрасный инженер-электрик, он мог бы получать в пять раз больше, работая в частном секторе. Данн предпочел Управление, потому что его всегда привлекала загадочная атрибутика шпионажа. В свободное время он занимался починкой допотопных шпионских фотоаппаратов и оружия, хранившихся в музее ЦРУ. Помимо всего прочего, Данн был еще и одним из лучших в мире разработчиков летательных устройств и по выходным испытывал свои творения на площади перед памятником Вашингтону. Однажды он с помощью установленной на змее миниатюрной камеры высокого разрешения получил несколько прекрасных детальных снимков южной лужайки Белого Дома.

— Я так понимаю, что разрешение у вас есть, — проворчал Данн, усаживаясь перед большим монитором. Худой, высокий, бледный, как троглодит, с очками в тонкой металлической оправе, постоянно соскальзывающими с узкой переносицы, он выглядел типичным изобретателем, какими их показывают в кино. — Вы же понимаете, что я не имею права делать это без разрешения вашего шефа.

— Бумажку я принесу попозже, а фотографии нужны сейчас.

Данн положил пальцы на клавиатуру.

— Имя?

— Октябрь. Тот самый, которым мы занимались в прошлом месяце, когда готовили запрос в Интерпол.

— Да-да, помню. — Он быстро набрал имя, и через секунду на экране появилось лицо киллера. — И что вы от меня хотите?

— Думаю, он мог попытаться изменить внешность с помощью пластической операции, — сказал Майкл. — Я почти уверен, что его лицом занимался француз по имени Морис Леру.

— Доктор Леру хороший специалист и сделать он мог многое.

— Вы можете показать мне несколько вариантов? Предположим, с изменением волос, подбородка и в таком духе.

— На это нужно время.

— Я подожду.

— Тогда садитесь вон там, — сказал Данн. — И, ради Бога, Осборн, ни к чему не притрагивайтесь.


Было уже за полночь, когда служебный автомобиль доставил Монику Тайлер к жилому комплексу в Харбор-Плейс на окраине Джорджтауна. Телохранитель открыл дверцу, провел ее к лифту, поднялся с ней на нужный этаж и остался у двери квартиры, когда она вошла.

Моника открыла воду в ванной и разделась. В Лондоне было почти утро. Директор всегда рано вставал, и она знала, что через несколько минут он уже сядет за стол. Забравшись в ванну, Моника наконец позволила себе расслабиться и отдохнуть. Нежиться долго она не стала и через четверть часа, накинув толстый белый халат, прошла в гостиную.

На столе красного дерева стояли три телефона: стандартный восьмилинейный, внутренний для связи с Лэнгли и специальный, защищенный от прослушивания, позволявший свободно обсуждать любые вопросы. Старинные золотые часы, подарок от ее бывшей фирмы на Уолл-стрите, показывали 12:45.

Моника вздохнула, вспоминая все те обстоятельства — случайности, политические союзы, интуитивные решения, — которые вознесли ее на вершину карьеры, позволив занять место директора Центрального Разведывательного Управления. Она закончила Йельскую школу права со вторым в классе результатом, но вместо того, чтобы идти на работу в какую-нибудь крупную фирму, добавила к своему резюме степень магистра управления и отправилась на Уолл-стрит, чтобы делать деньги. Там ей посчастливилось познакомиться с Роналдом Кларком, человеком умным и деловым, собиравшим средства в фонд партии и постоянно занимавшим высокие посты, когда Белый Дом попадал под контроль республиканцев. Вместе с Кларком Моника работала в министерстве финансов, государственном департаменте, министерстве торговли и министерстве обороны. Когда президент Бекуит назначил Кларка директором ЦРУ, Моника стала исполнительным директором, вторым по влиянию человеком в Управлении, а после того, как ее покровитель ушел в отставку, пролоббировала собственную кандидатуру на высший пост в разведывательной службе.

Ведомство, унаследованное ею от предшественника, пребывало в не лучшем состоянии. Серия разоблачений и шпионских скандалов, включая дело Олдрича Эймса, сильно подорвала доверие к ЦРУ и ударила по моральному духу его сотрудников. Управление прозевало прорыв Индии и Пакистана к овладению ядерным оружием, просмотрело подготовку Ирана и Северной Кореи к испытаниям баллистических ракет, способных нанести удар по соседним странам. Во время слушаний в Сенате по утверждению ее кандидатуры некоторые политики потребовали от нее самых решительных доказательств того, что ЦРУ не даром ест свой хлеб и с толком расходует немалые деньги налогоплательщиков. Один сенатор даже выразил сомнение в том, что Соединенным Штатам после окончания «холодной» войны действительно нужно ЦРУ.

Многие воспринимали ее как временного распорядителя, хранителя места, который, посидев пару лет, уступит должность кадровому разведчику, назначенному преемником Бекуита. Моника, однако, не могла играть простого хранителя и с самого начала поставила цель сделать себя незаменимой для любого сменщика нынешнего президента, будь то республиканец или демократ.

Она считала себя единственным в Лэнгли человеком, способным провести Управление через неопределенный, смутный период, в который вступил мир после распада Советского Союза. Изучение истории разведки не прошло даром. Моника хорошо усвоила, что иногда ради спасения многих приходится жертвовать несколькими. Она сравнивала себя с теми руководителями секретных служб, которые в годы Второй мировой войны посылали своих людей на смерть ради того, чтобы обмануть нацистов. Моника не могла допустить кастрации ЦРУ, не могла позволить, чтобы США остались без адекватной вызовам времени разведывательной службы. И, конечно, она была готова на все, чтобы остаться во главе Управления. Именно по этим причинам Моника Тайлер вступила в Общество и связала себя его правилами.

В час ночи она сняла трубку защищенного телефона и набрала номер и через несколько секунд услышала приятный голос секретарши Директора, Дафны. Потом трубку взял он сам.

— Об Осборне можете больше не беспокоиться, — сказала Моника. — Он получил другое задание, так что дело Октября можно считать закрытым. В глазах ЦРУ Октябрь мертв и забыт.

— Отлично, — сказал Директор.

— Где сейчас груз?

— На пути к Карибам. По моим расчетам в Штаты должен прибыть в ближайшие тридцать шесть-сорок восемь часов. И тогда уж все будет закончено.

— Хорошо.

— Надеюсь, вы передадите информацию, которая поможет доставить груз по назначению и в срок.

— Конечно, Директор.

— Я знал, что могу положиться на вас. До свидания, Пикассо, — сказал он.

Глава тридцать пятая

Чесапикский залив, Мэриленд


«Бостонский китобой» вперевалку шел по зыбким водам Чесапикского залива. Ночь выдалась ясная и холодная; высоко над восточным горизонтом красовался урезанный на четверть бледный диск луны. Сразу после входа в залив Делярош погасил огни. Протянув руку к приборной панели, он нажал кнопку, и система Джи-пи-эс автоматически определила координаты местонахождения судна — они находились на середине Чесапикского путепровода.

Рядом, сжимая штурвал второй консоли «Китобоя», стояла Ребекка Уэллс. Не говоря ни слова, она указала рукой в сторону носа. Впереди, примерно в миле от них, светились огни контейнеровоза. Делярош повернул на несколько градусов влево, к более мелким водам западного берега.

Свой курс он рассчитал самым тщательным образом во время долгого перехода от Нассау к Восточному побережью. Тот участок пути они проделали на борту большой океанской яхты, которой управляли пара бывших спецназовцев САС, состоящих на службе Общества. Делярош и Ребекка не выходили из кают. Днем они изучали навигационные карты залива, пересматривали досье на Майкла Осборна и Дугласа Кэннона, запоминали улицы Вашингтона. Ночью они шли на кормовую палубу и там тренировались в стрельбе по мишени из «беретты». Несколько раз Ребекка спрашивала, как его зовут, но Делярош только качал головой и переводил разговор на другую тему. Наткнувшись на глухую стену молчания, она окрестила его «Пьером», что явно пришлось ему не по вкусу. В последнюю ночь на яхте Делярош пошел-таки на уступку, сказав, что если ей так нужно как-то его назвать, то пусть называет Жан-Полем.

Он все еще злился из-за того, что ему навязали напарницу, но по крайней мере в одном Директор не обманул: Ребекка не была любителем. Она обладала прекрасной памятью, навыками опытного оперативника и инстинктами, отточенными годами борьбы за выживание. Высокая и довольно сильная для женщины, она уже после нескольких ночных тренировок достигла вполне приличного уровня. Беспокоило Деляроша только одно: ее идеализм. Сам он верил только в искусство. Фанатики его раздражали. Когда-то и Астрид Фогель была такой же, как Ребекка, идеалисткой и членом западногерманской коммунистической группировки под названием «Фракция Красной Армии», но ко времени знакомства с Делярошем избавилась от иллюзий и работала только ради денег.

Делярош вел судно уверенно, словно держа перед глазами невидимую карту. Все, что ему требовалось, это точные координаты, которые давала система Джи-пи-эс. «Бостонский китобой» уже миновал Сэнди-Пойнт и Уиндмилл-Пойнт и приближался к Блафф-Пойнту. Пройдя очередную точку, Делярош выключил двигатель и налил горячего кофе из термоса. Он устал, промок и замерз.

Судя по показаниям прибора — 38 градусов, 50 минут широты и 76 градусов 31 минута долготы, — они приближались к Кертис-Пойнту, мысу рядом с устьем Уэст-Ривер. Конечным пунктом их путешествия была другая река, Саут-Ривер, примерно в трех морских милях к югу. Миновав Сондерс-Пойнт, Делярош увидел первый огонек на востоке.

Войдя в устье реки, он прибавил скорости, чтобы еще до рассвета достичь места высадки на берег. «Китобой» прошел под одним старым мостом, потом под другим. Приток, в который они свернули, оказался мельче, чем указывалось на картах, и Делярошу пришлось дважды прыгать в ледяную воду и стаскивать суденышко с песчаной отмели.

Наконец «Китобой» ткнулся носом в землю. Делярош соскочил на берег и потянул суденышко за собой, вглубь болота.

Пробравшись вперед, Ребекка передала напарнику большую дорожную сумку с одеждой, деньгами и электронным оборудованием и сама спрыгнула на траву. Машина, черный «вольво»-универсал с квебекскими номерами, стояла неподалеку, на грязном, разбитом проселке, в том самом месте, где и сказал Директор.

Делярош открыл багажник и поставил сумку. Проехав несколько миль по двухполосным сельским дорогам, мимо залитых солнцем лугов и дремлющих полей, они добрались до шоссе 50 и устремились на восток, к Вашингтону.


Через час они въехали в Вашингтон по Нью-Йорк-авеню, грязному транспортному коридору, протянувшемуся от северо-восточного района города до пригородов Мэриленда. По пути сделали только одну остановку: у придорожной заправочной станции, где переоделись в более приличную одежду. Делярош пересек столицу по Массачусетс-авеню и свернул к отелю «Эмбесси Роу» возле Дюпон-серкл. Там им зарезервировали комнату на имя мистера и миссис Клод Дюра из Монреаля.

Будучи по легенде супругами, Делярош и Ребекка получили номер с одной спальней. Проспали до четырех — он на расстеленном на полу покрывале, она на широкой двуместной кровати. Очнувшись, Делярош не сразу понял, где находится — сон превратился в кошмар с участием Мориса Леру.

Он заказал кофе в номер и занялся сборами: достал из дорожной сумки синий нейлоновый рюкзак, куда положил электронное оборудование, два сотовых телефона, фонарик, набор инструментов и «беретту». Из ванной вышла Ребекка — в джинсах, кроссовках и свитшоте с вышитой надписью «Вашингтон О.К.» и изображением Белого Дома.

— Как я выгляжу?

— У тебя слишком светлые волосы. — Он пошарил в сумке и бросил ей бейсболку. — Надень.

Закрыв сумку, Делярош позвонил портье и попросил приготовить «вольво». Они поехали на запад по Р-стрит. На щитке лежала туристическая карта Вашингтона, но он даже не стал ее разворачивать — улицы города, так же как воды Чесапикского залива, прочно отпечатались в памяти.

Джорджтаун встретил путешественников тихими улочками; этот пригород считается самым престижным из всех столичных пригородов, тротуары здесь выложены красным кирпичом, большие дома выстроены в федеральном стиле, но Делярошу, привыкшему к каналам и живописным фронтонам Амстердама, они казались довольно прозаичными.

Проехав по Р-стрит до пересечения с Висконсин-авеню, Делярош повернул на юг, сопровождаемый громкими ритмами рэпа, которые изрыгал следующий за ними золотистый «БМВ». Наконец он свернул на Н-стрит, и гламурное безумие Висконсин-авеню осталось позади.


Дом, как и предполагал Делярош, был пуст. Прибытие Дугласа Кэннона из Лондона ожидалось во второй половине следующего дня. Вечером он собирался устроить небольшой обед для друзей и близких. План дальнейших мероприятий выглядел так: участие в конференции по проблемам Северной Ирландии в Белом Доме и посещение приемов, устраиваемых всеми сторонами переговоров. Все это было в досье Директора.

Делярош припарковался за углом дома на Тридцать третьей улице, повесил на шею фотоаппарат и под руку с Ребеккой совершил прогулку по тихому кварталу. Время от времени парочка останавливалась, чтобы поглазеть на тот или иной величественный особняк. Как и в Амстердаме, люди здесь не завешивали окна, позволяя прохожим заглянуть в дом и оценить достаток его хозяев.

Побывав здесь однажды, Делярош знал, с какими трудностями сталкивается человек его профессии на Н-стрит. Здесь не было ни кафе, где можно, не привлекая к себе внимания, посидеть за чашкой кофе, ни магазинов, куда заворачивают убить часок-другой, ни площадей и парков для неспешных прогулок — только огромные дорогие дома, любопытные соседи и бдительные охранные системы.

Они прошли мимо особняка Осборнов. На противоположной стороне улицы пристроился черный седан. Сидевший за рулем мужчина в светло-коричневом плаще читал спортивный раздел «Вашингтон Пост». А ведь Директор утверждал, что убить Кэннона в Вашингтоне не составит труда. На деле же получалось, что посол еще не прилетел, а его дом уже взят под охрану.

Пройдя немного дальше, Делярош остановился, чтобы сфотографировать особняк, в котором в бытность свою сенатором от Массачусетса жил Джон Кеннеди. В Джорджтауне обосновалось немало высших правительственных чиновников, и их резиденции находились под постоянным наблюдением. Если же человек имел отношение к национальной безопасности, например, занимал пост государственного секретаря или министра обороны, то посты охраны нередко устанавливали и в соседних зданиях. Впрочем, к Кэннону это вряд ли относилось — Делярош был уверен, что сейчас за его особняком присматривает только мужчина в плаще.

Они прошли еще с полквартала на юг по Тридцать первой улице и свернули в переулок, чтобы вернуться к дому Осборнов уже с другой стороны. Делярош огляделся. Как он и ожидал, задняя часть особняка не охранялась.

Он передал Ребекке сотовый телефон.

— Оставайся здесь. Позвонишь мне, если возникнут проблемы. Если я не вернусь через пять минут, уходи и возвращайся в отель. Если я не дам о себе знать в течение получаса, свяжись с Директором. Дальнейшие инструкции получишь от него.

Ребекка кивнула. Делярош повернулся и зашагал по переулку. У дома Осборнов он остановился, ловко перемахнул через ограду и скрылся в окружающем небольшой бассейн саду. От телефонного столба в переулке к дому тянулось несколько проводов. Делярош прошел через сад, опустился перед распределительной коробкой на стене и, сняв рюкзак, достал инструменты и фонарик. Держа фонарик в зубах, он вывернул шурупы и снял с коробки крышку. Оставалось только не ошибиться в определении нужной линии.

Их было всего лишь две, но его оборудование позволяло подключиться только к одной. Логика подсказывала, что одна линия предназначена для телефонных разговоров, тогда как другая зарезервирована для модема или факса. Он достал из рюкзака крошечное электронное устройство, которое при подсоединении к телефонной линии передавало высокочастотный радиосигнал на сотовый телефон Деляроша, позволяя ему прослушивать все звонки. На то, чтобы установить устройство и поставить на место крышку коробки, ушло всего две минуты.

Со вторым прибором было легче — для его установки требовалось только окно. Закрепленный на внешней стороне стекла «жучок» улавливал вибрацию звуковых волн внутри помещения и преобразовывал эту вибрацию в звуки. Делярош приложил сенсор к нижней части окна большой гостиной. Снаружи подслушивающее устройство закрывал куст, изнутри — край стола. Конвертер и передатчик Делярош спрятал под кучкой мульчи в саду.

Вернувшись через лужайку к ограде, он перебросил рюкзак, потом перелез сам и неспешно направился к началу переулка. Радиус действия обоих устройств составлял две мили, что давало возможность прослушивать все разговоры Осборнов, находясь в отеле на Дюпон-серкл.

Ребекка ждала его на том же месте.

— Пошли.

Через несколько минут они вернулись к машине.


Делярош сидел перед приемником размером с коробку из-под обуви, проверяя сигнал передатчика, оставленного на окне гостиной дома Осборнов. Ребекка принимала ванну, откуда доносился шум бегущей воды. Она была там уже больше часа. Наконец вода перестала течь, и его напарница появилась в комнате в голубом банном халате и с обернутым вокруг головы белым полотенцем.

— Работает? — спросила, закурив, Ребекка.

— Сигнал от приемника поступает, но я не уверен, что в доме кто-то есть. Придется подождать.

— Я проголодалась.

— Закажи что-нибудь в номер.

— Я хочу куда-нибудь сходить.

— Нам лучше оставаться здесь.

— Мы уже просидели десять дней сначала на яхте, потом на катере. Я хочу куда-нибудь сходить.

— Ладно, одевайся. Сходим вместе.

— Закрой глаза, — сказала Ребекка, но Делярош поднялся и повернулся к ней. Потом, не говоря ни слова, поднял руку и потянул за край полотенца. Краска смылась, и ее волосы были не светлыми, а почти черными. Все вдруг сложилось — густые, влажно поблескивающие пряди, серые глаза, бледная, словно просвечивающая кожа, овал лица, — и Делярош с удивлением понял, насколько она красива. В следующее мгновение удивление сменилось злостью — уж лучше бы она осталась в ванной еще на час, но вышла в прежнем обличье.

Словно прочтя его мысли, Ребекка едва заметно улыбнулась.

— У тебя шрамы. — Она провела пальцем вдоль скулы. — Что произошло?

— Если оставаться в этом бизнесе слишком долго, лицо может превратиться в помеху.

Палец скользнул выше, задержался на коллагеновом имплантанте под кожей щеки.

— Каким ты был раньше? — спросила она.

Делярош пожал плечами. Может ли человек описать собственное лицо? Если сказать, что раньше, до того как он попал в руки Мориса Леру, у него было красивое лицо, она, чего доброго, сочтет его лжецом. Он сел за стол, достал из ящика лист почтовой бумаги и карандаш.

— Выйди на пару минут.

Ребекка ушла в ванну, закрыла за собой дверь и включила фен. Делярош работал быстро, уверенно, карандаш как будто летал над бумагой. Закончив, он бесстрастно, словно посторонний, оценил результат — образ на листке, казалось, принадлежал некоему вымышленному персонажу.

Делярош встал, подошел к ванной и просунул листок под дверь. Завывания фена смолкли. Ребекка вышла, держа в руке его портрет, и подняла глаза. Снова посмотрела на рисунок, сравнивая то, что есть, с тем, что было. Листок выскользнул из пальцев и мягко опустился на пол. А потом она поцеловала Деляроша в губы.


— Кто она, Жан-Поль?

— О ком ты спрашиваешь?

— Кто та женщина, о которой ты думал, когда мы были вместе?

— Я думал о тебе.

— Но не все время. Я не сержусь. Дело совсем не в этом, а в том…

Ребекка замолчала, не договорив. Интересно, что она хотела сказать, думал Делярош. Ее голова покоилась у него на груди, темные волосы разметались. Свет, струившийся в комнату между раздвинутыми шторами, падал на ее живот, бедра, длинные ноги. Лицо еще горело, сохраняя любовный жар, но тело было белым, как кость. Ее кожа наверняка не знала, что такое солнце. Вряд ли его напарница когда-либо раньше, до того, как жизнь загнала ее в подполье, покидала Британские острова.

— Она была красивая? Только не лги мне больше.

— Да.

— Как ее звали?

— Астрид.

— Астрид… а дальше?

— Астрид Фогель.

— Мне кажется, я уже встречала где-то это имя. Астрид Фогель… Да, вспомнила. Она была как-то связана с «Фракцией Красной Армии». Ей пришлось уехать из Германии и скрываться после убийства какого-то немецкого чиновника. Да, полицейского.

— Верно, это моя Астрид. — Делярош погладил Ребекку по груди. — Но только того полицейского застрелила не Астрид. Его застрелил я. А расплачиваться пришлось ей.

— Так ты немец?

Он покачал головой.

— Тогда кто? Как твое настоящее имя?

Делярош не ответил. Его ладонь опустилась ниже, с груди на живот. Ребекка инстинктивно напряглась. Продвигаясь все ниже, он поглаживал ее бледную кожу. Наконец она не выдержала и, взяв его руку, положила ее себе между ног. Глаза закрылись… Порыв ветра поднял шторы, дохнул холодом, и Ребекка поежилась. Она попыталась натянуть на себя покрывало, но Делярош сбросил его на пол.

— На той барже в Амстердаме были женские вещи. Астрид жила там, да?

— Жила.

— А ты? Ты жил с ней?

— Недолго.

— И вы занимались любовью на кровати под люком?

— Послушай, давай не…

— Все в порядке, — быстро перебила его Ребекка. — Меня это не задевает.

— Да.

— И что с ней случилось?

— Ее убили.

— Когда?

— В прошлом году.

Ребекка убрала его руку, села и посмотрела на него.

— Как это произошло?

— Мы работали вместе. Здесь, в Америке. В общем, все закончилось плохо.

— Кто ее убил?

Делярош ответил не сразу — разговор зашел слишком далеко. Он знал, что должен остановиться, но что-то толкало его дальше. По какой-то неясной причине ему хотелось открыться ей, рассказать больше, чем следовало. Наверно Владимир был прав. Тот, кому являются призраки, уже не может вести себя профессионально.

— Майкл Осборн. Точнее, его жена, Элизабет.

— Почему?

— Нас послали сюда с заданием ликвидировать Майкла Осборна. — Он немного помолчал и продолжил, уже глядя Ребекке в глаза. — В этом бизнесе не всегда все идет по плану.

— Почему тебе поручили убить Майкла Осборна? Кто?

— Он слишком близко подобрался к Обществу. Узнал кое-что такое, что ему знать не полагалось. Об одной операции.

— Какой операции?

— Может быть, ты помнишь, в прошлом году был сбит пассажирский самолет компании «Трансатлантик». Рейс 002.

— Конечно, помню. Но его же сбили арабы, «Меч Газы».

— Все не так просто. В гибели самолета был заинтересован один крупный поставщик вооружений для американской армии, Митчелл Эллиот. Общество обставило дело так, что все решили, будто теракт — дело рук палестинцев. Таким способом Эллиот рассчитывал склонить американское правительство к закупке противоракетной системы у его компании. Майкл Осборн что-то раскопал, у него возникли подозрения, и тогда Директор нанял меня, чтобы ликвидировать всех, кто был причастен к операции, а также Осборна.

— Кто же на самом деле сбил самолет?

— Палестинец по имени Хасан Махмуд.

— Откуда ты знаешь?

— Я был с ним в ту ночь и убил его, когда все закончилось.

Делярош не ожидал от нее такой реакции — Ребекка отпрянула, глаза ее наполнились страхом, губы задрожали. Она снова потянула на себя покрывало, словно хотела не просто укрыться от его взгляда, но и спрятаться от него самого. Он не отвернулся, не опустил глаза, и на его лице не отразилось никаких чувств.

— Боже мой, — прошептала Ребекка. — Ты же настоящее чудовище.

— Почему ты так говоришь?

— На том самолете было более двухсот человек. Чем они провинились? За что погибли?

— Ты спрашиваешь, чем они провинились? А как же насчет тех невинных, которых ваши бомбисты убили в Дублине и Лондоне?

— Мы делали это не ради денег, — бросила она.

— Конечно, у вас же есть дело, — презрительно усмехнулся Делярош.

— Вот именно.

— И ты веришь, что ваше дело правое? Что ради него можно убивать?

— Я знаю, что наше дело справедливое. А ты готов убить любого — лишь бы заплатили побольше.

— Господи, как же можно быть такой глупой.

Она попыталась ударить его, но он перехватил руку, стиснул запястье и легко пресек ее попытки освободиться.

— Как по-твоему, почему Общество предложило тебе помощь? — спросил Делярош. — Думаешь, они верят в священное право протестантов управлять Северной Ирландией? Конечно, нет. У них в этом деле свои интересы. Они рассчитывают заработать много-много денег. Похоже, Ребекка, история прошла мимо тебя. Время, когда в Северной Ирландии заправляли протестанты, кончилось. Ни бомбы, ни убийства уже не помогут — часы назад не ходят.

— Если ты так считаешь, то почему занимаешься тем, чем занимаешься? Если твои убеждения…

— У меня нет убеждений, — остановил ее Делярош. — Я не верю ни во что. Когда-то мне приходилось убивать за так называемое правое дело, но от этого правого дела остался пшик. Такой же пшик останется и от твоего. Оно обречено. — Он разжал пальцы, и Ребекка тут же спрятала ее за спину, как будто прикоснулась к чему-то нечистому.

— Мне надо было сбежать от тебя еще тогда, в Амстердаме.

— Может быть. Но теперь ты здесь, со мной. Мы повязаны. Будешь делать то, что скажу, возможно, останешься в живых. На родину, конечно, уже не вернешься, но по крайней мере и в землю не ляжешь.

— Что-то я теперь сомневаюсь. Ты ведь убьешь меня, когда все закончится, верно?

— Я не собираюсь тебя убивать.

— Не удивлюсь, если окажется, что и Астрид Фогель тоже ты убил.

— Я не убивал ее и не убью тебя.

Ребекка опустила покрывало. Он протянул руку, но она осталась сидеть.

— Дай мне руку. Я не сделаю тебе ничего плохого. Обещаю.

Она взяла его руку, и он привлек ее к себе и поцеловал. Сопротивление длилось недолго — сначала Ребекка просто уступила, потом, подчиняясь желанию, принялась целовать, впиваясь в его губы, вонзая ногти в его кожу. Когда он наконец вошел в нее, она вдруг затихла и уставилась на него неподвижным взглядом, какой бывает у животных.

— То, твое другое лицо мне нравится больше.

— Мне тоже.

— Когда все закончится, может быть, мы вернемся к тому доктору, который делал операцию, и он придаст тебе прежний вид.

— Боюсь, это невозможно.

Она вздрогнула — наверное поняв, что он имеет в виду.

— Если ты не собираешься меня убивать, то почему рассказываешь мне свои секреты?

— Я и сам не знаю.

— Так кто же ты, Жан-Поль?

Глава тридцать шестая

Вашингтон


На следующее утро Майкл и Элизабет вместе с детьми и Мэгги прилетели из Нью-Йорка в Вашингтон. Прилетели и сразу расстались. Майкла в аэропорту ждал правительственный седан, чтобы отвести в Белый Дом на совещание по Северной Ирландии с советником по национальной безопасности Уильямом Бристолем; Элизабет, Мэгги и дети погрузились в «линкольн», чтобы поехать в Джорджтаун.

В особняке на Н-стрит Элизабет не была больше года. Ей всегда нравился этот старый, сложенный из красного кирпича дом в строгом федеральном стиле, но стоило ступить на его крыльцо, как на нее вдруг нахлынули неприятные воспоминания: именно здесь она вы́носила детей, ежедневно сражаясь с собственным неуклюжим, капризным телом; именно сюда однажды днем пришла Астрид Фогель, чтобы взять ее в заложницы и тем самым помочь своему напарнику, наемному убийце по имени Октябрь, расправиться с ее мужем.

— Что-то не так, Элизабет? — забеспокоилась Мэгги.

Элизабет тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли, и поняла, что стоит перед дверью с ключом в руке.

— Нет-нет, все в порядке. Просто задумалась.

Едва открылась дверь, как сработала сигнализация. Элизабет поспешила набрать код, чтобы отключить систему. Стало тихо. Майкл превратил дом в крепость, но она знала, что уже никогда не будет чувствовать себя здесь в безопасности.

Элизабет помогла Мэгги с детьми, потом отнесла в спальню чемоданы и уже начала расстегивать замок, когда в дверь позвонили. Она спустилась вниз и посмотрела в «глазок». На пороге стоял высокий темноволосый мужчина в синем костюме и светлом плаще.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила Элизабет, не открывая дверь.

— Меня зовут Брэд Хейуорт, миссис Осборн. Я агент, и мне предписано присматривать за домом.

Элизабет открыла дверь.

— Служба безопасности министерства иностранных дел? Но мой отец еще не прибыл из Лондона. Он будет через шесть часов.

— Вообще-то, миссис Осборн, мы здесь уже пару дней.

— Почему?

— После того случая в Великобритании принято решение ввести дополнительные меры. Знаете, осторожность лишней не бывает.

— Вы один?

— Сейчас да, но после прибытия посла добавится еще один человек.

— Что ж, вы меня успокоили. Не хотите ли войти?

— Нет, миссис Осборн, спасибо. Мне нужно оставаться снаружи.

— Может быть, вам принести что-нибудь?

— У меня все есть. Я лишь хотел предупредить вас, что мы здесь, поблизости.

— Спасибо, агент Хейуорт.

Закрыв дверь Элизабет снова приникла к «глазку», наблюдая за тем, как охранник спускается по ступенькам и возвращается к стоящей на другой стороне улицы машине. Настроение поднялось. Она прошла наверх, села за письменный стол в старом кабинете Майкла и сделала несколько звонков: в службу доставки Риджуэлла, в бюро обслуживания и в свой офис в Нью-Йорке — прослушать поступившие сообщения. Гораздо больше времени ушло на ответные звонки друзьям и знакомым.

В полдень пришла Мария — убраться в доме. Элизабет переоделась в нейлоновый тренировочный костюм и вышла на улицу. Помахала Бреду Хейуорту, глубоко вдохнула и потрусила по брусчатому тротуару Н-стрит.


Делярош повесил на ручку двери табличку «Не беспокоить» и повернул ключ в замке. Весь последний час он слушал Элизабет Осборн: ее разговоры по телефону, с няней, с детьми и с охранником у дома. Теперь ему было известно, когда именно прилетит из Лондона Дуглас Кэннон и когда посол отправится в Белый Дом на конференцию по Северной Ирландии. Кроме того, он узнал, что охранника зовут Бред Хейуорт и что второй агент появится после прибытия посла.

Он слышал, как пришла уборщица по имени Мария, говорившая с сильным испанским акцентом, то ли перуанским, то ли боливийским. Он слышал, как Элизабет объявила, что отправляется на пробежку и вернется через час. Он даже вздрогнул, когда, выходя, женщина хлопнула дверью.

Пять минут спустя в наушниках послышалось что-то похожее на рев турбины самолета. Шум был такой громкий, что наушники пришлось снять. Он уже подумал было, что дом Осборнов постигло стихийное бедствие, но тут до него дошло — Мария просто включила пылесос у окна, на котором он оставил подслушивающее устройство.


Устроенный Дугласом Кэнноном званый обед начался как скромная встреча восьми друзей, но быстро трансформировался в веселую гулянку с участием по меньшей мере полусотни человек. Гости все прибывали, недостающие столы и стулья заимствовали у соседей, а юноши в синих пиджаках парковали машины на тесных улочках Джорджтауна. Такова природа популярности в Вашингтоне. Дуглас жил и работал в этом городе больше двадцати лет, но кто-то устроил на него покушение, и это сделало его звездой. Свой вклад внесли американское Центральное Разведывательное Управление и британская Интеллидженс Сервис. Отвечая на вопросы репортеров, представители спецслужб превозносили мужество и хладнокровие, продемонстрированные послом под огнем террористов в Хартли-Холл, хотя в действительности ко времени нападения Дуглас Кэннон уже мирно дремал в своей постели в Уинфилд-Хаусе. Сам же герой охотно подыгрывал сочинителям этих легенд и даже, похоже, получал искреннее удовольствие, водя за нос искушенных баронов вашингтонских масс-медиа.

Первые гости появились в самом начале восьмого — два старых друга Дугласа из Сената и с полдесятка конгрессменов. Потом приехала шеф вашингтонского бюро Эн-Би-Си с мужем, шефом бюро Си-Эн-Эн. За ними подкатила Синтия Мартин, без сопровождения. Эдриан Картер привез жену, Кристину. Чтобы прикрыть Майкла, чья работа в ЦРУ оставалась для многих секретом, Синтия и Эдриан представились специалистами по Северной Ирландии, выполняющими заказ госдепартамента. Картер намекнул, что хочет переговорить с Майклом наедине, и они вышли в сад.

— Как прошло совещание у Бристоля? — спросил Картер.

— По-моему, предъявленный продукт произвел на него впечатление. Даже Бекуит заглянул на минутку.

— Серьезно?

— Да. Сказал, что доволен исходом операции «Кеттлдрам» и что мирный процесс снова набирает ход. Ты прав, он многое поставил на карту, результат ему нужен позарез. — Майкл помолчал, потом, преодолев сомнение, спросил: — Так что, с Северной Ирландией у меня все?

— Подождем, пока делегации разъедутся, и передадим отдел Синтии, а тебя вернем в ближневосточный.

— Если в Управлении и есть что-то постоянное, так это перемены. И все-таки хотелось бы знать, почему Моника задумала перетасовать колоду именно сейчас и почему ей так неймется снять меня с дела Октября.

— Моника предпочитает, чтобы дело числилось закрытым. Думает, что даже если Октябрь жив и не сошел со сцены, то никакой опасности ни американским гражданам, ни американским интересам он не представляет, а следовательно, на экран нашего радара не попадает.

— Ты с ней согласен?

— Разумеется, нет, и я высказал ей свое мнение. Но директор в конце концов она, а цели определяет директор.

— Настоящий мужчина на твоем месте подал бы в отставку.

— Не все из нас настолько финансово независимы, чтобы демонстрировать смелость и приверженность моральным принципам.

В дверь выглянула Элизабет.

— Не пора ли вернуться? Можно подумать, вам больше и поговорить негде.

— Будем через минуту, — пообещал Майкл.

— И еще одно, — сказал Эдриан, когда Элизабет скрылась. — До меня дошли слухи о твоем визите к Мортону Данну в отдел технических служб. Я даже знаю, чем вы занимались. Скажи, какого черта ты там забыл?

— Пару недель назад в Париже застрелили пластического хирурга по имени Морис Леру.

— Ну и что?

— Я подумал, что может быть Октябрь решил изменить внешность.

— А потом убил врача, который проводил операцию?

— Не скрою, такая мысль приходила мне в голову.

— А теперь послушай меня, Майкл. Моника сняла тебя с дела. И я не хочу, чтобы ты проявлял инициативу и вообще позволял себе какие-либо несанкционированные действия. Ты не фрилансер. Никаких частных операций. Никакой самодеятельности. Для тебя Октябрь мертв.

— Уж не угрожаешь ли ты мне, Эдриан?

— Вообще-то да, угрожаю.


Делярош снял наушники, вытряхнул из пачки сигарету и закурил. Вечеринка была в разгаре, голоса, звон посуды, взрывы смеха, музыка — звуки сливались в общий шум, разобрать в котором удавалось только отдельные обрывки разговоров.

Он выключил магнитофон и достал из стального футляра девятимиллиметровую «беретту». Его любимое оружие. Делярош разобрал пистолет, тщательно смазал и протер каждую деталь мягкой тряпочкой. Занимаясь привычным, чисто механическим делом, он размышлял о том, как убьет посла Дугласа Кэннона и Майкла Осборна.

Глава тридцать седьмая

Вашингтон


— Прежде всего поздравляю всех с праздником, Днем святого Патрика, — провозгласил президент Джеймс Бекуит, всходя на подиум в Розовом саду утром следующего дня. По обе стороны от него расположились ирландский премьер-министр Берти Ахерн и министр иностранных дел Великобритании Робин Кук. За спиной президента толпились лидеры основных политических партий неспокойной провинции, включая Джерри Адамса, руководителя Шин фейн, и Дэвида Тримбла, вождя Ольстерской юнионистской партии и премьер-министра Северной Ирландии.

— Сегодня нас собрал здесь не кризис, а праздник, — продолжал президент. — Мы чтим наше общее наследие, то, что нас объединяет, и подтверждаем свою решимость содействовать происходящим в Северной Ирландии мирным переменам.

Дуглас Кэннон сидел в сторонке с группой высших чиновников Белого Дома и государственного департамента, принимающих участие в переговорах.

Слова президента вызвали вежливые аплодисменты.

— В прошлом месяце группа лоялистских головорезов — так называемая Бригада Освобождения Ольстера — предприняла попытку убить американского посла в Великобритании, моего старого друга и коллегу Дугласа Кэннона. То был последний, судорожный жест тех, кто хотел бы и дальше решать проблемы Северной Ирландии через насилие, а не путем поиска компромисса. Если кто-то еще сомневается в нашей приверженности миру, то я попрошу их принять к сведению следующее: посол Дуглас Кэннон здесь, с нами, а от Бригады Освобождения Ольстера не осталось ничего, кроме дурной памяти.

Бекуит повернулся, улыбнулся своему «старому другу и коллеге» и зааплодировал. Джерри Адамс, Дэвид Тримбл, Берти Ахерн и Робин Кук, как и все собравшиеся, присоединились.

— А теперь прошу извинить, но нас ждет работа, — закончил Джеймс Бекуит.

Он повернулся, раскинул руки и шагнул с подиума, направляя политиков в Овальный кабинет и не обращая внимания на вопросы репортеров из пресс-корпуса Белого Дома.


Домой, на Н-стрит, где его ждали Майкл и Элизабет, Дуглас вернулся в конце дня.

— Как все прошло? — спросил Майкл.

— Лучше, чем можно было ожидать. Теперь, когда Бригада Освобождения Ольстера нейтрализована, Джерри Адамс считает, что ИРА всерьез рассмотрит вопрос о декомиссии.

— А что такое «декомиссия»? — поинтересовалась Элизабет.

— Декомиссия означает сдачу оружия и роспуск территориальных ячеек и командных структур.

Майкл покачал головой.

— По оценкам ЦРУ, только ИРА накопила сотню тонн оружия и полтонны «семтекса». А ведь есть еще протестантские террористические группы. Поэтому важно не терять темпа и направлять процесс в нужное русло.

— За короткое время протестанты и католики добились поразительного прогресса, но процесс еще не набрал силу и может легко сойти с рельсов. Если это случится, боюсь, нас ждет беспрецедентный взрыв насилия. — Дуглас посмотрел на часы. — А теперь самое интересное. Шин фейн устраивает прием в «Мейфлауэре», ольстерские юнионисты — в «Фор Сизонс», а британцы в своем посольстве. И везде надо успеть.


— Это еще что такое? — удивленно спросила Элизабет, когда они переодевались.

— «Браунинг»-автомат с обоймой на пятнадцать патронов.

Майкл сунул пистолет в плечевую кобуру и надел пиджак.

— Зачем ты берешь оружие?

— Потому что с ним я чувствую себя лучше.

— Рядом с папой все время будет охранник.

— Осторожность лишней не бывает.

— Ты ничего от меня не скрываешь? Есть какие-то новости?

— Просто мне будет спокойнее, когда твой отец вернется в Лондон, где его окружают морпехи и агенты спецслужбы, каждый из которых может влепить террористу пулю между глаз с расстояния в сотню шагов.

Он поправил галстук.

— Как я выгляжу?

— Чудесно. — Элизабет натянула платье и повернулась спиной к мужу. — Застегни. Мы уже опаздываем.


В номере отеля «Эмбасси Роу» Делярош снял наушники, быстро разобрал мониторы и приемники и сложил все в дорожную сумку. Сунув «беретту» в плечевую кобуру, он встал перед зеркалом и окинул себя критическим взглядом — серый однобортный деловой костюм американского покроя, белая рубашка, галстук в полоску. На правом ухе миниприемник — обязательный атрибут всех сотрудников служб безопасности.

Делярош придирчиво изучил собственное лицо, посмотрел себе в глаза.

— Служба безопасности, мэм. Боюсь, у нас проблема, — произнес он с безличным американским акцентом, подражая актеру, голос которого слушал на протяжении всех десяти дней морского путешествия. После нескольких повторений фраза звучала вполне убедительно.

Из ванной вышла Ребекка. На ней был приталенный костюм и черные чулки. Заряженную «беретту» и две запасные обоймы она положила в черную сумочку на длинном ремешке.

«Вольво» они оставили на Двадцать третьей улице, неподалеку от Массачусетс-авеню. Делярош вытащил из-под «дворников» парковочный билет, бросил его в урну для мусора и сел за руль.


Лимузин остановился перед отелем «Мейфлауэр» на Коннектикут-авеню. Представительный швейцар в форме открыл дверцу, и Дуглас, Майкл, Элизабет и телохранитель вышли из машины. Миновав роскошный центральный холл, гости попали в главный зал. Джерри Адамс, стоявший с группой ирландских и американских политиков, увидел Дугласа первым и, извинившись перед собеседниками, поспешил ему навстречу.

— Спасибо, что пришли, мистер Кэннон. — В речи Адамса явно чувствовался акцент уроженца Западного Белфаста. Он был высок, держался прямо и носил густую черную бородку и очки в тонкой стальной оправе. Производя впечатление крепкого и полного сил человека, Адамс, однако, вовсе не был таковым — его здоровье серьезно подорвали как годы тюрьмы, так и ранение, полученное в результате покушения, устроенного ДСО. — Вы оказали нам сегодня большую честь.

— А я в свою очередь благодарен за приглашение, — вежливо ответил Дуглас, пожимая руку лидеру Шин фейн. — Позвольте представить вам мою дочь, Элизабет Осборн, и ее мужа, Майкла Осборна.

Адамс, бросив на Майкла короткий взгляд, без особого энтузиазма пожал ему руку. Разговор тут же свернул на темы предстоящих переговоров, и супруги отошли в сторону.

Однако уже через минуту Джерри Адамс, шагнув к Майклу, положил руку ему на плечо.

— Извините, мистер Осборн, нельзя ли вас на пару слов? Это довольно важно.


Делярош остановил «вольво» на перекрестке улиц Проспект и Потомак и вышел из машины. Ребекка, заняв его место за рулем, опустила стекло.

— Тебе все понятно? — спросил, наклонясь, Делярош. — Вопросы есть?

Она покачала головой. Он протянул ей конверт.

— Если что-то пойдет не так, если со мной что-то случится или мы не встретимся, поезжай в это место. Я приеду за тобой… если смогу.

Он повернулся и направился к кафетерию, заполненному почти до отказа студентами. Делярош взял кофе, купил газету и сел за столик у окна.

Он еще успел увидеть, как «вольво», проехав мимо, набрал скорость и устремился на восток, к центру города.


— Садитесь, пожалуйста, мистер Осборн, — предложил Джерри Адамс, когда они перешли из зала в примыкающую к нему гостиную. Двое не оставляющих его без внимания телохранителей отступили к двери. Адамс разлил чай. — Вам с молоком, мистер Осборн?

— Спасибо.

— У меня есть для вас сообщение от вашего старого друга Шимуса Девлина.

— Шимус Девлин мне не друг, — резко ответил Майкл.

Охранники мгновенно повернулись и вопросительно посмотрели на шефа. Джерри Адамс жестом показал, что все в порядке.

— Мне известно, что случилось в ту ночь в Белфасте. Мне также известно, почему это случилось. Если бы не ИРА, мы не были бы сегодня здесь и не обсуждали бы перспективы долгожданного и прочного мира в Северной Ирландии. ИРА — в высшей степени профессиональная организация, от которой невозможно просто отмахнуться. Имейте это в виду, когда вам и вашим британским друзьям захочется внедрить в ее ряды своего человека или завербовать осведомителя.

— Мне показалось, вы упомянули о каком-то послании.

— Да, оно касается той дряни, что подставила Имонна Диллона на Фоллз-роуд, Ребекки Уэллс.

— Я слушаю.

— После провала покушения в Хартли-Холл она исчезла и всплыла уже в Париже. — Адамс осторожно взял хрупкую фарфоровую чашечку. — Неплохо сработали, мистер Осборн.

Майкл промолчал.

— Так вот. Некоторое время Ребекка Уэллс жила на Монпарнасе с шотландским наемником по имени Родерик Кэмпбелл. По имеющимся у Девлина сведениям, они с Кэмпбеллом искали опытного киллера, который мог бы довести работу по вашему тестю до конца.

Майкл вскинул голову и в упор посмотрел на ирландца.

— Источник проверенный?

Адамс пожал плечами.

— Я не входил в такого рода детали, мистер Осборн. Но вы знаете Девлина, вы видели, как он работает. Шимус относится к своему делу очень серьезно.

— Где сейчас Ребекка Уэллс?

— Пару недель назад она внезапно исчезла из Парижа. Дальше ее след теряется.

— А что Родерик Кэмпбелл?

— От него уже ничего не добьешься. Парня застрелили в той самой квартире, где он отсиживался, вместе с какой-то девчонкой. — Адамсу явно доставляло удовольствие рассказывать Майклу то, чего тот не знал. — Наверно эти мелочи просто прошли мимо внимания вашего Контртеррористического центра.

— Кэмпбелл и Уэллс нашли того, кого искали?

— Девлин не знает, но я бы на вашем месте не ослаблял пока охрану посла. Вы меня понимаете? Если какому-то стрелку удастся убить вашего тестя и Бригада Освобождения Ольстера возьмет ответственность за убийство на себя, пострадают все вовлеченные в мирный процесс стороны. — Адамс поставил чашку на стол, давая понять, что разговор окончен. — Девлин надеется, что эта информация поможет вам забыть былые обиды. Кевин Магуайр сам избрал для себя такую судьбу.

— Можете сказать Девлину, чтобы катился к черту.

Адамс улыбнулся.

— Я передам ваше послание.


Ребекка Уэллс сидела за рулем «вольво» в сотне футов от входа в отель «Мейфлауэр». Увидев выходящих Дугласа Кэннона, супругов Осборнов и охранника, она завела двигатель и набрала номер на своем сотовом.

— Да.

— Уходят из первого и направляются во второй.

— Понял.

«Вольво» мягко тронулся с места и растворился в потоке машин, движущихся по Коннектикут-авеню.


— Когда это вы с Джерри успели стать такими друзьями? — спросила Элизабет.

— У нас схожая среда обитания.

— Что ему было нужно?

— Извинился за то, что случилось с мной в Белфасте.

— Извинения были приняты?

— Не совсем.

— И это все?

— И это все.

— Ладно, ребята, пора преодолевать разногласия и наводить мосты, — сказал Дуглас Кэннон. — Едем в «Фор Сизонс». Выпьем с протестантами.

— Думаешь, эти люди когда-нибудь соберутся за одним столом? — спросила Элизабет.

— Вряд ли мы этого дождемся, — ответил Майкл.


Полтора часа спустя Ребекка Уэллс была уже на Массачусетс-авеню в северо-западной части Вашингтона. Через дорогу от нее раскинулся комплекс британского посольства. Скрытая деревьями, она прекрасно видела двор посольской резиденции. Гости уже начали расходиться.

Ребекка открыла конверт, который дал ей Делярош, достала сложенный вдвое листок и стала читать в жидком свете уличного фонаря. Потом сложила записку и сунула в карман. Ей вспомнился тот холодный день на побережье в Норфолке, день, когда она отправилась в Шотландию встречать Гэвина Спенсера с партией оружия. С тех пор прошел всего лишь месяц, а сколько всего случилось за это время. Она помнила странное ощущение покоя и умиротворенности, снизошедшее на нее в тот день на пустынном, вылизанном волнами берегу. Тогда ей хотелось остаться там навсегда. И вот теперь этот человек — человек без прошлого, наемный убийца, любивший ее так, словно она сделана из стекла — предлагает убежище у моря.

Подняв голову, Ребекка успела заметить, что Дуглас Кэннон и Осборны выходят из резиденции британского посла. Она набрала тот же номер и почти сразу услышала голос человека, которого знала только как Жан-Поля.


Выслушав Ребекку, Делярош закрыл телефон, вышел из кафетерия и быстро зашагал по Потомак-стрит до ее пересечения с Н-стрит. До особняка Осборнов оставалось два квартала. Чтобы не привлекать к себе внимания на тихой улочке, он замедлил шаг и еще раз осмотрелся, но не обнаружил никаких признаков усиления охраны.

Многое зависело от расчета времени. Сопровождающий Кэннона агент должен был сообщить находящейся у дома группе о скором прибытии посла. Не получив ответа, он мог бы заподозрить неладное. Вот почему Делярош не спешил.

Обнаружить агентов службы безопасности было нетрудно — оба сидели в припаркованной перед особняком машине с опущенными стеклами. Тот, что был за рулем, разговаривал по рации — вероятно, предположил Делярош, с охранником в лимузине посла.

Делярош подошел к машине и остановился у окна со стороны водителя.

— Извините, как мне пройти на Висконсин-авеню?

Человек за рулем молча указал на восток.

— Спасибо.

Делярош сунул руку под плащ, выхватил «беретту» с навернутым на дуло глушителем и выстрелил каждому по несколько раз в грудь. Потом он открыл дверцу и затолкал тела на заднее сидение. Поднял стекла, забрал ключи, захлопнул и запер дверцу.

Вся операция заняла не более тридцати секунд. Делярош зашвырнул ключи куда-то в темноту, пересек улицу, взбежал по ступенькам особняка и, несколько раз глубоко вздохнув, нажал кнопку звонка. Через пару секунд за дверью послышались шаги.

— Кто там?

Голос с английским акцентом принадлежал Мэгги.

— Служба безопасности, мэм. Боюсь, у нас проблема.

Дверь открылась. Из-за нее выглянуло озабоченное лицо няни.

— Что-то случилось?

Делярош переступил порог и закрыл за собой дверь. В следующий момент его пальцы словно тисками сжали рот Мэгги, подавив рвущийся из горла крик. Наклонившись так, что их разделяли считанные дюймы, он вытащил из кармана «беретту» и прижал глушитель к щеке женщины.

— Я знаю, что в доме есть дети, и не причиню им вреда, — прошептал Делярош. — Но если ты не сделаешь все как надо, получишь пулю в лицо. Ты меня поняла?

Мэгги кивнула. Ее уже трясло от страха.

— Хорошо, тогда идем наверх.


Вечер прошел спокойно, без происшествий, как и ожидалось, но по чем дальше лимузин уносил их от посольства, тем громче звучало в ушах Майкла предупреждение Джерри Адамса. Если Ребекке Уэллс действительно удалось найти киллера, то Дугласу угрожала новая опасность. Причем, опасность иного рода, чем прежняя. Установить и остановить убийцу-одиночку гораздо труднее, чем боевика, исполняющего приказ какой-либо известной группировки. Майкл уже решил, что расскажет обо всем Дугласу, когда они приедут домой. До ликвидации угрозы или ареста Ребекки Уэллс в Лондоне придется принять повышенные меры безопасности и сократить появление посла в публичных местах.

Лимузин свернул на Висконсин-авеню, направляясь в южную часть Джорджтауна. Элизабет опустила голову на плечо мужу и закрыла глаза. Сидевший с другой стороны Дуглас тронул зятя за локоть.

— Знаешь, Майкл, я никогда этого не делал, но сейчас сделаю.

— О чем вы?

— Я ни разу не поблагодарил тебя за то, что ты спас мне жизнь. Если бы ты не взялся за то дело, не поехал в Северную Ирландию и не рискнул собой, я, возможно, уже был бы на кладбище. Вообще-то раньше у меня даже не было возможности посмотреть на тебя в деле. Так вот, ты прекрасный разведчик.

— Спасибо, Дуглас. Такие слова да не от кого-нибудь, а от закоренелого либерала и убежденного критика ЦРУ!

— Какие у тебя планы? Теперь, когда ситуация в Северной Ирландии смягчилась, останешься в Управлении или…

— Если жена пообещает, что не станет со мной разводиться, — рассмеялся Майкл. — Моника Тайлер хочет, чтобы я взялся за старое дело. Управление получило информацию, что «Меч Газы» вроде бы планирует новые атаки.

— Что за информация?

— Сведения о передвижениях известных нам боевиков, радиоперехваты. Пока ничего конкретного.

— Как насчет Британии?

— Им нравится там работать, так что исключать такой вариант нельзя.

— Да, я помню, как они атаковали Хитроу.

— Я тоже.

Дуглас откинулся на спинку сидения и закрыл глаза. Лимузин уже свернул с Висконсин-авеню и неслышно несся по тихим улочкам жилого района Джорджтауна.

— Когда же это все кончится? — вздохнул посол.

— Когда что кончится?

— Терроризм. Убийства невинных людей ради возможности выступить с политическим заявлением. Когда это все кончится?

— Наверно тогда, когда в мире не останется угнетенных и отчаявшихся настолько, что они готовы схватиться за автомат или бомбу.

— Тогда ответ на мой вопрос ясен — никогда. Это не кончится никогда.

— Вы же историк. В первом веке зилоты использовали террористические методы против оккупировавших Землю Обетованную римлян. В двенадцатом веке группа мусульман-шиитов, называвших себя ассасинами, террором боролась с суннитскими вождями Персии. Так что явление это трудно назвать новым.

— И вот теперь он дошел до Америки: Всемирный Торговый Центр, Оклахома-Сити, Олимпийский Парк.[19]

— Дешево, относительно легко и требует горстки фанатиков. Что и доказали два человека: Тимоти Маквей и Терри Николс.[20]

— И все-таки у меня в голове не укладывается, как можно, не моргнув глазом, отправить на тот свет сто шестьдесят восемь человек.

— Хватит вам, — сказала Элизабет, открывая глаза. Лимузин остановился перед особняком. — От ваших разговоров у меня разболелась голова.


Делярош стоял у окна, выходящего на Н-стрит, на втором этаже, когда услышал звук подъехавшей машины. Он раздвинул шторы глушителем «беретты» и посмотрел вниз. Кэннон и Осборны вернулись домой.

Поправив шторы, Делярош прошел по коридору к лестнице, заглянув по пути в спальню. Мэгги лежала на полу со связанными руками и ногами и заклеенным скотчем ртом.

Он быстро спустился по лестнице и остановился в темном холле. Все будет легко — как стрельба по мишеням на карнавале, — а потом ему уже никогда не придется этим заниматься. С него хватит.

Глава тридцать восьмая

Вашингтон


Свернув на Н-стрит вслед за лимузином, Ребекка проехала два квартала и остановилась. Свободного для парковки пространства возле особняка не оказалось, так что водитель притормозил посредине улицы, включив задние огни. Ребекка опустила руку в сумочку и достала девятимиллиметровую «беретту».

Инструкции Жан-Поля были просты и ясны. Я уберу двух охранников в машине и войду в дом, сказал он ей накануне вечером, когда они сидели на полу в номере перед орущим телевизором. Дождись, пока все выйдут из лимузина. Агент, который будет с ними, твой, я же займусь послом и Майклом Осборном.

Только вот хватит ли у нее сил? Сможет ли она выстрелить в человека? Ребекка подумала о Гэвине Спенсере, Кайле Блейке и всех остальных, тех, кто погиб в Хартли-Холл по вине Майкла Осборна и его тестя. Злость поборола сомнения. Она сдвинула предохранитель и передернула затвор.

Дверца лимузина распахнулась. Первым из салона вышел телохранитель. Обойдя машину сзади, он открыл заднюю дверцу. Едва ступив на мостовую, Майкл Осборн скользнул взглядом по улице, задержался на мгновение на «вольво» и повернулся в другую сторону. Вслед за Майклом появился посол. За ним Элизабет.

Ее время пришло. Ребекка толкнула дверцу.


Майкл повернулся к агенту.

— Где ваши остальные?

Охранник поднес руку к губам, что-то негромко спросил и, не получив ответа, рявкнул:

— Назад! В машину! Живо!

В тот же самый момент Ребекка Уэллс вышла из «вольво» и, используя крышу машины как опору, начала стрелять — бегло, без пауз, как и учил ее Жан-Поль.


Майкл не слышал выстрелов, но слышал, как застучали пули, как лопнуло заднее стекло, глухо звякнул металл. Вместо того, чтобы выполнить команду охранника и скрыться в машине, они все, Майкл, Элизабет и Дуглас, инстинктивно упали на тротуар Н-стрит.

Женщина в «вольво» показалась ему подозрительной с первого взгляда, но Майкл не сразу сообразил, что это может быть Ребекка Уэллс. И теперь, прикрыв собой упавших на камни тестя и жену, он стал свидетелем последних секунд жизни агента службы безопасности. То, что два других охранника не ответили на вызов, могло означать лишь одно: их уже убрали. Ему снова вспомнилось переданное через Джерри Адамса предупреждение Шимуса Девлина: Ребекка Уэллс искала киллера-профессионала, чтобы убить Дугласа Кэннона. Если она здесь, то и киллер должен быть где-то рядом.

Он вытащил «браунинг». Водитель все еще сидел за рулем лимузина, пытаясь укрыться за спинкой кресла. Майкл схватил жену и тестя.

— Полезайте в машину!

Элизабет, пригнувшись, забралась в салон и упала на заднее сидение. В ту же секунду пуля, выпущенная девятимиллиметровой «береттой» разнесла голову телохранителю. Фонтан крови вперемешку с кусочками мозгового вещества ударил через разбитое заднее стекло. Элизабет вскрикнула и беспомощно посмотрела на Майкла.

Глаза ее вдруг расширились от страха.

— Майкл! Сзади!

Майкл повернулся и увидел стоящего на верхней ступеньке крыльца человека. Правая рука незнакомца взметнулась вверх, и из дула пистолета вырвались два язычка пламени.

И хотя было почти темно, Майкл мгновенно узнал это движение руки и эту характерную манеру вести огонь навскидку.

На ступеньках крыльца его дома стоял Октябрь.

Первая пуля срикошетила от крыши лимузина. Вторая попала в спину посла в тот самый миг, когда он прыгнул в салон. Дуглас, застонав от боли, тяжело свалился на колени дочери.

Майкл, не целясь, несколько раз выстрелил в Октября, вынудив противника отступить в дом.

— Гони! — крикнул он водителю лимузина. — Увози их отсюда!

Шофер кивнул и выпрямился. Двигатель взревел, и машина сорвалась с места.

Последним, что увидел Майкл, было бледное лицо Элизабет, кричавшей через разбитое заднее окно:

— Дети, Майкл! Дети!


Майкл нырнул между двумя припаркованными почти впритык машинами, чтобы хоть на несколько секунд укрыться от палящих с двух сторон Октября и Ребекки Уэллс. Воспользовавшись паузой, Октябрь снова появился на крыльце. Майкл прицелился и выстрелил. Киллер скрылся в доме. И тут же разлетелось на кусочки окно стоящего рядом автомобиля — стреляла женщина.

В окнах домов вспыхнул свет. Улица проснулась. Майкл повернулся и увидел Ребекку Уэллс, которая, стоя за открытой дверцей «вольво», вела огонь над крышей. Он вскинул «браунинг», но подумал, что если промахнется, то пуля может попасть в соседний дом и убить ни в чем не повинного человека, подошедшего к окну посмотреть, что такое творится на его тихой улочке.

Держа на мушке входную дверь собственного дома, Майкл думал о детях. Господи, только бы они были в детской, наверху.

Он расстрелял в Октября уже целую обойму и, вставляя новую, услышал далекий вой полицейской сирены. Наверно услышали перестрелку. Или, может быть, охранник успел все же подать сигнал тревоги. К первой сирене присоединилась вторая, потом третья. Звук нарастал, приближался.

Октябрь выскочил на крыльцо и махнул Ребекке рукой.

— Уезжай! Убирайся отсюда!

Первый полицейский автомобиль выскочил на Н-стрит.

Октябрь дважды выстрелил по машине.

— Быстрее, Ребекка! Уезжай!

Майкл передернул затвор и послал в сторону дома четыре пули.

Поняв, что медлить уже нельзя, Ребекка прыгнула в «вольво». Прикрывая ее, Октябрь в последний раз выступил на крыльцо, выстрелил несколько раз в сторону Майкла и вбежал в дом.

Машина с Ребеккой за рулем промчалась мимо.

Майкл поднялся из укрытия и побежал к особняку, держа «браунинг» обеими руками. Протопав по ступенькам, он протиснулся в дверь и, прижавшись к стене, заглянул в холл.

Октябрь схватил стул и швырнул его в окно. Потом он обернулся и поднял «беретту». Майкл ничего не услышал, но увидел, как дуло полыхнуло огнем, и отпрыгнул за выступ стены. Посыпалась штукатурка. Когда стрельба прекратилась, он шагнул из-за укрытия и послал вслед Октябрю три пули. Киллер пересек сад и, подпрыгнув, перевалился через ограду.


Майкл взлетел по лестнице и бросился в детскую. Близнецы лежали в кроватках и плакали.

Слава Богу!

— Мэгги!

Из спальни донеслись приглушенные крики и стук. Он пробежал по коридору и включил свет в спальне. Мэгги, связанная по рукам и ногам и с заклеенным ртом, лежала на полу.

— Сколько их было, Мэгги? Один? Мужчина был один?

Она кивнула.

— Я сейчас вернусь.

Он скатился по лестнице, и в этот момент в холл ворвался полицейский с оружием наготове. Наставив револьвер на Майкла, он заорал:

— Стоять! На месте! Брось оружие!

— Я Майкл Осборн, и это мой дом.

— Мне наплевать кто ты такой! Брось оружие! Ну!

— Черт бы тебя побрал! Я зять посла Кэннона и работаю в ЦРУ! Опусти револьвер!

Полицейский даже не моргнул и продолжал целиться в голову Майкла.

— Мой тесть ранен. Оба преступника скрылись — женщина на черном «вольво»-универсале, мужчина — без машины. Наверху мои дети и няня. Поднимитесь и помогите ей. Я скоро вернусь.

— Эй, ты куда! Назад! — завопил полицейский, но стрелять все же не стал. Майкл пробежал по холлу и выпрыгнул через разбитое окно.


Делярош приехал в Вашингтон вовсе не для того, чтобы вступать в перестрелку с Майклом Осборном. Поймать пулю, когда они летают в ограниченном пространстве, может каждый, и он вовсе не горел желанием обменять свою жизнь на жизнь американца. К тому же главную цель, Дугласа Кэннона, поразить удалось — рана в спину вполне могла оказаться смертельной. И все же он злился на себя за то, что уже во второй раз не сумел убить Майкла Осборна.

Делярош сбросил плащ и рванул по переулку. На встречу ему со стороны Тридцать четвертой улицы приближалась машина, светло-серый «сааб», за рулем которого сидел молодой парень, по виду студент. Делярош встал на его пути, поднял «беретту» и направил на водителя через ветровое стекло.

— Вылезай!

Студент выбрался из «сааба» с поднятыми руками и шагнул в сторону.

— Забирай, мать твою. Пользуйся.

— Беги. — Делярош махнул пистолетом, и парень побежал.

Делярош сел за руль.

— Чтоб ты сдох, засранец! — заорал вслед парень. — Чтоб тебе…

Дальнейших проклятий киллер уже не слышал. Из Джорджтауна надо было убираться как можно скорее. Промчавшись по Тридцать четвертой улице, он повернул в сторону М-стрит. Теперь многое зависело от того, удастся ли добраться до Ки-Бриджа,[21] моста в Арлингтон. Оттуда он мог бы выехать либо на парковую автостраду Джорджа Вашингтона, I-395, либо на шоссе I-66 и уже через несколько минут быть далеко за пределами столицы.

На перекрестке М-стрит его поджидала неприятность — зеленый глаз светофора потух, зато загорелся красный. Дорожный знак извещал, что правый поворот на красный свет запрещен. Можно было бы рискнуть и рвануть на красный, но Делярош, подумав, остановился — в прошлом спокойствие при отступлении всегда играло ему на руку, а изменять собственным правилам было не в его характере.

Прижимая педаль тормоза, он поднял руку и посмотрел на часы.


Перепрыгнув через ограду в переулок, Майкл услышал громкие проклятия. Секундой позже скрипнули шины, и какая-то машина — судя по звуку мотора, небольшая — сорвалась с места и понеслась в сторону М-стрит. Майкл понял — Октябрь захватил автомобиль и пытается уйти. Он промчался по Тридцать третьей улице, повернул вправо и побежал дальше по М-стрит.


Делярош оглянулся и не поверил глазам — Осборн бежал по М-стрит с пистолетом в руке, расталкивая изумленных прохожих. Он медленно повернулся и уставился прямо перед собой, терпеливо ожидая, когда же наконец загорится зеленый.

«Беретта» лежала на соседнем сидении. Делярош положил ладонь на рукоятку и дотронулся пальцем до курка. Ему вдруг пришло в голову, что может быть судьба предоставляет шанс выполнить условия контракта полностью.

Осборн добежал до перекрестка и остановился на проезжей части, прямо перед «саабом». Он тяжело дышал и напряженно всматривался в полутьму.

Делярош медленно поднял «беретту» и положил ее себе на колени. Выстрелить в Осборна через ветровое стекло? Пожалуй, нет. Даже если выстрел будет удачным, спасаться бегством в поврежденной машине дело слишком рискованное. Он опустил левую руку и нажал кнопку на подлокотнике, чтобы опустить стекло со своей стороны. На светофоре зажегся зеленый.

За «саабом» выстроились еще несколько машин, и водители отчаянно сигналили, не видя стоящего на середине перекрестка человека с пистолетом в руке.

Делярош сидел неподвижно, ожидая хода противника.


Майкл стоял на середине перекрестка, не обращая внимания на крики водителей и какофонию гудков. Взгляд его скользил по лицам сидящих за рулем: мужчина лет сорока в светло-сером «саабе», пара богатеньких студентов в красном «БМВ», старички в дребезжащем «мерседесе», паренек в пикапе с надписью «Пицца-хат».

Все махали руками, все давили на клаксон, все… кроме мужчины в «саабе». Майкл взглянул на него внимательнее. Довольно неприятный тип: тяжелые, набрякшие щеки, тупой подбородок, широкий, плоский нос. Лицо напоминало ему кого-то, но кого? Где он мог его видеть? Майкл смотрел на человека в костюме, а перед ним, как в кино, пробегали лица из картотеки ЦРУ. И в какой-то момент в голове у него как будто щелкнуло, и он понял, где видел его раньше: на мониторе компьютера у Мортона Данна в Отделе технических служб.

Майкл вскинул руку и прицелился Октябрю в лицо.

— Из машины! Быстро!

Глава тридцать девятая

Вашингтон


Широкий перекресток у основания Ки-Бридж — один из самых перегруженных и неупорядоченных во всем Вашингтоне. Транспортные потоки, стекающие с самого моста, а также М-стрит и автострады Уайтхерст соединяются именно здесь, в одном месте. В утренние и вечерние часы пик причиной пробок часто становится неразворотливый общественный транспорт. Ближе к ночи здесь полным-полно машин, спешащих в рестораны и ночные клубы Джорджтауна. И над всем этим высится черная каменная лестница, печальную славу которой принес «Экзорсист», — унылое, обезображенное граффити и пропахшее мочой — едва ли не каждый пьяный студент, совершая ритуальное восхождение, считает своим долгом помочиться на ступеньки — сооружение.

Сидя за рулем «сааба» и глядя на направленное на него дуло «браунинга» в руке Майкла Осборна, Делярош думал однако совсем о другом. Когда американец приказал выйти из машины, он вдавил в пол педаль газа и резко наклонился вперед.

Майкл выстрелил несколько раз в ветровое стекло несущейся на него машины и едва успел отпрыгнуть в сторону, чтобы не попасть под колеса.

Делярош выпрямился, выровнял едва не выскочивший на тротуар «сааб» и устремился к въезду на мост.

Не обращая внимания на сигналящие вовсю автомобили, Майкл повернулся и увидел, что «сааб» быстро уходит. Он поднял «браунинг», прицелился и открыл огонь с колена.

В обойме оставалось восемь патронов, а запасной у него не было. Прежде чем Делярош свернул к мосту, он выпустил все восемь.

Семь пуль, прошив багажник, застряли в заднем сидении.

Последняя, восьмая, попала в бензобак, и «сааб» взорвался.


Делярош услышал взрыв и почти сразу же ощутил жар от горящего бензина. Вокруг него, скрипя тормозами, останавливались машины. Какой-то парень в свитере с надписью «Редскинс» бросился к нему на помощь. Делярош направил на него «беретту», и парень в свитере побежал в другую сторону, к парку.

Делярош выпрыгнул из машины, оглянулся и увидел бегущего к нему Майкла Осборна.

Он вскинул пистолет и выстрелил три раза.

Американец успел нырнуть за припаркованную у тротуара машину.

Делярош побежал к мосту, но тут навстречу ему вылетел какой-то лихач, по-видимому, не заметивший горящего на перекрестке «сааба». В последний момент, перед самым столкновением, Делярош подпрыгнул, избежав удара капотом, упал на лобовое стекло и свалился на дорогу.

«Беретта» выскользнула из пальцев и исчезла под колесами машин.

Делярош повернулся — американец был совсем близко, — поднялся и попытался бежать, но правое колено подвернулось, и он рухнул на асфальт.

Тем не менее Делярош снова поднялся и заставил себя двигаться, хотя колено словно наполнили битым стеклом. Ему даже удалось добрести до Ки-Бридж.

У пешеходной дорожки застыл, с любопытством наблюдая за всем происходящим, мужчина с дешевым горным велосипедом.

Делярош ударил его кулаком в горло, забрал велосипед и кое-как сел, но едва попытался надавить на педаль правой ногой, как острая боль заставила его вскрикнуть. Пришлось крутить одной левой, поднимая и опуская правую, чтобы не мешала.

Тем не менее, оглянувшись через какое-то время, он увидел, что американец продолжает преследование. Более того, расстояние между ними сокращалось с каждой секундой. Делярош чувствовал себя совершенно беззащитным. Оружия он лишился, а в качестве транспортного средства имел дребезжащий велосипед. Ко всему прочему, что-то случилось с ногой.

Его вдруг охватила злость — злость на отца, Владимира, на КГБ и всех тех, кто обрек его на такую жизнь; злость на себя самого — то, что позволил Директору втянуть себя в это дело и снова не сумел убить Осборна. Интересно, как американец догадался, что за рулем «сааба» именно он? Может быть, его успел сдать Морис Леру? Или Директор? Но, вероятнее всего, он сам недооценил способности и возможности цэрэушника, поклявшегося найти его даже на краю света. И вот их схватка заканчивается сценой, достойной войти в комедийный фильм — один убегает на хлипком велосипеде, другой догоняет пешком. Действительно, почти смешно. Делярош понимал, что даже если оторвется сейчас от Осборна, шансы на спасение невелики.

Он опять оглянулся — преследователь настигал.

Преодолевая боль в колене, Делярош заставил себя крутить педали обеими ногами. Время истекало, и он должен был срочно решить, что еще можно сделать, чтобы выбраться с моста живым.


Майкл сунул «браунинг» в кобуру и, собрав последние силы, попытался сделать последнее ускорение.

Много лет назад, еще в студенческие годы, ему удалось пробиться в финал чемпионата штата Вирджиния в беге на милю. Благодаря блестящему тактическому маневру, он сумел обойти лидера и за сто ярдов до финиша получил блестящую возможности выиграть соревнование, но на последнем отрезке ему не хватило мужества, чтобы выдержать боль, без чего, как известно, победить нельзя. Он до сих пор помнил, как смотрел в спину отрывающегося соперника, буквально загипнотизированный слаженной, ритмичной работой мышц. Отец так разозлился на сына за проявленную слабость, что даже не подошел утешить его после финиша.

От Октября его отделяло не больше десяти ярдов.

Он пробежал должно быть около мили. Ноги налились свинцом, мышцы напряглись от постоянных ускорений, руки горели, а во рту появился вкус крови и ржавчины. Он гонялся за Октябрем годы, используя все ресурсы и технические средства Управления, но в конце все свелось к этой сумасшедшей, выматывающей гонке по мосту Фрэнсиса Скотта Ки. На этот раз он не боялся боли. На этот раз он не мог позволить себе проиграть. Майкл бежал, откинув голову, ревя, как дикий зверь, хватаясь за воздух руками.

Еще несколько футов…

Он прыгнул, выбросив вперед руки, и на землю рухнули уже двое.

Октябрь упал на спину, Майкл оказался сверху.

Навалившись на врага, Майкл ударил его в лицо — левой… правой, и, схватив за горло, начал душить.

Злость, гнев, ярость переполнили его, вытеснив все прочие чувства, смутив рассудок. Сжимая пальцами дыхательное горло, он выкрикивал какие-то слова…

Октябрь вел себя по меньшей мере странно: он затих и практически не сопротивлялся. Более того, в какой-то момент голубые глаза его блеснули, а по губам скользнула тень улыбки.

Майкл понял — Октябрь решает, как его убить. Он сжал пальцы…

Внезапно киллер выбросил левую руку, схватил Майкла за волосы и, оттянув его голову назад, ткнул большим пальцем в глаз.

Майкл взвыл от боли и ослабил хватку. Киллер развел руки и, повернув ладони, одновременно ударил его в оба виска.

Майкл едва не потерял сознание. Он потряс головой, пытаясь рассеять туман перед глазами, и вдруг понял, что лежит на спине, а враг ускользнул.

Майкл, пошатываясь, поднялся. Октябрь уже принял боевую стойку — ноги на ширине плеч, руки подняты, взгляд сосредоточен. Молниеносный поворот, взмах ноги — и сильнейший боковой кик в голову.

Майкл пошатнулся, споткнулся о бордюр, отделяющий пешеходную дорожку от проезжей части, и едва не попал под колеса автобуса. Водитель отчаянно ударил по клаксону, Майкл отпрыгнул и чуть не сбил с ног Октября. Однако киллер сориентировался в ситуации быстрее: он наклонился, выпрямился, и придав противнику дополнительное ускорение, перебросил его через перила.


Делярош ожидал услышать всплеск рухнувшего в воду со стофутовой высоты тела, но ничего не услышал. Он шагнул к перилам и посмотрел вниз — Осборн ухитрился ухватиться одной рукой за основание ограждения, и теперь он висел, раскачиваясь, над темнеющей внизу водой. Майкл поднял голову — губы его были в крови — и посмотрел на врага.

Легче всего было бы наступить на руку или ударить по пальцам, но сама мысль об этом показалась киллеру отвратительной. Он всегда убивал тихо и быстро, появляясь ниоткуда и исчезая в никуда. Бить человека по руке, чтобы сбросить его в воду — в этом было что-то варварское.

Делярош наклонился.

— Пообещай, что отпустишь меня, и я помогу тебе.

— Пошел ты, — прохрипел Майкл.

— В твоем положении надо быть посговорчивее. — Киллер просунул руку между перилами и схватил Майкла за левое запястье.

— Пообещай, что отпустишь меня, и я помогу тебе.

Пальцы уже начали разжиматься, и Майкл понимал, что в его распоряжении секунды.

— Ты только что убил моего тестя. Ты пытался убить меня и мою жену. Ты убил Сару.

— Я их не убивал. Их убили другие. Я всего лишь орудие, исполнитель. Я виновен в их смерти не больше, чем ты в смерти Астрид Фогель.

— Кто тебя нанял? — процедил сквозь зубы Майкл.

— Не важно.

— Важно! Для меня. Кто тебя нанял?

Видя, что Осборн вот-вот сорвется, Делярош схватил его уже обеими руками.

Майкл выхватил из кобуры «браунинг» и направил его в лицо киллеру.

Делярош на мгновение опешил, потом улыбнулся и покачал головой.

— Знаешь историю про то, как лягушка и скорпион переправлялись через Нил?

Майкл знал эту притчу, как знал ее каждый, кто жил или просто бывал на Ближнем Востоке. Лягушка и скорпион встречаются на берегу Нила, и скорпион просит лягушку перевезти его на другой берег. Лягушка отказывается, потому как боится, что скорпион ее ужалит. Скорпион уверяет, что бояться нечего — ведь если он ужалит ее, они вместе пойдут ко дну. Поразмыслив, лягушка соглашается, и скорпион забирается ей на спину. Однако на середине реки он все же вонзает жало в спину перевозчика. «Теперь мы оба утонем», — восклицает несчастная, чувствуя, как мышцы немеют от попавшего в тело яда. — «Зачем ты так сделал?» Скорпион улыбается и отвечает: «Потому что это Ближний Восток».

— Знаю.

— Мы охотимся друг за другом много лет. Может быть, настало время помочь друг другу. В конце концов месть — удел дикарей. Насколько я знаю, ты побывал недавно в Северной Ирландии. Посмотри, что сделала месть с этой страной.

— Чего ты хочешь?

— Я расскажу тебе самое главное: кто нанял меня убить Дугласа Кэннона, кто виновен в гибели лайнера «Трансатлантики» и кто поручил мне убить тебя. — Он помолчал немного, потом добавил: — Я также назову тебе имя человека в ЦРУ, который связан со всеми этими делами. Взамен ты прикроешь меня и дашь возможность снять деньги с банковских счетов.

— Я не уполномочен заключать такого рода сделки.

— Речь не о полномочиях, а о возможностях. Ты в состоянии помочь мне.

Майкл молчал.

— Тебе ведь не очень-то хочется умирать, не узнав правду, верно?

— Пошел ты!

— Так мы договорились?

— А почему ты думаешь, что я не сдам тебя, как только ты меня вытащишь?

— Потому что, к несчастью, ты честный человек, которому, говоря откровенно, не место в таком бизнесе. — Делярош встряхнул Майкла. — Так мы договорились?

— Ладно, ублюдок, считай, что договорились.

— Вот и хорошо. Брось пистолет в реку и давай вторую руку. Поторопись, пока мы не свалились оба.

Глава сороковая

Вашингтон — Международный аэропорт Даллеса


— Пуля сломала два ребра и вошла в левое легкое, — сообщил врач госпиталя университета Джорджа Вашингтона, абсурдно юного вида хирург по фамилии Карлайл. — Если не возникнет каких-либо серьезных осложнений, то, на мой взгляд, жизни посла ничто не угрожает.

— Я могу его увидеть? — спросила Элизабет.

Карлайл покачал головой.

— Ваш отец сейчас в послеоперационной палате и, честно говоря, не в лучшем состоянии. Я бы посоветовал вам немного подождать. Посидите, успокойтесь, а когда он придет в себя, мы вас позовем.

Врач ушел. Элизабет села и попыталась успокоиться, но выдержки хватило лишь на пару минут, и она снова принялась мерить шагами небольшую комнату ожидания, у двери которой, в коридоре, стояли двое полицейских. В госпитале Элизабет дали форменный голубой халат, потому что ее вечернее платье было испачкано кровью — отца и погибшего телохранителя. Дети находились в отдельной комнате под присмотром Мэгги. Элизабет подумала, как ей повезло с няней — после всего пережитого, после стычки с убийцей, она не оставила Лизу и Джейка и заявила, что будет с ними столько, сколько нужно.

В общем, чтобы окончательно успокоиться, Элизабет недоставало самой малости — услышать голос мужа.

После их кошмарного бегства с Н-стрит прошло уже больше часа. Полицейские рассказали ей то немногое, что знали сами. К моменту прибытия на место происшествия первой группы террористы уже скрылись, и Майкл был жив. Потом он выпрыгнул в окно, и с тех пор его никто не видел. Через две минуты на перекрестке, неподалеку от въезда на Ки-Бридж, была слышна перестрелка, в результате которой взорвалась машина. Владелец машины, светло-серого «сааба», сообщил, что под угрозой оружия отдал ее мужчине с пистолетом. Немного погодя на мосту видели двух дерущихся мужчин. Кто-то висел над водой…

Элизабет закрыла глаза. Ее била дрожь. Майкл, если ты жив, пожалуйста, позвони.

Часы показывали одиннадцать. Она включила телевизор. На всех каналах, местных и кабельных новостных, говорили только об одном, о покушении на Дугласа Кэннона. Имя ее мужа не упоминалось. Элизабет достала из сумочки сигарету и закурила.

Дверь открылась, и в комнату заглянула медсестра.

— Извините, мэм, но у нас не разрешается курить.

Элизабет огляделась, не зная, куда выбросить сигарету.

— Дайте ее мне, миссис Осборн, — мягко сказала медсестра. — Может быть, вам что-нибудь нужно?

Элизабет покачала головой.

Едва дверь закрылась, как зазвонил сотовый.

Она торопливо вытащила телефон из сумочки.

— Да?

— Это я. Ничего не говори, только слушай.

— Майкл, — прошептала она.

— Со мной все в порядке. Я не ранен.

— Слава Богу.

— Как Дуглас?

— Ему сделали операцию. Врач считает, что он поправится.

— Где дети?

— Они здесь, в госпитале. Когда я тебя увижу?

— Не знаю. Может быть, завтра. Мне необходимо кое-что сделать. Я люблю тебя.

— Майкл, где ты? — спросила она, но он уже отключился.


Ребекка оставила «вольво» на долговременной стоянке в аэропорту Даллеса и перед тем, как войти в комнату отдыха, бросила ключи в мусорную корзину. В кабинке она переоделась, сменив костюм на линялые джинсы, свитер и замшевые ковбойские сапожки. Потом собрала и заколола волосы и надела парик. Трансформация заняла менее пяти минут — из зеркала на нее смотрела Салли Берк, жительница Лос-Анджелеса, что подтверждали выданные в Калифорнии водительские права и паспорт.

Пройдя к билетной кассе «Эйр Мексико», Ребекка купила билет до Мехико. Следующие семьдесят два часа обещали стать самыми трудными. Из Мексики ей предстояло отправиться в Центральную, а потом в Южную Америку, ежедневно меняя паспорта и внешний вид. В Буэнос-Айресе она должна была сесть на самолет и вернуться в Европу.

Посадку еще не объявили, и она устроилась на диванчике в зале ожидания. Однако стоило ей закрыть глаза, как перед ней вставала одна и та же картина: фонтан крови, бьющий из головы охранника.

На экране телевизора диктор Си-Эн-Эн зачитывал последние новости.

Бригада Освобождения Ольстера взяла на себя ответственность за покушение на жизнь американского посла в Великобритании Дугласа Кэннона. Двое нападавших, мужчина и женщина, все еще на свободе. По словам врачей госпиталя университета Джорджа Вашингтона, пострадавший находится в тяжелом состоянии, но ранения не угрожают его жизни.

Ребекка отвернулась. Где ты, Жан-Поль? Она достала из сумочки и еще раз перечитала письмо, которое получила от него четыре часа назад.

Отправляйся в это место. Я приеду к тебе, если смогу.

Диктор-информатор объявил посадку на рейс до Мехико. Ребекка скомкала листок, бросила его в мусорную корзину и направилась к турникету.

Глава сорок первая

Вашингтон


— Как тебя называть?

— У меня много имен, но в последние годы я пользуюсь именем Жан-Поль Делярош и ассоциирую себя с ним.

— Так мне называть тебя Делярошем?

— Если хочешь.

Несмотря на поздний час, движение на окружной не ослабело — в Вашингтоне вечерний час пик растягивается до поздней ночи. Майкл свернул на автостраду 95 и теперь ехал на север, в сторону Балтимора. «Форд» он взял в агентстве у Национального аэропорта, куда они добрались на такси. Поначалу таксист не хотел сажать странных мужчин в костюмах, выглядевших так, словно их только что избила шайка грабителей. Тогда Делярош помахал перед ним пачкой двадцаток, и водитель сказал, что если им нужно на луну, то он доставит их туда к утру.

Делярош сидел впереди, положив ногу на приборную доску, потирая колено и хмурясь, как будто оно предало его в решающий момент. В другой руке он небрежно держал сигарету, выпуская дым в приоткрытое окно и не проявляя ни малейших признаков беспокойства или страха. В салоне вдруг запахло сырым перегноем.

Многие годы после смерти Сары Майкл старался представить образ ее убийцы. Теперь он видел его перед собой — невысокого роста, но плотного, с рельефными мышцами боксера. Слушая голос — прежде Майкл слышал его только один раз, в Кэннон-Пойнте, в ночь нападения, — он понимал, что в Деляроше соединилось много людей разных национальностей; французский акцент сменялся немецким, немецкий голландским или греческим. Пожалуй, не было только русского. Может быть, он уже и забыл родной язык?

— Между прочим, в твоем «браунинге» не было патронов. — Делярош устало вздохнул, как будто ему надоело повторять одно и то же. — Стандартное оружие цэрэушника — автоматический «браунинг» с обоймой на пятнадцать патронов. После перезарядки ты трижды выстрелил в меня у дома, четыре пули выпустил в ветровое стекло «сааба» и восемь, когда палил вслед.

— Если ты знал, что патронов нет, то почему просто не сбросил меня с моста?

— Потому что если бы я даже убил тебя, шансов на спасение было бы слишком мало. Без машины, без оружия, без связи рассчитывать не на что. Так что ты был моим единственным оружием.

— Что ты такое несешь?

— У меня есть кое-что, что нужно тебе, а у тебя то, что нужно мне. Ты хочешь узнать, кто меня нанял, а мне требуется защита от врагов для спокойной жизни.

— Почему ты считаешь, что я выполню условия сделки, а не сдам тебя, когда узнаю, что хочу?

— Люди уходят из ЦРУ только в том случае, если у них есть принципы. И не возвращаются в ЦРУ по просьбе президента, если не верят в честь. Честь, благородство, порядочность — твое слабое место. Скажи, почему ты вообще избрал для себя такую жизнь? Может быть, все дело в твоем отце, а?

Похоже, подумал Майкл, он изучал и анализировал меня так же, как я его.

— Вряд ли я сделал бы то же самое на твоем месте. Скорее, дал бы тебе упасть с моста и получил удовольствие, наблюдая, как твое тело уносит река.

— Хвастать нечем. Да, ты честен и принципиален, но крайне эмоционален, а потому тобой легко манипулировать. КГБ понял это и сначала подвел к тебе Сару Рэндольф, а потом приказал мне убить ее у тебя на глазах.

— Заткнись! — бросил Майкл, с трудом сдерживая желание остановиться и вытрясти душу из своего спутника. Впрочем, тут же напомнил он себе, еще неизвестно, кто из кого вытряс бы душу — там, на мосту, Делярош едва не убил его голыми руками.

— Пожалуйста, сбрось скорость и не гони так, если не хочешь, чтобы мы разбились. Кстати, куда мы едем?

— Что у тебя с лицом? — не отвечая на вопрос, спросил Майкл.

— Вы объявили меня в розыск и передали в Интерпол мой фоторобот, поэтому мне ничего не оставалось, как прибегнуть к пластической операции.

— Откуда ты все это узнал?

— Не спеши. Не все сразу.

— Операцию делал французский хирург по имени Морис Леру?

— Да. А ты откуда это знаешь?

— Британцы подозревали, что он занимается такого рода делами, работает с тебе подобными. Ты его убил?

Делярош промолчал.

— Красавцем он тебя не сделал. Ты выглядишь ужасно.

— Знаю, — холодно ответил Делярош. — И виноват в этом ты.

— Ты убийца. Мне нисколько тебя не жаль.

— Я не убийца. Я киллер, наемник, профессионал. Разница есть. Сначала я убивал в интересах своей страны, но потом той страны не стало, и теперь я убиваю за деньги.

— Для меня ты убийца.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что в вашей организации нет таких, как я? Перестань, Майкл, ЦРУ тоже пользуется услугами киллеров. Так что, пожалуйста, не пытайся представить себя защитником моральной чистоты.

— Кто нанял тебя убить Дугласа Кэннона?

— Куда ты меня везешь?

— В безопасное место.

— Надеюсь не на конспиративную квартиру ЦРУ?

— Кто нанял тебя убить Дугласа Кэннона?

Делярош посмотрел в окно, потом глубоко вздохнул, как будто собирался нырнуть и долго-долго оставаться под водой.

— Наверно, будет лучше, если я начну с начала, — сказал он наконец и, отвернувшись от окна, посмотрел на Майкла. — Наберись терпения, и я расскажу все, что ты хочешь знать.


Делярош говорил так, словно рассказывал историю чужой, а не своей жизни. Не находя нужного для выражения мысли английского слова, он обращался к другому языку: испанскому, итальянскому или арабскому. С момента убийства им двух агентов службы безопасности не прошло и двух часов, однако никаких признаков душевного смятения, волнения или раскаяния Майкл не заметил. Сам он отнял чужую жизнь только однажды, когда застрелил палестинского террориста из «Сеча Газы» в лондонском аэропорту, и хорошо помнил, что кошмары преследовали его еще несколько недель.

Делярош рассказал о человеке, которого знал под именем Владимир. Они жили в большой, принадлежащей КГБ квартире в Москве, а на выходные и праздники уезжали на дачу за городом. Делярош помнил, что в детстве его звали Николаем и что его отчество было Михайлович. Общаться с другими детьми ему не разрешали. Он не ходил в обычную школу, не занимался в спортивных клубах и не был комсомольцем. Покидать квартиру или дачу в одиночку, без сопровождения Владимира, запрещалось. Иногда, когда наставник болел или уставал, его заменял мрачный, никогда не улыбавшийся тип, которого звали Борис.

С раннего детства Владимир обучал мальчика иностранным языкам. Знать другой язык все равно что иметь еще одну душу, говорил Владимир. А для той жизни, Коля, которую тебе предстоит вести, душ потребуется много. Передавая слова учителя, Делярош сморщил лицо, понурил плечи и как будто превратился в старика. Наблюдая за ним, Майклу оставалось лишь удивляться способности этого человека превращаться в кого-то другого. Копируя голос Владимира, он впервые перешел на русский.

Иногда, продолжал Делярош, их навещал высокий строгий, одевавшийся в западные костюмы и куривший западные сигареты мужчина. За учебой мальчика он следил так, как мог бы следить скульптор за обретающим формы куском глины. Много лет спустя Делярош узнал, что высокого мужчину звали Михаил Воронцов, что он возглавлял Первый отдел КГБ и был его отцом.


В августе 1968, в возрасте шестнадцати лет, его отправили на Запад, в Австрию, куда он пришел под видом беженца из оккупированной русскими Чехословакии. Делярош выдавал себя за сына чешских диссидентов. Некоторое время он провел в Австрии, потом перебрался в Париж, где жил на улице, пока его не приютила церковь.

В Париже Делярош сделал неожиданное открытие: он мог писать. Владимир запрещал любые увлечения и готовил его исключительно к профессии шпиона. У нас нет времени на пустяки, Коля, говорил он. Мы и без того уже опаздываем. Во Франции Делярош целые дни проводил в музеях, изучая работы великих мастеров прошлого. Он даже поучился немного в художественной школе и ухитрился продать несколько своих работ.

А потом появился человек по имени Михаил Арбатов, и началась другая жизнь. Ему пришлось убивать.


— Арбатов был моим контролером, — продолжал рассказ Делярош. — Поначалу мне поручали так называемые внутренние дела: диссидентов, потенциальных предателей и все такое. Потом стали давать совсем другие задания.

Майкл на память знал список жертв Октября, хотя и отдавал себе отчет в том, что список этот далеко не полон: испанский министр — убит в Мадриде, высокий полицейский чин — в Париже, исполнительный директор концерна «БМВ» — застрелен во Франкфурте, представитель Организации Освобождения Палестины — в Тунисе, израильский бизнесмен — в Лондоне.

— КГБ использовал террористические и националистические группировки в странах НАТО — ИРА, «Фракцию Красной Армии», итальянские «Красные Бригады», басков из ЭТА в Испании, «Директ Аксьон» во Франции и так далее. Я убивал людей, принадлежавших порой к противостоящим лагерям — единственно с целью создать беспорядок. Те случаи, которые ты назвал, это лишь малая часть моих дел.

— А потом, когда Советский Союз развалился?

— Мы с Арбатовым расстались. Правда, не сразу.

— И ты занялся частной практикой?

Делярош кивнул и потер колено.

— У Арбатова повсюду были контакты, он умел выходить на нужных людей и прекрасно вел переговоры. Некоторое время он был моим агентом — рассматривал предложения, договаривался об оплате и все такое. Так что у нас было разделение труда.

— А потом вам предложили сбить пассажирский самолет.

— Мне заплатили миллион долларов — самый крупный контракт в моей карьере. Но сбил самолет не я. Для этого использовали одного палестинского психопата, Хасана Махмуда.

— А ты потом убрал Махмуда.

— Верно.

— И сделал так, чтобы мы, найдя тело, заподозрили «Меч Газы».

— Да.

— А потом те, кто оплатили уничтожение самолета, наняли тебя, чтобы ликвидировать других, тех, кто слишком много знал: Колина Ярдли в Лондоне и Эрика Штолтенберга в Каире.

— И тебя.

— Кто тебя нанял? — спросил Майкл. — Кто нанял тебя, чтобы убить меня?


— Они называют себя Обществом международного развития и сотрудничества, — начал Делярош. — Офицеры секретных служб, бизнесмены, торговцы оружием, боссы криминального мира. Их цель — влиять на ход мировых событий таким образом, чтобы делать деньги и защищать собственные интересы.

— В существование такой организации трудно поверить.

— Тот пассажирский самолет сбили лишь для того, чтобы американский поставщик вооружений, его имя Митчелл Эллиот, смог убедить президента Бекуита в необходимости создания системы противоракетной обороны.

Майкл и сам подозревал, что Эллиот имеет отношение к той трагедии; он даже изложил свои подозрения в докладной записке на имя директора ЦРУ. Но одно дело подозрения, а другое их подтверждение другим источником. Ему вдруг стало физически плохо: по спине побежал пот, к горлу подступила тошнота.

— Они знали, что ты подобрался к правде слишком близко, и приняли решение убрать тебя, пока дело не зашло слишком далеко. Ликвидацию поручили мне.

— Как они узнали, что я что-то подозреваю?

— У них есть источник в Лэнгли.

— Что было потом? После Шелтер-Айленд?

— Я стал работать исключительно на Общество.

— Кто руководит Обществом?

— Человек, называющий себя Директором. По-другому его не называют. Он англичанин. С ним всегда девушка по имени Дафна. Это все, что мне известно.

— Ты убил Ахмеда Хусейна в Каире.

Делярош повернулся и удивленно посмотрел на Майкла.

— Убийство организовало Общество по просьбе Моссада. Как ты узнал, что там был я?

— За Хусейном вели наблюдение египтяне. Мне показали видеозапись убийства, я обратил внимание на шрам на правой руке киллера и понял, что ты жив и продолжаешь заниматься своим делом. Вот тогда мы и обратились в Интерпол.

— И об этом сразу же стало известно нам, — сказал Делярош, рассматривая правую руку. — У Директора отличные контакты в западных спецслужбах, но он сам упомянул, что на этот раз информация поступила непосредственно от источника в Лэнгли.

— Общество было как-то связано с последними событиями в Северной Ирландии?

— Да. Они посчитали, что мирное соглашение противоречит их интересам. В прошлом месяце на Миконосе заседал исполнительный совет Общества. На этом совещании и было принято решение убить твоего тестя и поручить исполнение мне.

— Женщина в «вольво» — Ребекка Уэллс?

— Да.

— Где она сейчас?

— Об этом мы не договаривались.

— Чем им помешал я?

— Директор вложил в меня слишком много денег и хотел защитить инвестиции. Тебя же рассматривал как потенциальную угрозу.

— Источник из Лэнгли был на Миконосе?

— На Миконосе были все.


В городок Гринпорт на Лонг-Айленде они прибыли в начале шестого утра. Проехали по пустынным улицам и остановились у паромной переправы. До первого рейса через пролив оставалось около часа. Платный телефон удалось обнаружить возле дощатой будки рядом с терминалом.

— Где ты шляешься? — раздраженно спросил Эдриан Картер. — Тебя все ищут.

— Позвони мне по этому номеру с уличного телефона.

Продиктованный Майклом десятизначный номер был далек от настоящего. Много лет назад они разработали простой код, к которому прибегали только в общении между собой — номер следовало читать в обратном порядке, к первой цифре настоящего добавлялась единица, от второй отнималась двойка, к третьей прибавлялась тройка и так далее. Повторять номер Майкл не стал — Картер, как и он сам, был отмечен проклятием совершенной памяти.

Ожидая, пока Картер оденется, сядет в машину и доедет до платного телефона, Майкл закурил. Телефон зазвонил через пять минут.

— Может быть, ты все-таки соизволишь объяснить, что, черт возьми, происходит?

— Объясню, когда приедешь.

— Куда? Где ты?

— Приезжай на Шелтер-Айленд.

— Что ты там делаешь? Кстати, перестрелка на Ки-Бридж… без тебя там не обошлось?

— Все узнаешь в свое время. И поторопись, Эдриан. Ты мне нужен.

Картер вздохнул.

— Ладно, постараюсь, хотя и не понимаю, что ты задумал.


Вернувшись к машине, Майкл обнаружил, что Деляроша нет, но оглядевшись, увидел его у ржавого металлического ограждения.

— У тебя есть план? — спросил Делярош, не поворачиваясь, глядя через пролив на низкий, темный силуэт острова.

— Ты хочешь получить свои деньги и свободу — мне нужны имена и факты. Бесплатно ничего не бывает.

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты помог мне ликвидировать источник в Лэнгли.

— Ты знаешь, кто он?

— Знаю. Только не он, а она — Моника Тайлер.

— Того, что я знаю, недостаточно, чтобы уничтожить Монику Тайлер.

— Хватит.

Черные воды пролива как будто притягивали киллера.

— Поговорить мы могли бы и в другом месте. Зачем ты привез меня сюда? — спросил Делярош. Майкл не ответил. — Ладно. Мне нужно знать кое-что. Как умерла Астрид?

— Ее убила Элизабет.

— Как?

Майкл рассказал. Делярош закрыл глаза. Некоторое время они стояли рядом, вцепившись в перила ограждения. Появились первые пассажиры. Загудел паром.

— Ничего личного, — сказал наконец Делярош. — Всего лишь бизнес. Ты меня понимаешь, Майкл? Всего лишь бизнес.

— Из-за тебя моя семья прошла через ад. Этого я тебе никогда не прощу. Но я тебя понимаю. Теперь я все понимаю.

Глава сорок вторая

Шелтер-Айленд, Нью-Йорк


У ворот Кэннон-Пойнт их встретил охранник по имени Том Мур, бывший армейский рейнджер, плотный мужчина с квадратными плечами и коротко подстриженными волосами.

— Извините, Том, я не предупредил, что приеду.

— Ничего страшного, мистер Осборн. Мы уже слышали, что здесь произошло, и, конечно, желаем послу скорейшего выздоровления. Надеюсь, этих мерзавцев все же поймают. По радио сказали, что они исчезли бесследно.

— Похоже, что так. Это мой друг. — Майкл кивком указал на Деляроша. — Останется на пару дней.

— Ясно, сэр.

— И вот что еще, Том. Приходите на ланч. Надо поговорить.


— Не хочу иметь к этому никакого отношения, — заявил Эдриан Картер. — Передай всю информацию в контрразведку. Или, еще лучше, спихни Бюро. Пусть эти болваны и разбираются. В общем, мне наплевать, что ты сделаешь. Главное — избавься от подарочка, потому что он слишком опасен.

Они шли по дорожке вдоль ограды, опустив головы, засунув руки в карманы, как отправленные на поиски тела полицейские. Утро выдалось безветренное и холодное, вода в проливе отливала серым, металлическим блеском. Картер был в той же нейлоновой куртке, которую надевал на встречу с Майклом в Центральном Парке, когда уговаривал его вернуться в ЦРУ. Пару лет назад он покончил с вредной привычкой, бросив курить, но под впечатлением от обрушившихся новостей вытряхнул из пачки Майкла сигарету.

— Она — директор Центрального Разведывательного Управления. Контрразведка под ее контролем. А что касается ФБР, то какого нам их привлекать? Это дело — внутреннее, наше с тобой. Отдадим его Бюро — будем долго потом утираться.

— Ты не забываешь, что наш единственный свидетель это Джек Потрошитель? — Картер кивнул в сторону особняка. — Не думаю, что все так уж проникнутся к нему глубоким доверием. Ты вообще допускаешь возможность того, что он все придумал?

— Он ничего не придумал.

— Откуда такая уверенность? На мой взгляд, история про некий тайный орден, называющий себя Обществом, сильно смахивает на сказку.

— В прошлом году этого человека наняли, чтобы убить меня, потому что я слишком близко подобрался к правде насчет сбитого самолета. В Управлении я поделился своими подозрениями только с тобой и Моникой Тайлер.

— И что?

— Не понимаешь? Почему Моника практически заставила меня уйти из ЦРУ в прошлом году? Почему она сняла меня с дела Октября за неделю до его покушения на Дугласа? Есть и кое-что еще. Делярош сказал, что в начале месяца исполнительный совет Общества собирался на Миконосе. Если помнишь, Моника летала в Европу на конференцию по региональной безопасности, а после конференции взяла два дня отпуска и исчезла с горизонта.

— Господи, Майкл, я тоже был в Европе и тоже в начале месяца.

— Я верю в то, что он рассказал. И ты, Эдриан, тоже веришь.

Выйдя за ворота Кэннон-Пойнт, они прогулялись по Шор-роуд до бухты Деринг.

— Ты понимаешь, какой катастрофой это может стать для Управления, если информация станет достоянием общественности?

— Понимаю. И согласен с тобой. На то, чтобы оправиться потребуются годы. Репутация ЦРУ будет безнадежно испорчена. И в Вашингтоне, и в целом мире.

— И что ты собираешься делать?

— Представить Монике улики и убрать ее, пока она не натворила больших бед. Да, у нее руки в крови, но если мы не заставим ее уйти втихую, Управлению конец.

— Вышибить Монику с седьмого этажа можно разве что динамитом.

— Если придется, я так и сделаю.

— Какого черта ты втягиваешь меня?

— Потому что ты единственный, кому я могу довериться. Ты был моим контролером, Эдриан. Ты всегда был моим контролером.

Они остановились на переброшенном через заливчик мостике. За мостом начиналась заболоченная пустошь с торчащими кое-где голыми деревцами. На мосту стоял перед мольбертом невысокий мужчина с кистью в руке, в толстом рыбацком свитере. Свитер явно принадлежал человеку гораздо более крупного сложения.

— Мило, — сказал Картер. — Вы очень талантливы.

— Спасибо, — ответил мужчина.

Картер повернулся к Майклу и покачал головой.

— Это шутка?

— Эдриан, познакомься с Жан-Полем Делярошем. Возможно, ты знаешь его под именем Октябрь.


Том Мур вошел в дом ровно в полдень.

— Хотели меня видеть, мистер Осборн?

— Проходите, Том. В кухне есть свежий кофе.

Майкл налил кофе, и они сели друг напротив друга за кухонный столик.

— Чем могу помочь, мистер Осборн?

— Сегодня вечером я встречаюсь здесь с одним человеком. Мне нужна аудио- и видеозапись разговора. Вы можете переустановить камеры наблюдения?

— Да, сэр, — бесстрастно ответил Мур.

— И можете все записать?

— Да, сэр.

В комнату сопровождаемый Делярошем вошел Картер.

— Как насчет аудиооборудования?

— Аудиозапись в доме не ведется, сэр. Ваш тесть не разрешил устанавливать микрофоны. Заявил, что это будет вторжением в частную жизнь. — Широкое лицо охранника расплылось в добродушной улыбке. — Он и камеры-то едва терпит. Перед отъездом в Лондон даже пытался отключить одну.

— Сколько понадобится времени для установки микрофонов и звукозаписывающей аппаратуры?

Мур пожал плечами.

— Самое большое пара часов.

— Вы сможете установить их так, чтобы они были незаметны?

— Микрофоны без проблем — они довольно маленькие. С камерами посложнее. У нас здесь обычные камеры наблюдения, размером с коробку для обуви.

Майкл негромко выругался.

— Но кое-что сделать можно.

— Да?

— У этих камер длинные объективы. Если встреча будет проходить в гостиной, я поставлю камеры на лужайке и сделаю запись через окно.

Майкл улыбнулся.

— Да вы специалист, Том.

— Когда был в рейнджерах, немного занимался разведкой. Только надо будет развести шторы.

— Этого я гарантировать не могу.

— У вас есть другое оружие, кроме этого музейного экспоната? — спросил Делярош, имея в виду «Смит&Вессон» охранника.

— Мне нравятся такие музейные штучки, потому что у них не бывает осечек, — ответил Мур, похлопывая здоровущей ладонью по кобуре. — Но если надо, могу раздобыть пару автоматических.

— Например?

— «Кольт» сорок пятого калибра.

— А как насчет «глока» или «беретты»?

— Извините. — Мур растерянно пожал плечами.

— Пара «кольтов» нас вполне устроит, — сказал Картер.

— Будет сделано, сэр, — кивнул охранник. — А вы не скажете, в чем, собственно, дело?

— Нет, Том.


Делярош вслед за Майклом поднялся в спальню. Майкл подошел к шкафу, открыл дверцу и снял с верхней полки небольшую картонную коробку. Открыв ее, он достал и протянул Делярошу «беретту».

— Если не ошибаюсь, вы обронили его, когда были здесь в последний раз.

Пистолет словно сросся с изуродованной шрамом правой рукой киллера, и на мгновение Майклу стало не по себе.

— Где вы его нашли?

— Достал со дна возле причала.

— А кто его привел в порядок?

— Я.

Делярош удивленно посмотрел на Майкла.

— Зачем?

— Сам не знаю. Наверно, хотел сохранить как напоминание о том, что здесь случилось.

В кармане Деляроша еще лежала запасная обойма. Он вставил ее и передернул затвор.

— Теперь у вас есть возможность выполнить условия контракта.

Делярош молча вернул «беретту» Майклу.


В четыре часа пополудни Майкл вошел в кабинет Дугласа и набрал номер телефона Моники Тайлер в ее кабинете в Лэнгли. Картер взял вторую трубку. Секретарь Моники сообщил, что директор на совещании и просила ни с кем ее не соединять. Майкл сказал, что дело срочное, и его переключили на Труляля или Траляля. Он так и не научился их различать. Минут через десять — меньше не полагалось по статусу — Монику наконец вытащили с совещания.

— Я все знаю, — сказал Майкл, услышав голос шефа. — Знаю об Обществе, о Директоре. Знаю о Митчелле Эллиоте и том, кто и почему сбил самолет. Знаю о том, что вы меня заказали.

— Майкл, вы не бредите? Что вы такое говорите?

— Предлагаю вам уйти тихо, без шума.

— Майкл, я не…

— Приезжайте на Шелтер-Айленд. Вы знаете куда. Без охраны, без сопровождающих. Если вас не будет к десяти или я увижу что-то, что мне не понравится, то обращусь в Бюро и передам материалы в «Нью-Йорк Таймс». Тогда о вас узнают все.

Он положил трубку, не ожидая ответа.


Через тридцать минут в кабинете лондонского особняка Директора зазвонил телефон. Хозяин особняка сидел в кресле у камина и, положив ноги на оттоманку, просматривал бумаги. Трубку сняла неслышно проскользнувшая в комнату Дафна.

— Это Пикассо. Говорит, что дело срочное.

Директор кивнул и взял трубку.

— Да, Пикассо?

Моника Тайлер спокойно рассказала о звонке Майкла Осборна.

— Думаю, источником информации может быть Октябрь, — задумчиво заметил Директор. — Если так, то, на мой взгляд, позиция Осборна довольно слаба. Октябрю практически ничего не известно об общей структуре нашей организации, а в качестве свидетеля он вряд ли способен внушить кому-либо доверие. Человек, который убивает за деньги — это человек без морали, без принципов.

— Согласна, Директор, но просто отмахнуться от угрозы было бы неразумно.

— Я это и не предлагаю.

— У вас есть возможность ликвидировать обоих?

— Такая акция требует времени.

— А если я просто арестую Октября?

— Тогда он и Осборн раструбят обо всем, что знают, всему миру.

— Я готова выслушать ваши предложения.

— Знаете, как играть в покер?

— В прямом смысле или фигурально выражаясь?

— И в том, и в другом.

— Думаю, я вас поняла.

— Выслушайте Осборна, взвесьте свои варианты. Вряд ли мне стоит напоминать вам о данной Обществу клятве. Ваша первая обязанность сохранять верность этой клятве.

— Я понимаю, Директор.

— Не исключено, что вам представится возможность решить проблему самостоятельно.

— Боюсь, у меня нет необходимого опыта.

— Это не так трудно, Пикассо. Буду ждать вестей от вас.

Он положил трубку и посмотрел на Дафну.

— Свяжись с членами исполнительного совета и главами подразделений. Мне необходимо срочно поговорить с каждым. Боюсь, лавочку придется временно прикрыть.


Моника Тайлер положила трубку и минуту или две смотрела в окно на Потомак. Потом прошла через комнату и остановилась перед пейзажем Рембрандта, который за кругленькую сумму купила на аукционе в Нью-Йорке. Скользнув по картине взглядом, она взялась за края рамы и потянула. Картина повернулась, а за ней обнаружился небольшой стенной сейф.

Пальцы автоматически пробежали по кнопкам, набирая код, и сейф открылся. Заглянув внутрь, Моника достала, что могло понадобиться в первую очередь: конверт со ста тысячами долларов наличными, три паспорта на разные имена и разных стран и кредитные карточки на эти имена.

Последним она достала автоматический «браунинг».

Не исключено, что вам представится возможность решить проблему самостоятельно.

Моника переоделась, сменив приталенный костюм от Шанель на джинсы и свитер. Вещи из сейфа она положила во вместительную черную сумочку на ремне. Потом собрала небольшую дорожную сумку со сменой одежды.

Повесив сумку на плечо, она опустила в нее руку и нащупала рукоять пистолета — в Управлении ее научили обращаться с оружием. В холле Монику ожидал личный телохранитель.

— Добрый вечер, директор.

— Добрый вечер, Тед.

— Возвращаетесь в Лэнгли?

— Нет, я поднимусь на вертолетную площадку.

— Но нам никто ничего не сказал…

— Все в порядке, Тед, — успокоила его Моника. — Это частное дело.

Он посмотрел на нее немного настороженно.

— Что-то не так, директор?

— Не беспокойтесь, Тед, все будет хорошо.

Глава сорок третья

Шелтер-Айленд, Нью-Йорк


Майкл нес вахту на передней лужайке, куря приготовленный Картером отвратительный кофе, куря собственные отвратительные сигареты и расхаживая взад-вперед по обледеневшей дорожке с болтающимся на шее биноклем. Вечер был холодный, и теплее не становилось. Он снова посмотрел туда, откуда должен был появиться вертолет Моники, но увидел только рассыпанные по черному ковру неба бледные звезды и белый, как торчащая из раны кость, обрезок луны.

Часы показывали 9:58. Начальство никогда не приходит вовремя. «Моника и на собственные похороны опоздает минут на десять», — съязвил однажды Картер, ожидая своей очереди в стылой приемной. Может, она и не явится, подумал Майкл и тут же мысленно добавил: а может, я просто надеюсь, что она не явится. Может быть, Эдриан был прав. Может быть, стоит забыть обо всем, уйти из Управления — на этот раз навсегда — и жить спокойно на Шелтер-Айленд с Элизабет и детьми. И что? Так до конца дней своих и оглядываться через плечо и шарахаться от теней, ожидая, когда Моника и ее друзья пришлют вместо Деляроша другого киллера?

Майкл снова посмотрел на часы. Это были старые отцовские часы: немецкие, размером с серебряный доллар, водо- и пыленепроницаемые, противоударные, с тускло мерцающим циферблатом. Идеальные шпионские часы. Единственная принадлежавшая отцу вещь, которую Майкл взял себе после его смерти. Он даже не стал менять стальной, на пружинках браслет, оставлявший на запястье напоминающий кирпичную кладку след. Иногда, глядя на часы, Майкл думал об отце: как он ждал агента где-нибудь в Риме или Москве, Вене или Бейруте. Интересно, что бы сказал обо всем этом он? А ведь отец никогда не рассказывал о своих чувствах и мыслях. Вряд ли сделал бы исключение и для этого случая.

Он вскинул голову, услышав глухие ритмичные звуки, которые могли возвещать приближение вертолета, но источником их был ночной клуб в Гринпорте — местная рок-группа начинала разогревать собравшихся юнцов. Майкл подумал о своей опергруппе. Та еще компания! Делярош, его личный враг, живое доказательство предательства Моники, ждущий, когда его выкатят на сцену для пары реплик, а потом снова уберут за кулисы. Том Мур, затаившийся у мониторов в коттедже для гостей и еще не знающий какое потрясение его ожидает. И Эдриан Картер, нервно расхаживающий у него за спиной, смолящий одну за другой его сигареты и больше всего на свете мечтающий о том, чтобы оказаться сейчас в другом месте.

Майкл услышал вертолет раньше, чем увидел. На мгновение ему показалось, что их два или три, если не четыре, и он машинально потянулся за «кольтом», который дал ему Том Мур, но уже через секунду над Нассау-Пойнтом появились огни одной-единственной машины — шутку с ушами сыграли должно быть ночной ветер и его собственное воображение.

Он подумал, что все началось как раз с появления над Шелтер-Айлендом вертолета, на котором сюда два месяца назад пожаловал президент Бекуит. Именно тот визит положил начало цепи событий, оборвать которую наверно хотелось бы всем их участникам.

Вертолет приближался, а в памяти всплывали эпизоды этих последних недель.

Эдриан Картер на дамбе в Центральном Парке соблазняет его вернуться в ЦРУ.

Изуродованное до неузнаваемости лицо привязанного к стулу Кевина Магуайра и улыбающаяся в темноте физиономия Шимуса Девлина. Не я убил Кевина Магуайра. Его убили вы.

Престон Макдэниелс под колесами поезда.

Перегнувшийся через перила на мосту Ки-Бридж Делярош. Знаешь историю про то, как лягушка и скорпион переправлялись через Нил?

В мире разведки, говаривал бывало отец, можно найти немало примеров для иллюстрации теории хаоса. Порыв ветра тревожит гладь пруда, шевелит тростинку, отправляет в полет стрекозу, которая спугивает лягушку и так далее, и так далее, а через много недель тайфун уничтожает деревушку на Филиппинах.

Вертолет завис над заливом. Майкл посмотрел на часы — 10:01. Рокочущая машина скользнула над бухтой Деринг и опустилась на широкую лужайку Кэннон-Пойнта. Двигатели затихли, лопасти остановились. Дверца открылась, и из кабины выпал трап. Моника Тайлер спустилась по нему, придерживая свисающую с плеча черную сумку, и решительно направилась к дому.

— Давайте побыстрее закончим со всей этой чепухой, — бросила она, проходя мимо Майкла. — У меня и других дел хватает.


Моника Тайлер расхаживала по гостиной Дугласа Кэннона, как политик, явившийся осматривать трейлерный парк после торнадо — внешне спокойный, собранный, сдержанный, с маской сочувствия на лице, но при этом старающийся не наступить на что-нибудь вонючее. Иногда она останавливалась, чтобы бросить неодобрительный взгляд на сползшее с дивана пестрое покрывало или поморщиться при виде грубоватого коврика, небрежно брошенного перед камином.

— У вас здесь где-то должны быть камеры, верно, Майкл? — не столько спросила, сколько констатировала она. — И микрофоны. — Обход комнаты продолжался. — Вы не против, если я сдвину шторы? Знаете, я ведь тоже знаю про все эти фокусы. Я, может быть, не такой опытный оперативник, как вы, но с искусством тайного мира немного знакома. — Она тщательно задернула шторы. — Вот так. Теперь намного лучше.

Моника наконец села — так занимает свое место перед судьей силой доставленный в зал заседаний и демонстрирующий свою независимость свидетель. В камине затрещало полено. Моника закинула ногу за ногу, положила руки на колено и направила на Майкла леденящий взгляд, произвести должный эффект которому мешало, однако, отсутствие привычных атрибутов: золотой ручки, которой можно было бы размахивать, как стилетом; лощеной секретарши, неожиданно возникающей каждый раз, когда в разговоре всплывала неприятная тема; верных доберманов Траляля и Труляля с неизменными кожаными папками и сотовыми телефонами.

В комнату вошел Делярош с дымящейся сигаретой. Моника с отвращением посмотрела на него — табак, как и отсутствие личной преданности, был ее больным местом.

— Этот человек называет себя Делярошем, — сказал Майкл. — Знаете, кто он?

— Полагаю, это бывший киллер КГБ, проходивший под кодовым именем Октябрь и работающий теперь по контракту.

— Знаете, почему он здесь?

— Вероятно потому что ему едва не удалось прошлым вечером убить вашего тестя, несмотря на все предпринятые нами меры.

— Какую игру вы ведете? — резко спросил Майкл.

— Я собиралась задать вам этот же вопрос.

— Я все знаю, — уже спокойнее сказал он.

— Поверьте, Майкл, вы не знаете всего. Вы вообще почти ничего не знаете. Что касается вашей выходки, то могу сказать, что вы поставили под угрозу важнейшую операцию, проводимую в данное время Центральным Разведывательным Управлением.


В комнате стало тихо, если не считать стреляющего короткими очередями камина. Снаружи ветер трепал ветви деревьев, одна из которых настойчиво скреблась о стену. По Шор-роуд проехал, дребезжа, грузовик. Где-то далеко залаяла собака.

— Если хотите услышать остальное, отключите микрофоны, — сказала Моника.

Майкл не тронулся с места. Моника потянулась за сумкой, как будто готовясь уйти.

— Ладно. — Майкл поднялся, подошел к письменному столу Дугласа, выдвинул ящик, в котором находился микрофон размером с палец, и показал его Монике.

— Отсоедините.

— Теперь второй. Вы слишком предусмотрительны, чтобы обойтись одним.

Майкл шагнул к книжной полке, снял томик Пруста и достал второй микрофон.

— Отключите.

Делярош бросил быстрый взгляд на Майкла.

— У нее пистолет в сумочке.

Майкл подошел к креслу, в котором сидела Моника, опустил руку в сумку и извлек «браунинг».

— С каких это пор директор ЦРУ носит при себе оружие?

— Всегда, когда чувствует опасность.

Майкл поставил пистолет на предохранитель и бросил его Делярошу.

— Итак, начинайте.


Эдриан Картер был по натуре человеком беспокойным, что плохо сочеталось с работой, предполагающей отправку агентов в не самые спокойные уголки мира и ожидание их возвращения. За годы карьеры Майкл стоил ему не одну бессонную ночь. Особенно запомнились две, которые он провел в 1985 в Бейруте, когда Осборн ушел на встречу с агентом в долине Бекаа. Тогда существовала реальная опасность, что Майкла возьмут в заложники или просто убьют на месте. Эдриан уже не надеялся увидеть его живым, когда друг, покрытый пылью и пропахший овцами, ввалился наконец в номер отеля.

И все же сейчас Картера мучило особого рода беспокойство: его агент вступил в открытую схватку не с кем-нибудь, а с директором ЦРУ. Он не очень встревожился, когда Моника потребовала отключить первый микрофон — как опытный оперативник Майкл предусмотрел такой вариант и запасся лишним козырем.

Потом он услышал, как Моника требует отсоединить второй, услышал скрежет и стук… и тишину. Поняв, что остался без связи — пусть и односторонней, — Эдриан Картер сделал то единственное, что мог сделать в такой ситуации хороший контролер.

Он закурил и приготовился ждать.


— Вскоре после моего назначения в ЦРУ со мной связался человек, называвший себя не иначе, как Директор. — Моника говорила тоном усталой матери, рассказывающей вечернюю сказку отказывающемуся засыпать ребенку. — Он спросил, не хочу ли я вступить в элитный клуб, объединяющий высших офицеров разведслужб многих стран, финансистов и бизнесменов и ставящий своей целью сохранение глобальной безопасности. Разумеется, я сразу заподозрила неладное и подала соответствующий рапорт в службу контрразведки. Там подумали и решили, что игра с Директором может стоить свеч. Перед началом операции я попыталась получить одобрение самого президента. С человеком, называющим себя Директором, у меня было три встречи: две в Северной Европе и одна в Средиземноморье. При третьей встрече мы достигли определенного согласия и я вступила в Общество.

У Общества разветвленная структура и огромные возможности. Оно способно проводить тайные операции практически в любой точке мира. Разумеется, я сразу же начала собирать информацию о его составе и оперативных планах. Нам удалось принять определенные меры по противодействию Обществу, хотя в некоторых случаях мы были вынуждены оставаться в стороне и ничего не предпринимать, чтобы не вызвать подозрения в мой адрес.

Майкл внимательно слушал Монику и невольно восхищался ею: спокойная, собранная, рассудительная, она как будто читала заранее подготовленную речь перед собранием акционером — встречать таких замечательных лгунов ему еще не приходилось.

— Кто такой Директор? — спросил он.

— Не знаю и думаю, что Делярош не знает тоже.

— Вы знали, что его наняли убить моего тестя?

— Конечно. — Она даже едва заметно пожала плечами.

— Тогда почему не позволили мне заниматься его делом? Зачем вообще был нужен тот спектакль в столовой?

— Меня попросил об этом Директор, — бесстрастно ответила она и добавила: — Позвольте объяснить. Он посчитал, что Делярошу будет легче выполнить задание, если вы займетесь другими делами. Убрав вас, я незаметно приняла меры к обеспечению безопасности вашего тестя. К сожалению, этих мер оказалось недостаточно.

— Если вы все знали, то почему же не приставили к нему в Вашингтоне дополнительную охрану?

— Директор уверил меня, что Делярош не рискнет приехать в Америку.

— Почему же вы ничего не сказали мне?

— Мы опасались ваших поспешных, импульсивных действий, которые могли бы поставить операцию под угрозу. Целью операции было выманить Деляроша на открытое пространство и уничтожить. Окружив Дугласа Кэннона телохранителями или спрятав его в бронированный сейф, мы бы только спугнули киллера.

Майкл посмотрел на Деляроша. Тот покачал головой.

— Она лжет. Директор обеспечил все: транспорт, оружие, деньги. Он специально выбрал для операции Вашингтон, потому что знал — здесь посол более уязвим, чем в Лондоне. К тому же убийство посла было решено приурочить к проведению конференции по Северной Ирландии, чтобы сорвать или по крайней мере осложнить мирные переговоры. — Он посмотрел на Монику, потом снова на Майкла. — Говорит складно, но лжет.

Моника, как будто не слыша Деляроша, смотрела на Осборна.

— Вот почему мы не хотели брать его живым и сажать в тюрьму. Он готов на все, чтобы спасти свою шкуру. И, конечно, всегда найдутся люди, готовые поверить любым измышлениям, любой клевете. Проблема в том, что ему веришь ты. Теперь понятно, что наши опасения были небезосновательны. Похоже, вы, Майкл, клюнули на его крючок.

— То, что я рассказал, правда, — сказал Делярош.

— Вам бы следовало получше сыграть свою роль, Майкл. Отомстить за Сару Рэндольф и убить этого человека. Вместо этого вы заварили кашу, создали проблемы для Управления и самого себя.

Моника поднялась, показывая, что разговор окончен.

— Если вы выбрали такой вариант поведения, мне ничего не остается, как изложить свои подозрения контрразведке и Федеральному Бюро Расследований. Следующие два года вами будет заниматься Управление. Вы пройдете через испытания, сравнимые разве что с китайской пыткой водой. Потом вас отдадут на растерзание Сенату. Вас разорят возмещением судебных издержек. Вы никогда больше не будете работать в государственных учреждениях. Вас не допустят на Уолл-стрит. Вас просто уничтожат, Моника.

— У вас нет никаких доказательств, Майкл. Вам никто не поверит.

— Зять посла Дугласа Кэннона и сотрудник ЦРУ обвиняет своего шефа в причастности к покушению на убийство. Это же сенсация. В Вашингтоне за нее ухватится любой репортер.

— Вы предстанете перед судом за разглашение информации государственной важности и нанесение ущерба безопасности страны.

— И все же я рискну.

Дверь открылась, и в комнату вошел Эдриан Картер. Моника мельком посмотрела на него и снова перевела взгляд на Майкла.

— Охота за ведьмами нанесет непоправимый вред Управлению, возможно, даже погубит его. Вы это знаете. Ваш отец поддерживал Энглтона[22] в его охоте за «кротами» и этим едва не погубил свою карьеру, верно? Вы мстите ЦРУ за отца? Или так и не простили, что я однажды отстранила вас от оперативной работы?

— Можете говорить что хотите, Моника, но вывести меня из равновесия вам не удастся.

— Что вы предлагаете, Майкл? Что я должна сделать, чтобы вы оставили свои безумные измышления при себе?

— В подходящее время вы должны уйти в отставку, а до тех пор будете делать то, что скажем вам мы с Картером. Кроме того, вы поможете мне остановить Общество. Вывести его из бизнеса.

— Боже мой, да вы и впрямь наивный глупец. Остановить Общество невозможно. Его бизнес охватывает весь мир. Чтобы контролировать Общество, нужно быть его частью. — Она бросила взгляд на Деляроша. — Что вы собираетесь делать с ним?

— Делярошем я займусь сам. — Майкл опустил руку в карман и достал магнитофонную кассету. — Запись сделана сегодня. Есть несколько копий. Здесь полный отчет о вашей роли в Обществе, правда о рейсе 002 и покушении на Дугласа Кэннона. Если с Делярошем, с Эдрианом или со мной что-то случится, копии этой записи будут отправлены в «Нью-Йорк Таймс» и ФБР. — Он опустил кассету в карман. — Ход за вами, Моника.

— Я отдала Управлению шесть лет жизни. Я делала все что в моих силах, чтобы укрепить его и защитить от таких, как вы — динозавров, не понимающих новой роли Управления в новом мире. Игру сыграли без вас, Майкл, а вы оказались настолько глупы и близоруки, что даже не заметили этого.

— Вы пользовались Управлением как инструментом для достижения собственных целей и защиты собственных интересов. Я забираю у вас этот инструмент.

Она повесила сумку на плечо, повернулась и направилась к выходу.

— Ход за вами, Моника, — повторил Майкл, но она не оглянулась и не остановилась. Хлопнула дверь. Немного погодя взвыл двигатель вертолета. Майкл вышел на веранду. Вертолет Моники поднялся над лужайкой и через несколько секунд исчез где-то над водами залива.


Весь следующий день прошел в ожидании. Картер стоял на веранде с полевым биноклем на шее, вглядываясь вдаль, как солдат на берлинской стене. Майкл кружил у дома, прочесывал каменистое побережье и даже шарил по лесу, отыскивая следы вражеского присутствия. Делярош наблюдал за ними с некоторым изумлением, как нечаянный виновник чуть ли не вселенской катастрофы.

Несколько раз Картер связывался с Управлением. Что слышно о Монике? — невинно спрашивал он в конце каждого разговора. Ответы звучали все более интригующе. Моника отменила все встречи. Моника заперлась в кабинете и никого не принимает. Не снимает трубку. Ни с кем не разговаривает. Отказывается есть и пить. Майкл и Эдриан обсуждали поступающие новости, но, как и подобает шпионам, не смогли прийти к однозначному мнению. Готовится ли Моника к капитуляции и замышляет контратаку?

Во второй половине дня Картер отправился в магазин за продуктами. Делярош приготовил для всех омлет, сидя перед плитой на стуле, поскольку не мог стоять из-за распухшего колена. Выпили бутылку вина, потом другую. Делярош попытался снять напряжение и в течение двух часов читал лекцию на профессиональную тему: методы подготовки, особенности ремесла, способы изменения внешности, оружие, тактические уловки. Он не раскрыл ничего, что они могли бы использовать против него, но, похоже, облегчил душу, поделившись некоторыми из своих секретов. О Саре Рэндольф, Астрид Фогель и той ночи в Кэннон-Пойнте, когда он и Майкл стреляли друг в друга не было сказано ни слова. Рассказывая, Делярош, похоже, ни разу не изменил позы: сидел неподвижно, положив руки на стол, прикрыв левой правую, со шрамом, который и привел к нему Майкла.

Вопросы задавал Картер, потому что Майкл был уже где-то далеко. Нет, он, конечно, слушал — Картер иногда называл его живым диктофоном, способным воспринимать три разных разговора и воспроизводить их во всех деталях неделю спустя, — но одновременно обдумывал какую-то другую проблему. В конце концов Картер переключился на русский, которым Майкл владел не очень хорошо, и они закончили разговор практически без его участия.

В сумерках Майкл и Делярош отправились на прогулку. Первый, некогда звезда беговых дорожек, перевязал ногу второму широким бинтом. Картер от прогулки отказался и остался дома, чувствуя себя третьим лишним, случайным свидетелем ссоры любовников. Не желая присутствовать при выяснении отношений, он все же вышел на веранду, чтобы понаблюдать за ними со стороны — не движимый любопытством вуайерист, а контролер, присматривающий за агентом и старым другом.

Они шли по дорожке к причалу, причем, Делярош слегка прихрамывал. Уже стемнело, и Картер с трудом отличал одного от другого — эти двое были примерно одного роста и сложения. Он вдруг понял, что во многих отношениях они представляют собой две половинки целого. Многие черты, явно выраженные в одном, присутствовали в другом в подавленном состоянии. Если бы судьба, рулетка времени и места, не распределила их так, как распределила, они вполне могли бы поменяться ролями, и тогда Жан-Поль Делярош был бы благородным разведчиком, а Майкл Осборн наемным убийцей.

Примерно через час — Картер поймал себя на том, что позабыл засечь время разговора — мужчины повернули к дому.

У машины они остановились и посмотрели друг на друга через капот. Картер не знал, кто из них кто. Один что-то говорил и, похоже, требовал или доказывал, тогда как другой лениво ковырял землю носком ботинка. Когда разговор закончился, тот, что ковырял землю, протянул над капотом руку, но другой предложенного рукопожатия не принял.

Делярош опустил руку, сел в машину и, выехав за ворота, исчез в спустившейся на Шор-роуд темноте. Майкл Осборн медленно побрел к дому.

Глава сорок четвертая

АПРЕЛЬ

Вашингтон — Вена — Южный остров, Новая Зеландия


Посла Дугласа Кэннона выписали из госпиталя университета Джорджа Вашингтона необычайно жарким утром второй недели апреля. Ночью прошел дождь, но уже утром лужи быстро испарялись под лучами немилосердного солнца. На площадке собралось лишь несколько репортеров и фотографов — известно, что столичные масс-медия поражены коллективным синдромом дефицита внимания, и кому интересно смотреть на покидающего больницу старика? Тем не менее Дуглас, как говорится, попал в новости, громко, так что его услышали за стенами госпиталя, заявив, что выйдет сам и не позволит, чтобы его выкатывали на обязательной в таких случаях каталке. «Мне же в спину стреляли, черт бы вас побрал, а не в ноги», ворчал старик. Эта его ремарка и попала в вечерний выпуск новостей к удовольствию самого посла.

Первые две недели после выписки Дуглас провел в доме на Н-стрит в Джорджтауне, после чего вернулся в дорогой его сердцу Кэннон-Пойнт. Проезжающий по Шор-роуд автомобиль встречала небольшая группка доброжелательно настроенных обитателей городка. В Кэннон-Пойнте Дуглас провел остаток весны. Во время прогулок — будь то вдоль берега или по тропинкам заповедника — его постоянно сопровождала охрана. К июню, набравшись сил, посол отважился совершить морскую прогулку на «Афине». Он, правда, позволил зятю встать к штурвалу, но при этом постоянно командовал и критиковал все его действия в столь бесцеремонной манере, что в конце концов Майкл не выдержал и пригрозил выбросить крикуна за борт.

Друзья настаивали, чтобы Дуглас подал в отставку, и даже президент Бекуит склонялся к тому, что так было бы лучше. Но в конце июня Кэннон вернулся в Лондон и вновь занял кабинет на Гросвенор-сквер. В День независимости, 4 июля, он выступил в парламенте, а потом отправился в Белфаст, где его встретили как героя.

Как раз в день визита британские и американские спецслужбы обнародовали результаты совместного следствия по делу о покушении в Вашингтоне. В отчете говорилось, что за спиной двух террористов, мужчины и женщины, стояла Бригада Освобождения Ольстера. Отмечалось, что женщина, Ребекка Уэллс, имела отношение и к покушению в Хартли-Холле. Что же касается мужчины, то его личность установить не удалось, но имеющиеся улики позволяли сделать вывод, что сообщником Ребекки Уэллс был нанятый ее группой профессиональный убийца международного калибра.

Несмотря на предпринятые меры, арестовать террористов так и не удалось.


Через несколько часов после визита Дугласа Кэннона в Северную Ирландию на рынке у перекрестка Уайтрок-роуд и Фоллз-роуд была взорвана мощная бомба. Пять человек погибло, еще шестнадцать получили ранения. Ответственность за взрыв взяла на себя Бригада Освобождения Ольстера. В ту же ночь придерживающаяся крайних взглядов республиканская группировка, называющая себя Ячейкой Ирландского Освобождения, провела ответную акцию, взорвав в центре Портадауна груженый взрывчаткой автомобиль. Группировка пообещала продолжать атаки до тех пор, пока соглашения Страстной пятницы не будут похоронены.


На протяжении многих недель по коридорам Лэнгли бродили слухи о перетряске на Седьмом этаже. Моника уходит, уверенно заявляли одни. Моника вечна, столь же уверенно отвечали другие. Моника лишилась расположения президента. Монику вот-вот назначат государственным секретарем. Наибольшей популярностью среди клеветников пользовался слушок о том, что Моника перенесла серьезное нервное потрясение. Что у нее расстройство психики. Бред и галлюцинации. Что в приступе ярости она даже попыталась расколотить в щепки драгоценную мебель красного дерева.

В конце концов эти слухи достигли ушей «Вашингтон Пост». В помещенной на первой полосе пространной статье специальный корреспондент газеты, опровергнув самые злобные инсинуации злопыхателей, все же признал, что Моника Тайлер утратила доверие сотрудников Управления, баронов мира спецслужб и даже самого президента. В тот же день, позируя с группой школьников в Розовом саду, Джеймс Бекуит воспользовался удобным случаем, чтобы заявить, что Моника Тайлер сохраняет его «полное доверие» и пользуется «неизменной поддержкой». В переводе с вашингтонского на простой английский это означало, что дни ее сочтены.

Со всех сторон ей досаждали просьбами об интервью. Ее хотели видеть в программе «Встреча с прессой». Тед Коппель лично приглашал Монику в свою «Ночную строку». Посланница самого Ларри Кинга пыталась докричаться до Моники через головы охраны у ворот штаб-квартиры. Все они получили отказ, а в качестве ответа Моника выступила с письменным заявлением, в котором говорилось, что она всегда с радостью служила президенту и, если такова будет его воля, останется на своем посту.

Но удар уже был нанесен. На Седьмой этаж обрушилась зима. Двери наглухо закрылись. Остановилась циркуляция бумаг. Наступал паралич. А мельница слухов все молола и молола. Моника закрылась у себя. До Моники не достучаться. Монике конец. Труляля и Траляля почти не показывались на людях, а когда все же выскальзывали из кабинетов, то передвигались по коридорам с опаской обложенных охотниками серых волков. Что-то надо делать, озабоченно твердили все. Так больше продолжаться не может.

Наконец в июле Моника собрала сотрудников Управления и объявила, что уходит. Прозвучала даже дата — 1 сентября. Она сообщает о своем намерении заранее, чтобы президент Бекуит — которым она восхищается и которому имела честь служить — имел достаточно времени, чтобы подобрать преемника. А пока в руководстве произойдут некоторые перемены. Новым исполняющим обязанности директора станет Эдриан Картер. Его место на посту главы Контртеррористического центра займет Синтия Мартин. Заместителем директора по оперативным делам будет Майкл Осборн.


Осенью Моника Тайлер исчезла с горизонта. Фирма, в которой она работала раньше, звала ее назад, но Моника сказала, что хочет немного отдохнуть, прежде чем возвращаться на Уолл-стрит. Ее потянуло в путешествия — на Седьмой этаж поступали отчеты о ее передвижениях. По данным наблюдения, Моника путешествовала одна — ни друзей, ни семьи, ни любовников — и не вступала ни в какие подозрительные контакты. Ее видели в Буэнос-Айресе. На сафари в Южной Африке. В акваланге на Красном море — в Лэнгли эта новость наделала немало шума, никто и не подозревал, что она такой опытный дайвер. В ноябре агент венской резидентуры ЦРУ сфотографировал Монику сидящую в одиночестве в неуютном, холодном кафе на Стефанплатце.


В тот же вечер, когда Моника Тайлер возвращалась в отель после обеда, в узком пешеходном переулке неподалеку от собора святого Стефана перед ней появился незнакомец. Был он среднего роста, плотный и двигался быстро и бесшумно. Что-то в его походке, в рассчитанном ритме шагов заставило ее насторожиться.

Оглянувшись, Моника поняла, что поблизости никого нет. Она остановилась, повернулась и зашагала назад, к площади. Мужчина, оказавшийся теперь у нее за спиной, прибавил ходу. Моника не побежала, понимая, что это бессмысленно, а лишь опустила глаза и продолжала идти.

Незнакомец приблизился, однако ничего не случилось. Она остановилась и с вызовом посмотрела на него. В тот же миг мужчина выхватил из-под пальто пистолет с навинченным на дуло длинным глушителем.

— Господи, нет, — произнесла она, но незнакомец вскинул руку и выстрелил в нее три раза.

Моника Тайлер упала на спину, уставясь на острые шпили собора. Слушая звук удаляющихся шагов, она чувствовала, как кровь вытекает из тела на холодные камни мостовой.

Потом шпили святого Стефана задрожали, расплылись, и она испустила дух.


Элизабет Осборн разбудил телефон. Теперь, когда Майкл стал заместителем директора, звонки в четыре утра перестали быть редкостью. На утро у нее была назначена важная встреча с клиентом — после назначения мужа ее перевели в вашингтонское отделение фирмы, — и она хотела как следует выспаться. Закрыв глаза, Элизабет старалась не слушать, что бормочет в темноте Майкл.

— Что-нибудь важное? — спросила она, когда он положил трубку.

— Сегодня вечером в Вене убили Монику Тайлер.

— Убили? Что случилось?

— Ее застрелили.

— Кому понадобилось убивать Монику Тайлер?

— У нее было много врагов.

— Поедешь в Лэнгли?

— Нет. Займусь этим утром.

Элизабет закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон не шел. Что-то в голосе мужа не давало покоя. У нее было много врагов. Включая тебя, Майкл, подумала она.

Перед рассветом он встал. Через некоторое время Элизабет тоже поднялась и спустилась по лестнице. Мужа она нашла в гостиной — он стоял перед окном и смотрел в сад.

— Майкл, все в порядке? — тихо спросила она.

— Да, — не оборачиваясь, ответил он.

— Хочешь поговорить?

— Нет, мне нужно подумать.

— Майкл, если…

— Я же сказал, что не могу сейчас говорить. Пожалуйста, Элизабет, прекрати.

Он повернулся и, не говоря ни слова, прошел мимо.

Элизабет лишь успела заметить, что лицо сделалось цвета золы.


На свою ежегодную летнюю конференцию Общество международного развития и сотрудничества собралось в уютном шато на берегу озера, затерянного высоко в горах Южного острова Новой Зеландии. Место было выбрано заранее, и теперь вид замерзшего озера с нависшим над ним густым туманом как нельзя лучше соответствовал настроению членов исполнительного совета, обеспокоенных судьбой организации после трагической кончины Пикассо.

Опыт службы в МИ6 позволял Директору быть готовым к разным ситуациям, в том числе и по полному свертыванию, но теперь масштаб был слишком велик — ни одна спецслужба мира не имела столь широкой сети. Тем не менее за ночь все мероприятия были проведены. Разработка новых планов приостановлена. Денежные потоки заморожены. Сам Директор удалился в особняк, прихватив для компании только Дафну, и занялся тем, чем и следует заниматься хорошему оперативнику после крупного провала: оценкой понесенного ущерба. А по прошествии времени без лишнего шума и треска взялся собирать то, что осталось от его тайного ордена.

Конференция на Южном острове должна была подвести итоги одного периода и определить перспективы другого. Однако реабилитационный процесс, мягко выражаясь, затягивался. Двое членов исполнительного совета сочли возможным не явиться вообще. Еще один попытался прислать заместителя, что вызвало у Директора презрительный смех и было сочтено им жалкой уверткой. Вскоре после открытия заседания он, пребывая в редком для себя раздраженном состоянии, предложил исключить обоих уклонистов. Предложение было проголосовано, результаты голосования зафиксированы Дафной в блокноте.

— Второй пункт в повестке дня — кончина Пикассо, — сказал Директор и осторожно прочистил горло. — Ее ужасная смерть потрясла всех нас, но по крайней мере теперь она уже не сможет причинить Обществу никакого вреда.

— Поздравляю, — сказал Роден. — Вы справились с проблемой в высшей степени профессионально.

— Вы меня не поняли, — ответил Директор. — Ее смерть стала шоком и для меня, потому что Общество не имело к этому абсолютно никакого отношения.

— А как же Октябрь? Он ведь еще жив?

— Полагаю, что да, хотя и не уверен. Возможно, ЦРУ прячет его где-то. Возможно, Майкл Осборн убил-таки его и замел следы. Во всяком случае могу сказать одно: все наши попытки обнаружить Октября закончились безуспешно.

— Думаю, я мог бы помочь, — заметил Моне, глава оперативного отдела Моссада. — Наши люди имеют немалый опыт розыска беглецов. Найти такого человека, как Октябрь, вряд ли уж очень трудно.

Директор медленно покачал головой.

— Нет. Даже если Октябрь еще жив, сомневаюсь, что он когда-либо создаст нам проблемы. На мой взгляд, будет лучше, если мы оставим все так, как есть.

Он опустил глаза и перебрал лежащие на столе бумаги.

— А посему предлагаю перейти к третьему пункту, положению в бывшей Югославии. Фронт Освобождения Косово просит у нас помощи. Джентльмены, мы снова в бизнесе.

ЭПИЛОГ

Лиссабон — Бреле, Франция


Жан-Поль Делярош снял маленькую квартирку в старом жилом доме с видом на бухту. В столице Португалии ему довелось побывать только однажды и очень недолго, и потому перемены, связанные с обустройством на новом месте, дали импульс его творческой активности. Такого подъема он не знал уже многие годы. Делярош принимался за работу с раннего утра и откладывал кисть только далеко за полдень, прилежно перенося на холст церкви, площади и рыбацкие лодки у набережной. Владелец одной известной картинной галереи, увидев его работы, предложил выставить их у него. Делярош, приняв визитную карточку, осторожно опустил ее в карман и сказал, что подумает.

С наступлением ночи он выходил на охоту. Подолгу стоял на балконе, выискивая признаки наблюдения. Часами гулял по улицам, стараясь заставить преследователей ошибиться и проявить себя. Выезжал из города на велосипеде, выманивая возможных наблюдателей на открытое пространство. В своей квартире он установил «жучки», чтобы знать, побывал ли в ней кто-то в его отсутствие. Наконец, в последний день ноября, Делярош согласился с тем, что за ним не следят.

Вечером он отправился на ужин в хорошее кафе.

И впервые за тридцать лет не взял с собой оружия.


В декабре Делярош взял в агентстве «фиат»-седан и поехал во Францию. Бреле, старую рыбацкую деревушку на бретонском побережье, он покинул больше года назад и с тех пор в ней не показывался. Переночевав по пути в Биррице, Делярош к полудню следующего дня добрался до Бреле.

Оставив машину на стоянке, он прогулялся по деревне. Его никто не узнавал. В булочной мадмуазель Тревон подала хлеб, если удостоив покупателя небрежным «бонжур». Мадмуазель Плоше, прежде беззастенчиво флиртовавшая с ним, теперь, не произнеся ни слова и не улыбнувшись, отрезала ветчины, взвесила кусок козьего сыра и поспешила попрощаться.

Делярош направился в кафе, где собирались после ланча старики. Там он спросил, не видел ли кто в деревне ирландку: черные волосы, хорошие бедра, милое личико.

— Есть у нас ирландка. Живет в старом доме возле мыса, — сказал краснощекий хозяин магазина по имени Дидье. — Там же, где жил тот сумасшедший, Solitaire.

Когда Делярош сделал вид, что не понимает смысла последней ремарки, Дидье лишь рассмеялся и указал, как пройти к коттеджу. Потом он спросил, не хочет ли гость отведать с ними вина и оливок. Делярош покачал головой и сказал:

— Non, merci.


Проехав вдоль берега, Делярош остановился в двухстах ярдах от домика. Из трубы поднимался и, подхваченный ветром, таял дымок. Он сидел в машине, пощипывая хлеб и сыр, наблюдая за коттеджем и разбивающимися о скалы волнами. Один раз в окне мелькнули ее черные волосы.

На память пришли слова, сказанные Майклом Осборном в тот вечер, перед расставанием. Она заслуживает худшего. Осборн был слишком добродетелен, слишком приличен, чтобы осудить Монику на смерть, но Делярош почему-то подумал, что знает, каковы его истинные чувства. Убийство Моники было платой, пусть и неадекватной, за то, что Майкл подарил ему свободу. То маленькое дело в Вене даже доставило ему удовольствие — Моника была ему крайне неприятна. К тому же она видела его лицо.

Ребекка вышла на террасу и, сложив руки на груди, смотрела на заходящее солнце. Хочет ли она видеть меня? Или предпочитает держаться от меня подальше, чтобы не вспоминать кошмарное прошлое? Проще всего было бы развернуться, уехать и забыть о ней. Вернуться в Лиссабон, к своей работе. Принять приглашение хозяина галереи и выставить картины.

Делярош повернул ключ. Долетевший издалека звук мотора заставил ее повернуться. Рука машинально скользнула под свитер. Вот что значит прятаться, подумал Делярош. Она все еще пугается резких звуков и тянется за оружием. Ему было хорошо знакомо это чувство. Ребекка долго смотрела на машину. Наконец губы ее сложились в подобие улыбки. Потом она снова повернулась к морю и стала ждать. Делярош включил передачу и вывернул на дорогу, ведущую к дому.